Ирина Роднина

Слеза чемпионки

От автора

Я написала честную книгу, поэтому она жесткая. Тот, кто меня хорошо знает, не удивится. Я никогда ни о ком за глаза не судачила и всегда высказывалась прямо. Такая я есть, другой не буду. Правда, с годами, говорят, помягчала.

Рассказ от первого лица всегда грешит субъективностью. Я вижу ситуацию таким образом, но кто-то другой, кто в ней участвовал, может иметь совершенно иной взгляд на описанные мною события. Я старалась не лакировать свои воспоминания, а это на самом деле очень трудно. Нелегко обижать людей, что были рядом.

Я старалась вспоминать события своей жизни в той последовательности, в какой они происходили. Это получалось не всегда: одно воспоминание тащит за собой другое, из иного времени, что-то всплывает в памяти не один раз — видно, сильно меня зацепило. Часто я так и оставляла, не вычеркивала повторы — это ведь не дневник и не роман, это скорее разговор. А разговор, если он искренний, может быть и горячим, и сбивчивым — не корите меня за это.

Мне нередко ставят в упрек, что я никого не жалею. Но должна заметить, и вряд ли кто-нибудь возразит, что всю жизнь я прежде всего не жалею себя.

Почему «Слеза чемпионки»? Весь мир обошла, стала почти символом советских спортивных побед телевизионная картинка: мы с Зайцевым стоим на высшей ступеньке олимпийского пьедестала в Лейк-Плэсиде, звучит наш гимн, поднимается наш флаг, а по щеке моей ползет здоровенная слеза. Меня до сих пор спрашивают: чего это я тогда так расчувствовалась? Да, конечно, гордость за страну. Разумеется, сильнейшая нервная разрядка после изнурительной борьбы. Но еще и огромное облегчение от того, что все позади, с фигурным катанием покончено и я наконец свободна.

Правда, очень скоро обнаружилось, как я ошибалась. Но об этом вы прочтете в моей книге.

Ирина Роднина

Москва, март 2010 года

Часть первая

«Калинка» в шестьдесят

Легче всего начинать книгу о себе с воспоминаний о последнем крупном событии в собственной жизни.

Отгремел длившийся в течение всего сентября 2009 года мой всероссийский юбилей. Как я ни противилась, спрятаться не удалось. Еще некоторое время будут сотрясения атмосферы вокруг меня, особенно из-за трансляции «Калинки» на Первом канале, а потом жизнь войдет в свою колею. Как всегда, такие праздники наваливаются неожиданно. И, как всегда, кажется, что эта дата — некий рубеж. Но на следующий день утром встаешь — и ничего не изменилось. Как жила, так и живу.

Когда в конце весны — начале лета начали заводить разговоры о юбилее, я, честно говоря, страшно этого вечера опасалась. Разговоры шли в Думе, шли дома, и Оксана Пушкина, моя лучшая подруга, конечно, стала инициатором этого праздника. Но я об этом не думала. Тут ко мне еще пришла дама с Первого канала, объявила, что они готовят про меня документальный фильм. Я его посмотреть не успела, но все уверяют, что кино получилось хорошее, в нем много интересных старых кадров. Я ту теледаму долго уговаривала: если делать обо мне телеисторию, то в ней лучше обойтись без рассказов про сегодняшнюю Думу или про общественное движение «Спортивная Россия», одним из лидеров которого я являюсь. Хорошо бы большому пласту населения, называющемуся новым поколением, рассказать, отчего все так получилось. Почему мои шестьдесят лет отмечает страна, почему ко мне так относятся люди. Ведь даже тридцатилетние уже не помнят, как я каталась. Что же тогда говорить о более молодых?

Подготовка к большому празднику, откровенно говоря, сильно била по нервам. Мое участие в собственном дне рождения очень напоминало прежние времена, когда мы сами себе писали «выездные» характеристики. Чем ближе подступала дата, тем масштабнее становился размах, и я с ужасом понимала, что остановить уже ничего невозможно.

Первого августа в Лос-Анджелесе меня сбил велосипедист. Я вышла на утреннюю пробежку вдоль океана, и на дорожке он на меня наскочил. Упав, я выбила три передних зуба. Сначала был шок, а потом я себе сказала: юбилею не бывать. Я много раз в жизни падала, но так, чтобы буквально мордой об асфальт… У меня шрамы остались. Все лицо было разбито. Плюс стрессовое состояние и, конечно, маленькое сотрясение. И по дороге к своему врачу я подумала: я получила очень хорошую отговорку, чтобы ничего не отмечать. Мне даже легко стало дышать. Но потом, когда прилетела в Москву (значительно позже, чем рассчитывала: операции заняли две недели), я не сомневалась: вот и все, никаких юбилеев, а двенадцатого сентября куда-нибудь умотаю. Но не тут-то было. Весь мой офис уже работал на этот праздник, он, оказывается, не прекращал переписку с Оксаной, которая находилась со мной в Америке. Они совместно уже списки гостей составляли, придумывали программу. Оксана созванивалась с артистами. Меня поставили перед фактом, что никуда не деться, потому что множество людей уже было поставлено в известность. Мне полагалось согласовать с моей дочкой Аленой дату, когда она приедет из Вашингтона. Хотя, конечно, на меня свалилось достаточно много работы по организации, но решение большинства вопросов взяли на себя Оксана и ребята из «Спортивной России». Они очень постарались и всё сделали в лучшем виде.

Разговор о том, что меня хотят поставить на коньки, до меня дошел десятого сентября, во время пресс-конференции по поводу открытия Академии фигурного катания. Открывали мы ее с Ириной Яковлевной Рабер, префектом Северного округа Москвы и президентом столичной Федерации фигурного катания. Как всегда, журналисты все перепутали и написали, что академия носит мое имя. Мне пришлось рассказывать, что есть еще и мой центр, под который только-только выделена земля и идут обычные согласования. Я специально долго объясняла журналистам, в чем разница, но все равно они написали так, как хотели. Перед пресс-конференцией я узнала, что, оказывается, состоялся заговор Оксаны, Ирины Яковлевны и Ильи Авербуха. Они насели на меня с предложением выйти на лед. Я категорически отказалась. Они говорят: «Подумай». Я отвечаю: «Ребята, чего думать? Песок уже сыплется». Вернувшись из Америки, я за семь лет ни разу на коньках не стояла, почему и говорила все время, что это авантюра. Но они меня доконали. В общем, встала на коньки. Двадцать шестого сентября должно было состояться мое выступление. Тренировалась я только двадцать третьего и двадцать четвертого. И в день выступления полчаса с утра.

Надо отдать должное Илье, вечер во дворце «Мега-спорт» получился особенным. Каждый показанный номер для меня был сюрпризом, я ничего заранее не знала. Единственное, о чем меня попросили, — чтобы в первом отделении я была в чем-то красном. Потом выяснилось — это была просьба Турецкого. Его хор спел мне «Женщину в красном». Потрясли меня молодые ребята, которые выучили наши с Зайцевым программы!

Даже то, что мои чешские ученики, экс-чемпионы мира Радка Коварикова и Рене Новотны приехали, было для меня полной неожиданностью. У Радки и Рене сейчас сложные отношения. Они уже полтора года не живут вместе. Но ради меня вновь встали вместе на коньки и буквально за неделю сделали номер.

Перед этим гала-концертом Аленушка должна была улетать в Вашингтон, и мы с ней пошли ужинать. Я была в туфлях на каблуках. Выходя из ресторана, я подвернула ногу. И тут же радостно сказала: «Теперь я точно кататься не буду». Но Илья меня доставал с утра и до вечера. Я ему пообещала: «Хорошо, я приду, сам убедишься». Я специально назначила первую тренировку на двадцать третье, за три дня до шоу, чтобы он понял: во-первых, программы нет, во-вторых, костюма нет, в-третьих, ничего нет. Мне только и надо, чтобы вся страна начала обсуждать, как я катаюсь в шестьдесят.

Здесь я должна сказать добрые слова о моем партнере, Алексее Тихонове. Я каталась с Улановым, с Зайцевым, я даже однажды встала в пару с двукратным олимпийским чемпионом Артуром Дмитриевым, когда меня уговорили принять участие в параде по случаю открытия на втором канале шоу «Звезды на льду». И должна сказать, что Тихонов — это лучший партнер. Немножко покатавшись с Артуром, я себе сказала, что больше этого делать никогда не буду: он мне никакой свободы не давал, а я не та парница, чтобы меня схватили мертвой хваткой и везли. Но Леша держит прекрасно и партнершу здорово чувствует.

Тем не менее я не могла оставаться спокойной в тот вечер. Естественно, пока я сидела на этом эшафоте в виде сцены, где я принимала поздравления, начала затекать нога, которая вся бинтом была замотана. У меня было не больше семи минут на то, чтобы переодеться, к тому же костюм прямо на мне должны были еще и зашить. Но я так решила: ладно, шестьдесят лет, если что — простят, если совсем плохо — вырежут. Поэтому я вышла совершенно… ну не то чтобы без мандража, но черт его знает, как это чувство описать. Когда мы с Лешей на тренировках попробовали покататься, все получалось достаточно легко. При том, что предложенную Ильей поддержку я никогда в жизни не делала. В наше время она входила в число запрещенных. Но с Тихоновым все было надежно. А когда в партнере уверен, жить легче. Он, как я понимаю, натренировался, катаясь каждый год в шоу с «чайниками», а уж со мной ему сам бог велел.

Я всегда думала, что весь этот проект со «звездами» построен на смелости и наглости актеров и на высоком профессионализме спортсменов. Хотя они кататься стали, на мой взгляд, намного хуже, чем в прежнее время. Скорость у них теперь значительно ниже. На том маленьком катке, где записывают телепрограммы, мы с Тихоновым пробовали «встать в пару». Он даже перепугался, потому что никогда не катался с партнершей на такой скорости, хотя, понятно, она и у меня уже далеко не та. Дело не в том, что он меня не догоняет — он привык идти в другом ритме, а тут ему было нелегко, потому что я, скорее всего, единственная парница, которая идет в шаг партнера. Иду за счет скорости, за счет силы. Обычно все пары, если присмотреться, катаются «под партнерш». На мой взгляд, сейчас мало того что скорость невысока, так еще партнерши делают кучу мелких движений. От этого впечатление от пары только пропадает. Кажется, что кружева плетут, а на самом деле такое парное катание уже перекликается с танцами. И сразу меркнет атлетизм, чем парное катание и отличается от спортивных танцев.

Я не знала, как люди воспримут мое катание, потому что не видела его со стороны. И слава богу, потому что если бы мне его сразу показали, я бы еще подумала, надо мне вылезать на лед или не надо. Но если бы я поняла, что мне на льду совсем никак, я бы сказала: ребята, в мои шестьдесят на фига, как говорится, козе баян. Я столько лет воевала в спорте, чтобы пятью минутами все перечеркнуть, чтобы надо мной молодежь хихикала? Но так как мне на льду оказалось достаточно комфортно, я решилась.

Конечно, это была авантюра, абсолютнейшая авантюра. У нас даже не было репетиций с этим хороводиком, который вокруг катался. Я всегда «страдала» от задумок своей подруги Оксаны Пушкиной, которая не по правилам жить не может. Она должна все время во что-то вписываться. У меня этого вообще в природе нет. Но тут я сломалась. Остальное вы или сами видели, или вам рассказали — мы прокатали юбилейную «Калинку». Мутко, министр спорта, после проката мне сказал: «Может, вы вернетесь и выступите в Ванкувере?» Но что же я буду хлеб отбирать у людей?

А еще мне сказали, что теперь в Книгу рекордов Гиннесса надо заносить мое достижение. Я возразила, что туда уже вписаны другие герои — двукратные олимпийские чемпионы Белоусова с Протопоповым. Я стала известной в спорте личностью и вообще, можно сказать, личностью, после того как именно над ними одержала победу. Сама же я ушла из спорта, ни разу не уступив никому своего чемпионского звания. Но чтобы рассказать об этом, надо вернуться назад — страшно сказать — более чем на полвека.

Мама, папа, Валя и я

Мой папа, Константин Николаевич Роднин, родом из Вологды. Точнее, из деревни Янино, расположенной прямо под Вологдой. Теперь она уже поглощена городом. Меня туда очень маленькой возили к бабушке. Там до сих пор живет папина сестра тетя Надя. Они все — и бабушка, и двое ее детей — удивительно похожи друг на друга. Папа рано остался сиротой: мой дедушка служил на железной дороге и на работе погиб. Бабушка Варвара детей поднимала одна.

Конечно, больше всего нами — Валей и мной — занималась мама. Причем в первую очередь Валей, потому что она старшая. Я помню две поездки, когда была совсем маленькой — сперва к одной, потом к другой бабушке. К бабушке Варваре в Вологду меня привезли ненадолго, и что мне там больше всего запомнилось — это коклюшки. На них мне бабушка показывала, как плетут знаменитые кружевные воротнички. Коклюшки — небольшой валик, где к каждой палочке привязывается нитка. И потом с их помощью плетется рисунок. Я очень хорошо бабушкино рукоделие запомнила, тем более что потом у нас, девчонок, чуть ли не самым большим украшением на наряде считались вологодские кружевные воротнички, которые бабушка сплела и моей сестре, и мне, и маме. Мы подрастали, и с одного платья эти воротнички переносили на другое. Кстати сказать, самое первое мое «фигурное» платье — не то, конечно, в котором я впервые выступала на соревнованиях, а то, в котором с Улановым на чемпионате каталась, — и было украшено бабушкиными вологодскими кружевами.

Ни вышивки, ни блесток — ничего на нем не было, просто на бирюзовое платье, которое покрасили в мастерских Большого театра, мама нашила бабушкин воротничок, и мой костюм выглядел вполне достойно.

С папиной мамой я как-то сразу сошлась характером. Папина мама была очень худая, очень строгая, но при этом я ее очень любила. Потом она много раз приезжала к нам в Москву. Так как из всей родни и многочисленных друзей только мы жили в Москве, то столица для них начиналась с нашего дома. Я за все детство не помню, чтобы у нас никто не жил. Все время гости из провинции останавливались в нашем доме. Гостиниц тогда почти не было, поэтому если приезжали в другой город, то останавливались у родственников, знакомых, а нередко у знакомых знакомых. И все время у нас на полу кто-то спал, а кто-то еще и на раскладушке размещался.

У бабушки я гостила одна. Папа меня привез в Вологду, оставил на какое-то время, потом забрал обратно. Наверное, у меня остались от этой поездки четкие воспоминания потому, что в те времена мы совсем не путешествовали и каждая такая поездка откладывалась в памяти надолго. Но с другой стороны, уже так много лет прошло, что всякие подробности стерлись. Помню огород в деревне, как мы в нем копались, и мне сейчас кажется, что довольно неплохо там время проводили.

Но сначала я попала на Украину, в Старый Оскол — к маминой маме. Мы их так и звали: мамина бабушка, папина бабушка, а по именам почти никогда. Однажды мы к ней приехали, — думаю, что это был год 1954–1955-й. Мне пять или шесть лет. Долго тряслись в поезде. Это были, естественно, плацкартные вагоны. Народу в них — до дури. Когда сошли с поезда, то не увидели никакого перрона, все совсем не так, как в Москве, даже не было вокзала. Аккуратно так сошли на землю. Нас повезли к бабушке в село. Мы добирались на телеге. Наконец доехали. Естественно, меня стали кормить, так как я весь день ничего не ела. (Я всегда плохо ела и только взрослой спортсменкой узнала, что такое аппетит.) Наверное, у мамы осталась какая-то еда, которую берут с собой в поезд — разные бутерброды, жареная картошка в банке. Когда мама стала разворачивать еду, дети маминой старшей сестры буквально замерли, затаив дыхание. Сколько лет прошло — пятьдесят, если не больше, но это навсегда врезалось в память: их взгляды, то, как они смотрели на белый хлеб — они же его никогда не видели.

Всю войну бабушка и тетя прожили на Украине. Бабушкино село рядом со Старым Осколом, и война прошла через него и туда, и обратно. Несмотря на то что Украину называли житницей страны, дети спустя десять лет после окончания войны видели только серый хлеб, вкуса белого они не знали. А я канючила, не хотела есть, все от себя отодвигала. Они сначала с интересом на меня смотрели, потом им дали бутерброды, и через секунду они всё смели без остатка.

Я у бабушки впервые увидела козу. Почему-то она меня все время хотела боднуть. Я дико возмущалась.

Потом, я совершенно не понимала, почему каждый вечер бабушка стоит на коленях и чего это она все время лбом о пол бьется. Я там впервые увидела иконы. У нас в доме икон никогда не было, в то время, мне кажется, никто, кроме пожилых людей, в церковь и не ходил. Тем более мои родители — коммунисты.

Самым ужасным для меня было то, что я увидела, как бабушка смешивает коровий навоз, глину, солому и всем этим обмазывает даже не хату, а пол, потому что она действительно жила в самой примитивной мазанке. Я не могла войти в дом весь день, потому что мне казалось, что я вот-вот в какую-то пакость вляпаюсь. Еще новое ощущение: меня положили на бабушкину кровать, где горой подушки, перины, — я с этого острова очень боялась сползти.

Я впервые не только живую козу увидела, но и кур, вообще все то, что называется деревенской жизнью. С мальчишками бегала воровать арбузы. Они всегда нас с сестрой брали с собой. Потом я узнала почему. Так как мы городские девчонки, да еще из Москвы, то сторож в нас солью не мог выстрелить. Мы были вроде щита для всей шайки. Масса необычных впечатлений, даже слишком много для городского ребенка.

В Вологду я приезжала, будучи уже постарше. Вологда — север, там нет такого колорита, как на юге. Даже если у кого и был огород, то там, наверное, только капуста и картошка росли. А на Украине, что в поле, что в лесу, чего только не произрастало — на мой тогдашний взгляд, даже нечто экзотическое. На Украине я в первый раз увидела маленькие арбузы: в Москве продавали только большие, а тут прямо как яблоко. Друзья воровали большие арбузы, а я собирала маленькие. Может, мне их легче было нести, не знаю. С тех пор у меня к маленьким арбузам осталась какая-то необъяснимая любовь.

Много в детстве случилось всяких событий, но эти две поездки, пожалуй, произвели на меня самое сильное впечатление.

Мама, как я сказала, с Украины. До войны жила в селе, потом обосновалась в Харькове. Она училась в медицинском институте, и когда в 1939 году проходила польская кампания, оказалась в действующей армии, потом попала на финскую войну, а потом прошла всю Отечественную. С папой они познакомились на войне. У мамы больше боевых орденов, чем у отца. Может потому, что мама раньше, чем он, столкнулась с войной. У них не только много воспоминаний осталось о войне, но и само отношение к жизни было ею определено. Кроме родственников у нас часто останавливались и боевые друзья родителей.

Как, наверное, любая южная женщина, мама готовила потрясающе. Даже не столько супы и котлеты, сколько десерты. Ее пирожные, что бы мне ни говорили, что бы я ни пробовала — самые вкусные из тех, что я когда-нибудь ела. Она была еще и очень изобретательным кулинаром. Ординарец у папы, когда они служили на Дальнем Востоке, до войны работал главным кондитером в ресторане «Прага», и он многому маму научил.

Мама и папа познакомились в первый год войны. Потом они потеряли друг друга. Папа решил, что мама погибла. Была сильная бомбежка, после которой медицинская служба почти вся оказалась уничтожена, а они в одной части служили, папа — артиллерист, офицер, мама — военный фельдшер. Папа приехал в госпиталь, где служила мама, и ничего кроме воронки не увидел. А потом, где-то в середине войны, их дороги снова пересеклись.

Я так жалею, что подробностей не знаю. Не потому, что я не любила родителей или не интересовалась их жизнью. Сначала была маленькой, мне ничего не говорили. А потом получилось, что я все время безумно занята. Но одно неизменно: я своими родителями всегда очень гордилась. И рада, что принесла им минуты радости и гордости, хотя и хлопот от меня они имели тоже немало.

Я плохо знаю, как они жили в войну. Когда я стала что-то понимать, у меня появился всепоглощающий спорт. Естественно, как любой человек в спорте, я была целиком сосредоточена на себе. Думаю, что мама по-своему страдала от того, что мы не очень интересовались ее жизнью. Но, с другой стороны, именно спорт меня научил никогда не лезть в чужую жизнь. Человек всегда рассказывает о себе ровно столько, насколько он хочет с тобой поделиться.

Вот знаю, что родители познакомились в самом начале войны. А где, не знаю, оправдывая себя тем, что была нелюбопытной. А сейчас понимаю, что была дурой. Сейчас мне кажется, что самая большая моя ошибка в жизни в том, что я родителям уделяла мало внимания. Я старалась им всячески помогать, использовать свои возможности в устройстве их жизни. Но вот так — чтобы вобрать в себя родословное древо, историю их жизни — этого не делала. Они сами не стремились что-то рассказывать, особенно папа — он как северный уроженец всю жизнь был неразговорчивым. Мама же была очень общительной, веселой. Я считаю, все те изменения, что происходили в нашей семье и особенно со мной и с моей сестрой, — это, конечно, заслуга мамы. Только она ценой невероятных усилий смогла перевезти семью с Дальнего Востока в Москву. Моя сестра тогда лежала в специальной гипсовой кровати, потому что мама, будучи беременной, попала в катастрофу, и Валька родилась с большими отклонениями. Сначала даже считали, что у нее чуть ли не туберкулез позвоночника. А на самом деле было разлагающееся маленькое ребрышко. Потом я родилась — вся из себя такая больная. Не знаю, какими усилиями, но мама добилась, чтобы мы с Дальнего Востока перебрались в Москву.

Папа окончил войну подполковником, а в отставку ушел полковником. Мама же институт закончить не успела. Она до войны проучилась три курса, поэтому всю войну служила военфельдшером. А тут и Валька родилась, со всеми ее проблемами, потом я. И мама так и осталась с незаконченным высшим образованием. Хотя после войны она могла получить диплом, но уже двое детей на руках, и ей явно было не до учебы.

Думаю, характером я в нее. К тому же с годами я все больше и больше становлюсь на нее похожей. Я с детства была маминой дочкой. У нас с сестрой разница в три года, и внешне мы абсолютно разные. Никто никогда не скажет, что мы сестры. Валя больше в отца и по характеру, поэтому они тяжело ладили между собой, два довольно упрямых человека. А я южных кровей, как мама, но, конечно, она в любых вопросах мощнее, чем я. Это, может быть, и не выразилось в повседневных делах, таких как воспитание детей, но в глобальных точно — и не только в переезде с Дальнего Востока в Москву, но и в цепочке обменов: сначала одной комнаты на две в коммунальной, а потом их объединение в отдельную квартиру, при том, что никакой опоры в Москве у нее не было. На такое способна только моя мама.

Что такое столица? Раньше ведь, куда бы ты ни ехал, проезжал непременно через Москву. Мне кажется, мама для себя решила, что жить семье нужно в этом городе. И ее девочки должны получить образование только в столице. Москвичка в семье я одна, потому что я единственная родилась в Москве.

Мама была заядлой театралкой. Ей могли позвонить на работу, куда угодно, сказать, что есть лишний билет на новый спектакль. Она срывалась, быстренько приводила себя в порядок и бежала в театр.

Первое время в Москве мама не работала. Мы еще жили в коммунальной квартире, и у нас у первых появился телевизор. Сколько тогда это стоило, я даже не могу себе представить. У нас появилось и пианино. И все дети нашей коммуналки сначала у нас смотрели телевизор, а потом учились играть на пианино.

Мама всегда и во всем должна была быть первой. У Вали продолжались проблемы с позвоночником, ее водили делать специальную зарядку в научный институт, дома были специальные платформы, которые папа мастерил, чтобы Вале позвоночник исправлять. Естественно, ее записали в бассейн — плавание для позвоночника полезно. Следом всю коммуналку, всех детей в бассейн повели — у нас жили пять семей, в каждой семье по двое, — всех повально отдали в плавание. Потом мама увидела, что есть запись на фигурное катание, и повела меня на каток.

Папа нас научил — и Валю, и меня — кататься и на лыжах, и на коньках, потому как для него эти виды спорта были хорошо знакомыми. Но насколько мне все эти упражнения доставляли удовольствие, настолько Валя это дело не любила. Папа Валю сильно и не заставлял — Валя в школе училась потрясающе. Она была круглая отличница с первого класса — без единой четверки. Ее фотография постоянно висела на доске почета школы, что меня страшно раздражало. Мне же все время ставили ее в пример. Не могу сказать, что мы с ней были очень дружны, хотя она как старшая всегда за мной приглядывала. Но мы с Валей пожизненные антиподы. Если меня больше тянуло в физкультуру, я росла активной и даже, можно сказать, шкодливой, то она была фундаментальна во всем — в движении, в принятии решений, в получении знаний. Если она что-то задумает, то, прежде чем действовать, сперва найдет ответы на все возможные вопросы, а до того момента ничего не предпримет. Я, если надо, лечу сломя голову. Она ни при каких условиях так поступать не будет. Она к любому делу подходит подготовленной. Я же, наоборот, слишком часто сначала делаю, а потом уже даю себе отчет, что произошло. За это меня всегда ругал Жук. Он меня переделывал и все же переделал, о чем потом сильно жалел, потому что я никакое его задание не воспринимала, пока он мне его подробно не объяснит. Пошла противоположная реакция. Может быть, защитная.

Валя — научный работник. Папа всегда считал, что его девочки должны получить хорошее образование. Под хорошим образованием он подразумевал, прежде всего, диплом инженера. Любой другой он не рассматривал как достойный. Поэтому Валя — инженер-математик, специалист по счетно-вычислительным машинам (так раньше называли компьютеры). Я считаю, что для женщины, тем более в тот период, это была тяжелая специальность. Я же свое будущее довольно рано связала со спортом. Трудно сказать, кто сыграл большую роль в моем выборе. Изначально на коньки меня поставил папа. Но папа служил, причем шесть дней в неделю. Тем более под Москвой, в Серпухове. Мы не переезжали за ним, мама совершенно четко определила: семья остается в Москве, и мы учимся. Поэтому папа к нам приезжал каждое воскресенье, а мы все каникулы проводили в Серпухове — и летние, и зимние.

Папа зимой в воскресный день обязательно ставил нас или на коньки, или на лыжи. Когда папа был рядом, утро начиналось с зарядки у открытой форточки. Валя все время стонала, да и я с тех пор утреннюю зарядку терпеть не могу: на эту заунывную музыку с утра, на эти открытые форточки у меня жуткая аллергия с детства. Но лыжи совсем другое дело! Пока папа не уехал служить в Серпухов, мы по воскресеньям обычно устремлялись в ближнее Подмосковье, в Подрезково. Всегда с бутербродами, мама их нам наготавливала. Там была лыжная база. А вечером мы на коньках. Лыжи и коньки — это целиком и полностью папина заслуга.

А продолжение занятий — это уже достижение мамы. Валю загрузили музыкой и плаванием, меня отдали в секцию фигурного катания, и еще мама меня водила на хореографию. Я занималась в кружке Дома культуры завода Лихачева, от Таганки, где мы жили, это близко, а мой первый каток — в саду имени Прямикова, тоже на Таганке, прямо за универмагом «Звездочка». Универмаг, как ни странно, остался на своем месте с тех самых пор. Мне кажется, все поменялось на Таганке, кроме этого углового серого здания. Потом на занятия в группу фигурного катания меня стали водить в парк Жданова, уже чуть подальше от дома, туда надо было добираться на троллейбусе.

Первые коньки

Я училась кататься, по крайней мере учила первые прыжки, в парке Жданова. Там одним из детских тренеров работал Яков Смушкин, который тогда еще выступал в парном катании со своей партнершей — не помню, как ее звали. Яша и был моим первым учителем в спорте. Тренеры, особенно сезонных видов, всегда подрабатывали, зима все-таки не бесконечна.

Я считаю, в Москве было три главных центра детского фигурного катания: первый — в Парке культуры имени Горького, второй — в Марьиной роще и третий — на стадионе Юных пионеров. Думаю, первым все-таки надо назвать парк имени Дзержинского в Марьиной роще. Потому что там сделали искусственный каток, на котором можно было изобразить или два «параграфа», или три «восьмерки» — обязательные фигуры, прежде входившие в соревнования одиночников, так называемая школа. Мы даже летом на нем катались, но тогда разбегались по дощатому полу, выскакивали на лед, делали прыжок, выезжали из него и опять выбегали на помост. Каток маленький, он сделан на сцене летнего кинотеатра. Но с этого льда вышли Белоусова, Валера Мешков, Кубашевская, Лена Котова. Там еще при мне работали знаменитые тренеры Новожилова и Гляйзер. Но я была еще совсем маленькая, и лично со мной они не занимались. Серьезная компания вышла с этого крохотного куска льда.

Основным развлечением у нас считались соревнования, которые целиком и полностью проводились за счет родителей. Но они проходили, конечно, зимой, когда площадка расчищалась. Чистить лед, включать музыку и следить за ней — все это ложилось на плечи родителей.

Мы из тех времен, когда еще не было никаких спортивных школ. Меня сейчас журналисты спрашивают: а вы из какой спортивной школы? Не было тогда спортивных школ, существовали секции по различным видам спорта. Может быть, в других видах спорта школы уже и были, но в фигурном катании обходились без них, — во всяком случае, я их не помню. Впрочем, на плавание тоже записывались в секцию. Мы с Валей ходили в бассейн при заводе имени Лихачева. Бассейн мне напоминал парилку, потому что там все время стоял пар.

Первое мое впечатление от парка Дзержинского — что он громадный. Мне пять лет, шел шестой. Уже год как папа меня поставил на коньки. Я ходила в валенках, и он поставил меня в Валькины коричневые ботинки со снегурками и с мысочком — прямо в валенках. И я поехала. Поехала сразу. Но я очень маленькая была.

Тогда ранцев не носили. Ранец считался пережитком царского времени. Мы ходили с портфелями. В первом классе портфель я сама не носила, потому что он волочился по земле. Мне мама или Валя помогали. А тогда я легко поехала рядом с папой. Он стоял на «ножах». Пара хоть куда — папа на «ножах» и я в валенках, вставленных в ботинки. За мной все время мотался целый хвост болельщиков: было удивительно, что такой клоп — и сама ездит. В парке Прямикова заливали две площадки, и я перемещалась с одной на другую.

Потом папа стал водить меня в парк Жданова, там больше было катков, и мама записала меня в их секцию. В парке был большой стадион, зимой его заливали. По-моему, еще и теннисные корты отводились зимой под катки. До сих пор стоит этот парк Жданова, рядом со стеной монастыря. Красота фантастическая! Красная стена, на ее фоне идет снег — тогда в Москве он был белый-белый. Стена мне казалась гигантской. Сугробы огромные, снега выпадало много. И старинные, действительно старинные, почему-то черные деревья. На них вороны. А между деревьями дорожки, которые заливались, как каналы. На их пересечении, я совершенно точно помню, девушка с веслом стояла. Мне она казалась громадной, было непонятно, где она там наверху заканчивалась, я же могла видеть только постамент. И еще несколько подобных скульптур в парке остались в памяти. Например, футболист, у которого нога стояла на мяче.

Все прыжки мы учились заканчивать в сугробе. Для меня все фигурное катание заключалось в том, что я могла разбежаться и прыгнуть в сугроб — совершенно не больно, а кайф необыкновенный. Так как переодеваться в парке, понятно, негде, то на рейтузах намораживался слой льда, отчистить его мне было тяжело, и пока мы ехали в троллейбусе домой, с меня начинали течь ручьи.

В Ждановском парке я каталась и на своих первых фигурных коньках с ботинками. Большой радости, как ни странно, они мне не принесли, потому что были коричневыми, точнее бежевыми. Никто себе представить не может, какое это было жуткое горе. Но моего размера белых ботиночек нигде не смогли найти. Новичкам новые ботинки не покупали. Мама ботинки у родителей тех, кто их перерос, перекупала. Прежде всего, их было трудно достать, а главное, они довольно дорого стоили. Но потом у меня появились свои белые ботинки, причем ботинки не с коньками — их купили отдельно, а коньки отдельно. Я ходила в этих ботинках по квартире. А как же — высокие ботинки со шнуровкой, на каблуках. Я по очереди надевала все мамины наряды, какие-то летние шляпы, и мне казалось, что я безумно взрослая. Интересно то, что я по жизни совсем не большая модница. Я люблю одеваться, как, наверное, любая нормальная женщина, не выходя за рамки обычной моды. Но тот порыв у меня был связан только с ботинками. Надев их, я захотела уже и во всем остальном выглядеть так же хорошо.

Я уже сказала, что одним из первых моих учителей был Яша Смушкин, тогда довольно известная личность в фигурном катании. Сейчас его имя большинству любителей фигурного катания ничего не говорит. Но Яков Смушкин очень долго работал со сборной страны, входя в научную бригаду. Он стал одним из первых, кто уехал в Америку. Они с нынешним и тогдашним руководителем федерации Валентином Писеевым уже тогда страшно цапались и друг друга тихо ненавидели. Смушкин, уезжая, сказал, что он Писееву обязательно пришлет открыткой или письмом пластиковую бомбу. Но самая его вроде бы мелкая вредность была очень действенной, и я бы даже назвала ее изощренной. Напомню, что мировому империализму противостоял в то время Советский Союз с блоком социалистических стран. И тут Писееву, который верно служит в Госкомспорте, ходит на все партийные и профсоюзные собрания, Яша стал присылать из Америки поздравительные открытки ко всем советским и несоветским праздникам. Я считаю такое внимание изысканной пакостью.

На каток мама отвела меня не из-за каких-то особых моих способностей. Основной причиной такого решения служило состояние здоровья: я одиннадцать раз переболела воспалением легких, и меньше чем за пять лет мне скормили кучу всяких таблеток. К тому же выяснилось, что у нашего соседа по квартире открытая форма туберкулеза. А я была так устроена, что любая зараза ко мне тут же приставала. Так и я оказалась на учете в туберкулезном диспансере, а там уже лекарствами меня перепичкали. Врачи посоветовали маме, чтобы я побольше занималась физическими упражнениями, и лучше всего на открытом воздухе.

Начались прогулки с лыжами и коньками, перешедшие в занятия фигурным катанием, где я и задержалась. Может, оттого, что я на коньки встала и сразу поехала, может, потому, что мне страшно нравилось кататься. Причем никаких далеко идущих целей по отношению к моим занятиям у родителей не возникало.

Мама считала главной своей задачей дать девочкам высшее образование. Она пошла работать, когда я уже в восьмом классе училась. Пошла в детскую больницу. А до этого все ее время было посвящено семье. Папа всегда ходил ухоженный, не помню дня, чтобы на его военном кителе не блестели пуговицы. Помню, что их натирали на специальной дощечке, куда эти пуговицы вставлялись. Воротнички всегда накрахмаленные, абсолютно белые. Кровать родителей — белый айсберг, к которому казалось страшно прикоснуться. Я никак не понимала, как мама догадывается, что я на ней прыгаю.

Нас водили в музыкальную школу и на уроки рисования. Так как у меня весь дневник был исписан буквально вдоль и поперек замечаниями и вызовами родителей в школу, мама, чтобы рационально тратить время, вошла в родительский комитет.

Хотя у нас была коммунальная квартира, но, я считаю, ее можно отнести к образцово-показательным. Родители почти все военные, все дети дружили, все учились в одной школе. Сестра до сих пор поддерживает отношения с друзьями детства. Потом соседи стали разъезжаться, москвичи начали получать отдельные квартиры. А в квартиру въехали новые жильцы, но уже не такие, как раньше, не военные. Наш тогдашний адрес: Гончарная, дом семь. Этот дом на Таганке сохранился до сих пор. Четыре дома для офицеров стояли рядом. На Котельнической набережной, дом 3, наш — Гончарная, 7, на улице Володарского, 38. В памяти навсегда: 3, 7, 38, а недалеко еще и генеральский дом стоял. Из этих четырех домов у нас были все ребята в школе.

Мы уехали с Таганки последними. Мы квартиру не получали, а меняли, потому что были единственными, кто имел две комнаты, то есть по площади на членов семьи выходил полный порядок. А получали квартиру те, у кого не хватало метража. А у нас, как положено, приходилось по шесть метров на человека. Мама провернула какую-то неимоверную комбинацию — в ней сложилась цепочка из пяти обменов, и мы переехали в отдельную квартиру в Черемушки. Тут и наступил кошмар для мамы, которая, сколько там ни жила, считала, что Черемушки ее временное пристанище. Мама, которая ростом меньше меня, жаловалась, что на нее давят потолки. На Таганке у нас потолки были на высоте четырех с лишним метров, а тут два пятьдесят. Эти два пятьдесят маму страшно раздражали. Причем у нас дом на Таганке был с балконами, с колоннами, довольно красивый. А тут мы въехали в настоящую советскую архитектуру. Она никак с ней примириться не желала.

Сейчас посчитаю, насколько затянулось мамино временное пребывание в Черемушках. Мы туда въехали, когда мне было пятнадцать лет. Я как раз в девятый класс пошла. А перевезла я ее в центр, рядом с собой, когда Сашка родился. В 1979 году. Мне уже было тридцать. Пятнадцать лет «на чемоданах».

У меня, когда пошли первые результаты, появилась своя однокомнатная квартира напротив ЦСКА. Потом я, уже став олимпийской чемпионкой, переехала в трехкомнатную на улице Рылеева, у метро «Кропоткинская» (теперь это Гагаринский переулок). Нам ее дал маршал Гречко, министр обороны, когда мы с Зайцевым поженились, в 1976 году, после Олимпиады. Он принимал армейцев, победителей Игр, и награждал: кому внеочередное звание, кому именные часы. Наконец подошла моя очередь. Все же стоят по росту. Я, естественно, самая последняя. Когда министр до меня дошел, а за ним вереница его помощников, он говорит: «Вы не думайте, что я Ирочке ничего не подарю, я Ирочке подарю квартиру».

Мы долго в нее не могли въехать, потому что, во-первых, Зайцев был еще не прописан в Москве, а райсовет не пропускал наш ордер, потому что у меня считался сверх-излишек площади. Но армия настояла, так как это дом построил Генштаб, а приказ о выделении мне квартиры был подписан лично Гречко. Министр сам по квартирам этот дом расписывал. Он нас поселил на одной лестничной клетке с сыном первого секретаря ЦК партии Грузии Мжаванадзе Сашей. Мы поначалу в этом доме были единственными двумя молодыми семьями.

По большому счету, Смушкин с нами как тренер не работал, он руководил секцией. Да и работа была сезонная: лед залили — есть фигурное катание. А вот уже в Марьиной роще настоящие тренировки шли постоянно. Там, правда, особенного отбора не существовало, но я попала в группу. Если выполнялся разряд, то в ней можно было удержаться. В парке Жданова существовали платные группы: пять рублей заплатил — и катайся. Тренер, которая работала там, начала со мной заниматься по-настоящему самая первая, но не помню, как ее звали, потому что я была у нее недолго, она зимой сломала ногу. Ее стала подменять Зина Подгорнова. Именно Зина предложила моим родителям переправить меня в парк Дзержинского. Должна признаться, что я не очень любила ездить в Марьину рощу. Во-первых, мотаться приходилось через всю Москву. На Таганке я садилась в 24-й автобус. (Тут недавно я выезжаю около Театра Армии и вижу — впереди меня идет мой родной 24-й автобус.) Он шел по Цветному бульвару через площади Дзержинского, Ногина, Солянку и до Таганки. На Таганке я влезала в него с коньками, с полной сумкой, в нем толкалась — атас полный. Первое время мама, конечно, меня возила. А автобус я так не любила, потому что меня в нем укачивало. Мы с мамой иногда вылезали из него по два раза, меня сташнивало, я приходила в себя, и мы ждали следующий автобус. Для меня путь к фигурному катанию лежал, можно сказать, через всю Москву с тошнотой и остановками. Настоящие путешествия лилипута.

Но уже в восемь лет я стала ездить сама. Мама провожала меня до остановки, и я доезжала до Марьиной рощи сама. А кто-то из родителей фигуристов отправлял меня обратно. Не всегда, не постоянно, но часто. Тем более я весь этот маршрут знала наизусть. Через какое-то время папа стал курировать мое фигурное катание. Уже был построен искусственный каток в ЦСКА. 1960-й или 1961 год, точно не помню. Чемпион Советского Союза Лев Михайлов стал набирать группу фигуристов для армейского клуба. И очень многие ребята из Марьиной рощи, со стадиона Юных пионеров (потому что на стадионе тогда не было искусственного катка), потянулись в ЦСКА. Я очень хорошо помню, как Михайлов устроил просмотр. Да, абсолютно точно — шел шестидесятый год. Почему? Сейчас объясню, как я эту дату вспомнила.

Михайлов смотрел всех, но я по возрасту получалась уже немножечко переросток. С виду маленькая, но по годам не проходила в его группу. И все же он меня взял. Я думаю, что если кто-то из старожилов помнит то фигурное катание конца пятидесятых, тот помнит Льва Михайлова и его знаменитый дет-троп, прыжок-волчок в переводе с английского, его флайн-кэмел, или прыжок либела, как у нас его называют, помнят и бэк-кэмел — этот прыжок первым сделал легендарный Дик Баттон. Михайлов был нашим советским Баттоном, уникальным фигуристом. Никто в СССР (а по телевидению фигурное катание тогда не показывали) не делал таких прыжков, поэтому он был известен узкому кругу. Я на просмотре прыгнула либелу, он меня за это и взял. Он сразу подъехал к папе и сказал, что меня зачислил.

Либела — это вращение в ласточке. То есть прыгаешь с левой ноги на правую и вращаешься назад. Именно вращение назад, вот почему называли бэк-кэмел, то есть прыжок в задний кэмел. Надо сказать, что второй юношеский разряд к тому времени у меня уже был.

А почему так врезалось в память, что шел шестидесятый год? Когда мы тренировались, нам давали самое плохое время: или рано утром, или поздно вечером. Если вечерние тренировки, то папа или мама привозили меня домой буквально на последнем поезде метро. А если рано утром, то в редких случаях родители позволяли себе везти меня на такси. Денег больших в доме не водилось: мама не работала, поэтому такси — непозволительная роскошь. Машин тогда было мало, рано утром едешь по совершенно пустой Москве. Ехала на «победе» с шашечками по борту — кайф я получала жуткий.

Тогда я попала на генеральный прогон первого советского балета на льду — Московского ледового балета, где увидела пару — Нину и Станислава Жуков. Шел шестьдесят первый год, команда не поехала на чемпионат мира, и Жуки оказались свободными. Первенство отменили после авиакатастрофы, в которой погибла вся американская команда. Но впервые я увидела Стаса на чемпионате Советского Союза, который проходил тогда в Лужниках. Последний чемпионат, в котором они принимали участие. Все аплодировали Белоусовой и Протопопову, а первое место заняла пара Жуков. Когда Нина и Станислав шли к пьедесталу, народ свистел, и я видела, как Стас буквально тянет свою партнершу. И стояли на второй ступени такие скромные Белоусова и Протопопов — буквально два лебедя. Третье место заняли Галина Седова с Жорой Проскуриным.

Это все происходило ранней весной 1960-го, а осенью принималась программа балета, которую поставил Лавровский, балетмейстер Большого театра. Вот, на секундочку, какие у нас специалисты работали. Московский балет на льду много лет сохранял несколько номеров Лавровского. Его создавали знаменитая Татьяна Александровна Сац с Лавровским.

Все смотрели на Жуков и поражались, потому что Лавровский с Татьяной Александровной придумали им потрясающие номера. Мне кажется, что до сих пор таких номеров в балете нет. Один номер у них был лирический. Сказать про Жука «лирический персонаж» уже смешно. Тем не менее номер назывался «Летите, голуби, летите». Им сделали «продление рук» — как крылья. Они катались все время рядом, и «крылья» летели надо льдом, как у двух птиц. Невероятно, как этот номер придумали! Безумно красив, я до сих пор его досконально помню! У Стаса не было шеи, он вообще «неподвижный», и чтобы его как-то растанцевать, этими крыльями скрыли его недостатки. Второй номер поставили то ли на самбу, то ли на румбу. Сделали на костюмах огромные рукава и в руки дали маракасы. Рукава такие, что не видно ворота. Сначала они выходили на лед в сомбреро, а потом в танце шляпы сбрасывали. Эти два номера меня совершенно поразили.

Они оба не гротесковые катальщики, но Лавровский выжал лучшее из того, что они умели, а они умели кататься лучше всех в стране. Был еще номер «Лиса и Бобер» по басне Сергея Михалкова, он тоже производил впечатление. Сколько лет прошло, а эти номера передавались по наследству. Когда только-только Лужники были построены, к нам впервые приехал американский балет на льду «Айс-Капетс». Я его видела, меня папа водил, правда мы с ним сидели высоко и сбоку. Невозможно представить по тем временам, что они делали. (Много позже я познакомилась с этими артистами.) Один из номеров — это атлетического сложения «папа», который «возил» «маленькую девочку», а она у него на руке делала всякие растяжки. Меня больше всего поразило, что такой маленький ребенок, а уже выступает. Был номер, специально сделанный для Советского Союза, в нем на льду ставились ракеты, а артист через них перепрыгивал. Таким образом демонстрировалось, насколько американцы сильны. В конце выложили десять или двенадцать ракет, он и их перепрыгивал. Там выступала пара Вагнер — Пол, образцовая для Жука, он подгонял под них все свои пары. У меня так странно в жизни складывалось: кто в моей памяти застревал, с тем я потом обязательно встречалась. Много раз себя на этом ловила.

Говорят, что спектакль американцев увидел кто-то из нашего правительства, чуть ли не Фурцева, которая велела создать отечественный балет на льду. Американские гастроли в Москве проходили осенью шестьдесят первого года, но я уже год как тренировалась в ЦСКА. Значит, я пошла в клуб в шестидесятом.

На искусственном льду мы катались очень мало. Занимались в основном зимой на стадионе, что на Песчаной. Потом стали заливать теннисные площадки в ЦСКА. В шестьдесят третьем — шестьдесят четвертом году в клубе работали чешские тренеры, а осенью 1964-го в ЦСКА пришел работать Жук. И я сразу оказалась у него в группе.

Нас, фигуристов, в ЦСКА было вообще-то не очень много. Назвать нас секцией уже нельзя, но школой рано. В армейском клубе есть хоккейная команда, значит, лед и нам перепадал. Перед Жуком, насколько я понимаю, поставили задачу — создать сильный коллектив, команду фигуристов. В армии полагалось иметь командные виды спорта. Жук стал делать спортивную пару Жук — Горелик, потому что пара его сестры Татьяны Жук с Александром Гавриловым распалась. Танцоры Виктор Рыжкин и Мила Пахомова пришли тренироваться от Чайковской к Жуку. Потом появились Валерий Мешков, Лена Котова, со стадиона Юных пионеров пришли одиночницы Щеглова, Богданова, а за ними Галя Гржибовская. Получилась достаточно мощная команда. Потом Жук меня поставил в пару с Улановым. Но по-прежнему у нас большого числа фигуристов не наблюдалось. В ЦСКА еще не сложилась своя школа.

В Марьиной роще чем хорошо — там было много соревнований. Я считаю, что Гляйзер с Новожиловой сыграли большую роль в становлении фигурного катания в Москве. В Марьиной роще нам все время придумывали номера, обязательно весной, уже на искусственном катке. Зимой мы выступали с этими показательными номерами на естественном льду, а потом уже на маленьком каточке, как на сцене. Занавески раздвигались, родители за ними сидели, а мы крутились перед ними. Идея гениальная. Я знаю, что Наташа Бестемьянова хочет такой театр создать. Я не говорю, что он обязательно должен быть летний, но такой, чтобы с площадкой как со сценой.

Самый первый ледовый спектакль, в котором я принимала участие, это групповой номер «Белоснежка и семь гномов». Я, естественно, оказалась среди гномиков, в колпаке. Плюс борода, которая мне жутко мешала. Где-то дома сохранились фотографии с того представления. Родители нам шили костюмчики.

Мы все время соревновались с ребятами со стадиона Юных пионеров, потому что считалось, что самые лучшие номера делали там, а наша Марьина роща шла второй за ними. Третье место в Москве — школа «Локомотива». Я даже сейчас не помню, где она располагалась. Там работали муж и жена Васильевы. Васильева тренировала Татьяну Шаранову и Анатолия Евдокимова, брата и сестру Олеховых, Андрея и Людмилу, и оттуда вышел будущий чемпион мира Сережка Волков. «Спартак» — это Сокольники. Там уже имелся большой искусственный каток. Но, как и везде, каток открытый. Первый открытый каток олимпийского размера. На стадионе Юных пионеров был первый закрытый маленький каточек, а в Марьиной роще его построили полуоткрытым-полузакрытым: крышу над ним возвели, а стены отсутствовали. В Сокольниках часто проходили чемпионаты Москвы. Зимой мы, как правило, выступали в Лужниках; там, где сейчас Малая спортивная арена, раньше находились теннисные корты, открытый теннисный стадион с трибунами. Теннисные площадки заливали, а зрители размещались на трибунах.

Тренерская элита

В фигурном катании есть несколько профессий. Есть хореограф-постановщик. Это то, что долгие годы успешно воплощали Елена Анатольевна Чайковская и Татьяна Анатольевна Тарасова. Есть другая профессия — тренер. К тренерам я могу отнести Виктора Кудрявцева, Эдуарда Плинера, Жука и Игоря Москвина. Эти люди занимаются «техническим оснащением» спортсмена. Все, что касается постановки техники, к Тарасовой (я точно могу сказать, потому что я у нее тренировалась) имеет мало отношения. Другое дело, что у Тарасовой абсолютно неординарное мышление. Если мы все, обычные люди, мыслим прямо, то она будет обязательно пробовать вправо или влево. А может, вообще назад. Чайковская, как мне кажется, берясь за спортсмена, достаточно четко выстраивает ему стратегию поведения, работы и продвижения к результату.

Татьяна Анатольевна все решает эмоционально. Она может работать только с теми, кто ей верит беспредельно. Если со стороны спортсмена возникают сомнения — ты мне еще докажи, что делать надо так, а не по-другому, — то ситуация может развиться в большой конфликт, и, как правило, заканчивается разрывом отношений. Она как любит наотмашь, так и бьет наотмашь. Но в ней есть, безусловно, то, что мы называем талантом. И за счет ее шестого чувства, ее невероятных способностей ей многое прощается, что в нормальной жизни, обычным людям, наверное, никогда бы не прощалось.

Елена Анатольевна — человек более глубокий, чем Тарасова, хотя, как любой женщине, ей в эмоциях не откажешь.

Я, например, для себя сделала такой вывод — не хочу с Тарасовой ни ругаться, ни дружить. Потому что ругаться — это неприлично и недостойно. Мы все-таки рядом столько лет прожили. Дружить же просто невозможно. А дружба — это взаимное уважение, принятие в человеке, с которым ты дружишь, не только его сильных, но и слабых сторон. Конечно, Татьяна Анатольевна старается быть человеком конъюнктурным, но это обычное поведение в нашем мире. Когда говорят, что нельзя, мол, так переманивать спортсменов, я с этим не согласна. Я понимаю, что наступает такой период, когда мы сами уходим. Я, например, к Тарасовой сама пришла. Меня никто не переманивал.

Татьяна Анатольевна умеет красиво говорить, умеет обольщать. Нам, спортсменам, добрых слов не хватает, а тренер, который ведет своего спортсмена, он все время твердит: это надо сделать, то надо сделать, здесь ты слабину дал, здесь не так выехал. Татьяна Анатольевна чуть ли не единственная, которая, насколько это можно, тобою восхищается. Мы же все любим ушами, особенно женщины. А в нашем мире, если ты получаешь такое ежедневное поощрение, оно дает тебе еще больше сил. У Татьяны Анатольевны долгие годы был девиз: давайте говорить друг другу комплименты. А я вообще не умею говорить комплименты, и, естественно, наши отношения были чисто деловыми. В те годы, когда мы с Сашей у нее работали, я чем могла ей помогала.

Третья великая российская женщина-тренер — Тамара Николаевна Москвина. Мне кажется, у меня с ней были самые честные взаимоотношения. Хотя в общем-то она была для меня тренером-соперником. Но при этом мы с ней всегда общались безо всяких упреков друг к другу.

К сожалению, травмы в парном такие, как мало где в спорте. Здесь не меньшая конкуренция, чем в танцах, но там соперничество в основном словесное. В парном катании мы честнее друг к другу относимся. Каждый, кто прошел через парное катание, знает, что и для тренера, и особенно для девочек — это самый тяжелый вид спорта. Требования невероятно высокие. Мы и без судей прекрасно видим, кто сильнее в данный момент.

С Тамарой у меня был такой случай. В 1983 году мы не могли послать на чемпионат Европы ее пару Елена Валова — Олег Васильев и пару ее супруга, Игоря Москвина, Лариса Селезнева — Олег Макаров, потому что обе эти пары были дисквалифицированы за драку на тренировке. Но я прекрасно понимала, что они единственные, кто может и готов бороться с немцами Бест — Тирбах, которые за год до этого стали чемпионами. Такая, простите, пара уродцев. На моей памяти только одна немецкая пара была красивая: Кернер — Остеррайх, они выступали в середине 1970-х. Все остальные просто корявые какие-то — и внешне, и по катанию. На тренерском совете после проката (а прокаты состоялись у меня на тренировке) я сказала, что пара Валова — Васильев должна поехать на чемпионат Европы. Я высказала свое мнение, а мне тогда с ехидством кто-то, уже не помню кто, сказал: ну и вместо кого ты их пошлешь? Третьего номера в тот момент не было, а вторыми в команде была моя пара Вероника Першина — Марат Акбаров. Я говорю: да хотя бы вместо моей пары. Жаба меня не душит. Конечно, я знала, что моим спортсменам мое мнение тут же передали. Но я привыкла всегда смотреть правде в глаза и защищать интересы команды. Думаю, что на том совете мало кто меня понял, но все-таки поддержали. Валова с Васильевым поехали на чемпионат Европы, стали там серебряными призерами, а через месяц на чемпионате мира победили. И я была рада, что косвенно им помогла. Мы с Тамарой никогда ничего не делили, особенно когда она в Америке работала. Мы с ней делились только жизненным опытом.

Москвина не постановщик. Все, что она ставит сама, как правило, выходит плохо. Точно так же, когда она сама костюмами занимается, — это тоже всегда так себе. Она тренер! Она умеет сохранить пару, она умеет выстраивать политику для пары. Я говорю только о паре, потому что она занимается в основном парным катанием. И в этом деле большой молодец. Потому что действительно есть такая проблема, скрытая от зрителей, — сохранить пару, создать взаимоотношения в ней. Серьезная проблема — продвижение пары, особенно когда доминировавшая прежде в парном катании линия отечественного спорта стала пошатываться. Тамара буквально спасала своих ребят. Она увозила Артура Дмитриева, будущего двукратного олимпийского чемпиона, в Америку, потому что понимала — в Питере он пропадет, ему необходимо создавать совершенно другой климат. Она сумела отстоять пару Бережная — Сихарулидзе, тем самым выводя две свои пары на олимпиаде в Нагано на первое и второе места. Я видела, с каким уважением ее спортсмены к ней относятся. Так не притворяются. Тамара Николаевна — один из немногих тренеров в фигурном катании, с которым ученики остаются.

Я не могу сказать, что у Москвиной своя школа. Школа в моем понимании — подготовка спортсмена с самого начала. Хотя у нее работала в Питере группа тренеров, и Игорь Борисович ей был только в помощь, но Тамара все-таки берет уже более или менее готовых ребят. У нее был первый опыт, когда она взяла детей, составила их в парочки и стала их вести. Это были Воробьева — Власов и Леонидова — Боголюбов. Но дальше, по крайней мере в последнее десятилетие, она стала брать взрослых ребят. Когда возникла та сложная ситуация с дракой (а у нее с мужем была одна группа парного катания), Игорь Борисович со своими ребятами стал работать в одно время, а ученики Тамары Николаевны — в другое. Мы помогали им развести группы по времени, потому что понимали: они тренеры большие, и ученики у них серьезные.

Поскольку все пары в одно время на катке не помещались, меня просили объединиться с Игорем Борисовичем. Я ответила: конечно, все будет замечательно. Хотя, честно говоря, мне с ним приходилось нелегко. Поскольку я отношусь к нему с огромным уважением и пиететом, Игорь Борисович мог прийти и безо всякого вступления сказать: мне сейчас нужна музыка на двадцать минут. Он не спрашивал, какие у меня в этот момент тренерские планы. Или: Ира, давай сегодня так, а завтра иначе. Я под него меняла планы тренировок своих ребят. Я ни на минуту не забывала: он старше меня и опытнее, и спортсмены, с которыми он в данный момент работает, по классу выше моих спортсменов. Хотя можно было спокойно закатить истерику, как у нас это часто делают. Покричать, повопить, выбить себе какие-то преференции. Но ему нужна была музыка на двадцать минут, и я спокойно уходила на второй план безо всякого ущемленного самолюбия.

Виктора Кудрявцева я знаю меньше. Кудрявцев — человек тихий, к тому же у него всегда было только одиночное катание. Хотя звание заслуженного тренера он получил за пару Людмила Смирнова — Андрей Сурайкин, ставшую второй на Олимпийских играх 1972 года. Виктор Николаевич в обычной жизни очень незаметный. Каких-то бурных проявлений характера с его стороны я никогда не замечала. А тренер он очень мощный. Умел любого научить прыгать.

Он в течение не одного десятилетия сохранял свой тренерский потенциал и работает по-прежнему очень хорошо. Хотя у него всякое случалось: группы расходились, сходились, наступало время, когда учеников было много, и время, когда их было мало. Но он никогда не остается без спортсменов. Если возникает вопрос, как научиться прыгать, то идут к Кудрявцеву. Если возникает вопрос, как сделать программу, идут к Тарасовой.

Был период, когда Таня со своими «мозгами в другую сторону» могла такое придумать, что другим и не снилось. Думаю, что больше всего она свою фантазию сдерживала в отношении Зайцева и меня. Потому что Шура Зайцев к любым фантазиям относился с подозрением. Поэтому на катке все время стоял дикий крик — мы наступаем на горло ее песне. Мы всегда старались быть соавторами тренера. У нас со времен Жука так было поставлено: если элемент в чем-то неудобен, как бы он ни был красив, мы от него отказываемся. Программа должна иметь стопроцентную гарантию надежности.

Как любая женщина, Татьяна Анатольевна лучше понимала женскую часть, женскую партию в паре, как в танцевальной, так и в спортивной. Что сзади делает партнер, как мне казалось, ее мало волновало. Зайцев возмущался: я устал в выпадах ездить. Если посмотреть с этой точки зрения на ее программы даже танцевальных пар, то, конечно, больше внимания она уделяла партнерше. Поэтому Татьяне, я думаю, с нами было тяжело, хотя мы к ней пришли именно потому, что нам хотелось творчества в катании. Честно говоря, слово «мы» здесь не подходит. Это был стопроцентно мой выбор. Я мнением Зайцева не интересовалась, хотя Сашу в тот момент, и меня, естественно, тоже, очень сильно «обрабатывала» Елена Анатольевна Чайковская — ей очень хотелось, чтобы мы перешли к ней. Но я прекрасно понимала: там, где есть Пахомова — Горшков, где есть Ковалев, мы автоматически становимся третьими, а меня такая расстановка не устраивала абсолютно. Меня и Жук перестал устраивать, когда он слишком много внимания стал уделять другим ученикам. Что касается работы технической, работы по нагрузкам, здесь я была Жуком подготовлена очень хорошо. Но во всем, что касалось хореографии и композиции программ, у нас всегда были с Жуком пробелы. Исключительно за этими компонентами я в свое время пришла к Татьяне Анатольевне Тарасовой.

Невольно возникает мнение, что в фигурном катании нет тренера, который мог бы поставить технику, как Жук, прыжки, как Кудрявцев, выстроить стратегию, как Елена Анатольевна, и создать уникальную программу, как Тарасова. Но такой тренер и не нужен. Думаю, за счет разделения специальностей и держится американское фигурное катание. Именно так построено обучение в их бесчисленных лагерях, куда приезжают спортсмены со всего мира. Я в Штатах оказалась в школе, где у меня основным направлением деятельности была силовая работа, скольжение и, естественно, парное катание. Обучение технике скольжения целиком и полностью лежало на мне. Я, конечно, создавала и программы. Во всяком случае, первые программы, с которыми Мишель Кван выехала на свой первый чемпионат мира, были моими. Но сразу могу сказать, я не очень люблю работать над программой. Поэтому кому-то доставались программы, а меня просили составить комбинацию дорожек и спиралей — то есть то, в чем я была сильнее других. Умению дышать во время исполнения программы нас никто и никогда не учил. А это целая наука, и в ней есть свои специалисты. Не сомневаюсь, что большинство наших тренеров об этом не задумывались. Где, под какие шаги как надо дышать, как набирать скорость, как ее экономить, как, наоборот, выдавать по полной? В принципе с нами этим немножко занимался Жук, а дальше мы уже сами все разгадывали, потому что с возрастом приходит опыт.

Самое страшное в программе — остановка. Как после этого сохранять скорость, энергию и силу? Остановиться и снова начать движение? Это очень сложно, особенно в парном катании. В одиночном такое еще можно относительно легко преодолеть. Петренко, когда стал постарше и повзрослее, и, что немаловажно, потяжелее, начал в программе все время танцевать: прыгнул, остановился, потанцевал, отдохнул, потом два-три прыжка сделал, опять потанцевал. Девочки визжат, и вроде какая-то необычная композиция получается. Для нас, для парников, сохранять энергию, скорость, инерцию очень важно. И поэтому какие-то переходы, которые Таня нам предлагала, были в принципе невозможны. Потому что если пара остановилась, то снова с места набирать ход — это катастрофа, во всяком случае для нас с Зайцевым. Мы разношаговые: у меня короткие ноги, у него — длинные, у меня скоростная пружинистая мышца, у него — длинная мышца. Это такие тонкости, которые даже опытные специалисты не всегда до конца понимают.

В любой программе есть два мертвых угла. И самое главное — в эти углы не забраться. Если туда попадешь, придется долго выбираться. То есть для зрителя, но прежде всего для судьи, это правый ближний и левый ближний углы. Арбитры не видят эти углы или им надо буквально выкручивать шеи. Причем получается так, что левый угол более или менее видят одни судьи, а правый — другие. Есть такое выражение, особенно по отношению к парному катанию: элемент смотрится, как на сцене. То есть в одну сторону смотрится хорошо, а в другую — в нем можно увидеть ошибки или какие-то некрасивые позы.

Думаю, что значительная часть молодых специалистов тоже не знают или не очень понимают это. Но я не могу сказать такое про Москвину. Она из тех тренеров, которые все время учатся, постоянно. Она внимательно смотрит за тем, что другие делают, она всегда подойдет, спросит, не стесняясь. Не факт, что она их применит, но в свою копилку складывает. С одной стороны, вроде легкая дипломатия, уважение к коллеге, а с другой — это и процесс: чем ты больше мнений выслушиваешь, тем шире твои возможности.

У Игоря Борисовича Москвина была своя несгибаемая позиция. Он мог совершенно спокойно Валентину Писееву, тогда начальнику управления комитета, сказать: я не могу в эти сроки устраивать прокаты, потому что, предположим, мне надо картошку копать на даче. Он оставался человеком абсолютно непримиримым и непонимаемым. Его за это постоянно били. Хотя я считаю, что Игорь Борисович всегда работал очень интересно. Я видела, как фигуристы-американцы, когда они с Тамарой работали в Штатах, к нему прилипали. Он умел и умеет привораживать учеников.

Отношения между тренерами в нашей стране всегда были крайне недружественными. Все считают вправе друг у друга забирать спортсменов. Все считают вправе друг друга обижать. Может быть, оттого, что конкуренция очень высокая. Может быть, практика взаимоотношений, и не только в фигурном катании, а вообще в стране, имела некую патологию, и это дальше передавалось уже на отдельные области. Всегда считалось, что три кита (точнее, три дамы) захватили эту поляну, и сколько бы ни билась, ни пробивалась туда, например, Наташа Дубова, в этот элитный клуб она так попасть и не смогла. Хотя я считаю — со своими учениками по уровню и качеству скольжения она, конечно, двух наших великих превзошла.

Переманивание касалось любого тренера не только в нашей стране. В Америке я столкнулась с теми же проблемами. Только решались они по-иному. У одного из самых известных специалистов, Фрэнка Кэрола, с Боуманом, его учеником, наступил тяжелейший период.

Я присутствовала при этом и наблюдала, как стоически из него выходил Фрэнк. Боуман то работал, то не работал, короче, валял дурака. Но наступил момент, когда Фрэнк больше не мог терпеть, хотя честно пытался выполнять свои тренерские обязательства. И в конце концов Боуман решил уйти к Джону Никсу, то есть спуститься вниз с горы, на которой мы сидели, на равнину. Никс сам позвонил, сказал Фрэнку, что к нему просится Боуман. Фрэнк ему ответил, что тот абсолютно свободен в своем выборе, более того, они еще долго обсуждали, как и над чем необходимо работать с Боуманом. Точно так же, если ко мне приезжали спортсмены, я в первую очередь спрашивала: есть ли на это разрешение их личного тренера или федерации. Особенно если они приехали из других стран. Обязательно должно быть письмо, рекомендация прежнего тренера новому, над чем желательно поработать. Или я сама звонила и общалась с личным тренером новых учеников и спрашивала у него, над чем поработать с его спортсменами. Это называется профессиональной этикой, которая у нас почти полностью отсутствует.

Наша этика — это использовать служебное положение супруга в Госкомспорте, знакомство с большим начальством. Все поразительно интриговали. С одной стороны, просто диву даешься, как Писеев столько лет держится при всех этих тайнах мадридского двора. С другой, понимаешь, почему он усидел. Ведь ни разу наши великие тренеры не встали единым фронтом, в отличие от тренеров в других видах спорта.

Каждый год, едва начинался новый сезон, можно было наблюдать: кто-то с кем-то сошелся, а кто-то, напротив, разошелся. Особенно на первых сборах было видно, какие образовались новые тренерские группировки и коалиции. Тоже своеобразная этика. За каждым ведущим тренером стояла определенная группа тренеров и даже судей. Плюс еще интересы спортивных обществ. Судей из профсоюзов, то есть «Спартака», «Локомотива», например, всегда было больше. К концу сезона разваливаются одни группировки, собираются другие. То у Чайковской с Тарасовой любовь до гроба, и они воркуют как голубки, то не замечают друг друга.

Только Москвиной удавалось удержаться — видно, из-за расстояния: тогда Питер считался провинцией, не то что сейчас. Тамара никогда никаких группировок не организовывала и стояла от них в стороне. Может быть, их спасало то, что рука Писеева до Питера не могла так легко дотянуться? Имея два с половиной катка, питерская школа в самое тяжелое время смогла сохранить не только результаты и тренерские кадры, но и интерес людей к нашему виду спорта. До сих пор они находятся в куда более тяжелых условиях, чем тренеры в Москве. Тем не менее смогли скооперироваться. В 2007-м, когда я писала эту главу, там сложилась нелегкая ситуация — все пары тренировались на одном катке. А надо помнить, что все наше парное катание на сегодняшний день — это один Питер. Всё!

Самая гениальная фигура в отечественном фигурном катании — Валентин Николаевич Писеев.

Однажды, не выдержав, Тарасова и ее ученики написали совместное письмо в ЦК партии. ЦК партии спустило его вниз, и оно дошло до разбирательства на федерации. Татьяна на него не пришла. Пришли Бестемьянова с Букиным, которые, как верные ученики, подписали это письмо. И началось избиение младенцев. Потому что Бестемьянова и Букин не настолько сильные ребята, чтобы сопротивляться таким монстрам, которые против них сидели, — Паша Ромаровский, Вячеслав Иванович Зайцев, Шура Горелик. Я предложила: давайте в конце концов сделаем то, что поручено, — разберем деятельность Валентина Николаевича Писеева. На результатах нашего парного катания он попал в технический комитет ИСУ. Что он там делал, страшная тайна. Подозреваю, что, не зная языка, ничего не продвигая, он просто отсиживал время. А мы потеряли влияние именно в тот момент, когда наши пары нарабатывали огромный задел, на котором можно было долго жить и диктовать на правах лидеров свои условия.

Писеев оказался в фигурном катании в конце шестидесятых. Он работал мелким чиновником в Госкомспорте с 1967 года. В 1968-м на Олимпийских играх без своего судьи, без тренера, без какой-либо работы в международной федерации одиночницы Елена Щеглова и Галина Гржибовская заняли приличные места, то есть вошли в десятку. К Олимпиаде 1972-го и Щеглову, и Гржибовскую уже убрали из спорта, они закончили кататься. А теперь раскрываю фокус, как можно удержаться в начальниках при отсутствии призовых мест. Чемпионкой Советского Союза стала Елена Александрова, но она была не в лучшей форме. Экс-чемпионка страны Марина Титова тоже оказалась не в форме. Принимается гениальное решение, и на Олимпиаду в Саппоро отправляется Марина Саная, которая на этих Играх становится самым молодым участником. Если ты везешь на Игры чемпиона Советского Союза, то с тебя как с начальника отдела спросят результат. Но если ты везешь самого молодого, то какой с тебя спрос? А в одиночном катании и в паре (танцев на Олимпийских играх тогда еще не было) мы уже давали результат. То же самое Писеев проделал на Олимпийских играх семьдесят шестого, когда вытащил в Инсбрук Водорезову. Итог: Саная двадцать пятая — двадцать третья. Лена Водорезова при «продаже» нашей третьей пары в танцах и при всех сложных переговорах в парном катании заняла аж тринадцатое место. В 1980-м мы уже везем молодую Киру Иванову, потому что Лена Водорезова вся в травмах. Опять никакого спроса, никакого результата. Но случилось чудо — Кира выстояла и в 1984-м дала призовое место на Олимпийских играх. Единственная спортсменка, которая у нас выдержала две Олимпиады, и сразу пошел результат.

Писеев защищал себя, а не занимался развитием вида спорта. Он спасал свое кресло, потому что по невыполненным результатам Олимпийских игр, как правило, летят головы. В парном катании самое большое его достижение — это уничтоженная московская школа, теперь ее просто нет. При всем моем уважении к Мозер, которая сама в парном катании каталась на неведомом мне уровне. Она дочка Мозера из Киева, с которым мы вместе работали в «Динамо». Она и олицетворяет все парное катание в Москве, где когда-то мы имели лучшие тренерские кадры и чемпионов. В 1977 году у Жука появились два дуэта: Черкасова — Шахрай и Пестова — Леонович. Под эти две пары в один год из сборной Советского Союза вывели пять пар. А как же иначе освобождать место? Не знаю, может это идея Жука, которую воплотил Писеев? Провели такую акцию омоложения. Но парное катание никогда особенно молодым не было. Убрали тогда пару Рейников, Шаранову с Евдокимовым, Спиридонова с Волянской. Тот еще год. Пять пар убрать из сборной Советского Союза!

Мужское одиночное катание выживало за счет Питера. Там работали со своими группами Москвин и Мишин. Там работали Овчинников и Бобрин. Но даже тогда у Москвина в один день забрали всех учеников. Хорошо, что Тамара взяла его к себе в парное катание. Танцам досталось от Валентина Николаевича меньше, потому что он в них совсем не разбирался. Но потом появилась его жена, судья в танцах.

Я все думаю: неужели за все последние более или менее «сытые» годы нельзя было для такой сборной, как команда по фигурному катанию, найти спонсора, чтобы можно было не только проводить нормальные сборы, но и обеспечить коньками национальную сборную? Я тогда еще работала в Америке, приезжали наши ребята — костюмы такие, что жалко смотреть. В Америке все, что связано с подготовкой, оплачивают родители. Не могут родители, а ребенок талантлив — подключается федерация, тренеры идут на всякие ухищрения. Потому что в Америке такое понятие, как профессиональный уровень, стоит выше, чем сведение счетов. Для каждого из них фигурное катание не только вся жизнь, но и, как правило, единственное средство к существованию.

Наверное, Писеев как хороший администратор за период капиталистического развития страны вполне выучился новым правилам. Поэтому то, что мы сейчас имеем, — совершенно сознательная политика. В регионах большей частью работают те же люди, с которыми он лет тридцать назад начинал работать. Смена поколений произошла более или менее у судей, и то только потому, что в судействе изменились требования, не позволяющие пожилым людям работать на крупных турнирах. И фигурное катание стало иным. В мире сменилось несколько поколений тренеров. В России тренеры не поменялись. А те, кто помоложе — Линичук, Леонович, — работают в Америке, дома им делать нечего. Нарываться на грубость Писеева они не хотят, — правда, он уже далеко не такой «крутой», каким был раньше. Он тоже кое-чему научился. В конце концов, ему уже шестьдесят с лишним лет — любой может угомониться. Но теперь самое главное — не отдавать никому свой пост, поскольку начался шикарный «ледниковый период», когда фигурное катание не только стало таким же популярным, каким оно было в мое время, — оно еще и деньги стало приносить. Я не стояла со свечкой, но наши функционеры, уверена, хорошо погрели руки. Нынешние результаты — они не благодаря, а вопреки, поэтому очень скоро закончатся. А молодой талантливой плеяды тренеров пока не видно.

По моим понятиям, Писеев — вредитель. Я не раз ездила по стране с Шамилем Тарпищевым. Я не по слухам знаю, сколько Шамиль встречается с губернаторами, с руководителями регионов. И на каждой такой встрече он или участок земли просит для кортов, или приводит бизнесменов, готовых помогать теннису. Я могу с уверенностью сказать, что большинство теннисных кортов и стадионов в стране построены благодаря Шамилю. Но нет ни одного ледового катка, построенного благодаря усилиям Писеева.

В Москве строят, но это заслуга Лужкова. В Питере построила академию Матвиенко, ей оказывал помощь Фетисов. В Челябинске десять катков построил губернатор Сумин. Казань — здесь Шаймиев, великий руководитель. Но катастрофа теперь в другом. Ко мне подходили министр спорта Белоруссии, министр спорта Татарстана, подходят руководители многих регионов с одной и той же проблемой: нет специалистов! У нас нет тренеров! Писеев зря считал, что это армия, которую можно только разделять и над ней властвовать, а она все время будет давать результаты. Разрыв в тренерских кадрах двадцать — двадцать пять лет.

Зато в федерации фигурного катания России все кто мог получили звания заслуженных тренеров республики. Оказалось, звания достойна Голубкова, которая всегда была секретаршей. Подозреваю, что она никогда в жизни даже на льду не стояла. Голубкова пришла к нам работать секретарем в отдел фигурного катания. Теперь она — заслуженный тренер страны, вместе с тем же Писеевым. Но тот хоть немножечко с Ковалевым в молодости работал. А получил он заслуженного после того, как мы с Зайцевым в 1976-м выиграли Олимпийские игры. На следующий день. Мы еще говорили тогда Павлову: «Что вы делаете?!» Но тот в экстазе от победы дал, а забрать уже невозможно. И тогда он при нас Писееву сказал: «Ты им обязан этим званием».

Все говорят — в фигурном катании всегда есть медали! Вроде бы Писеев, теперь руководитель федерации, сидит, ничего не делает, кадры разогнал, а результат есть! Но выигрывают наши выдающиеся тренеры, потому что в самый сложный период те же Татьяна Тарасова и Тамара Москвина просто увезли ребят, когда в стране было невозможно тренироваться. Многие сборы тот же Кудрявцев и тот же Мишин до сих пор проводят за границей, чтобы обкатывать ребят на хороших катках и в хорошей компании. И без вмешательства чиновников.

Шестидесятые. Вместе с Улановым

В шестьдесят четвертом году, в пятнадцать лет, я еще продолжала выступать как одиночница. Жуку было не до нас: у него новая пара, Татьяна Жук с Александром Гореликом, на чемпионате Советского Союза сразу выступают несколько его учеников — Валерий Мешков, чемпион страны, Елена Котова, она всегда была третьей-четвертой, и молодая Лена Щеглова, которая подавала большие надежды.

Раньше каждый год юниорские чемпионаты разыгрывались следующим образом. Один год общество выставляет команду, другой — республики вместе с Москвой и Ленинградом (эти города представляли отдельные команды, потому что главные центры фигурного катания располагались именно в них). Поскольку я маленького роста, меня на таком чемпионате поставили в пару с Игорем Лавреневым, потому что в команде ЦСКА не хватало пары.

Но самое смешное то, что кроме меня все остальные одиночницы были крупными. Так что я выступала и в одиночном, и в парном разрядах. Мне тогда уже исполнилось четырнадцать. Прыгала я прилично. Но фигуры в «школе» катала плохо.

Это был 1963-й. Меня поставили в пару с Игорем, буквально только на чемпионат Москвы. Дальше мы не отобрались. Причем мы выступали по первому взрослому разряду. Я продолжала кататься как одиночница, а потом появились у нас в ЦСКА чехи — супруги Балун. Они работали в Москве год. В сезоне 1964 года теперь уже не Москве, а команде ЦСКА полагалось выставить команду. Меня опять поставили в пару, уже с Олегом Власовым, и вновь как самую маленькую. На этот раз мы отобрались на чемпионате Москвы. И теперь уже выступали на уровне кандидатов в мастера. Так я попала на чемпионат Советского Союза, который проходил в Лужниках. Там Жук меня в первый раз и увидел. Он вел пару из Ленинграда. По-моему, Литвинову и Соловьева. Другую пару, Морозову — Сурайкина, тогда вел Протопопов. Когда чехи уехали и Жук пришел в ЦСКА, он на меня все время посматривал, я же продолжала кататься как одиночница.

Многие думают, что Жук всю жизнь проработал в ЦСКА. Но это не так. Он закончил свою спортивную карьеру в 1961 году. В 1960-м был на Олимпийских играх шестым — это первое олимпийское очко, которое наши фигуристы принесли в общекомандный зачет. В 1961 году пара Нина и Станислав Жуки готовилась выступать на мировом первенстве, но чемпионат мира, как я уже говорила, был отменен, потому что в авиакатастрофе разбилась американская команда. До этого советские фигуристы в чемпионатах мира не принимали участия, только в чемпионатах Европы. Разбилось и спортивное будущее Жука — на фоне этого трагического события он закончил свою спортивную карьеру. На следующий год Жук уже тренировал Протопопова и поехал с ним в Братиславу на чемпионат мира 1962 года. Протопопов тогда выступал за «Локомотив». Жук, как и Протопопов, жил в Питере. Оба они были учениками легендарного Петра Петровича Орлова. Там собралась хорошая группа: Майя Беленькая и Игорь Москвин, Станислав и Нина Жуки и молодые Белоусова с Протопоповым.

Хотя Белоусова — москвичка, Протопопов ее из Москвы пригласил в пару. Каталась еще у Жука пара Таня Жук — Александр Гаврилов. Таня — это сестра Стаса. На этом чемпионате в Братиславе Протопопов с Белоусовой заняли второе место. Первое место оказалось за канадцами — братом и сестрой Джилиник. Протопопову повезло, потому что сильнейшие, немцы Килиус — Боймлер, во время выступления столкнулись друг с другом при исполнении прыжка в либелу, то есть прыжка с вращением. И в середине программы остановились — из-за травмы не могли кататься.

По-английски этот прыжок называется флайн-кэмел, у нас почему-то прыжок в либелу. Это чисто советская выдумка, потому что мы долгие годы были оторваны от мира. Вот откуда появились нелепые названия вроде «двойного тулупа» и всякие другие «цааки». Сейчас мы в основном пользуемся международной терминологией. Но, по-моему, до сих пор половина наших тренеров до конца не знает международных названий элементов. Говорить «тулуп», как у нас это принято, нельзя, потому что это название произносится как «то луп»: «то» — «через», «луп» — «зубец», «через зубец». А у нас появились двойные зимние тулупы, тройные дубленки. Например, Жук сам «цааку» придумал. Откуда эта «цаака», которой в помине нет в международной терминологии? Но она была изобретена Жуком, постарались не по своей воле и другие советские тренеры.

Но я отвлеклась. Все, чего я достигла, выступая как одиночница, — хорошо выглядела в произвольном катании. Но приходилось катать и «школу». Жук, когда я рисовала на льду фигуры, подходил посмотреть и тяжело вздыхал. Помню его такой характерный жест, он безнадежно отмахивался. «А, — говорил он, глядя на мои следы, — букет моей бабушки!» И уходил. У меня был настолько комариный вес, что я сама собственного следа на льду увидеть не могла, что уж говорить об арбитрах. Вообще «школу» мне скучно катать. Говорят, те, кто владеет «школой», ловят в ней определенный кайф. Но умеет тот, у кого она получается естественно, от рождения — выучиться ее катать невозможно. К тому же я не понимала, зачем она нужна. Я не только не могла найти свой след — все эти «тройки» и «скобки» мне совершенно безразличны. Удивительно, но если говорить о технике в произвольном катании, то у меня тут достаточно богатый арсенал. Считалось, что человек, который хорошо катает «школу», хорошо владеет коньком. Но «школу» я катала отвратительно, а коньковая техника у меня была хорошая. Прыжок получался средненький. Поэтому после «школы» (а она всегда шла первой) я оказывалась где-то в конце второй десятки, а потом за счет произвольного катания поднималась.

Весной шестьдесят шестого года я стала призером чемпионата Советского Союза и кандидатом в мастера спорта. Именно в это время Саша Тихомиров и предложил попробовать покататься с ним в паре, тем более что Жуку, конечно, было не до меня. Мы с мамой пришли к нему отпрашиваться, но он попросил нас подождать и начал бурно мне искать партнера. Вероятно, глаз он на меня положил, просто руки не доходили. Я для него была еще слишком молода, во втором, в третьем эшелоне. Через две недели он предложил мне попробовать встать в пару с Улановым, хотя мне безумно хотелось кататься с Александром Тихомировым. Сама не знаю почему. Наверное, он мне внешне больше нравился. Я думаю, что для Леши это предложение оказалось очень тяжелым, потому что партнершей его была родная сестра Лена. Но Лена выросла, стала выше и тяжелее и явно его тормозила. Папа Уланова поддерживал решение Жука, а мама была категорически против.

Папа у Леши — высокий, стройный офицер. И сын очень на отца похож. А Лена получилась такая кругленькая, но ей очень нравилось кататься, хотя это явно не ее дело. В семье Улановых начался ужасный разлад. Но мы с Лешей уже несколько дней вместе тренировались, а я понятия об этом не имела. Вдруг на каток влетает женщина восточного типа, совершенно разъяренная. Как выяснилось, у Лелика мама родом из Баку. Помню огненные темные глаза, которые буквально сверкали. Она вдоль борта бегала и что-то кричала. Мне Стас велел: иди в раздевалку, тренировка закончилась. У нас тогда была общая раздевалка. Девочки переодевались в туалетной комнате, точнее, перед ней, где умывальники, а мальчики в душевой. Я пошла в раздевалку. Не успела коньки снять, как эта дама, как оказалось Лешина мама, влетела за мной.

Перед душевой тоже была небольшая комнатка, где можно было одежду оставить — наша советская система на выживание. Раздевалок во Дворце спорта было мало, и большую часть из них занимали хоккеисты ЦСКА.

Эта дама схватила меня и буквально стала душить. Хорошо, что в этот момент в раздевалку вошла Мила Пахомова, которая вырвала меня из ее рук. Сам Лешка, оказывается, ушел из дома и жил какое-то время у Татьяны Петровны Матросовой. Она работала хореографом на СЮПе, была одинокой и многих мальчишек — и братьев Четверухиных, Лешу и Сережу, и Сережу Волгушева — опекала. Лешина мама решила, что это я во всем виновата.

Но когда Жук окончательно принял решение, что мы с Улановым будем кататься в паре, Лешу быстренько призвали в армию, и у него образовалась койка в казарме, где он мог ночевать.

Леша был старше меня на три года и, конечно, имел больше опыта в парном катании.

Как Жук с нами работал? Он давал задание, причем очень четкое. Учил, как это задание полагается выполнять, а потом нас проверял. Получалось, что Жук заранее нас готовил к тому, что мы можем многое делать сами. С нас требовал только тогда, когда мы знали, как выполнить данное им задание. Жук указывал, на что в определенной ситуации мы должны обратить особое внимание. Из чего состояли его задания? Например, подготовить самостоятельно какие-то связки из прыжков или шагов. Мы большей частью катались на открытом катке. Как я уже говорила, это были залитые теннисные корты. Несмотря на то что на нем висели ученики из сборной страны, прежде всего пара его сестры Татьяны Жук с Александром Гореликом, плюс еще целая команда из чемпионов, он всегда к нам на каток прибегал и ежедневно все проверял. И получалось, что с нами он каждую неделю проводил немало часов. Другими словами, мы всегда у него находились под пристальным наблюдением. Поначалу мы самостоятельно подобрали музыку к своим программам. Так как Лешка учился в Гнесинском музыкальном училище, то он в основном этим и занимался.

С Лешей мне было ужасно интересно, для меня он стал первым из мира людей, связанных с искусством. Несколько лет он меня таскал по всем столичным залам. Концертно-театральную Москву я изучила благодаря ему. До него нас с сестрой мама иногда выводила куда-нибудь, но чаще всего — обычные школьные походы в театр. А так, чтобы за рубль попасть в зал и сидеть, как студенты, на ступеньках. Восхитительно! Мы вместе просмотрели все лучшее, что тогда шло в Большом театре, всю программу ансамбля Моисеева. Уланов знал всех пожилых женщин, которые стояли на контроле. На настоящий билет денег у нас не было, да и билетов, предположим, в Большой, в природе, кажется, не существовало. Но за рубль нас пропускали на ступеньки галерки. Лешка меня здорово образовал, благодаря ему у меня появилось совершенно другое представление о Москве. Все-таки у меня родители не москвичи, и этот город родным для них не стал.

Когда мы начали выигрывать, разлад в семье Улановых только усилился. Но отец всегда был за Лешу. А его мама считала, что на моем месте должна быть ее дочь. Лене пытались найти и даже нашли какого-то партнера, она с ним выступала, но явно неудачно.

А Саша Тихомиров стал кататься с Людой Суслиной. И долгие годы они входили в сборную страны. Они были чуть ли не первыми учениками Тарасовой, когда Таня решила работать тренером.

Несмотря на то что мы с Улановым много времени проводили вместе, у нас совершенно не возникало романтических отношений. Что бы там народ ни говорил. В шестьдесят восьмом году возникла смешная ситуация. Звонит мне Лешка и говорит: «Знаешь, я уезжаю в Ленинград. Я буду кататься с Людой Смирновой». Я ему: «Да? Ну ладно». То есть я к его решению отнеслась спокойно. Только что прошел наш первый чемпионат Европы, на котором мы никак особенно не отметились. Не могу сказать, что мне было приятно такое слышать, но то, что для меня его поступок может стать трагедией — у меня и мысли такой не возникало. В тот год мои родители настраивали меня только на то, чтобы я хорошо училась в спецшколе и готовилась в институт. Да и для меня учеба казалась самым главным делом в жизни. Никак не фигурное катание. Единственное, о чем я спросила: «А Люда об этом знает?» Он: «Нет, я и еду ей это предлагать». Я только и сказала: «Ну-ну.» Тогда пару Смирнова с Сурайкиным патронировал Протопопов. Буквально через два дня, причем достаточно поздно, что было большой неожиданностью для нашей семьи, нам так поздно никто не звонил, — снова возник Уланов. И очень нервным голосом сказал: «Как ты посмотришь на то, что я тебе снова предложу кататься в паре?» Я хихикнула, но ответила что-то типа того, что «теперь я тебе буду ставить условия».

В 1968 году мы уже входили в сборную страны, на чемпионате Европы стали пятыми и третьими на чемпионате Советского Союза. Смирнова с Сурайкиным стояли ниже. И началось первое наше мыканье. Узнав о попытке Уланова «сбежать», Жук встал в позу. В ЦСКА начали выяснять с Улановым отношения, поскольку он на тот момент числился военнослужащим. Но Лешу надо знать, он весь состоял из спонтанных поступков. Каждая весна, начиная с мая месяца, проходила под знаком его сильного возбуждения. Мы с ним даже не катались в это время вместе. Он в течение недели худел килограммов на семь, и ему вообще не рекомендовалось чем-либо заниматься. Но в те времена мы еще сильно в такие тонкости не вдавались. Наши бесконечные выяснения отношений, а потом такие же сложные примирения ситуацию не улучшали. Кончилось дело тем, что уже и я стала капризничать. Глядя из сегодняшнего дня на то, что происходило сорок лет назад, понимаешь, насколько смешны все эти скандалы. А тогда мы сидели в кабинете у одного из полковников, который в ЦСКА отвечал за зимние виды спорта, и выясняли отношения. Полковник был добрый, мягкий человек, я к нему хорошо относилась. Он спрашивает: «Леша, чего ты хочешь?» И Лешка с пафосом (а для меня это звучало как хохма) говорит: «Я хотел бы не только кататься в паре, но и быть с Ирой в близких отношениях, чтобы у нас были дети». Я совершенно искренне начала смеяться, а для него мое веселье оказалось большим оскорблением. Но как я могла все это серьезно воспринимать?

Наконец Жук сказал: «Хотите кататься в паре, начинайте тренироваться сами». После этого вердикта мы разъехались на летний отдых. Я, так как девушкой была активной, летом что-то неправильно сделала и потянула ахилл. Когда отпуск закончился и мы вернулись обратно, я прыгать не могла, и кататься мне было больно. Стас с командой уехал на сборы, у него появилась новая фаворитка — одиночница Галина Гржибовская. Щеглова же ушла тренироваться к Плинеру, Мешков закончил выступать сразу после Олимпийских игр. У Жука из прежнего состава оставалась еще и пара Жук — Горелик. И Сергей Четверухин к нему пришел. Работы у Станислава Алексеевича было достаточно, что и заставило его сказать: мол, сами работайте, а я посмотрю, что получится. Мы как-то ковырялись, но многое делать не могли — нога у меня болела. Тренера особо рядом не наблюдалось, как вдруг в октябре он принимает решение: мы едем на соревнования! Причем из-за травмы я не могла делать два элемента в короткой программе. И все равно мы поехали на соревнования. Назывались они «Олимпийские надежды», проходили в Челябинске, где я единственный раз в жизни заняла второе место.

Музыка победы

У меня никогда не было вторых мест. Я или первая, или третья. Стояла осень шестьдесят восьмого года. Почему эти соревнования мне запомнились? Потому что впервые Жук со мной очень нервно разговаривал. Он мне начал говорить, что со мной очень тяжело работать, я для пары невнимательный человек, потому что всегда сосредоточена на себе. В общем, какие-то странные претензии. Первый раз у меня с ним было такое тяжелое общение. Потом таких бесед стало множество. Я научилась защищаться. У меня сложилось впечатление, что ему хотелось регулярно вскрывать свои проблемы, как нарывы. А поскольку я была наиболее послушной, то на меня можно было всё выливать.

Чемпионат Советского Союза шестьдесят девятого года проходил в Питере на новом катке «Юбилейный», который построили к столетию со дня рождения Ленина. Буквально за день до чемпионата в главной газете страны, в «Правде», появляется жуткая статья про изверга и деспота Жука, подписанная тренерами Плинером, Москвиным, Мариной Гришиной и, по-моему, Вячеславом Зайцевым. Статья о том, как он груб, причем не только с учениками, как он безобразно себя ведет с коллегами. Ничего конкретного, только о том, что он узурпирует власть и терроризирует педагогический коллектив и спортсменов. Это был первый удар такой силы. Но надо знать Жука. Внешне он даже не покачнулся.

Если у нас программа на пять минут восемь секунд, значит Жук везет как минимум десять бобин. Там были, например, пять минут и две секунды, пять и пять, пять и шесть. В чем смысл? А вот в чем: вдруг скорость магнитофона отстает, ведь они всегда работают по-разному. Жук всегда проверял скорость магнитофона своим секундомером. Он никому не доверял. Измерит и дает радистам ту бобину, какую надо. Стас музыку практически не слышал. Он слышал только ритм, и к музыке подходил как к звукам, в которых чередовались различные ритмы. Музыкального Уланова такое отношение к музыке дико бесило. А Жук подходил к делу так: он брал музыку и, поскольку ее не слышал, выписывал счет. Если музыка была вальсовая, он писал: раз, два, три. Одна троечка, вторая троечка, третья троечка. Дальше он считал, сколько получалось тактов. Если музыка была русская народная, то он писал четверочки или восьмерочки. И высчитывал, на какой счет мы делаем такой-то элемент. Под него он кромсал музыку. Медленной части Жук вообще родить не мог.

Первая программа, которую он нам делал, пришлась на осень шестьдесят седьмого года. В этот момент у нас на льду оказался Петр Петрович Орлов, тренер Жука. Он тогда работал в Киеве и приехал в Москву с сыном. Он смотрел, смотрел на мучения Жука, а когда тот вышел, он нам эту медленную часть буквально за две минуты придумал. Петр Петрович катался очень смешно, он разводил руки и держал их, отставив указательные пальчики. Он был совершенно кругленький, такой Винни Пух или Карлсон на льду. Ручки в сторону, но как он все хорошо делал! Петр Петрович мягонько говорил, а лицо — чистый Ленин. Жук однажды рассказал нам историю о том, как они уезжали на Олимпийские игры в США в шестидесятом году, даже показывал фотографию. Перед отъездом Петру Петровичу пришлось сбрить бородку и усы, иначе все его принимали за Ленина. На фотографии они в громадных шляпах стоят у трапа самолета.

Петр Петрович тренировал и Белоусову с Протопоповым, и Майю Беленькую с Игорем Москвиным, он воспитал Жука. У Орлова тогда собрались основные отечественные силы в этом виде спорта.

Орлов потрясающе нам медленную часть сделал. Он сам был романтически настроенным человеком, а я — совершенно не лирической девушкой. И, наверное, именно в этом таилась главная причина нашего конфликта с Улановым.

Вот Леша — абсолютный лирик. Его все время именно к такой музыке тянуло. Для него то, что я постоянно суетилась, бегала и прыгала, было как острый нож. Желание заняться лирическим катанием стало основой выбора в партнерши Люды Смирновой. Они по манере катания, конечно, больше подходили друг другу. Я же всегда оказывалась для него раздражителем. Теперь, много лет спустя, я понимаю, что ему было во многом неудобно со мной.

Потом я тоже поняла, почему Жук мне говорил, что я невнимательна к партнеру. Я всегда шла в собственном ритме. Уланову только и оставалось, как под мой ритм подстраиваться. Я за ним вообще не следила, даже не смотрела, что он делает. Я только-только, по большому счету, приглядываться к нему стала в последние год-два нашего катания. (Но зато я самым внимательным образом потом следила за Зайцевым!) И вот я с короткими ногами мчусь изо всех сил, у меня маленький прыжок, короткий наезд, а у него — длинный наезд, длинные ноги, вялый толчок. Конечно, совместить одно с другим было очень тяжело. И в этом тоже был наш конфликт.

Зритель, конечно, таких тонкостей не видит. Но конфликт с каждым годом все усиливался и усиливался, несмотря на победы. То, что мы с Лешей сделали в первые два года, пока нас Жук выдерживал, — это победа над собой. То, что мы наработали с шестьдесят шестого по шестьдесят девятый год — на этом мы продержались следующие три года. В эти три года наших побед мы ничего нового не создали. Менялась музыка, менялись программы, но в техническом плане — ничего не прибавилось. Ну, может быть, пара элементов. И в этом тоже запрятан конфликт. Стоять на месте и пользоваться все время одним и тем же для меня слишком скучно.

Тогда на чемпионате страны в шестьдесят девятом Жук говорит: «Я всё проверил, четыре магнитофона работают хорошо, я туда отдал музыку, а пятый — отстает, но мне сказали, что он недействующий». Перед короткой программой я пришла в раздевалку, поставила коньки, и мы отправились разминаться. Обычно я коньки надеваю всегда с левой ноги. Это все знали. У меня бзик такой — только с левой ноги. Тут, сама не знаю почему, я начала надевать правый. И когда уже стала натягивать, потому что ботинки всегда надо очень сильно натягивать, только тогда поняла, что начала не с той ноги. Я решила его снимать. Поэтому так и не натянула ботинок до конца. Но когда я его подняла, оттуда посыпалось стекло от битой лампочки. Тонкое мелкое стекло. Если бы я, не задумываясь, его натянула, у меня бы вся пятка оказалась в стекле. Кто-то стекло насыпал внутрь, но кто, не знаю. Догадываюсь, но это все домыслы. Не хочу даже о них говорить, не хочу.

Первый раз нас Жук показал на чемпионате Москвы в шестьдесят седьмом году, осенью. Раньше открытый чемпионат Москвы — это, считай, малый чемпионат Советского Союза. Ленинградец Протопопов, тогдашний лидер в парном катании, был в этот момент на сборах в Воскресенске. Он специально приехал и нас снимал. Говорят, что потом, когда он смотрел собственное кино, он считал все наши перебежки. Он уверял, что мы бегаем, как конькобежцы, но, вероятно, увидел в нас угрозу, — технически мы уже сильно выделялись. Мы первые стали делать комбинации прыжков. Прежде их демонстрировали только одиночники, даже в правилах о них не упоминалось. Точнее, не комбинации, а каскады. Вроде бы, какая разница? Но комбинация — это когда ты с ноги, на которую приземляешься, выполняешь следующий прыжок. Каскад — когда ты можешь менять ноги и делать между прыжками маленькие перепрыжки. Наша первая комбинация: мы прыгали аксель, риттбергер, оллер — «двойной тулуп». Это вызвало шок. Каскады прыжков в парном катании — чистое изобретение Жука. В этом его новаторство больше всего и проявилось.

В конце 1968 года мы выступали на турнире «Нувель де Моску». Мы выиграли в этом турнире, показав новую комбинацию. Белоусова с Протопоповым в соревнованиях не участвовали, они вышли только на показательные выступления. Москвина с Мишиным, вторая пара страны, тоже не выступали. Интрига только начинала закручиваться, потому что Москвин перестал работать с Протопоповым. Еще зимой Москвин выводил Протопопова на Олимпийских играх, а осенью они разругались. Говорят, что Тамара Москвина на каких-то международных соревнованиях показала протопоповские задумки. Его серию комбинированных тодесов.

И вот на чемпионате Советского Союза Протопопова на лед выводила уже Чайковская. Похоже, все шло к тому, чтобы три питерские пары оказались на пьедестале. Москвина — Мишин, Белоусова — Протопопов и Смирнова — Сурайкин. Я не расставляю их в последовательности, просто перечисляю. Сурайкина в тот момент тренировал Протопопов. Но Сурайкин сделал ошибку в короткой программе, и поэтому мы с Лешей вышли на третье место. Почему я так долго рассказываю об этом турнире? Именно с него началось мое личное противостояние питерской школе и вообще всему, что с ней связано. Со мной все время в северной столице происходили всякого рода неприятности. Я люблю этот город, у меня там много друзей, оттуда мой тренер, партнер, наконец, отец моего сына. Но в Питере все время судьба поворачивается ко мне спиной.

Перед произвольной программой возникла заминка. У нас платья застегивались на молнии, и у кого-то из девчонок нитки вдоль молнии разрезали бритвой. Когда молнию застегиваешь, порез не сразу виден. Но если напрягаешь спину — молния расходится.

Помню, что я молнию вшивала обратно. Когда я Жуку рассказала, что произошло, он в ответ рассказал истории, которые происходили с предыдущими сборными. Жук вспоминал, что раньше чемпионаты проходили на открытых катках, и кому-то коньки положили на батарею. Конек нагрелся, и когда «враг» вышел катать «школу», то конек буквально впаялся в лед. Обычно к катку вела длинная дорожка. Чтобы попасть на лед, приходилось долго идти, раздевалки были далеко. Все проходили этот путь на зубцах, чтобы не попортить лезвия (тогда у наших спортсменов чехлов еще не было). «Хохмачи» посыпали дорожку песком или усеивали кнопками. Такие у них были развлечения. Это считалось шуткой.

Мне рассказывали, как подсмеивались над Москвиным. Игорь Борисович всегда был в очках, так ему ночью их намазывали зубной пастой. Или приколачивали к полу тапочки. Однажды ночью между пальцев тихонько вставили спички и подожгли. Приколы нашего городка.

Произвольная программа ставилась так: быстрая часть — «Пляска скоморохов» Чайковского, медленная — «Жизель» Адана. Потом мы поменяли одну часть, появилась полька. Вся музыка была собрана из разных классических балетов. Финал — «Трепак», тоже Чайковского. В короткой программе использовали молдавскую мелодию «Петушок».

И вот выступаем мы в произвольной программе. У нас первая часть — первый каскад, и после него, через два шага, бедуинский прыжок. И вдруг музыка, как раз когда мы этот прыжок делали, сменилась и ускорилась. Я всегда на соревнованиях бегу чуть-чуть быстрее музыки. А тут мы еще только в середине комбинации, а музыка понеслась. То есть в первой части музыка шла на четыре секунды быстрее. И дальше всю программу мы с Улановым ее догоняли. Гнались и догнали.

Мы подъезжаем к Жуку, и он нам начинает вставлять: вот там вы в музыку не попали! Я возражаю: «Музыка слишком ушла вперед! — И совершенно непроизвольно добавила: — Посмотрите, время какое?» Смотрим, а у нас выступление на восемь секунд раньше закончилось. Жук не дождался оценки, рванул к звукооператорам. Я дважды в жизни видела, как Жук бежит (второй раз это было в Братиславе, когда мы без музыки катались). Он рванул, как тигр, в радиоузел по крутой межтрибунной лестнице.

После нас выходили Белоусова и Протопопов. А с нами начала работать медицинская бригада: мерили давление, считали пульс. Мы сидели, смотрели по сторонам. Вижу, из радиоузла спокойно возвращается Жук. К нам подходит и говорит: «Протопопову музыку на тот же магнитофон поставили — про который мне говорили, что он нерабочий, поскольку бежит вперед». Мы-то, молодые, музыку догнали, а вот Протопопов не догнал. А для него кататься вне музыки, в отличие от нас — катастрофа. Это был тот чемпионат Советского Союза, что выиграли Москвина с Мишиным. Протопопов стал вторым, а мы с Леликом третьими, то есть завоевали право ехать на чемпионат Европы.

Думаю, что наша кассета оказалась на том магнитофоне не случайно. Имен опять не называю. Не пойман — не вор. На показательных выступлениях я наблюдала самую большую пафосную ерунду, которую мне довелось когда-либо видеть в нашем виде спорта. Белоусова и Протопопов прокатали свои знаменитые номера, затем звенящий торжественный голос диктора: «Посвящается защитникам Ленинграда». Я уж не помню, какая зазвучала классическая музыка — Рахманинов, Чайковский или Шостакович, — и Протопопов начал делать свои четыре «тодеса смерти». Сидит народ, ничего не понимает: должна быть какая-то композиция, а тут один тодес, второй тодес, третий тодес, четвертый тодес. Надо заметить, что «тодес» с немецкого переводится как «спираль смерти». Они сделали классический тодес назад-наружу, потом назад-внутрь (который первой показала Москвина, из-за чего они с ней и разругались, поскольку Протопопов считал, что у него этот элемент украли). Дальше демонстрировался тодес вперед-внутрь и самый тяжелый, вперед-наружу, его мало кто может выполнять. Мне тогда показалось, да и теперь кажется, что все это несерьезно.

В Ленинграде у меня впервые состоялся тяжелый разговор с Жуком. Я даже не поняла почему. Мне казалось, что мы тогда героически выстояли весь чемпионат. И никто мне слова доброго не сказал. Мы жили тогда в гостинице «Октябрьская», напротив Московского вокзала. И вот я тащусь со своим тяжелым чемоданом на вокзал. Чемоданов на колесиках еще не существовало. Не знаю, как дошла до поезда. Я себя успокаивала: опоздаю — значит опоздаю. Уланов куда-то умчался, Жук исчез, я одна перлась с чемоданом и сумкой с коньками. Кое-как села в последний вагон, дальше двигаться не было сил.

В Ленинграде у меня украли паспорт. А раньше перед выездом за границу ты должен был внутренний паспорт сдать, а взамен тебе давали заграничный. Мне пришлось срочно в Москве восстанавливать паспорт, который быстро никогда не восстанавливается.

Украли почему-то только паспорт. Мне дежурная по этажу его отдала, как говорится, из рук в руки. Я положила его на тумбочку. И пока я ходила навещать подруг, он исчез. Очень долгое время у меня с городом на Неве отношения не складывались, я только выходила на перрон Московского вокзала, у меня уже температура тридцать семь. Но все время меня жизнь с этим городом то так, то иначе, но связывает. Мое тогдашнее неприятие Ленинграда совершенно не относилось к его жителям. Оно касалось только фигурного катания.

Впервые за границей. Триумф в Гармиш-Партенкирхене

Когда мы попали в сборную, Сергей Павлович Павлов уже был председателем Спорткомитета. Мне кажется, что фигурное катание у него было любимым видом спорта. Он ни разу не пропустил проводов команды фигуристов на чемпионаты Европы и мира. Ни разу!

Так всегда было заведено: перед отлетом команды если не председатель Спорткомитета, то его зам, который курирует этот вид спорта, обязательно с ней встречается. Но и соревнований тогда было не так много. Тем более что провожали только на крупнейшие турниры.

В шестьдесят восьмом году на чемпионат Европы нас отправили вместо пары Жук — Горелик. На чемпионате Советского Союза, который всегда был главным отборочным туром, они показали только короткую программу, потому что Таня заболела. Было принято решение, что мы едем только на чемпионат Европы, а уже на Олимпийские игры — они. Займи мы тогда место повыше пятого, поехали бы и на Олимпиаду.

В шестьдесят восьмом году я в первый раз летела на самолете. Первый раз на самолете! И сразу за границу! Я, естественно, смотрела в четыре глаза, так хотела эту заграницу увидеть во всех подробностях. Мы же «их жизнь» только в фильмах видели! Приехали в маленький городок Вестерос в Швеции сразу после Нового года. Весь город в гирляндах, еще не сняли украшения после Рождества. В каждом окне цветные лампочки. В каждом домике украшенные елки. Я ходила по улицам городка с четким ощущением, что попала в сказку.

Но самое большое потрясение я испытала, когда мы вышли на тренировку, а рядом с нами фигуристы, которых я видела прежде только по телевизору. Правда, кое-кого с трибуны Лужников, поскольку в Москве в шестьдесят пятом году проводили чемпионат Европы. Описать мое состояние невозможно. И вдруг мы после короткой программы заняли третье место! Тут я чуть сознания не лишилась. Помню, как гордо ходили безусловные лидеры парного катания, олимпийские чемпионы Белоусова и Протопопов, а позади семенил старший тренер сборной Вячеслав Зайцев, который за ними нес сумки. Мы же все время гуляли с Жуком.

Когда я первый раз зашла в раздевалку, то поняла, что переодеваться в ней я не смогу. Не смогу, потому что у нас белья такого не было. А для девочек это очень важно! И тогда, к удивлению всей иностранной публики, я принимаю единственно правильное решение: я начинаю снимать все вместе и сразу — брюки, колготки, трусики, потому что каждое по отдельности снимать невозможно. А дальше уже надеваю платье. Потом я переодевалась прямо в номере, чтобы на каток идти в платье. Эта неразрешимая сложность продолжалась до тех пор, пока нам не выдали суточные. Мы, девочки, конечно, побежали в магазин. Первое — мы купили себе белье, второе — колготки. Иначе выступать было бы не в чем. Нам, конечно, выдавали колготки. По одной паре, как членам сборной Советского Союза. У меня в шестьдесят седьмом году на московском турнире было платье, на которое мама посадила «бриллиантики» — стразы в лапочках. И на первой же поддержке эти «бриллиантики» мне порвали единственные колготки. Дальше я прокатала всю программу в порванных колготках. Сразу две дырки на ногах. Я выступаю и чувствую, как ползут по ноге, спускаются петли. Потом я всю ночь их поднимала и зашивала крючочком. На следующий день полагалось выйти в показательных выступлениях, и если не заштопаю колготки, надеть нечего! Конечно, все эти «бриллиантики» тут же были сняты.

Когда мы после первого дня заняли третье место, я впервые увидела, что Жук сам немножко растерялся. Уланов говорит: «Знаете, Станислав Алексеевич, я так устал, может быть, мы завтра не будем тренироваться, а будет только разминка?» Это мы про себя его Стасом звали, а в личном общении — только Станислав Алексеевич. И вдруг Жук отвечает: «Хорошо, отдыхайте». Для меня, для моих мышц не тренироваться — это смерти подобно!

Перед тем как мы вышли с произвольной программой, я смотрела, как другие катаются. А Вячеслав Зайцев меня ошарашил: «Ира, представляешь, сейчас весь Советский Союз будет на тебя смотреть!»

Я считалась ослабленным ребенком, и меня мама пичкала фруктами и витаминами, а так как фруктов было мало — какие в Москве зимой фрукты, — мне ежедневно скармливали клюкву, которую я терпеть не могла. Один раз я ела эту клюкву в сахарной пудре — одну ягоду кладу в рот, а на вторую нажимаю и ею пуляю в стенку. Стена была меловая, тогда не везде клеили обои, и я, естественно, ее попортила. Чтобы оставшееся от меня позорище как-то прикрыть, папа купил громадную карту Советского Союза с полезными ископаемыми и повесил ее на эту стену, скрыв пятна от клюквы, а за следы расстрела сильно меня не наказали. Мне было не больше пяти лет. Не очень еще соображала. Карта провисела у нас очень долго. Продолжение этой истории следующее. Есть я никогда не хотела, и когда меня кормили, наблюдала за мухами, которые садились и ползали по всем этим полезным ископаемым. Я как никто из моих ровесников изучила карту Советского Союза.

Почему я об этом вспомнила? После слов Зайцева я сразу представила: здесь Кольский полуостров, там свисает Камчатка со всеми островами, а тут Уральская гряда. То есть я представила себе не аудиторию, а географию. На произвольное катание я вышла неразмятая, не тренированная, немая от ужаса, что я соревнуюсь с теми, кто еще совсем недавно на Олимпийских играх стоял на пьедестале почета. «Как я среди них тут затесалась?» — подумала я, качаясь от кошмара, представляя себе всю громаду не нарисованной, а реальной карты. Что в итоге получилось. Легче сосчитать, что я сделала, чем то, чего не сделала. Падений не было, но была сплошная «грязь». Более «грязного» катания я еще не устраивала. Есть такое английское слово «гарбич» — помойка. Это было не катание, а сплошная помойка. Мы вышли со льда, стоим перед Жуком. Он нам говорит: «Ну спасибо, поздравили вы меня с днем рождения». С того дня я на всю жизнь запомнила дату его рождения — двадцать пятое января!

На следующий год перед отъездом в Гармиш-Партенкирхен Протопопов поднял вопрос: или он едет на чемпионат Европы — или Жук! Тогда как раз развернулась эпопея писем в газеты по поводу Жука. Начинался шестьдесят девятый год. В шестьдесят втором Жук тренировал Протопопова. Тогда Олег в первый раз занял призовое, второе место. И, выйдя на лед, сказал: «Ну что, Стасик, вот он локоток, близок, да не укусишь». Жук тогда первый год как сам не выступал. Тут их пути и разошлись окончательно. Жук задался целью обыграть Протопопова — если не сам, так пусть ученики отомстят. Сначала он сделал ставку на пару Жук — Гаврилов, потом на Уланова и Роднину. Похоже, «вставить фитиль» Протопопову стало для него идеей фикс. Но надо отдать ему должное, и я всегда это вспоминаю, что, когда мы с Улановым начали кататься вместе, Жук писал для нас реальный план. У него всегда были четко расписаны планы. Тут Лешка стал с чем-то возникать, по-моему, со своей любимой идеей — лирической темой. Жук ему сурово ответил: «Так ты Протопопова никогда не обыграешь». Меня поразило: мы еще никто, а он уже решает, что с нами обыграет Протопопова. Стас объяснял Леше: ты никогда не обыграешь его в том, что считается его направлением. Протопопов здесь совершенно вне конкуренции. Надо идти абсолютно другим путем. Мы можем его перекатать, перепрыгать, и музыка у нас должна быть совсем иная. Думаю, что Леша такую постановку вопроса тяжело воспринимал, потому что по природе он скорее последователь протопоповского стиля катания, чем того силового, быстрого, который исповедовал Жук.

На чемпионат Европы 1969 года мы поехали без тренера. Жук нам сказал: «Ребята, не волнуйтесь, может быть, я вас еще догоню».

Обычно спортсмены и тренеры уезжали раньше, адаптироваться, потом приезжала вторая группа — судьи, и наконец, третья группа — журналисты и туристы. Приехали судьи, Жука нет. Приезжают журналисты с туристами. У нас в этот день последняя тренировка на катке, завтра соревнования. Появляются Таня Тарасова, Плинер, Рыжкин, известный фотокорреспондент Дима Донской. Я стою у двери: входит один, второй, Жука все нет. Появился Рыжкин, я спрашиваю: «Виктор Иванович, а где Станислав Алексеевич?» Виктор Иванович тогда был начальником команды фигуристов в ЦСКА. Он отвечает: «Ириша, Жука не будет, но мы здесь, мы с вами». Он действительно нас опекал вместе с Таней Тарасовой и Эдиком Плинером. А Дима все время нас снимал. В основном эти люди нам помогали и поддерживали. Так я узнала, что ультиматум Протопопова — или я, или Жук! — был решен в пользу Олега. Иначе он отказывался участвовать в соревнованиях.

После короткой программы мы вновь, как в прошлом году, на третьем месте. Я помню, что накануне старта в произвольной программе я думала только об одном: лишь бы не спуститься ниже, как в прошлом году. Я так не хотела потерять третье место! Вновь раздевалка общая для всех, но это случилось в последний раз. Размявшись, мы шли дальше в другие раздевалки, те, что были свободными. С нами рядом все время были Рыжкин, Плинер и Тарасова. Прокаталась немецкая пара, народ свистел, визжал от восторга. Потом вышли Москвина — Мишин. Кто-то начал кричать: «Свободу Дубчеку!», кричащих стали освистывать, и, честно говоря, была тяжелая ситуация. Шестьдесят девятый год, сразу после событий в Чехословакии. И в разгар всего этого свиста и крика мы с Улановым вышли на лед. Но нас зрители почему-то поддержали, причем хорошо. Может, знали, что мы без тренера? Мы начали катать программу, сделали первую нашу комбинацию из четырех прыжков. Только мы приземлились после второго прыжка, публика сделала так: «У-ух!». И с каждым прыжком этот возглас нарастал. Когда мы делали вторую комбинацию, зал уже был целиком наш. Мы откатали технически чисто, но главное — эмоционально. Наше состояние совпало с эмоциональным состоянием публики. Такие выступления можно пересчитать по пальцам.

Нам выставляют баллы, и я вижу, что высокая оценка, высокая! А потом долго мы все ждем окончательного результата, ведь компьютеров не было. Тогда при подведении итогов, после окончания соревнований, устраивались маленькие показательные выступления. В это время и проводился подсчет. Мы знать не знаем, кто на каком месте. Все оценки стояли вплотную. Нам сказали, чтобы мы готовились к награждению. Мы быстро зашнуровываем ботинки. И тут нас объявили первыми!

Второй парой стали Белоусова с Протопоповым и третьими — Москвина и Мишин. Первый раз весь пьедестал оказался советским. Но в то время в фигурном катании флаги не поднимались и гимны не исполнялись — ни на чемпионатах Европы, ни на чемпионатах мира. Просто вызывались на пьедестал — и всё. Очень консервативный был вид спорта.

Такой пресс-конференции у меня больше не было никогда. Ни в Братиславе, спустя пять лет, ни в Лейк-Плэсиде, ничего похожего. Десятки вопросов. О нас же ничего не знали. Естественно, спрашивали, почему нет Жука. Хотя в пресс-конференции участвовали все три пары, все вопросы, получалось, задавали только нам. Мало того, я еще сидела вся в цветах. Но я действительно была моложе всех в команде и получилась «вся в шоколаде», поскольку помимо цветов была еще задарена игрушками. Сколько эта пресс-конференция продолжалась, сказать не могу. Но когда мы наконец с подарками и цветами вошли в нашу раздевалку, помню совершенно отчетливо, как Москвина с Мишиным быстренько переоделись и с Игорем Борисовичем куда-то побежали. А Протопопов стоял ногами на скамейке. Костюм свой снял и стоял в нижнем белье. И поза, и лицо у него были такие, что казалось, будто он повесился!

Мы с Лешкой вылетели оттуда, даже не переодеваясь. Только сняли коньки, засунули их в сумку и, как были в костюмах, так и выскочили при полной тишине. В команде нас никто не поздравил, только на пьедестале руки пожали, а после никто слова не произнес. Мы вошли в раздевалку своей команды — сборной Советского Союза — в полной тишине. С нами были Дима Донской, Виктор Иванович и Плинер с Татьяной — та самая группа людей, которая нас оберегала. Когда мы подошли к гостинице, нас вышли встречать только хозяева гостиницы со своим сыном. Они нам вручили огромный букет цветов. Ресторан уже не работал, а мы были голодные. Я жила в номере с Галей Гржибовской, а Лешка — с Четверухиным, которому завтра надо было выступать. И мы с Улановым тихонько кипятильником что-то разогрели и поели.

Утром вышли на завтрак — полная тишина. Никто не поздравляет. Сидит вся команда, общий завтрак. Я говорю: доброе утро. Все кивнули и продолжили есть. И только после того, как в середине дня пришла телеграмма с поздравлением от Павлова, а в ней сообщение о том, что нам присвоены звания заслуженных мастеров спорта за победу на чемпионате Европы — такого никогда не было! — руководитель делегации воспринял это как указание, и нас стали поздравлять. Он же не знал до этого, плохо или хорошо, что пара олимпийских чемпионов проиграла. Донской: «Ребята, у вас сегодня свободный день, пошли сниматься». Он тогда с нами весь день провел, сделал фотосессию, как сейчас говорят. Мы фотографировались везде, где только можно, с кем только можно, даже с собаками. Куча фотографий была в тот день сделана. Дима стал первым фотолетописцем нашей победы.

Мы вернулись такие победительные и успешные! Тогда были очень красивые чемпионские ленты, и мы Жуку их подарили. Интересно, что в Гармише разрешили сделать с нами съемку для западных журналов. Нас повезли куда-то высоко на горное замерзшее озеро. Я такой красоты еще в жизни не видела. Часть льда вокруг скалы расчистили. Бьет солнце. И на этом расчищенном льду мы катались. Он под нами хрустел, трещины разбегались, но не было страшно. Потом съемка с медалями. В этот день нам подарили памятную медаль чемпионата, но она была серебряная. Мы ее подарили Жуку, надев на наши ленты. Они потом у него дома висели на видном месте — ленты из Гармиша и эта памятная медаль.

Жук нас встречал совершенно счастливый и пьяный. На следующий день нас принимал в Споркомитете Павлов. Он нам вручил значки заслуженных мастеров спорта. А я еще не была даже мастером спорта! Получилось, что я стала заслуженным раньше, чем просто мастером спорта, благодаря эмоциональному порыву Сергея Павловича. Ведь это звание почетное, оно присваивается, а не выдается по нормативам. Только чемпионы мира и Олимпийских игр могли на него рассчитывать. Заслуженных мастеров спорта в стране было совсем немного. Павлов свое решение мотивировал тем, что мы обыграли заслуженных мастеров и дважды олимпийских чемпионов.

Никакого общения в период между чемпионатом Европы и чемпионатом мира с Белоусовой и Протопоповым у нас не было. Никаких общих сборов не проводилось, тем более что Жук всегда избегал общих сборов. Мы тренировались на своей базе, в ЦСКА, они — на своей, в Ленинграде. Мы встретились только в самолете.

Вся линия их отношений с нами выстраивалась неслучайно. Вот что происходило за год до Гармиша, в 1968-м, на чемпионате Европы в Вестеросе. В первый день после приезда, когда мы тренировались вместе, Жук тоже вышел на коньках, потому что еще были неофициальные тренировки. Чтобы исполнить свой каскад прыжков, мы набирали ход через полторы площадки. Каскад смотрелся с быстрого хода очень хорошо. И вот мы с Лешей набираем скорость, бежим, а именно в том месте, где нам прыгать, стоит Протопопов. Лешка кричит: «Олег Алексеевич!» Докричались, ну и что? Прыгать и их сбивать? Мы, естественно, остановились. Подъезжаем к Жуку, он на нас зыркнул глазами. Мы опять эти полторы площадки бежим. А Протопопов все там, как стоял, так и стоит. Мы опять не прыгаем. Жук прорычал такое, что нам уже все равно: сбивать Протопопова, не сбивать, нельзя не выполнить задание Жука. Мы в третий раз разбегаемся, начинаем прыгать, а этот гад все равно не уходит!

Естественно, что в прыжке Лешка его толкает, и тот напарывается на Жука. Тут начинается скандал, почему тренер на льду и в коньках, и якобы мы его так ударили, что у него травма. Но это оказалось еще не самым удивительным.

Ровно через год, и тоже на чемпионате Европы, уже в Гармише, где мы оказались без Жука, мы вновь на тренировке разбегаемся для прыжков. Правда, теперь у нас уже другая комбинация. Я умирать буду, ее не забуду: шпагат, тулуп, оллер, двойной сальхов. Мы опять ему кричим, а он в центре тодесы крутит, будто ничего не слышит. Но нам уже, извините, на это начихать. Во-первых, мы за этот год заматерели, во-вторых, мы по-своему за Жука боролись. Мы разбегаемся и начинаем прыгать. И когда я прыгаю шпагат, я вижу зубец своего конька рядом с лицом Протопопова. Он отъезжает. Я прыгаю дальше. Комбинацию полагалось исполнить по диагонали катка. Протопопов уходил в сторону, а я прямо на него делаю следующий прыжок, то есть я уже иду не параллельно с Улановым, а просто хочу Олега прибить — нельзя же так на тренировках себя вести, есть свои незыблемые правила, хотя и неписаные! Есть правила для международных тренировок. Смысл их в том, что если звучит твоя музыка, тебе никто не имеет права мешать. Но прежде чем ты идешь на элемент, ты смотришь, чтобы площадка была пустая. Если ты выполняешь элемент и тебе мешают, это рассматривается как инцидент. Если не выполнять эти правила, мы себя будем травмировать. Не соперника, а в первую очередь себя. Происходило множество подобных эксцессов. Поэтому и правила были выработаны. Не говоря уж о таких простых вещах, что следует прилично себя вести.

Но главным во всей этой коллизии было то, как за год мы с Лешей изменились. Мы уже не только физически и технически были сильнее их — мы стали сильнее морально.

Я не только каталась, но и пела

Я считаю, что в большой спорт попала совершенно случайно. На каток меня привели для укрепления здоровья, а дальше пошло и пошло. Спортивные таланты изначально у меня не проявлялись. Родителям было важно, что дочка при деле и здоровье у ребенка вроде поправляется. А потом, в тот же год, когда мы впервые выиграли чемпионат мира, папа сказал знаменательную фразу: «Дочь, что будем дальше делать?» Я: «В каком смысле?» Папа: «Надо выбирать серьезную профессию. Ты выиграла — замечательно. Это мало кому удается, но жизнь на этом не останавливается». Каждый год папа у меня спрашивал: «Я надеюсь, это последний твой сезон?». Он уже вышел в отставку и ждал, когда я закончу заниматься ерундой и возьмусь за ум. Папа знал одно: его девочки должны иметь хорошее образование и хорошую профессию. А вот эти трали-вали, это фигурное катание, оно до определенного момента.

Папины слова все время действовали на меня как постоянный упрек, моя совесть в покое находиться не могла, тем более что моя старшая сестра Валя ходила в отличницах с первого класса. На ее фоне я со своими спортивными медалями была в папиных глазах абсолютно никчемным человеком. Все как в анекдоте — в семье двое детей: один умный, другой спортсмен. Я была спортсменом. Валя являлась для меня постоянным укором, ее фотография висела в школе на доске почета. А мы учились в одной школе. Я отличницей была только в первом классе. На большее меня не хватило. Валя была примером для всех по поведению. Я же вечно попадалась, потому что безудержно ездила по перилам, и один раз снесла всю делегацию из Германской Демократической Республики. Когда полетел Гагарин, нас закрыли в классе. Но мы со второго этажа по водосточным тубам спустились в школьный двор, потому что решили попасть на Красную площадь. Мама, начиная с моего пятого класса, вошла в родительский комитет — только из-за того, что у меня все поля в дневнике были исписаны вдоль и поперек, учителя делали записи даже в серединке. Чтобы облегчить жизнь учителям, мама каждый день ходила в школу, и педагогический коллектив мог с ней общаться без записей. Я с виду вроде тихоня, но на самом деле была настоящая оторва. Я никогда шумно не выражала свои эмоции, никогда никого ни на что не подговаривала. Но в какой-то момент вдруг становилась предводителем и куда-то всех заводила — как правило, не туда, куда надо.

Валя, как я уже писала, абсолютная копия отца и внешне, и по серьезности отношения к делу. Я же больше похожа на маму. Единственное, что нас с ней отличает, — мама была потрясающая певунья, все время пела. У меня же ни слуха, ни голоса. Если я хотела ее завести, то с утра, потому что у меня утром голоса никогда не бывает — просто хрип, я начинала что-нибудь напевать, страшно ее раздражая.

Дважды в жизни пение меня подвело. Первый раз на чемпионате мира в 1977 году в Токио. С детства у меня проблемы с лифтами — я их боюсь. Когда-то в сборной проводили всякие психологические тесты, приходили специалисты нас обследовать. Первую задачку я решила сразу же. Ту, что про гномика, живущего в Нью-Йорке на тридцать третьем этаже. Каждый день он спускается вниз на лифте, а когда возвращается домой, то доезжает только до семнадцатого этажа, а дальше — пешком на шестнадцать этажей вверх. Почему? Я сразу ответила: потому что он не дотягивается до своей кнопки. Это абсолютно моя история. Я до кнопки нашего седьмого этажа не дотягивалась. В старых лифтах, когда входишь, площадочка чуть проседала. Но не подо мной. У меня был настолько комариный вес, что несколько раз, когда я вставала на боковые поребрики, чтобы дотянуться до кнопки седьмого этажа, лифт как пустой кто-то вызывал. Легко представить мой ужас, когда открытый лифт со мной едет куда-то наверх.

Почему я так долго рассказываю предысторию? Закончился чемпионат мира, очень нелегкий для нас, закончились показательные выступления, мы разбежались по номерам, переоделись и собрались у лифта, уже в вечерних платьях, уже с бокалом шампанского внутри. Стоим, ждем. Вся команда жила — двадцать восьмой и двадцать девятый этажи. Останавливается лифт. Мне же надо быть первой везде! Я, естественно, влетаю первой, и тут же за мной закрывается дверь. Этот чертов лифт начинает с минус восьмого и до плюс пятьдесят второго несколько раз ходить вверх и вниз. Когда он наконец остановился (а остановился он на том же двадцать восьмом этаже), я уже сидела на полу с размазанной от слез и ужаса краской вокруг глаз. Когда я попала в банкетный зал, то тут же начала «лечиться» джином с тоником, принимая его как микстуру. На голодный желудок, после выступления, меня, естественно, быстро развезло. Объявили номер — предложили каждой команде исполнить свои национальные песни. Мне категорически петь нельзя, но тут активность меня снова подвела. Плюс джин с тоником. Я вытащила Юру Овчинникова, Иру Воробьеву, еще нескольких человек на сцену, и там мы начали договариваться, что петь. Выяснилось, что мы более или менее все знаем «Катюшу». Затянули. Быстро выяснилось, что кроме припева никто дальше слов не знает, и мы все время выводили: «Выходила на берег Катюша. Расцветали яблони и груши, выходила на берег Катюша…» Помню, как стояла посреди зала Анна Ильинична, безумно гордая, что ее дети поют, и совершенно ошалевшие японцы, потому что, в отличие от нас, они эту песню знали наизусть.

Второй случай произошел в Тбилиси. В столицу Грузии нас пригласили на показательные выступления. По-моему, это был семьдесят шестой год. Там был маленький каточек. Первый ряд сидел ниже арены, то есть у них лица оказались чуть выше уровня льда. Слишком маленький каток для нас с Зайцевым, чуть ли не треть от нормального. Я весь прокат думала, как бы кому-нибудь не испортить физиономию. Тем более что это Кавказ, и в первых рядах сидят самые уважаемые люди. В первый день мы с Зайцевым не катались, а буквально ходили по этой площадочке, демонстрируя какие-то поддержки. Если вы были в Тбилиси, то и рассказывать ничего не надо. Если не были — не поверите. Мы выходили с катка, у служебного входа стояла кавалькада машин. Каждого, кто после своего выступления освобождался, тут же сажали в одну из машин и куда-то отвозили. Поздно ночью мы собирались в гостинице. Кто с кем у кого в каких гостях был, разобраться невозможно. На второй день нам кататься было легче, площадка уже не казалась такой маленькой, а на третий день выяснилось, что на ней полно свободного места.

Зайцева от нас куда-то увезли, мы с Надей Горшковой оказались в чьем-то доме. После выступления всегда хочется пить. Только уселись — прямо перед нами стоит глиняный кувшинчик. В нем то ли сок холодный, то ли морс. Мы же не знали, дурочки, что это молодое вино. Нетрудно себе представить, в каком мы оказались состоянии. В доме, к несчастью, кроме этого шикарного стола и людей, сидящих за ним, из которых мы никого не знали, еще стоял рояль. Мы вышли с Надей к роялю и там заголосили: «А, мама? Мама, мама, люблю цыгана Яна.» Позже выяснилось, что мы оказались в доме ректора консерватории, а в гостях у него помимо нас было руководство детского хора из Одессы, который гастролировал в это время в Тбилиси. Утром я поняла: лучше будет, если я никогда в жизни не буду петь!

Открытие Америки

На чемпионате мира шестьдесят девятого года Протопопов нами был окончательно повержен. Чемпионат проходил в Колорадо-Спрингс, высота две с половиной тысячи метров над уровнем моря, тяжело было тренироваться даже нам, а ему не то что кататься, просто дышать уже было трудно. В первый день проезжаешь круг по катку, а после сразу подъезжаешь к бортику и за него держишься. Иначе тебя начинает вести. Кислородное голодание. А мы прибыли в Колорадо за три дня до соревнований. Врача в команде нет, он приехал позже. Утром просыпаешься, у тебя из носа или из ушей кровь на подушке — высота. Никакой специальной подготовки на высокогорье у нас не проходило. На этот раз мы летим на чемпионат уже с Жуком. Он у меня спрашивает: «Ну, Иришенька, какие у тебя планы на чемпионате мира?» Я: «Станислав Алексеевич, я бы очень хотела выиграть «серебро»». Он: «Ты с ума сошла?» — «Смотрите, у меня есть «бронза» за чемпионат Советского Союза. Сейчас мы выиграли «золото» на чемпионате Европы. Хорошо бы «серебро», чтобы полный комплект иметь». Жук возмущенно: «Дура ты, да вы уже выиграли у чемпионов мира, у олимпийских чемпионов, как же ты можешь ниже спускаться?» Я привожу дословно наш диалог, потому что он говорит о том, что я не очень понимала значение нашей победы. Шестьдесят девятый год для меня стал одним из самых ярких в жизни: нам вручили значки заслуженных мастеров спорта, мы выиграли чемпионат Европы и теперь летим на чемпионат мира.

Тогда же я впервые увидела, как Жук пьет. Прежде я никогда подобного не замечала. Создавалось впечатление, что он продолжает праздновать нашу победу. Руководителем делегации назначили директора Дворца спорта в Лужниках Анну Ильиничну Синилкину. Мы жили не в официальной гостинице чемпионата, а в каком-то пансионате. Четыре человека в комнате. Денег заплатить за лед не было, и мы первые два дня просто гуляли. В первый день ходили в горы, причем все местные жители, проезжая, сигналили, предлагая нас подвезти. На второй день Анна Ильинична, понимая, что мы начинаем тухнуть, берет некую сумму (у нее же были какие-то деньги на команду) и ведет нас всех смотреть фильм «Ромео и Джульетта» Дзефирелли. Сидим в зале все в слезах и соплях, фильм идет на итальянском языке с английскими субтитрами. Выходим, и Стасик, который был немножко навеселе, говорит: «Какой классный сюжет. Но зачем такой плохой конец придумали?» Я, не врубаясь, ему говорю: «Станислав Алексеевич, это же Шекспир». А сама слезы вытираю, носом хлюпаю. Он говорит: «Я и говорю, сюжет классный, зачем такой конец? Смотри, все плачут». — «Но это же Шекспир! «Ромео и Джульетта»!» Он снова: «Я и говорю, классный сюжет».

До этого вечера я ему совершенно безоговорочно верила, верила всему, что бы он ни говорил, что бы ни делал, выполняла все его поручения. Один раз он мне сказал: «Руки слабые». Я эхом: «Слабые». — «Значит, мало качаешься». Я: «Да нет, я все задания выполняю». Жук: «Утром проснулась, на пол упала и отжалась двадцать раз». И я действительно с кровати падала на пол и отжималась. Дальше: «Голеностоп слабый». Я повторяю: «Слабый». — «Ты в метро спускаешься на эскалаторе?» Я говорю: «Спускаюсь». Он приказывает: «Наверх надо бежать». И я с сумкой, всех расталкивая, бежала по эскалатору как ненормальная. А тут, может быть в первый раз, я вдруг поняла, что он не бог. Я даже не смеялась над ним. Я представить себе не могла, как реагировать на то, что мой учитель не знает Шекспира.

Он продолжал праздновать: день, второй, третий. Анна Ильинична принимает решение: отобрать у Жука одежду. У нас поздно вечером идет тренировка на основном катке. Мы катаемся с Улановым не спеша, тихонечко. И неожиданно видим, как в темноте, потому что каток был полуосвещен, возникает квадратный Станислав Алексеевич в одежде худенького Славы Жигалина. С нами начинается истерика. Тут Жука увидела Анна Ильинична и буквально шуганула его с арены. Вдогонку она ему еще сказала: в таком виде на тренировку не приходить!

На следующий день у нас ранняя утренняя раскатка. Там около катка стояла скамейка в виде конька и на ней надпись в память американской команды фигуристов, которая разбилась в шестьдесят первом году. Мы выходим из Дворца, и видим, что в озере по колено стоит Жук. Я ему: «Что это вы делаете, Станислав Алексеевич?» Он, естественно, немножко подвыпивши, мне отвечает: «Иду топиться». И стоит по колено в воде. Лешка дает мне свою сумку, закатывает брюки и вытаскивает Жука из этого озера. К соревнованиям он очухался. Трудно об этом говорить, но я впервые увидела, что он может пить до такой степени. Когда родилась его дочка, точнее, только он отвез Нину в роддом, тут же прибежал на тренировку. А в роддоме оставил друга, ожидать результата. Потом друг приехал, сказал, что родилась девочка, привез бутылку шампанского, которую они распили. Самое большее, что у Жука водилось, — пиво с рыбой. Это он всегда любил. Но так, чтобы выпадать не просто из тренировочного процесса, вообще из жизни — такое я увидела в первый раз.

Раньше жеребьевка на короткую программу проходила в общей тусовке. А дальше, уже по результатам короткой программы, мы делились на две группы: сильнейшие и слабейшие. Слабейшие уже сами у себя «жеребились». Так получалось, что несколько лет мы открывали группу сильнейших. Мы выступали первыми, а потом смотрели, что происходит дальше. Вот отчего я хорошо помню любые соревнования. Перед выходом Протопопова с грохотом лопается лампа надо льдом. Разлетается раскаленное стекло и впивается в лед. Выходят рабочие, чистят арену, потом машина ездит, чистит лед. Соревнования задержали на пять-семь минут. Вышли Белоусова и Протопопов. Они примерно полпрограммы катали очень прилично, а потом началось что-то жуткое. Они еле-еле передвигаются. Может быть, задохнулись, а может, случилось что-то другое, но они еле доехали до конца.

Кстати, мы тоже с Улановым с трудом закончили, но по другой причине. Мой надорванный еще в шестьдесят восьмом году ахилл в середине программы, когда я прыгнула тулуп, хрустнул, и у меня от левой ноги не осталось буквально ничего — я ее просто потеряла.

Я Уланову на ходу говорю: «Лешка, у меня с ногой что-то». Леша сочувственно (все же музыкант — он на чемпионаты со своим баяном ездил) предлагает: «Сейчас закончится медленная часть, и мы остановимся». К концу медленной части у меня вроде нога отошла, мы стали дальше кататься. Но когда доехали почти до финала, Леша мне заявляет: «У меня печень болит». А у него в детстве была желтуха. Нам осталось сделать последние четыре поддержки той самой знаменитой «Калинки». Я Лешу прошу: «Ты только руки держи». Лешка держал руки, а я сама на него запрыгивала и делала шпагатики во все стороны. Мы сумели не остановиться, закончили программу. Впрочем, на последнем издыхании там все катались. Каток в Колорадо построили очень быстро, в течение чуть ли не двух недель, потому что ждали приезда сборной Советского Союза по хоккею. Каток очень небольшой. Когда катаешься, видны эти трубы. А когда выходишь со льда, в торце — узенький коридорчик. Направо мужская раздевалка, налево — женская. Во время проката произвольной программы с одной стороны коридорчика стояли двое черных, вроде как швейцары, в перчатках, с носилками, и такие же двое с другой стороны. Когда пары выходили со льда, они дожидались оценок, потом делали два-три шага в сторону раздевалки и понимали, что свои движения больше не контролируют. В этот момент парочка «швейцаров» ловко раскрывала носилки и на них тебя вносила в раздевалку. А в раздевалке стоял громадный квадратный диван, скорее тахта. И тебя на нее сбрасывали. Через какое-то время мы на ней и приходили в себя. Молодые быстрее, а Белоусовой долго было очень плохо. Всю ночь около нее просидел наш врач. Нас тогда не проверяли, и мне кажется, что они принимали какие-то препараты. Вероятно, это сыграло свою роль, потому что нередко действие стимуляторов рассчитано только на короткий промежуток времени, и во время второй части пошло обратное действие препарата. Сразу оговорюсь — все это исключительно мои догадки.

Судьи, как обычно, долго подсчитывали баллы. Мы же не знали, что в Америке начинают награждать с третьего места. И первыми вызывают Белоусову и Протопопова. Они выехали, сделали поклон и остановились около пьедестала. Следующими вызывают Москвину с Мишиным, они тоже делают поклон и быстренько прыгают на второе место. Наконец, зовут нас. Я спрашиваю: «Лелик, что будем делать?» Он: «Давай встанем на первое, если сгонят, спустимся». И мы забрались на первое место, и Протопопову ничего не оставалось, как встать на третье. Все-таки иногда молодость позволяет делать сумасшедшие поступки. Ну, сгонят — так сгонят. Не сгонят — останемся.

Уланов окончил Гнесинское училище по классу баяна. У меня все время были синяки на правом бедре, потому что он как этими фалангами баян держит, так и меня держал. Его пальцы у меня на бедре абсолютно четко отпечатывались. На чемпионат мира Леша взял баян с собой. Во время соревнований я не помню, чтобы он им сильно пользовался. Но когда мы поехали в турне по Америке.

С ним в номере жил чех Ондрей (по-нашему Андрюшка) Непела, и уже через два города Андрюха мне сказал: «Я больше с ним жить не хочу, он все время на баяне играет. Я уже его музыку слушать не могу». Андрюха в Колорадо стал серебряным призером чемпионата мира. Сережа Четверухин — бронзовым. Первым был американец Тимоти Вуд. Непелу поселили вместе с Улановым, вероятно, решив, что чехи — они же славяне, тем более оба из соцстран. Мы много путешествовали по Америке на автобусах. Уланов всегда садился в хвосте, растягивал баян и — «С чего начинается Родина…» Все это сейчас выглядит достаточно смешно. Но в этом весь Лешка со своими странностями и комплексами.

После того, как мы стали чемпионами Европы, Уланов уже на следующий день проснулся другим человеком. В общем знаменателе мы сохраняли нормальные, даже хорошие, товарищеские отношения. Несмотря на то, что мы то сходились, то расходились. Конечно, периодически ругались, потому что разные по характеру люди. Но скандалили не для выяснения отношений, а о том, как надо делать тот или иной элемент. Я упиралась благодаря своему хохляцкому характеру, а Лешка настаивал на своем, исходя из того, что он взрослее и опытнее. Поэтому у нас регулярно возникали конфликтные ситуации. Первые года полтора-два я его еще слушалась, но потом стала отвечать. Мне казалось, что я уже сама что-то понимаю в этой жизни.

Итак, на следующий после победы день у нас были очередные съемки, нас фотографировали, интервьюировали, все на улице нас узнавали. Но он уже тем солнечным утром вышел из отеля немножко другим. А после чемпионата мира, после турне по Америке, он вернулся в Москву совершенно иным. Мы совершили невероятно длинное путешествие, целый месяц по Канаде и Америке. Первое мое турне, хотя тур для чемпионов и призеров уже существовал много лет. Международная федерация всегда проводила подобные туры на том континенте, где прошел чемпионат мира.

Команда в поездку по Америке собралась приличная. Кроме нас в турне попали Белоусова с Протопоповым (но они не поехали), Пахомова с Горшковым, Четверухин и Москвина — Мишин. Тренеры отсутствовали. С нами ездил только руководитель, он же переводчик. Я думаю, что прежде всего это был сотрудник КГБ.

Маршрут был так составлен, что мы несколько раз пересекали границу: Канада — Америка, Америка — Канада. Точно вдоль границы. Но всех нас, советских, каждый раз задерживали, когда мы въезжали в Канаду. Когда из Канады переезжали в Америку, почему-то к нам относились спокойнее. Три или четыре раза мы сидели на границе с костюмами, с коньками, и только-только успевали к середине второго отделения, чтобы выскочить на лед и все-таки выступить. Каждый раз, как мы доставали советские паспорта, пограничники очень удивлялись. Когда мы приезжали на чемпионат Европы или мира, наши паспорта собирали руководители. А тут каждый ездил со своим паспортом.

И отношение к нашему паспорту даже в гостинице, где мы останавливались, было очень странным. Помню, нас принимали в каком-то большом доме, где бармен был, как теперь говорят, афроамериканец, а тогда — просто черный. Он стоял, слушал, слушал наши разговоры, смотрел, смотрел, а потом спрашивал: «А вы вообще-то, ребята, откуда?» Мы: «Есть такая страна — Советский Союз». — «Странно, — говорит он, — вы выглядите точно так же, как и мы, одеты так же и пьете лучше нас». Иными словами, понятие «советский» было для Америки в конце шестидесятых экзотикой. А то, что мы еще и катаемся лучше, их просто убивало.

На чемпионате Европы в Гармише три немецкие пары из Западной Германии показали номер, когда все три дуэта синхронно катаются. Но в тур поехала только одна пара. И тогда нам руководители тура предложили, чтобы мы — Москвина с Мишиным, я с Улановым плюс пара из ФРГ — сделали такой же номер. Мы быстро его выучили, при том, что совершенно разная была техника у всех трех пар и разный набор элементов. Но мы более-менее как-то под это дело все подстроили. А когда в первый раз с этим номером выступили, весь зал стоял, кричал, устроил овацию. Приспосабливаться приходилось не только фигуристам, но и осветителям. Тамара, к примеру, не умела делать выбросы с прыжком аксель. Она с выброса или падала, или отлетала куда-то в сторону, поэтому ее луч прожектора на время терял. Уланов не мог со мной сделать какую-то поддержку. В этот момент луч уходил с меня, перемещаясь на две другие пары.

Потом мы перелетели в Старый Свет и колесили две недели по Европе.

Два мира, две столицы

Первый город, куда мы приехали выступать в Советском Союзе, был Ленинград. Именно в этом городе мы с Улановым выступали перед родной публикой первый раз в ранге чемпионов мира.

Что в Америке, что в Европе, нас везде принимали как равных. Но только самолет приземлился в Москве, сразу произошло деление: иностранцы, они сюда, а это — родные граждане, их туда. В гостинице завтрак для иностранцев — один, завтрак для советских — другой. И так буквально во всем. Бедные иностранцы не могут понять, что происходит. Когда мы приезжали к ним, то видели, как там своих чемпионов буквально носят на руках. А у нас: мы сошли с трапа самолета, иностранцев сажают в автобус и везут в зал интуристов, а мы шлепаем по полю навстречу ветру со снегом в общий зал. Такой прием — это первое, с чем я столкнулась на родине, став чемпионкой мира. Мы проездили полтора месяца по заграницам и к подобному отношению к себе отвыкли. Капиталисты нас воспринимали как чемпионов.

Мы поселились в гостинице, тогда она называлась «Европа», сегодня — «Европейская». Нам с Милой Пахомовой дали громадный, можно сказать гигантский, номер. Вдруг в него влетели какие-то дамы. Я даже не поняла, о чем они кричали. Но Мила, она поопытнее, сразу их выдворила из номера. Я даже не успела понять, чего они шумели. Но вечером мне стало ясно, что почем, когда нас стали объявлять. Если в Америке при словах «Роднина — Уланов» на двадцатитысячном стадионе случался обвал, в Европе визг и вопль, особенно в Германии, я почему-то стала любимицей немцев, то здесь, в десятитысячном дворце «Юбилейный» — тишина! Ти-ши-на!!! Честно говоря, я в своей жизни трижды наблюдала соревнования при полных трибунах, которые сохраняли гробовую тишину. Всего трижды за долгую спортивную карьеру. Мы на лед «Юбилейного» вышли буквально под звуки своих коньков. Захлопали только ребята, которые стояли у льда позади нас, потому что на нас заканчивалось выступление и все уже готовились к общему финалу. Они, поняв, что происходит, стали аплодировать и кричать. Когда мы встали на середину льда (а арену сделали без бортов), посередине длинной стороны сидели Белоусова с Протопоповым.

Они уже выступили. Мы выходили во втором отделении, они в первом. Сверху сбегает кто-то, бросает им цветы. А мы стоим в позе, в общем, никому на фиг не нужные. Наконец откатали свою «Калинку». В Америке на ней мог рухнуть стадион, в Дортмунде (у нас другого номера и не было, а «Калинка» продолжалась пять с лишним минут) подпевали все три куплета с припевами: «Спать положите.» В Дортмунде громадный стадион, двадцать с лишним тысяч. Он с последним тактом так орал и визжал, что ничего не оставалось, как выйти и второй раз катать «Калинку» — программу на пять минут! Откатали, а стадион все равно орет. Когда мы третий раз вышли катать «Калинку», то где-то в середине программы оба упали и уже не вставали. Точнее, мы встали только сделать поклон, потому что сил кататься уже не было никаких. А тут в Питере мы уходим со льда на фоне группки кричащих ребят, и от этого тишина казалась еще большей, чем была. Меня охватил ужас. Я подумала: неужели меня в моей стране так везде будут принимать? А Питер только первый город, потом мы должны ехать в Киев, а потом в Москву. Какой же впереди ожидается кошмар! Я настолько перепугалась, что когда все закончилось, сняла коньки и, не переодеваясь, побежала в автобус самая первая и села на заднее сиденье около окна. Сижу, жду, когда автобус будет наполняться, но чувствую, что-то не так. И когда я огляделась, то увидела, как эти пожилые дамы, которые ворвались в нашу комнату, подпрыгивали и плевали в стекло, около которого я сидела. Оказывается, это были безумные питерские старушки — протопоповские поклонницы, они ездили за ним на все соревнования внутри страны. Совершенно оголтелые дамы.

Для меня это выступление стало важным моментом в биографии, точкой отсчета. Я зареклась, что больше в Питере катать «Калинку» никогда не буду. Я сделала это только один раз, но тогда Зайцев меня просто умолил. Это были наши последние выступления. А до этого я действительно в Питере никогда «Калинку» не катала. Что угодно, но только не «Калинку». В тот момент я для себя решила: теперь я буду плевать на вас, а не вы на меня. Я ни у кого ничего не украла, я никому ничего не должна, стыдиться мне нечего — я победила в честной борьбе. Никаких судей никто не подкупал. Для спортивного руководства СССР в тот момент было все равно, кто победит, — все три первых места в парном катании оставались советскими. Я поняла, что пора, как нас учили, вставать на защиту «революционных завоеваний». Я поняла, что мне теперь за то, что мы сделали (а именно — поменяли стиль парного катания, выведя на первое место спортивную составляющую), придется жестоко сражаться, много работать, и будут с меня спрашивать по полной программе.

Вернувшись с чемпионата мира, через месяц мы получили первые свои премии. Мне показалось, что мы стали обладателями безумных денег. За чемпионат Советского Союза, где мы заняли третье место, нам выдали по сто рублей. А за чемпионат мира — по полторы тысячи! Чемпионат Европы, первое место — пятьсот рублей. Так что мы действительно получили сумасшедшие деньги. И Уланов сразу же, я не знаю как, он, видно, свои деньги как-то умножил, купил себе «Волгу ГАЗ-21» с оленем на капоте.

В эту первую нашу победную весну я заметила, что Лешка как-то начал отходить в сторону. В мае у нас был установочный сбор — углубленное медицинское обследование и утверждение планов на год. Мы сидели, вели разговоры по поводу планов. Все это происходило в отделе фигурного катания в Госкомспорте. И здесь впервые Уланов начал объяснять Жуку свою точку зрения. Сейчас я уже не могу вспомнить подробности, но разговор шел о нагрузках, о программах, о музыке, о соревнованиях. Спор между ними завелся по поводу, образно говоря, кто из них более великий, кто из них больше сделал для парного катания. Я сидела между ними и молча за этим спором наблюдала. И когда выяснение затянулось, я спросила: «Я тут тоже присутствую или я в принципе ненужная часть вашего дела?» Но в шестьдесят девятом году у нас с Улановым разногласий практически не было. Мы начали агрессивно и активно готовиться. Вплоть до того, что сделали даже в новом сезоне две короткие программы.

Москва всегда была абсолютно моим городом. Я в любое время года, в любое время суток это чувствовала и знала. Я обожала выступать в Лужниках. Первый раз, когда Жук получил разрешение выпустить нас с Улановым даже не на соревнования, а на показательные выступления, — это был декабрь шестьдесят шестого, оно состоялось именно в Лужниках. Заканчивается второй день, надо сосчитать, у кого какие баллы, но кто-то должен развлекать зрителей в эту паузу. Жук о том, что нам предстоит выйти на лед, сказал буквально за день. Костюма никакого у меня не было, мама просто постирала тренировочное платье, пришила бабушкины кружева на воротник. Только не покрасила ботинки. Я вышла на публику, а ботинки на мне поношенные.

Так как мы тренировались в основном на открытом катке, то, оказавшись на закрытом, в первой же поддержке учудили такое. Там в Лужниках от границы льда до зрителей есть небольшое пространство, только после него вверх поднимаются трибуны. Ни один дворец и каток в мире такой «пограничной полосы» не имели. Похожий каток был в Киеве, но чуть-чуть поменьше. Когда катаешься, всегда чувствуешь, что между публикой и тобой — ничейное поле. Если ты сможешь приковать внимание к себе, тогда ты в порядке. Если не сможешь — это пространство тебя придавливает. Выйдя на лед, мы с Лешкой побежали как подорванные. И с первой же поддержки он меня приземляет на самом конце льда. Мы выскочили на ковровую дорожку, которую стелили вокруг льда. И дальше уже побежали по этому ковру.

Народ хохотал и падал. Мы вновь выскочили на лед и продолжили кататься. После этого я всегда в Лужниках боялась выскочить за лед.

Лед в Лужниках очень тяжелый. Все, кто там выступал, это знают. В зале плохая вентиляция, а публика же дышит. И верхний слой льда начинает таять, появляется пленка воды, а под ней из-за того, что на всю мощь работают компрессоры, лед получается очень жесткий. Ты видишь, что под тобой вода, подстраиваешься под мягкий лед. На самом деле ты катаешься в воде, но по очень жесткому льду. Но это еще не все — дышать там нечем. Поэтому выступать в Лужниках всегда сложная задача. Плюс ко всему, московская вода вообще тяжелая. Насколько я помню, когда приезжали хоккеисты-профессионалы, они везли воду не только для питья, но и для заливки. Почему всегда говорили, что на Медео быстрый лед? Потому что горная вода совершенно особенная. В Гренобле — то же самое, там лед, который тебя буквально выталкивает. И конек это очень сильно чувствует.

Но как бы в Лужниках ни было тяжело, все равно публика в Москве для меня всегда была родной. Лучшей я в своей жизни не встречала. Пусть не такая эмоциональная, как на Западе, но своя. Вообще мне грех жаловаться. Да и в том же Питере, когда я стала с Зайцевым кататься, меня принимали почти как своего человека.

Год после чемпионства

Отстаивать чемпионское звание всегда очень тяжело.

Я в жизни дважды этот момент пережила: один раз с Улановым, а другой — с Зайцевым. Тяжело даже тренироваться: все на тебя смотрят, все от тебя чего-то ждут, ты сам себя загоняешь в этот совершенно безвыходный коридор обязательств.

Нельзя забывать и о том, что после подъема всегда наступает спад.

Для нас турне по Америке стало шоком. Сколько мы всего увидели — даже не узнали, просто увидели. Когда я приехала домой, то в первый же вечер сижу с родителями и им рассказываю, рассказываю про Америку, потому что она меня буквально потрясла. Естественно, подарки всем раздала. А в паузе папа говорит: «Ирочка, ты что не понимаешь, что это американская пропаганда?» Я: «Папа, какая пропаганда? Я ни одного слова по-английски не знаю, я ж тебе рассказываю только то, что сама видела». Что тут скажешь, мой папа всего лишь продемонстрировал нашу зашоренность по отношению к американцам. Справедливости ради надо заметить, что я видела с другой стороны точно такую же зашоренность по отношению к советским людям. Но все равно, для советского человека побывать тогда в Америке — чудо из чудес, а мне к тому же всего восемнадцать лет! А эти громадные города — Нью-Йорк и Сан-Франциско, от которых я просто сошла с ума. Я думала, что если я еще когда-нибудь в жизни вновь окажусь в одном из этих городов, я буду самым счастливым человеком на свете. И я действительно счастлива, что в нем часто бывала и даже жила, а потом рядом с Сан-Франциско у меня училась дочка. Это город, в который сразу влюбляешься, есть такие места в мире.

Мы начали готовить новые программы. Я видела неуверенность Жука: взять эту музыку или ту? Мы пробовали на одних соревнованиях одну программу, на других — другую. И наступил момент, когда я сама себе сказала: все должно происходить точно, как в армии, приказ бывает только один — и полагается только его выполнять. Любую неуверенность можно себе позволить в показательных номерах. А вот что касается спортивных программ — один вариант, и никакого раздвоения!

Осенью прошли выступления в Москве. У нас всегда в столице в сентябре проходили показы. Ими мы открывали начало сезона.

Следует пояснить, что сезон в фигурном катании начинается в июле и заканчивается в мае. И если я пишу, например, «сезон 1975 года», то надо помнить, что начинался он в 1974-м.

На показ съезжалась вся сборная, начинался новый спортивный год. Выступали члены сборной, выступали лучшие молодые фигуристы Москвы и обязательно кто-то из группы абонементного катания — как правило, пожилые люди. Раньше этот праздник проходил в Сокольниках или в ЦСКА, потом мы перебрались в Лужники, во дворец спорта, где директором была Анна Ильинична Синилкина, к тому времени уже президент нашей федерации. Я считаю, что те показательные старты были замечательной традицией не только для спортсменов, но и для болельщиков. Мы тогда вышли, катаем первый новый показательный номер (а подготовили мы три), уже не помню какой. Народ похлопал, но кричит: «Калинку!» Мы другой показательный номер катаем, «Стенька Разин». Очень хорошо нас принимали, просто замечательно, «выплывают расписные…», этот номер Жуку безумно нравился. А третий номер мы катаем — под «Мы дружно работали в вашей бригаде…», и дальше — «До дому, до хаты…» В Запорожье на сборе эта музычка Жуку понравилась, и мы под нее что-то такое сбацали. Ставил танец сам Жук.

Когда говорят слово «хореография» в применении к работе Жука, мне становится смешно. Он создавал какие-то связки элементов, шагов, передвижений. Дальше он подгонял их под музыку. Вообще слово «хореография» и Жук — они рядом не стоят. Я уже рассказывала, как он «высчитывал» всю музычку, засекая, сколько времени необходимо на каждый элемент.

С нами немножко работала Татьяна Александровна Сац. Это особый человек, я про нее обязательно расскажу. Но все, что касается композиции, Жук, как правило, брал на себя. Мы с Лешкой и сами очень многое придумывали. А Жук потом подправлял. Он нам разрешал самим что-то попробовать, а потом уже со стороны смотрел: подходит, не подходит, надо что-то убрать или что-то добавить. То есть во многом программы можно было считать совместными. А хореограф у Жука занимался руками, чуть-чуть эмоциями, просил поменять какую-то позу. В принципе, такая работа тогда была у хореографа. Именно этим отличались работы Жука и, кстати, Протопопова, который точно так же вымерял каждый такт.

Мы все три показательных номера откатали, а зрители все кричат: «Калинку! Калинку!» И тогда мы стали катать «Калинку». В «Калинке» у меня со временем появился свой «фокус». Я, когда вставала на старт, выбирала из зрителей кого-то одного и для него начинала катать. Делала я это для того, чтобы хоть как-то себя развлечь, потому что эта «Калинка» у меня уже сидела в печенках. В начале музыки был специальный сигнал, иначе мы не слышали, как нарастает мелодия, и могли не попасть в такт. Жук очень просто сделал: за две секунды до начала звучал свисток. И вот мы раскатываемся, народ еще не знает, что мы будем показывать, но вот они услышали свисточек — и начинаются аплодисменты! По этому свисточку все знали, что мы сейчас будем катать «Калинку». Надо было видеть глаза людей, которые, услышав этот условный сигнал, начинали аплодировать. Когда на такое смотришь со льда, то зрелище получается достаточно занятное, особенно когда ты выбираешь человека и катаешь вроде бы адресно. Невозможно кататься для всех — для десяти, двенадцати или двадцати тысяч зрителей. Я уже не помню, как научилась выбирать для себя зрителя. Нужны были чьи-то глаза, не обязательно, чтобы это был кто-то из знакомых.

А катались мы в семидесятом году, скажу честно, препоганенько. Чемпионат Советского Союза получался очень забавным, потому что еще в разгаре была страшная борьба с Протопоповым. И тогда сборная Советского Союза — это было ах! Я просто перечислю состав первого для меня чемпионата Советского Союза. Шестьдесят восьмой год: на лед выходили Белоусова — Протопопов, Жук — Горелик, Москвина — Мишин, Шаранова — Евдокимов, Смирнова — Сурайкин, Роднина — Уланов, Суслина — Тихомиров. Тогда же появилась новая пара — Карелина — Проскурин. Кто еще? Уже достаточно.

У нас допускали к соревнованиям только пятнадцать пар, сейчас и половину набрать невозможно. В семидесятом году ушли Москвина с Мишиным. Тома, Томусик, как ее все звали, ждала ребенка. Леша занялся своей кандидатской. Было ясно — на лед они не вернутся. Они оба уже готовились к тренерской работе.

Основная дуэль — мы против Протопопова. За третье место борются Смирнова — Сурайкин с Карелиной — Проскуриным. Жук — Горелик тоже расстались со спортом. Остались с позапрошлого года Евдокимов с Шарановой, это была достаточно сильная пара. Если ты совершал ошибку, а по нашим правилам срыв элемента, предположим, в короткой программе, — долой балл, тот, кто идет за тобой, своего шанса не упустит.

В международной терминологии есть аксель сайд бай сайд, то есть параллельный толчок. В нашей российской терминологии Стасик Жук все время говорил — лассо, то есть поддержка. Партнер меня поднимает, я толкаюсь, и оба едем вперед. И вот я в момент толчка попадаю в след от сальхова, который оставили выступавшие перед нами Проскурин с Карелиной. Вместо того чтобы запрыгивать в нужную сторону, я по следу иду в другую. Короче говоря, мы срываем поддержку и сразу откатываемся на восьмое место. Карелина с Проскуриным вроде бы тот злополучный сальхов сорвали, а у Сурайкина, по-моему, была ошибка в дорожке. После короткой программы под «Ямщик, не гони лошадей» на первом месте Белоусова и Протопопов. Киевский дворец спорта рыдает. На второе место, по-моему, выходит Евдокимов, на третье — Сурайкин. Проскурин еще дальше, а мы с Леликом на восьмом месте! Мы катали произвольную программу последними в первой, то есть в слабейшей, группе. Откатали, сделали чисто все элементы, потому что, честно говоря, сами перепугались своего «выступления» в короткой программе. Нам, собственно, ничего другого и не оставалось. Протопопов, понимая, что грядут интересные события, позади судейской бригады посадил человека с магнитофоном, чтобы тот записывал переговоры арбитров. Конечно, имело значение, что мы хорошо прокатались, но, безусловно, существовала установка нас продвигать вперед. Совсем не для того, чтобы сместить Белоусову и Протопопова. Мы при любом раскладе были бы в сборной. Но тут и прокатали программу без ошибок, все элементы хорошо сделали.

Следующими вышли Карелина с Проскуриным. Очень неплохо они выглядели с новыми красивыми поддержками. Смирнова с Сурайкиным тоже чисто катаются, Шаранова с Евдокимовым вытерли собой лед везде, где только было возможно. Но что творили Белоусова с Протопоповым. Если он прыгал двойные прыжки, она прыгала одинарные, в поддержках он ее почему-то не поднимал. Провал получился полный. После такого выступления посчитали результаты: мы с Улановым на первом месте, вторые Смирнова — Сурайкин, третьи Карелина — Проскурин. Свист, крик, народ не понимает, почему Протопопова нет в призерах. Очень бурный получился чемпионат Советского Союза.

Обычные болельщики не видят технических оплошностей: что одинарный прыжок, что двойной, есть поддержка, нет поддержки. Роль знающего комментатора в фигурном катании чрезвычайно высока. На самом деле, по профессиональным меркам, у Протопопова произошел сплошной обвал. Они здорово продемонстрировали короткую программу, но на произвольную сил уже не хватило. Произошел тот самый случай, который всех расставил по своим местам.

Потом мы поехали на чемпионат Европы, потом на чемпионат мира в Любляне. На чемпионате мира Лешка срывает комбинацию в произвольной программе. Короткую мы прокатали прилично. И дальше очень долго, очень долго он не мог прийти в себя. Жук просто вываливался через бортик и кричал нам на нашем родном языке, объясняя, что мы должны делать. Лешка был совсем плохой. В поддержке, когда надо скрещивать ноги и менять позицию, у него руки расходятся. Я меняю ноги, держу еще его руки. У него просто случился какой-то приступ. Мало того что были ошибки, мы еще и катались очень тяжело. Но в один судейский голос все же выиграли у Смирновой и Сурайкина, при том, что те катались очень даже неплохо.

У меня осталось жуткое впечатление от того выступления. У нас, фигуристов, главное ведь не только выиграть, но и почувствовать, что ты выиграл — по своим собственным ощущениям. Сижу. Жук заглядывает в раздевалку и кричит: «Ириша, поздравляю, вы — первые». А у меня в руках ботинок с коньком. И я в него ботинок запустила, потому что восприняла это сообщение буквально как оскорбление. Он увернулся, поднял конек с пола и пошел ко мне. Я подумала, ну сейчас он меня точно пригвоздит. А он мне сказал: «Деточка, как ты каталась, об этом через год, через два все забудут. Но то, что у тебя медаль, об этом будут помнить очень долго». Это, конечно, слабое утешение, и оно напоминало мне выражение «Пятнадцать минут позора — и обеспеченная старость». Любляна 1970-го для меня, наверное, один из самых неприятных чемпионатов мира. Я тогда своим катанием, правильнее сказать — нашим катанием была недовольна. Но главное — мы выдержали тот сезон.

Ведь у Леши существовали дикие проблемы со спиной. У меня еще не было тяжелых травм, просто больные ахиллы. Весной 1969-го, после всех туров, я буквально скачу на одной ножке. Стас повел нас в ЦИТО к Зое Сергеевне Мироновой, прежде всего Лешкину спину показать. Заодно и меня с моими ногами. Зоя Сергеевна, пока ждали Лешкин рентгеновский снимок, мои ноги пощупала, связки. Стас: «Ну что, Зоя Сергеевна?» Она в ответ: «Стасик, ей не то что кататься, ей на каблуках нельзя будет ходить». Жук так жалобно говорит: «А что же мне делать? Ведь она же у меня чемпионка мира». Миронова: «Ну не знаю, надо укреплять». Ботинки тогда были мягкие. Я всегда каталась, помня о больном голеностопе, плюс еще бинтовала ноги.

Мы очень много работали. Стас многое подсматривал у Анатолия Владимировича Тарасова, изучал его систему скоростно-силовой подготовки хоккеистов. Жук целиком и полностью ее взял, только адаптировал к фигурному катанию. Потом мы бесконечно занимались сами по его заданиям. Мы с Леликом шли в зал тяжелой атлетики. Там работал заслуженный тренер Багдасаров, который нам очень помогал, многое подсказывал.

Я наблюдала, как вернулся в спорт Юрий Власов. Странная личность, человек, который позже отошел от всех — от живых людей, коллег, друзей — и живет в своем мире. Но тогда, в 1966 году, мы только-только после поражения на Олимпиаде в Токио в 1964-м начинали с Лешей в паре кататься, а Власов снова в зале начал работать. Я у Багдасарова спросила: если он вернется, сможет ли снова в чемпионы подняться? Он говорит: нет, деточка. Почему-то все меня деточкой звали. Я пристала: а почему? Багдасаров в ответ: знаешь, есть спортсмены, которые постепенно поднимаются. Поднялись, может немножко опустились, снова поднялись, и все это так постепенно. Поэтому для них обычно: второе место, третье, первое, снова второе, третье. Такие результаты не приводят к большому психологическому надрыву. А есть спортсмены, которые поднимаются сразу. Такой спортсмен — Власов. Для него проиграть — это такая моральная травма, такая в душе рана, которая никогда не заживет. Мы не видим эту рану, но она у него точно есть.

Почему я вспоминаю тот давний разговор? Потому что когда мы приехали на второй чемпионат мира, я очень боялась проиграть. И я все время помнила слова Багдасарова о Власове. Мы же тоже выскочили буквально в один момент. Я была самая молодая чемпионка мира в истории парного катания. К счастью, у меня этот страх вскоре прошел: не то чтобы я совсем перестала бояться, просто свою боязнь я компенсировала огромной работой. С самого начала для себя определила: чтобы не бояться, надо много, очень много работать. Тогда не только страх уходит, но и появляется стабильность. А чем стабильнее ты выполняешь элементы, чем больший объем тренировок ты проходишь, тем скорее рождается уверенность в своих силах. От страха самое лучшее лекарство — душить себя работой. Но тогда, на первых стартах, я все время вспоминала слова Багдасарова. Прежде всего оттого, что чемпионат Европы семидесятого года проходил в Ленинграде, в «Юбилейном». Для меня Ленинград, как я уже рассказывала, всегда был нелегким городом. Вот и в тот раз.

Поехали во Дворец на жеребьевку. И мы тут же вышли на лед, потому что это была последняя тренировка перед стартом на основном катке. После тренировки вшестером (три пары) приехали ужинать в гостиницу. Нам в ресторане всем одинаковую еду на одном подносе вынесли. Все поели, всё нормально. Но что было со мной ночью! Я только помню, что графинами пила воду и из меня вот просто какая-то зелень лилась. Когда я утром вышла на завтрак, Жук с Улановым буквально ужаснулись — я была вся черная. Мне врач готовил растворы: прежде всего глюкозу, которая должна была придать мне хоть немного сил. Произошло к тому же полное обезвоживание организма. Мы потренировались минут пятнадцать. После короткой программы врачи у меня нижнего давления не могли найти, оно просто упало, что называется, до нуля. Произвольную катать было уже легче, хотя все равно до конца не отошла.

Протопопова с Белоусовой на том чемпионате не выступали. Они после киевского чемпионата Союза не попали в команду. Но не пропускали ни одного дня соревнований, публика их встречала аплодисментами — любимцы города.

После двух лет в сборной мы стали работать по-иному. На свои разнообразные конфликты мы почти перестали обращать внимание, как-то научились с эмоциями справляться. Леша все же постарше меня на три года.

Главное, чему я научилась, — что с партнером перед стартом нельзя ругаться. Когда мы едем на соревнования, надо налаживать отношения. Должна сказать, что у нас возник тяжелый треугольник взаимоотношений. Неважно, кто тренер — женщина или мужчина. Я четко понимала: у меня должны быть хорошие отношения с Жуком. Мне их тогда не представляло большого труда поддерживать, я была очень послушная ученица: исполнительная, никогда особенно не грубила, с юмором, могла пошутить сама над собой и поддержать хорошую шутку. Что касается работы, думаю, я подходила для любых тренеров и партнеров. Потому что в первую очередь требовала с себя, а потом уже с других. Но если у меня налаживались хорошие отношения с Жуком, значит, они портились с Улановым. А выступать мне предстояло все-таки с партнером. Через год-полтора, когда мы приобрели опыт больших соревнований, я научилась ладить с Лешкой перед стартом. Иначе возникало слишком много сложностей.

У нас, я считаю, сложился неплохой коллектив. Я говорю обо всей группе. Тогда под кличкой Папа Карло с нами тренировался Сережка Четверухин. Так прозвали, потому что Сереже не было дано каких-то безумных способностей, но он работал очень много и очень сознательно. Виктор Рыжкин тренировался в танцах с Ирой Гришковой, а еще сестра Стаса Татьяна Жук с Сашей Гореликом. Мы были окружены спортсменами значительно более взрослыми. Ко мне Жук изначально хорошо относился, да я и поводов не давала на меня орать. Те же взрослые спортсмены, что с ним работали, могли его спокойно остановить. И он понимал, как вести себя можно, а как нельзя. Это он потом распоясался. Просто распоясался.

Моя кровь

Осенью семидесятого нам сделали прививку от холеры. В нашей стране тогда бушевала эпидемия, и каждому, кто выезжал за границу, делали прививку. В Бухаресте проходило открытие нового дворца спорта с искусственным катком, и местные спортивные начальники организовали выступление известных фигуристов перед правительством. Я там простудилась, каток оказался очень холодным. С простудой да еще с прививкой от холеры я вышла на представление.

Когда мы вернулись через четыре дня, я оказалась вся покрытой красными точечками. Во рту на деснах висели кровавые мешочки. У меня пропали тромбоциты. Когда меня привели в наш спортивный диспансер в Лужниках, главный врач мне говорит: «Деточка (я думаю, деточкой меня звали из-за пухлых щек), понимаешь, после тренировки спортсмену надо обязательно мыться». На такое хамство я ему тоже совершенно по-хамски отвечаю: «Если вы такой опытный врач, вы должны видеть, что у меня это не кожное, а подкожное. При чем тут мыться?»

С Жуком истерика. Он, подключив мою маму, потому что она работала в Институте педиатрии, через всех знакомых врачей, через наш армейский диспансер начал устраивать меня в Институт переливания крови. Я туда приезжала каждый божий день, от тренировок меня освободили. Процедура следующая: под ноготь иголку, потом туда же промокашечкой, и засекают время кровотечения. За две недели наблюдений тромбоциты в крови почти на нуле. Норма для взрослого человека триста-четыреста тысяч, у меня — двадцать-пятнадцать тысяч. У домашних начинается паника.

Врачи принимают решение сделать мне костную пункцию. Я как сейчас вижу, как Стас, Леша и я сидим перед этим кабинетом. В него заводят или завозят пациента — редко сам человек на своих ногах заходит, — потом из кабинета раздается душераздирающий крик, и минут через семь-восемь человека выводят, а чаще вывозят. Мы сидим минут сорок. Перед этой процедурой мне еще раз сделали анализ крови. Мы сидим. Уже должна подойти моя очередь, но тут прибегает врач, которая меня лечила. Она только-только вернулась обратно в Москву после работы за границей. Запыхавшись, она говорит: вы знаете, мы подождем делать костную пункцию, у нее пять новых тысяч тромбоцитов появилось. И дальше: я хочу показать Иру моему педагогу, он уже не работает, но приходит сюда для консультаций.

Известный профессор приходит в клинику два раза в неделю. Меня ему показали, он очень долго с Жуком о чем-то разговаривал. И решение профессора — на лед. А до него мне говорили: кончилось твое фигурное катание, мы тебя положим в клинику, и будешь долго лечиться. Станет, наверное, получше, но ни катания, ни учебу уже не потянешь. Я тогда истерику закатила, заявив, что я лучше помру на катке, но здесь лежать не буду. Если кто не был в Институте переливания крови, то объясняю: там по коридорам ходили тихие люди с потухшим взглядом, с синими губами и с белой кожей.

Этот пожилой профессор (я, к сожалению, не помню его имени) говорит: «Как же вы профессиональную спортсменку хотите на койку положить! Мы тогда ей и сердце загубим. Надо ей давать пока очень маленькие нагрузки». И каждую неделю проверять тромбоциты. Препаратов он мне никаких не выписал. Он сказал: никаких лекарств. Только гречка, укроп, курага и гранат. По сути дела, этот профессор мне спас жизнь. А я даже не знаю его имени. Единственное мое оправдание, что в тот момент мне было вообще ни до чего.

Все это время со мной рядом был Жук. Родители и Жук, который возил меня на все консультации, на все экзекуции, на все анализы крови. Заезжал за мной домой, привозил в клинику, у меня брали кровь, после чего мы ехали на тренировку.

В тот момент, когда врач пришла и сказала, что появились пять тысяч новых тромбоцитов, Лешка вскочил и спросил: «У меня есть гарантия, что она будет кататься, или мне надо искать новую партнершу?» Я помню, врач на него посмотрела, как на ненормального. Она считала, что меня надо положить на койку и наблюдать: жилец я или нет. А у Леши рушилась спортивная карьера. Но его вопрос всех резанул, даже Стаса, для которого профессия всегда была на первом месте, он не хуже Уланова понимал, что остается без чемпионской пары.

Мы потихоньку начали тренироваться. Нагрузок мне никаких нельзя было давать. Это был первый год, когда разрешили выступать с короткой программой на московском декабрьском турнире. Мы только ее и демонстрировали, произвольную я еще не могла физически осилить. Причем мне нельзя было делать даже массаж. Первый раз в тот год я прокатала полностью произвольную программу только на чемпионате Советского Союза. Стас знал, что к соревнованиям я соберусь, а изматывать меня попросту не было смысла.

Когда мы в марте 1971-го поехали в Цюрих на чемпионат Европы, я по-прежнему не могла с полной отдачей катать произвольную программу, у меня на нее не было сил. Но там же все сидят и смотрят, как ты выглядишь на тренировке, а мы даже большими кусками ее показать не могли. И что придумал Стас? Мы начали демонстрировать как бы макет программы: или только с прыжками, или только с поддержками. У нас уже появились сильные соперники — немецкая пара Мануэла Гросс и Уве Кагельман. Поэтому восточные немцы за нами следили вовсю.

Прибегает Жук: «Слушай, они копируют ваши тренировки». Мы показали программу только с прыжками, и они делают то же самое. Мы только с поддержками катаемся, и они катают только с поддержками, без прыжков. Они не понимали, отчего это мы так выпендриваемся, но дублирование шло стопроцентное. На том европейском первенстве мы выступили очень тяжело, но откатали все без ошибок. Наши главные соперники — Смирнова с Сурайкиным — показали не лучшее катание. А немцы для победного результата еще не доросли, были слишком маленькие. Спокойный получился чемпионат Европы, три советские пары на пьедестале, Карелина — Проскурин стали третьими, но главное, мы выстояли. Потом победили на чемпионате мира в Лионе. Хотя там Леша сорвал в короткой программе элемент, и мы после короткой программы стояли на втором месте.

С Людой Смирновой мы жили в одном номере, несмотря на то, что считались соперницами. Но у нас всегда сохранялись нормальные отношения. В соревнованиях по произвольной программе нам отступать никак было нельзя, потому что Смирнова с Сурайкиным подошли к Лиону в хорошей форме. Но зато все могли наблюдать, что мы с Улановым в тяжелом состоянии, поэтому на чемпионате мира между нами возникла настоящая конкуренция. Стас тогда ужасно обиделся на своего друга Писеева, потому что тот в разговоре с ним сказал: мне какая разница, кто выиграет, важно, чтобы у нас было первое место. До этого разговора Писеев перед Жуком стоял буквально на задних лапках. Но мы выстояли, в полном смысле слова выстояли. Когда мы откатали произвольную программу, у меня было единственное желание — снять ботинки, раскрутить бинты, освободить ноги. Я сняла ботинки и босиком стояла на цементном полу, смотрела, как после нас вышли Смирнова с Сурайкиным. У них в прокате проскочили какие-то мелкие помарочки, но явных ошибок не было. Я рванула снова завязывать шнурки на ботинках, потому что надо было выходить на награждение, и у меня заклинило спину. Есть фотография: я стою на пьедестале почета вся такая скорченная. Как шнуровала, так в этой позе и осталась. Мы выстояли — с Лешкиной больной спиной, с моей кровью без тромбоцитов.

Мы стали трехкратными чемпионами, но история с тромбоцитами продолжалась. У меня до сих пор, да и у моих детей тоже, кровь с пониженными тромбоцитами. И до сих пор с ужасом вспоминаю, как мне говорили: рак крови. Таков был, в общем-то, диагноз. Все последующие годы всегда перед стартом или до соревнований кровь у меня проверяли.

Почему очень часто с меня снимали в декабре нагрузки? Декабрь для фигуристов — тяжелый месяц. Я работала до уровня тромбоцитов в шестьдесят тысяч, если ниже — нагрузки снимали. На соревнованиях моя норма была девяносто тысяч при положенных, как я говорила, трехстах-четырехстах тысячах. Все это побудило и Стаса, и врача нашей команды искать для меня какую-то поддержку. Раз кровь перестала выполнять часть своих функций, надо было ее поддержать специальным препаратом. Его для меня нашли, но тогда начали говорить, что Роднина что-то там употребляет. Препарат считался совершенно безобидным и не входил в список запрещенных стимуляторов. Им лечат детей, которые рождаются с асфиксией, то есть с удушьем. Он вводится в кровь и убыстряет кислородный обмен. Мне его кололи перед большими нагрузками на тренировках.

Кстати, для тех, кто не в курсе, что такое тромбоциты. Лейкоциты, понятно, красные кровяные тела. Количество тромбоцитов в крови определяет ее свертываемость. При низком их уровне трудно остановить кровотечение. У меня от всех этих лекарств изменилась пигментация кожи. Я с рождения была очень смуглая, будто сильно загорелая. А стала вся такая побелевшая. Любая царапина у меня неделями держится. Гемофилией это назвать нельзя, потому что вся остальная система свертывания крови осталась в порядке. Только пропали тромбоциты. Реакция на прививку от холеры дала такое странное побочное явление. Кровь мне переливать нельзя.

Уход от Жука

Однажды я услышала тот самый, как говорят, первый звонок. Всегда важно услышать сигналы, которые, может быть, никто, кроме тебя, не слышит. Уланов из пары ушел. Мы с Зайцевым начали тренироваться в мае. (Как все это происходило, я подробно расскажу позже.) Буквально через три дня Жук нас показал руководству: Анне Ильиничне Синилкиной, Валентину Николаевичу Писееву, цээсковскому начальству. Они посмотрели, что мы сделали за три дня, и приняли решение, что мы можем составить пару.

А мы за эти три дня сделали очень много. Я даже сама поразилась. Прежде всего, Зайцев оказался скоростным спортсменом. И, как ни странно, мне с ним кататься оказалось легче, чем с Улановым. И хотя я была после сотрясения мозга, но мы какие-то прыжки все же делали, выучили разнообразные параллельные вращения, даже какие-то поддержки. Надо знать Стаса: если он брался, то работал азартно и быстро. Тут мы с ним очень схожи. Если дело мне интересно, я на часы никогда не смотрю. Хочется и то сделать, и это, и еще, и еще.

В середине июня у меня с Жуком состоялся трудный разговор. Последний день, мы все разъезжаемся в отпуск, я, как всегда, категорически против поездок в Бету. А он мне говорит примерно следующее: «Понимаешь, Ириш, в чем дело? Вы сейчас хорошо начинаете, но мне интереснее тренировать пару Горшкова — Шеваловский, потому что я ее сделал с самого начала. А теперь, когда ты с Зайцевым, я буду работать как сумасшедший, а люди будут говорить, что пара состоялась во многом благодаря Родниной». Меня этот монолог так поразил, что я даже на Жука во время разговора не смотрела. Мы очень много и давно работали вместе. Очень много и очень давно. Причем я еще и не отлынивала от института. Я ходила на улицу Казакова, где располагался Институт физкультуры, чуть ли не каждый день — зачеты сдавала, экзамены. Я себе поставила задачу: закончится олимпийский цикл, буду — не буду дальше кататься, но диплом защищу. Даже не потому, что родители его требовали. Я решила этот вопрос сама для себя. Это была моя внутренняя установка. Но когда мне Жук все эти невероятные вещи сказал, я с недоумением на него посмотрела и ответила: «Знаете, Станислав Алексеевич, я никогда не делила, где ваша, а где моя работа. Это вы с Улановым разбирались. Теперь Леши нет, и вы начинаете со мной выяснять, кто что сделал?»

И после такого тяжелого разговора мы разъехались.

Меня все время не покидало чувство, что Жук — человек очень одинокий. Он начинал с тобой разговаривать по какому-то конкретному делу, а потом вдруг куда-то в беседе уходил, что-то его тревожило, а ему, похоже, некому было это высказать. Может, свои сомнения, может свои мысли, не знаю, может, даже свои переживания. Хотя трудно сказать, какие переживания мучили стального Жука. Со мной он иногда бывал откровенен. Я это по молодости так называла: свои проблемы он на меня сливал. С возрастом я поняла, что ему хотелось с кем-то делиться.

Когда мы выиграли в Братиславе тот «чемпионат без музыки», он меня просто достал. У нас, по-видимому, уже началась какая-то внутренняя борьба. Он так нервничал перед Братиславой, особенно перед короткой программой, будто что-то предчувствовал. Он притащил нас с Зайцевым во Дворец спорта на два часа раньше, чем полагалось до старта. И все время твердил: вы не размялись, разминайтесь, вы уже размялись, переодевайтесь. Он до того достал своим давлением, что я готова была его удавить.

Если на первых соревнованиях он меня учил, как вести, как настраивать себя перед стартом, то дальше, с опытом, я уже выработала собственную модель поведения. Я никого перед стартом не видела, я ничего не слышала, сама для себя рассчитывала время. Я четко понимала: сколько часов или минут мне нужно и для чего. Я шла по своему графику. А собственный план прежде всего помогает справляться с нервами. На соревнованиях вокруг нас всегда много людей, беготня, суматоха, атмосфера напряжена. Но я четко по собственным часам делала то, что мне нужно. Тут же он меня выбил из расписания полностью. Настолько задергал, что для меня оставался единственный выход — выйти поскорее на старт и откатать программу. Мы ее и откатали — ни плохо, ни хорошо. Наверное, все же хорошо. Никаких срывов не было.

Зайцев тоже в Бету не поехал. Мы отправились с ним отдыхать в военный санаторий, но Жук, конечно, дал нам в дорогу приличное задание. Честно говоря, мы его даже перевыполнили. Тот объем нагрузок, который мы с Зайцевым преодолели, наверное, уже никто и никогда даже не повторит. Например, поддержки. Если сейчас делают серию в три-четыре поддержки, то мы исполняли по десять поддержек с десяти подходов. То есть десять раз подряд: раз поднял, опустил, поднял, опустил, поднял, опустил. Объем, без преувеличений, был колоссальный. Я не знаю, как все это Зайцев выдержал.

Позже он с утяжелением на ногах катался на тренировках. А сейчас я вспоминаю тот месяц, который у нас по плану считался отдыхом. Замечу, что у Зайцева предыдущая партнерша была на десять килограммов легче, чем я. Он катался с совсем маленькой девочкой, да еще и худенькой. Его масса не соответствовала моей. Мне полагалось сгонять вес на фоне не просто сотрясения, а ушиба мозга. Ситуация получилась непростая.

Семьдесят второй год. Мы работали как безумные. Зайцеву я вообще слова не давала, даже рта раскрыть. Он начинал что-то: д-д-д… говорить. Он меня стеснялся, нервничал и, естественно, заикался. Я ему: все понятно, проехали. Мы вернулись в Москву, начались упражнения с утяжелением, отягощением, специальные программы.

Но перескочу ненадолго в семьдесят третий год, в Братиславу, которая мне далась кровью. На следующий день, перед произвольной программой, я Жуку сказала: ближе, чем на пять метров, ко мне не подходите. Я чувствовала, что от него идет какая-то энергия, которая меня раздражает. Я очень вежливо, но твердо попросила ко мне не подходить.

Я с ним всегда была на вы, и только по имени-отчеству — Станислав Алексеевич, и никак иначе. Он, видно, понял, что я на пределе, и перестал меня дергать. Может, мы с ним предчувствовали: вот-вот что-то должно случиться, — не знаю. Когда мы уже спустились с пьедестала почета, Жук мне сказал: ну что теперь с тобой делать, как тобой руководить, как тренировать? Я, наверное, уже и сама не понимала — как? Чем сильнее я становилась, тем больше отдалялась от него. Сильнее не только физически, как спортсменка, а все больше и больше приобретались знания, приходило знание дела, которым ты занимаешься. Да что скрывать, и победы меня поднимали, — может быть, я действительно взлетала куда-то. Но какой он смысл в сказанные мне слова вкладывал? Мне показалось, что он не очень-то разделяет со мной радость победы. Может быть, он действительно думал, что я становлюсь все более независимой и нам дальше будет тяжелее работать. Так, впрочем, и оказалось.

Началась осень семьдесят второго — года, когда мы встали в пару с Зайцевым; точнее, был самый конец лета, под Москвой горели торфяники. Мы сидели на сборах в военном пансионате на Клязьме. На какие только ухищрения на этих сборах Жук ни шел. У него появилась пара Надя Горшкова — Евгений Шеваловский, занималась молодая Лена Водорезова, росла перспективная пара Сережа Шахрай с Мариной Черкасовой. Но они только-только у него начинали, с ними еще работал их тренер, ставший ассистентом у Жука.

Жук нас все время проверял. Чем больше проверял, халтурим мы или нет, тем больше я училась сопротивляться. Например, он нам давал задание добежать «до бревен», а потом спрашивал: а сколько там бревен было? Он не ленился, заранее сам их считал, а чаще всего просил каких-то людей, обычных отдыхающих, чтобы они посмотрели, как мы выполняем его задание. В нем жило полнейшее недоверие ко всем. Он пытался меня ловить и раньше, когда я еще с Улановым каталась. Он понимал, что все равно я должна, нет, не халтурить, но в чем-то себя щадить, поскольку порой (чаще всего это случалось после его запоев) задания у Жука были, мягко говоря, необъяснимые. Я же всегда от него требовала разложить по полочкам: зачем, для чего, — а тут никаких вопросов: делай, и все тут. К такому я не привыкла.

Мы с Зайцевым нередко самостоятельно проводили тренировки, я его уже сама учила. И тут случилась такая история. На очень короткое время (я тогда еще с Улановым каталась) к нам приехал хореограф, проработавший несколько недель, ну может пару месяцев. Он однажды присутствовал на тренировке по поддержкам (а делали мы их на полу) и сказал, что Жук неправильно нас учит. Я изумилась: как это неправильно? Он объясняет: дело в том, что Жук учит тому, что сам может сделать при его коротких руках и короткой шее. А у Уланова и руки длинные, и шея длинная. Поэтому техника подъема должна быть чуть-чуть другая. Хореограф исходил из своих балетных знаний, и все это сказал, не напирая, поэтому я не обратила внимание на его слова. Но когда мы стали тренироваться с Зайцевым, я их вспомнила. Поэтому то, чего требовал от нас Жук в поддержках, мы чуть-чуть меняли. Потом он у меня спрашивал: откуда ты это взяла? А у нас с Зайцевым получилась несколько другая техника подъема, чем у остальных пар Жука.

Он, конечно, все замечал, и отмечал, что мы все больше и больше вместе — и без него. Может быть, именно тогда стало сказываться, что он и ко мне не очень ровно дышал. Татьяна Анатольевна всегда говорила: главное не влюбляться в своих учеников. И все равно она регулярно в каждого из них влюбляется. Вот Жук точно так же. Я думаю, что это удел любого тренера. Невозможно равнодушно на таком уровне работать и приходить каждое утро к ученице или ученику, которого ты выпестовал, как к неодушевленному станку. Не знаю, какой еще пример привести. Впрочем, то же самое происходит и у любого западного тренера.

Нельзя отнимать чувства у людей. Только западные все равно влюбляются чуть-чуть не так, как мы. Мы уж если любим, так на всю мощь, если ненавидим, то до битья морды. Но все равно ты не можешь себе отказать в человеческих чувствах. Конечно, есть кто-то, кто может, но большинство — нет. Когда он нам с Зайцевым делал первую короткую программу, все той же осенью семьдесят второго, он взял мелодию из мюзикла «Моя прекрасная леди». Я у него еще тогда спросила: а что это такое? То, что в руках у него легенда о Пигмалионе и Галатее — это для Стаса объект далекий. Сам он этот мюзикл никогда не видел, но сюжет ему рассказал приятель. Что мужчина взял девочку буквально с улицы, всему ее научил, а дальше у них возникла любовь. И он вдруг признался: я тоже так хочу. Я на его признание никак не отреагировала, он много чего говорил. Я научилась часть высказываний пропускать мимо ушей. Но он в себе, похоже, эту мысль вынашивал. И создавая эту программу и, более того, нашу пару, он на меня, повзрослевшую, уже смотрел, вероятно, другими глазами.

Бег до бревен — это примерно километр туда и обратно. Потом запрыгивание из низкого приседа на стол, не меньше чем по двадцать раз. Дальше на одной ноге запрыгивание на скамейку, потом опять же на одной ноге надо обскакать пять или десять деревьев, дальше меняли ногу, и все то же самое. Затем отжимание на руках, затем двойные туры (прыжок с двумя оборотами) — двадцать в одну сторону, двадцать в другую. Он рассчитал нагрузку совершенно четко: на пятиминутную программу. Скорость, силовая работа, бег, технические повороты, сила рук, сила ног. Бедная Надя Горшкова на этот стол никак не могла запрыгнуть, и пару раз она себя довольно сильно по надкостнице, то есть по голени, ударила. Но она прыгала и прыгала, а он стоял рядом с палкой. Она прыгала и плакала. Я на этот стол легко запрыгивала, у меня сил было много. А она еще была не готова к таким нагрузкам.

Потом упражнения на пресс с блинами от штанги. Мы друг другу по очереди держим ноги. Надя держит блин на животе. Я ей: Надь, на грудь! Она: так легче. Я держу ее и думаю: господи, я же никогда себе спуску не давала, никогда не думала, как это упражнение можно сделать легче.

Две недели, что мы на Клязьме провели — такого повторить не сможет больше никто и никогда. Причем при этих нагрузках мы еще играли в футбол, в теннис. В теннисе мы с Надей стояли всегда около сетки, и если Жуку казалось, что мы мало двигаемся, то он бил мячом прямо в нас, куда попадет. В футбол мы играли в специальных поясах с утяжелением. Здесь я отводила душу. Жук иногда так нас доводил, что я ни в какой футбол не играла, а целилась мячом в тело тренера, — при этом надо учесть, что на мне пояс со свинцовыми чурками. Или била совершенно откровенно ему по ногам.

У меня против него поднималась страшная агрессия. Зачем он это делал? Почему, как мне кажется, он все делал с озлоблением, в ответ вызывая наше озлобление? Причем так: стоит два часа у борта, а мы перед ним все эти два часа гоняем программы, а надо учесть, что это всегда происходило в конце недели, перед отдыхом, да еще и на плохом льду. Например, мы играем в хоккей или в другую игру. Хотя бы здесь должна же быть какая-нибудь разрядка, а он и в игре нас доводил.

Один раз я дошла до такого озверения, что просто взяла и клюшку ему в конек вставила. Он, естественно, упал, пропахав носом полкатка. Мы играли по короткому борту, и он вот так пошел по синей линии, а в конце стояли стульчики, условные ворота, туда мы забивали шайбу, он в этот стульчик прямо и вошел. Я, конечно, зараза такая, к нему подъехала: «Станислав Алексеевич, вам не дует?» Причем все вокруг, конечно, хихикают. Он все понял, но, надо отдать ему должное, в этот момент не то что тут же мне сдачи не дал и не выгнал, он, сцепив, как только он умел, челюсти, продолжил играть в хоккей.

И продолжал меня доводить до кошмаров. Зачем такая необоснованная физическая жестокость? Тем более когда у ученика уже нет сил. Если он на меня злился, то начинал больше внимания уделять другой паре, Горшкова — Шеваловский и этим доводил меня еще больше. Я постоянно, его стараниями, оказывалась взбешенной и много раз себя ловила на мысли: «С этим надо кончать».

Я думаю, у нас очень сильно портились отношения с Татьяной, именно потому, что все-таки у Жука я была самой главной спортсменкой. Сначала, да, когда я была молодая, он работал в основном с другими, старшими, но потом, когда старшие закончили выступать или от него ушли, я оказалась в центре его внимания, хотя, конечно, у Жука были и другие спортсмены. Но все равно я всегда находилась в фокусе его внимания. Работая с другими, он все равно смотрел за мной. Но когда он начал совершенно демонстративно работать с другими, меня не замечая, я бесилась. Однажды я у него что-то спрашиваю, а он мне говорит: мол, мне некогда, я сейчас с другими работаю. Я тогда его сознательно сбила с ног на льду. Хоть как-то надо было привлечь к себе внимание.

Наверное, я была для него тяжелым учеником. Я ему не давала ни с кем работать. Это все накапливалось и накапливалось, мы же десять лет работали вместе. Постепенно я перестала быть послушным ребенком, который что скажут, то и делает, и начала переоценивать многие вещи. Я стала на какие-то замечания тренера огрызаться, если видела в них желание не исправить ошибки, а унизить. От него обычно замечания исходили, мягко говоря, в своеобразной форме. Нет, он не кричал, а высказывался уничтожающе. Никогда не забуду, как он мне сказал: «Ты понимаешь, какая у меня работа? Я беру, учу, вывожу. Это, представь себе, примерно то же, что каждый день мыть грязный унитаз голыми руками».

Похоже, что и он начинал уставать. Действительно, каждый тренер долго выводит ученика на высокий уровень, но потом те, кого он вывел, уходят, а он уже поднимает других. Так накапливается тренерская усталость. Она не проходит, только накапливается.

К тому же у Жука не было отдушины, не было такого места, где бы он мог свое напряжение снимать. Мне кажется, что и с Ниной, своей женой, они как тренировались, так и жили: партнер с партнершей. Никогда не чувствовалось, что они муж и жена в обычном понимании, то есть живут, как любящие мужчина и женщина. Какие-то служебные у них были взаимоотношения.

Пока Станислав Алексеевич от нас отдыхал и с другими занимался, мы с Зайцевым сами сделали короткую программу. Он чуть-чуть что-то в ней подправил, и в дальнейшем из нее получился неплохой показательный номер. Если показательные номера мы с Леликом еще могли себе придумывать, то программу для соревнований, вот так, чтобы и музыку подобрать, и ее смонтировать, а главное от начала до конца собрать программу по элементам — у меня такое случилось впервые. Мы когда ее первый раз прокатали, она вызвала у зрителей восторг. Я выбрала и принесла музыку из «Неуловимых мстителей» — «Погоня». Все же фильм был очень популярный, но и мы лихо смотрелись, одним словом — «Неуловимые мстители».

Успех программы придал мне много сил. Я поняла, что отныне могу и с постановкой справиться сама. Не то чтобы так сразу это осознала, но моральных сил резко прибавилось, что отразилось на моих дальнейших действиях и поступках, которые и формировали, и меняли меня. А с ними менялось мое отношение к Жуку.

В теннисе смена наставника обычное дело, там чуть ли не каждый сезон ведущие игроки меняют тренеров для того, чтобы получить новый виток в своем развитии. Ведь каждый тренер в твою жизнь привносит что-то свое. В Советском Союзе менять личного тренера, особенно того, с кем ты работаешь много лет, считалось предательством. Но лично у нас, пожелай мы уйти от Жука, возникла бы очень сложная ситуация. Прежде всего потому, что Зайцев считался военным, был приписан к армейскому клубу. Поэтому терпели, хотя у нас уже наступили совсем плохие отношения.

Жук все время твердил: теперь лучшие элементы я начну отдавать другой паре, — или еще что-нибудь в этом роде. Станислав Алексеевич не сумел почувствовать или не поймал момента, когда я из послушной девочки стала превращаться в партнера по работе. Не буду утверждать, что я в тот период себя идеально вела. Я тоже была уставшая, слишком многое накопилось за короткий срок: и Олимпиада, и предыдущая работа с Улановым, и травмы. А главное — в новой паре часть ответственности за работу мне пришлось брать на себя.

Начались наши разбирательства в Центральном клубе армии, где неоднократно рассматривались наши взаимоотношения то у замначальника, то у начальника по зимним видам спорта. Однажды Жук заявил: я буду с ними работать, как на Западе — двадцать минут — и всё. Причем частенько мы приходили на тренировки и не знали, когда эти двадцать минут наступят: в начале, в середине, в конце? Очень часто мы могли стоять рядом с ним и ждать, а он начинал с кем-то работать. Мы отъезжали, вновь возвращались. Он включал секундомер и начинал с нами работать по часам двадцать минут. Если кто-то из начальства приходил на нашу тренировку, то он с нами работал побольше. Если никого не было, он мог нас не замечать всю тренировку. Такое оскорбительное игнорирование, конечно, выводило из себя. Мы профессионалы, поэтому понимали, что в спорте долго жить не можем. Ты еще сам на себе крест не поставил, а тебя уже вычеркнули из списка.

В начале сентября я сказала: все, больше такое терпеть невозможно.

Поехали, как всегда в конце лета, в Вену, на праздник коммунистической газеты «Фольксштимме», — из года в год мы представляли советский спорт. А когда вернулись в Москву, нам Рыжкин сказал, что письмо с приглашением из Спорткомитета пропало, а Жук заявил в клубе, что мы уехали самовольно. Оказывается, за нами даже послали военный патруль, чтобы снять с самолета. Только патруль опоздал к вылету самолета. Нас сразу повели на разговор с начальником армейского спорткомитета. На эту должность пришел новый человек. Но мы его, оказывается, знали. У нас много всяких полковников постоянно сидело на тренировках, чтобы заставить Жука с нами как-то работать. В их числе однажды оказался не полковник, а генерал со звездой Героя, на что я сразу обратила внимание. Это был генерал Мирошник. Жук его не сразу заметил. Генерал сидел в углу, сидел тихонько. Это я всегда всё и всех вижу. Мирошник подошел и представился: он новый руководитель Спорткомитета армии. Мы сели поговорить, и я ему рассказала, что происходит, на мой взгляд, между нашей с Зайцевым парой и Станиславом Алексеевичем.

Когда мы вернулись из Вены, я спросила нового начальника: «Ну что теперь делать? Так же дальше работать невозможно». Он говорит: «Ира, надо принимать решение. Есть у летчиков так называемая «точка невозврата». Если решение неправильное, ты вернуть прежнюю ситуацию не в силах — всё, погиб. Если правильное — ты жив, летишь дальше».

Перед этой беседой у нас еще до отъезда в Вену были разные встречи — вплоть до зама Гречко по Министерству обороны генерала армии Павловского. На них я вела себя совершенно истерически: я впадаю в такое состояние, когда вижу, что меня не только не слышат, но и не хотят услышать. У них одна задача — нас вновь объединить, а объединять уже было нечего. Настолько далеко зашла ситуация.

Роль Зайцева во всей этой истории, честно говоря, была малозначительной. Конфликт существовал исключительно между мной и Жуком. Когда генерал армии Павловский рубанул: «Я вам приказываю кататься», я хихикнула очень громко. Он на меня вскинулся, а я ответила: «У вас есть майор Жук, у вас есть лейтенант Зайцев, пускай они и выступают в паре. А я на них со стороны посмотрю, поскольку я не военнообязанная. Но если у вас есть власть надо мной, так хоть ссылайте меня на Камчатку, я больше с этим тренером работать не могу».

После такого разговора с соответствующими эмоциями мы уехали в Вену. Вернулись, и я, пообщавшись с нашим новым начальником, поехала от него к Сергею Павловичу Павлову. Председатель Спорткомитета, естественно, уже прознал о нашем разладе и сказал: «Ира, к сожалению, я как руководитель Спорткомитета не могу этот вопрос решить. Он внутренний, армейский». И тогда я приняла решение. Сейчас мне самой это странно. Но иногда у меня бывают такие моменты — иду напролом, и меня уже ничем не остановить.

На следующий день я позвонила Тарасовой, и мы с Зайцевым приехали к Татьяне Анатольевне. К счастью, она в этот момент была в Москве. Даже отец ее, Анатолий Владимирович, оказался дома. Мы ей заявили, что хотим тренироваться у нее. Она без сомнений отвечает: я вас возьму. Я говорю: если ты согласна, мы действуем дальше, — и прямо от Тарасовой поехали в приемную министра обороны.

Министр обороны присутствовал на совещании стран Варшавского Договора, но, надо отдать ему должное, буквально на две минуты нас принял. Замечу, что Гречко по каким-то причинам не относился к Жуку хорошо, я это не раз замечала. Мы вошли, вокруг стояло много разных военачальников — видимо, в этом кабинете они и совещались. Я прекрасно помню это старое здание на Арбате. Совершенно невероятной высоты стулья с готическими спинками. Я сказала, что конфликт зашел так далеко, что мы хотим уйти к другому тренеру. Маршал Гречко: «Это ваше право. А к кому?» Я сказала, что к Татьяне Анатольевне Тарасовой. Гречко: «Что ж, она достаточно опытный специалист, и если вас устраивает как тренер, конечно. Меня волнует только одно: вы будете выступать за ее клуб? То есть вы общество меняете?» Я говорю: «Нет, ни в коем случае. Мы остаемся армейцами». Маршал так и сказал: «Вы имеете право тренироваться с кем считаете нужным».

Мы прямо от Гречко опять к Павлову. Доложили: министр не возражает. От Павлова пошли к Сычу, потому что Валентин Лукич Сыч как зампред отвечал за зимние виды спорта. От Сыча мы снова к Татьяне. И сразу на вечернюю тренировку после всех этих мытарств.

В Москве тогда на машине можно было успеть везде. Как ни странно, все сложилось. Мало того что все оказались на месте — и Павлов тут же принял, и Гречко сразу пригласил.

Перед вечерней тренировкой мы приехали в ЦСКА забирать свои коньки. У Жука в этот момент Шеваловский поднимал восстание и тоже хотел уйти, потому что Стас перестал с ними работать. Но Женя нам говорит: ребята, я все же решил остаться. Жук тоже начал действовать. Он тут же стал собирать команду, прекрасно понимая: нельзя никого больше отпускать, наверное, боялся, что у него заберут лед — самое ценное, что на протяжении всей моей жизни было в советском фигурном катании.

Тарасова работала на СЮПе — стадионе Юных пионеров, а он принадлежал профсоюзному обществу, и сперва, как ни странно, все эти зачетные очки никто не считал. Когда все утряслось, на нашу подготовку армейским спорткомитетом деньги выделялись отдельно. Если мы ехали на сборы или тренировались в Москве, два часа льда у нас всегда были оплачены. В наше время катались и ребята Татьяны, и наоборот, на ее льду мы тренировались.

ЦСКА деньги выделял безупречно. Надо сказать добрые слова о Викторе Ивановиче Рыжкине — он этот вопрос полностью отрегулировал. По большому счету, мы ЦСКА обходились в год в тридцать-сорок тысяч рублей. То есть, можно сказать, в копейки.

Начало у Тарасовой. Судьба Жука

На первой же тренировке мы в экстазе вдруг начали делать то, что до этого у нас не особенно получалось. А Татьяна сидела, молча смотрела. Рядом с ней сидел Игорь Александрович Кабанов, один из руководителей фигурного катания, отвечающий за танцы. Он пришел на тренировку проверить, как выглядят Моисеева с Миненковым, которые должны были через неделю улетать в Канаду на соревнования «Скейт Кэнэда». Помню, что Татьяна пришла на тренировку с дневником. Она решила по-серьезному относиться к нашим тренировкам и всё записывать, как это всегда делал ее отец. Первое время она очень старательно вела записи.

Кстати, и Жук всегда работал только с дневником. Мы были приучены к ежедневным пометкам. То, что Жук писал во время тренировки, мы в обязательном порядке после того, как она заканчивалась, переписывали к себе. Первое время он всегда меня проверял, и мои дневники целы до сих пор. Кто бы видел эти тетрадочки с вырезанными числами, по месяцу, по неделе. Я не просто записывала, что мы делали и сколько мы сделали. Жук требовал, чтобы мы еще отмечали, как в тот момент себя чувствовали. Эти дневники мне невероятно помогли, когда мы стали работать у Тарасовой. Когда основная доля тренировочного процесса — не постановочного, а именно программы нагрузок, — легла прежде всего на наши плечи.

Когда мы приехали забирать коньки, то Жука на катке не встретили. Каток ЦСКА для меня — родной дом, где я была «прописана» с шестидесятого года. У нас там были свои раздевалки: у мастеров хоккея — одна, у второго состава — другая, и были раздевалки для команд фигуристов. У каждого из нас, кто входил в команду, был свой ящичек. В раздевалке стояли всего два кресла. Одно считалось персонально моим. Позже, когда достроили маленький каток, достроили и раздевалки. И вот мы туда вошли уже чужими! Мы не уходили чужими, мы вошли чужими. Это, наверное, хуже развода. Прийти, забрать коньки, сложить их в сумку и уйти, как казалось, навсегда.

В ЦСКА создали хорошую базу для тренировок фигуристов. Жук не любил ездить ни на какие сборы, да у клуба и лишних денег на поездки не было. А сейчас мы идем по родному дому чужими. Жуткое ощущение. Я впереди иду, позади меня Зайцев. Я же принимала решение уходить, я разговаривала с министрами, Зайцев сзади стоял. И вся ответственность, и вся тяжесть принятия этих решений — всё было на мне. Он ни разу не сказал ни слова против, он шел абсолютно у меня в кильватере. Но он понимал, что с Жуком уже никогда не сможет работать.

В семьдесят четвертом году, в январе, в Челябинске проходил чемпионат Советского Союза. В те годы мы часто приезжали в Челябинск.

Во всей огромной стране было всего несколько мест, где постоянно принимали фигуристов: прежде всего это Запорожье (правда, сначала был Ростов, потом уже лидерство перешло к Запорожью) и Челябинск. Позже появилась еще и Одесса. Этот южный город появился на нашей карте благодаря Тане. Ей Одесса нравилась, потому что там был каток профсоюзов. С Жуком, может быть, за все время мы ездили в другие города пару раз. Один раз в Глазов, что-то тогда в ЦСКА со льдом случилось. Именно там Жук нас первый раз с Зайцевым показывал публике, на каком-то неведомом чемпионате какого-то профсоюзного спортобщества. Жук понимал: сразу нас выставить на большой турнир нельзя, мы еще совершенно зеленые, и он принял решение ехать на эти чудные и чужие соревнования. Тогда не федерация правила бал, а спорткомитет. А там понимали, что важнее всего результат, и шли на некоторые нарушения. Система была абсолютно управляемой, поскольку возглавлялась не общественной организацией, а государственной. Жук с Сычом всегда могли договориться, и мы, армейцы, оказывались на профсоюзном турнире. Точно так же, как Зайцева в один день перевели из Ленинграда в Москву, тут же призвав в армию. Вопросы, влияющие на результат, решались достаточно быстро. Это и называлось государственным подходом, тогда спорт напрямую связывали с идеологией.

Итак, наше первое выступление. В семьдесят втором году, когда мы с Зайцевым составили пару, были приняты новые правила по короткой программе. В нее ввели новые элементы, которых никогда прежде парники не выполняли. Хотя бы прыжок двойной флип. До этого в короткой программе у нас были сальхов, риттбергер, тулуп, аксель. Вдруг появляется прыжок флип. Флип я прыгать не могла, потому что у меня отбит седалищный нерв в правой ноге. И в момент толчка зубцом об лед правая толчковая нога поддергивалась. Такой смешной группировки, как у меня, не было ни у кого. Обычно правая — прямая, а левая в состоянии некоего винта. А у меня левая в подсогнутом положении, а правая в этот момент согнута в другую сторону таким абсолютным крючком. Я с трудом прыгала этот злополучный флип, но приземлялась.

Сразу после Олимпийских игр 1972 года женился Уланов. Я не знаю, как в Питере их с Людой смогли расписать, он же по прописке был москвич.

На чемпионате мира в Калгари, то есть спустя пару месяцев после Олимпиады, действительно сложилась тяжелая обстановка. Жук просто его видеть не мог, а я тихо с ним «докатывалась». Уланов не хотел слушать Жука, Стас говорил с ним сквозь зубы, поэтому всегда при нас находился Писеев, особенно в те минуты, когда давалось задание. Уланов требовал, чтобы я в такой-то части программы не опиралась на его коленку, на что-то еще, потому что его жена на нас смотрит. Вроде бы какие-то у меня сексуальные порывы проявлялись. Хотя программы тех лет, да еще у Жука, настолько были целомудренными, что обойти нас в этом могли бы только китайцы, если бы тогда они выступали в парном катании. Такая вот обстановка.

Это я к тому, что Жук где-то высказал мнение, что травма, которая со мной произошла в Калгари, была не случайна. Будто бы Уланов специально меня на лед бросил, чтобы своей жене сделать такой подарок — дать возможность выиграть чемпионат мира. Не верю. И никогда этому не поверю. Но народ это воспринял именно так. Мне шли коллективные письма, школьные классы, производственные коллективы писали мне, что они возмущены поступком Уланова, что как можно было меня бросить и жениться на другой. В общем, в глазах советского народа я была брошенная, к тому же еще больно ударенная девочка. Негатив вылился на Уланова огромный.

В сентябре Жук и мы с Зайцевым прибыли на установочный сбор, и Лелик приехал с Людой Смирновой. Тут началась катавасия. Я потом еще раз в жизни с этим столкнулась: кто за кем должен выступать. У нас есть своеобразная очередность. Прежде всего по званию. И так посчитали, что в конце должны выступать Уланов со Смирновой, суммируя все их звания. Потому что у Зайцева никаких званий, конечно, не было. Сурайкин, бывший партнер Смирновой, тоже только-только начал кататься с Наташей Овчинниковой. Их тогда Чайковская тренировала. Сразу образовалось несколько новых пар. И все они тренировались в разных группах.

Мне-то, честно говоря, было без разницы, кто за кем выступает, потому что у меня куча проблем: мне полагалось за Зайцевым следить, чтобы он всё выполнял. Усталость постоянная. Поэтому Жук сам интриговал, но, естественно, меня вводил в курс событий.

И что было интересно: на тренировках мы разминались в разных группах, но потом была дана общая разминка перед выступлением. Разминку нам на показательных всегда устраивали чуть побольше полагающихся шести минут. Но мне кажется, та разминка длилась очень долго.

Именно там мы устроили соревнования. Эти идут на поддержку, и мы идем на поддержку. Естественно, у нас ход больше. Народ такой разминки никогда в жизни не видел. Они прыгают, мы прыгаем. Наверное, минут десять такое продолжалось. Дальше ведь мы выступали друг за другом, и не очевидно было бы, чье преимущество. Тут же — первая очная ставка. Было очень смешно, так как всем другим мы уже не давали разминаться. Представьте себе: две пары параллельно разбегаются, параллельно делают поддержки. Или мы идем друг на друга из разных углов. Естественно, я ору так, что Зайцев боится меня спустить на лед, так же как ослушаться Жука. Поэтому Уланов останавливался и опускал свою жену и партнершу. А мы пролетали мимо. Прошло тридцать с лишним лет, а я этот вечер в городе Запорожье абсолютно четко помню и вижу.

После первого выступления уже никому не приходило в голову обсуждать, кто за кем должен выступать. Никто не суммировал ни званий, ни медалей. Мы четко заняли свою позицию: мы с Зайцевым выступаем последними. Зрители, мне кажется, сначала просто смотрели, и я не могу сказать, что у кого-то болельщиков было больше или публика разделилась. Они просто смотрели этот бой гладиаторов. Между нами суетились одиночники, но у меня был один ориентир — пара Лелика с Людой. Я думаю, что и у Уланова со Смирновой ориентиром были мы. Но, честно говоря, по характеру я одна их обоих перевешивала. Мне кажется, что потом показательные выступления смотрелись более кисло, чем эти десять минут разминки.

С Лешкой мы мало разговаривали, но у нас какого-то сверхантагонизма не было. Я думаю, что страсти больше сам Жук накручивал. Удивительно, что с самого первого момента, когда Уланов со Смирновой стали вместе выступать, я и в голове не держала, что они могут быть нам конкурентами.

Сейчас, спустя много лет, у нас просто очень хорошие отношения. Мы всегда рады встрече. А тогда, всякое бывало. Мы готовились к фестивалю молодежи и студентов в ГДР в конце лета семьдесят четвертого. Льда летом в Москве нигде не нашлось, и мы несколько дней тренировались в Воскресенске. В домике, где жили хоккеисты и где мы потом долго жили, шел ремонт, меняли трубы водопровода и отопления. И между всеми комнатами были дырки. Поэтому все, что в нижних и верхних комнатах происходило, все было слышно. И Лелик там талдычит: «Я свои медали поменял на постель с тобой». А Люда в ответ что-то шмыгает. Я потом на тренировке говорю: «Люда, ты что, с ума сошла? — Мы действительно нормально друг к другу относились. — Ты чего ему позволяешь! Собирай манатки и уходи от этого придурка». Он мне: «Ты чему учишь мою партнершу?» Я ему: «Я ее учу, как с тобой, дураком, надо обращаться».

Много-много лет спустя я была на соревнованиях под Чикаго, там у меня каталась маленькая парочка. В том центре два или три катка. И вот в проходах между катками смотрю — стоит Леша, держит нашу фотографию и всем объясняет, что он мой первый партнер. Мне так было смешно. Мы с ним разговорились, я спрашиваю: как Люда? Он говорит: «Она здесь, вечером придет». Я предложила вечером куда-нибудь пойти, там поесть, пообщаться. Когда закончились соревнования, Люда садится ко мне в машину, и мы едем. Сначала разговор ни о чем: как работа, как дети, пятое, десятое. И вдруг она расплакалась и стала жаловаться на то, что у них в семье происходит. Я говорю: «И чего ты здесь сидишь? Бери детей, и в Питер. Живи дома, а если ему надо, он за тобой приедет. Зачем ты такое унижение терпишь? Какое он имеет право все время об тебя ноги вытирать!»

Она действительно уехала. Работает, и очень неплохо работает в Питере. Дочка у нее хорошая растет. И парень неплохой.

Знаю, что Лешка сейчас мечется, думает, как бы ему в Россию вернуться. Наша острейшая конкуренция, особенно подогреваемая еще и прессой, никогда по большому счету, на наших взаимоотношениях не отражалась. Да, они были лучше, были хуже. Но в итоге они, я считаю, абсолютно нормальные.

Челябинск — это точка, после которой мы с Жуком так и не смогли наладить отношения. Шел январь семьдесят четвертого года. Он стал совершенно распоясавшимся человеком. Ни жена, ни начальник команды ЦСКА, ни Писеев его уже не могли удержать в рамках.

Жук никогда не пил, когда ему было плохо. Он мобилизовывался и начинал очень агрессивно работать. Выпивал, когда у него дела шли хорошо. Выпивал он, может, и не так много, но всегда начинал вести себя неприлично. Есть люди, которые еще живы, и которые, я считаю, совершенно сознательно его спаивали. Это многие спортсмены могут подтвердить. Есть люди, которые считают за честь выпить со спортсменом, с тренером, со знаменитым человеком, почокаться с ним — уважаешь, не уважаешь, привести баб в номер, завезти ящики с выпивкой. Я видела, как его «закадычные друзья» на наших результатах, поскольку фигурное катание тогда было фантастически популярным, устраивали свои дела и карьеру. В общем, выезжали на нашем деле, не имея к нему никакого отношения, кроме того, что спаивали Жука.

Я думаю, и Писееву было выгодно его держать все время в таком состоянии, поскольку тогда он мог им управлять. В ситуации, когда Жук занят и горит делом, он не был управляемым. А когда на него набрали уже энное количество компромата, когда можно человека сделать невыездным, когда его можно не брать в команду, он поневоле у тебя в руках. Ведь дело в том, что пока я тренировалась у Жука, мало кто знал, что он пьет. Мы никогда и нигде это не обсуждали. И Писеев многое тогда покрывал: и клуб, и Жука покрывал, хотя уже возникали такие проблемы, которые трудно было скрыть. Когда мы были на сборах, должна сказать, что за всю свою жизнь я ни за одним своим мужем, ни за одним своим любимым мужчиной никогда так не следила, как за Жуком. Сколько раз мы его отмывали, сколько раз я имела дело с милицией и оплачивала его испорченные матрацы, разбитую мебель в гостинице. Но никто до того момента, пока мы не ушли, никто из моих уст никогда никакого осуждения в его адрес не слышал.

А в Челябинске он совсем разошелся, потому что у него Роднина — Зайцев, у него Водорезова, Горшкова — Шеваловский… У него уже плеяда, на него уже работали два вторых тренера, и он себя чувствовал очень уверенно. От нашего успеха семьдесят третьего он все никак не мог отойти. Вот он и разошелся прямо на тренировке. Соревнования уже закончились, у нас была тренировка перед показательными выступлениями, и на нее Жук пришел пьяным просто в стельку. И начал так себя вести, что я с тренировки ушла. И все это время от дневной тренировки до вечера, до показательных выступлений, я просидела в женском туалете, где он меня достать не мог. Ромаровский, директор Дворца спорта, и Зайцев его так тихонько, тихонько увели, и он уже пьяненький лежал в кабинете у Павла Яковлевича. Дальше процесс шел без Жука.

Обратно мы ехали поездом. Почти двое суток от Челябинска до Москвы, и эти двое суток были сплошным кошмаром. Меня уже журналисты от него защищали, и таких моментов было не сосчитать. Сейчас это воспринимается порой со смехом, но тогда ничего смешного я в поведении Жука не замечала. Многие видели, что как личность один из лучших тренеров деградирует, но остановить его никто не смог.

У меня еще с детства к пьянству непримиримое отношение. Мы долго жили в коммунальной квартире. Помимо нас — еще четыре семьи. В одной комнате жил дядя Ваня. С двумя высшими образованиями. Потрясающе милый человек, пока трезвый. Но он периодически запивал, и тогда все разбегались. У нас было две комнаты — маленькая и большая. И у нас у первых появился телевизор. Все мужчины сидели, смотрели матч ЦДКА не помню с кем. Мы с мамой сидели в маленькой комнатке, ужинали. И вдруг влетает к нам Валерка, сын этого дяди Вани. Мы только успели за ним закрыть дверь, как дядя Ваня начал в нее ломиться. В этой комнате стояла железная родительская кровать, и Валерка как влетел, так сразу бросился под кровать и забился в дальний угол. И этот его ужас я забыть не могла.

Однажды Жук пришел пьяный на тренировку. Я ему говорю: «Станислав Алексеевич, я не буду с вами работать и вообще не буду к вам подходить, потому что вы выпили». Он тогда всех с тренировки выгоняет и заявляет: пока она ко мне не подойдет, никто на лед не выйдет. Все сидели на бортах счастливые от того, что получили неожиданный отдых. Жук растерялся, он ничего не понимал. Он думал, что я прибегу извиняться. Я же, поганка такая, сорок минут работала одна. Все сидят, сидит у себя пьяный Жук со своим зверским характером и ждет, когда я к нему подойду. А я, как волчок, крутилась на льду одна. Причем надо было в этой ситуации не просто кататься, а знать, что полагается делать. Я без конца повторяла один элемент, второй, третий. Этот день — начало сопротивления его диктату.

Его первое взрослое поколение учеников закончило выступать, и он решил, что отныне можно себе позволить прийти пьяным на тренировку.

31 декабря 1972 года. Через три дня мы с Зайцевым должны были уезжать на первый наш с ним общий чемпионат Советского Союза в Ростов-на-Дону. Жук мне позвонил: «Иришенька, я опоздаю немножко, но обязательно подъеду. Вы разминайтесь, у нас будет прокат короткой программы».

Он опоздал не «на немножко», и когда он появился, я посмотрела на часы и поняла, что уже все — Новый год. До курантов не более часа. Шапка на боку, глазки веселенькие. Все в один голос: давай, Ирка, иди к нему. Я: «Станислав Алексеевич, как дела, как настроение?» Он: «Ну что, размялись?» Я: «Конечно». Жук: «Сейчас будете катать короткую программу». Я: «Да хоть произвольную!» Он: «Вот и будешь катать произвольную». Я со смехом, до конца тренировки меньше пятнадцати минут остается: «Да хоть с поясами». Он: «С поясами и будете».

Я отъехала, он потребовал музыку. И объявил: «Первым — Шеваловский!» Подъезжаю к ребятам: «Сейчас у всех будет произвольная программа с поясами». Надо было их видеть. У Нади Горшковой мордочка стала такой несчастной. Зайцев сразу помрачнел. У него даже поменялся цвет глаз. Море, значит, разбушевалось, серое стало. У Шеваловского почему-то дикий испуг, он как зачастит: «Да нет, Новый же год, ну не может быть, ну не может быть.» Короче говоря, надели свинцовые пояса и покатили. Но чуть ли не каждую поддержку, каждый прыжок Надя пропускает.

Жук остановил музыку: «Вы отдыхайте, а вот вы с Зайцевым — на лед». Мы с Зайцевым честно откатали с поясами первую часть произвольной программы. Даже подкрутку сделали двойную, потому что на тот момент тройную еще не делали. Прошли медленную часть. Когда дошли до двойного акселя, я поняла, что если я его сделаю, то никакого чемпионата Советского Союз у меня в жизни больше никогда не будет. Я этот прыжок пропустила. Зайцев прыгнул, а я проехала мимо. Стас останавливает музыку и говорит: «Ты чего это, задрыга? Ну-ка давай еще раз!» Мы вновь встаем с Зайцевым в начальную позицию. Причем он нам, в отличие от Шеваловского, не дал отдохнуть. Он ставит музыку, мы опять всю программу катаем, со всеми элементами. Прыгаем, и все это с поясами, все комбинации прыжков, доходим до двойного акселя, я опять его срываю. Зайцев прыгнул, но, по-моему, упал. Жук орет на меня: «Это что, мне надо? Это тебе надо!» В третий раз ставит нашу музыку. Борьба характеров! Шеваловский, отдыхая, радостно на это представление смотрит.

Тут и пятнадцать минут прошли, тренировка закончилась, но мы успели три раза прокатать примерно по половине программы. С катка еще успели доехать до нашей компании и встретить Новый год. Первого января мы отдыхали. Можно представить, какой у меня был Новый год, если я ног просто не чувствовала.

Пришли второго на каток. У меня вместо ног — сплошные камни. После тренировки пошла к массажисту. Как члены сборной, мы могли пользоваться такой привилегией. Массажист меня спас. Он много работал в гимнастике и считался одним из самых опытных специалистов. Пальцами буквально из каждой мышцы он выдавливал всю молочную кислоту. Третьего января мы приехали в Ростов. Первый чемпионат Советского Союза, когда я вместе с Зайцевым каталась.

Когда мы от Жука ушли, он первое время не здоровался, отворачивался. Прошло много лет, и в девяносто пятом году на чемпионате мира, когда я работала с чехами, кто-то из нашей делегации, сейчас уже не помню кто, подошел и передал мне от Жука икону со словами, что Станислав Алексеевич очень за меня переживает и желает мне удачи, а моим спортсменам хорошего выступления.

Через какое-то время я приехала в Москву и зашла к нему домой поблагодарить за подарок. У нас был долгий разговор. Напротив меня сидел несчастный человек. Единственная живность, которая передвигалась по квартире, это кошка, с которой он безумно трогательно общался. Зашла я еще и по просьбе Оксаны, которая делала передачу обо мне, и она очень хотела в ней увидеть Жука. У него вся стена была увешана его медалями, медалями его учеников и значками. Когда мы разговорились, он мне сказал: «Иришенька, у меня есть сейчас ученики, у них родители очень состоятельные люди, банк держат. Они в Балашихе собираются построить каток.» Мы с ним съездили вместе в Балашиху на встречу с местным начальством. В следующий раз я с ним встретилась через полгода.

В последний раз я его увидела сильно похудевшим, с такой тонкой шеей. Я не раз наблюдала, что такие изменения происходят с людьми перед тем, как им предстоит уйти. У меня тогда эта нехорошая мысль появилась, но я ее отогнала — думаю, не может такого быть. Просто он живет один, сам себе готовит.

Он был расстроенный и обиженный. В ЦСКА его не пускали. Он носился с идеями новой системы судейства, с помощью подсчетов по каким-то суммам. Успокоиться никак не мог, хотя уже был на пенсии. Больше всего обижался на то, что его никуда не подпускают. Я знаю, что как-то Жук пришел в ЦСКА, и старший тренер клуба по фигурному катанию, бывший его ассистент, который рядом с ним вырос, Володя Захаров, попросил его уйти со льда, потому что Жук мешает работать. Жук! Он мне рассказал, что есть батюшка, с которым он раз в неделю обязательно беседует. Для меня это было более чем удивительно. Жук — это олицетворение мощи, воли, силы, который ничего и никого не признавал, со своими, конечно, тараканами, и — духовник. Он страдал от одиночества, от ненужности.

Верным солдатом партии Жук никогда не был. Более того, я думаю, что никто из наших великих тренеров и спортсменов, как говорится, не был настоящим коммунистом. Я помню, как Валерка Харламов смеялся: в партию мне что ли вступить, а то уже вторую Олимпиаду выиграл, а орден Ленина не дают. Некоммунистам орден Ленина не давали. Разнарядки на этот счет были точные.

Эти люди были настолько профессиональны, что им не было нужды путать профессиональную деятельность с партийной принадлежностью. Я помню, как хоккейный тренер ЦСКА Локтев выступил, что невозможно заниматься тренировочным процессом и в то же время присутствовать на регулярных партийных собраниях, которые клубное политуправление устраивало в свое рабочее время, а оно никак не совпадало с нашим. Потому что наше рабочее время — не с девяти до шести. И с этого момента начались, как мне показалось, у него неприятности, несмотря на то, что команда стала чемпионом Советского Союза.

Из всей своей партийной биографии я только запомнила, как на меня давили, объясняя, что обязана вступить в славные ряды КПСС. Это произошло сразу, как только я первый раз выиграла чемпионат мира. Но тогда я отбилась, сказав, что в моем понятии коммунист — это человек очень сознательный и высокообразованный, а я еще не достойна, дайте мне поучиться и опыта жизненного набраться. В семьдесят четвертом году мне твердо заявили: все, хватит уже, ты институт закончила, куда тянуть дальше. Рекомендацию в партию мне давал Анатолий Владимирович Тарасов. Все знают, каким оратором был Тарасов и какой он был артист. Но я видела, что он говорил обо мне искренне. Когда такой человек дает тебе, в общем-то пигалице, характеристику, где отмечает твои человеческие и профессиональные качества, то, ей-богу, и в КПСС вступить не зазорно. Это действительно было профессиональное признание, первый раз я получила оценку не от людей из «фигурного» мира, а от такой глыбы, как Тарасов. В мою поддержку и Гомельский тогда выступал.

Честно скажу, у меня никаких идейно выверенных мыслей не существовало. Как и в комсомоле, я не вникала, в чем заключается партийная жизнь и в чем ее смысл. Убеждена, что в любой стране люди, достигшие высокого профессионализма и целеустремленно занимающиеся своим делом, не очень вдаются в подоплеку политических баталий, которые происходят рядом.

Мы играли в те игры, в которые было положено играть, и я ни себя, ни своих ровесников никогда не буду за это осуждать — вся страна в эти игры играла. Причем большая ее часть, в отличие от нас, играла сознательно. Больше скажу, я плохо помню, что происходило в стране в тот период. Я интересовалась балетом, мне его знать было необходимо для работы. А что происходило в кино, на эстраде, на стройках коммунизма, фамилии актеров, режиссеров или передовиков, не говоря уже о членах Политбюро, — всё это в голове не задерживалось. И вовсе не от того, что я такая ограниченная: мне сил на что-то другое, на любое, малейшее отвлечение от работы совершенно не хватало.

Думаю, все сказанное относится и к Жуку. Начали обсуждать: коммунист он или не коммунист? Мне всегда казалось, что к религии обращаются люди, у которых в первую очередь нет здоровья, нет в жизни уверенности, нет своего дела. И тогда они ищут опору. Или идут люди в церковь с душевной раной, идут, чтобы обрести в измученном сердце какую-то стабильность. Для твердокаменного Жука тяга к церкви, как мне казалось, была совсем не характерна. У меня его признание вызвало шок. Да, он человек, который тяжел в общежитии, нередко в контрах с обществом, но в нем никогда не наблюдалось никакой смиренности, наоборот, он черпал силу в противостоянии. Талантливых, особых всегда меньше, чем обычных людей. Я не хочу никого обидеть, но люди стандартного склада ума, характера и обычных человеческих качеств нередко группируются против яркой личности. Жук всегда был в стороне, в одиночестве, и ни о каком смирении речи быть не могло. Он никого специально не обижал, а если и задевал, то лишь в силу своего недостаточного воспитания. Иногда, конечно, он позволял себе «выступить», но чаще всего его заставляли это делать конкуренты.

Прошло месяца четыре после нашей последней встречи. Как всегда в этих случаях бывает, мне неожиданно позвонили, сообщили, что Стас умер, при этом рассказав, как это случилось. Он выходил из метро «Аэропорт», поднимался по лестнице на улицу. С ним был Анатолий Шелухин, журналист, который всю жизнь писал о фигурном катании. Мне кажется, что Толя остался единственным человеком, который в то время общался с Жуком и выслушивал его. На ступеньках метро Жук упал, с сердцем стало плохо, вызвали «скорую помощь». Я не знаю, он умер прямо в метро или позже, в машине. Честно скажу, не уточняла. В последние годы у него сдало сердце.

Очень за него больно. Чем мы, российские люди, отличаемся от других — это пренебрежительным отношением к своим легендам. Мне кажется, в Спорткомитете такое вообще выглядело едва ли не нормой: отработал, выжали, материал получили — и до свидания. А тут еще на все накладывались его особенности характера, неуживчивость. Все вместе и подготовило то состояние, в каком он оказался в последние годы. И учеников это касалось, и организации, где он работал, и федерации, и Спорткомитета. Увы, это касалось и его родных людей.

Меня нашли в Лос-Анджелесе через неделю после его смерти, дозвонились среди ночи, сказали, что готовят большой материал и хотели бы со мной поговорить. Минут двадцать я о нем все говорила, говорила и говорила. Звонили из «Комсомольской правды» или «Московского комсомольца», сейчас уже не помню. Через несколько дней мне сообщают друзья из Москвы, что статья вышла, но в ней нет ни одного моего слова о Жуке. Я дозвонилась до главного редактора, я была, мягко говоря, возмущена: «Если вы хотите какую-то грязь про меня писать, пишите. Мне плевать! Но если вы обращаетесь ко мне с такой просьбой, выслушиваете меня, а потом все это выбрасываете — это не по-христиански. Зная, что наступает девять дней после смерти моего тренера, объявляете, что к этой дате готовится материал, обращаетесь ко мне, а пишете собственный материал». Наверное, мои слова о Жуке не подошли газете, а где они взяли другие слова и факты, я даже не знаю.

Мне кажется, что нет более трагичной судьбы, чем у Жука, в том нашем золотом веке фигурного катания. Я первый раз на страницах этой книги открыто говорю о наших взаимоотношениях и наших проблемах. Я никогда прежде не делала их достоянием публики. С друзьями, коллегами мы многое обсуждали, но ни в прессе, ни на телевидении я никогда их не открывала. Рассказываю все, как я видела и переживала, совсем не для того, чтобы Жука очернить или с ним поквитаться. Жука невозможно очернить. После того как он сам столько сделал для своего собственного очернения, никто новой краски уже не добавит. Может быть, мои воспоминания прояснят историю наших сложных взаимоотношений. Мне кажется, что на такие воспоминания больше всех право имею именно я, потому что не было у него ученика более преданного, чем я. Сколько могла, я терпела, сглаживала, умалчивала, никогда публично не поднимая вопроса о его пагубной слабости.

Но именно в ней заключалась беда, из-за нее он остался один, остался без учеников. Именно в ней ответ, почему все от него отвернулись. У нас не любят слабых. У нас жалеют больных и юродивых, а слабых не любят. Тем более тех слабых, которые много лет считались сильными и гордыми.

Три соавтора моей спортивной биографии

Моя биография спортсменки и чемпионки создавалась тремя мужчинами: Жуком, Павловым и Богдановым.

О Жуке я много рассказывала. Что же касается Сергея Павловича Павлова, я не знаю более талантливого спортивного руководителя за всю историю отечественного спорта. Итоги подводят не только тогда, когда человек ушел из жизни, а и тогда, когда он оставил свой пост и есть время оценить, что им было сделано. По сегодняшний день все, кто пришел после Павлова (за исключением Славы Фетисова), — это сплошное несчастье, сплошной непрофессионализм.

Конечно, меня можно спросить: какой же Павлов — комсомольский руководитель — профессионал? Но он был истинным профессионалом в умении организовать работу. Сегодня таких принято величать топ-менеджерами. Конечно, Павлов совершенно не знал поначалу спорта, но как его организатор, как руководитель, умеющий выстраивать отношения и занимающийся подбором кадров, он — суперспециалист. Заведенный им, как отлаженный хронометр, Спорткомитет продержался еще много лет после его вынужденного ухода.

Я не помню, чтобы Павлов кого-то, кто хотел с ним встретиться, не принял. Начиная с учителя физкультуры и заканчивая олимпийским чемпионом. Человек он был очень импульсивный. Мог здорово обидеть. Но поскольку личностью был сильной, легко мог потом извиниться. И извинялся. Есть масса примеров, когда он извинялся перед спортсменами, перед тренерами, извинялся за свои резкие выводы, резкие шаги, слова. Много таких руководителей в России?

Я понимаю, почему его убрали. Его сначала удалили из комсомола, потому что он был из эпохи Хрущева и выдвинут был Хрущевым. И стиль работы у него был такой же: резкий, с порывами, а то и со взрывами. Мы с Улановым были первыми спортсменами, которым он за победу на чемпионате Европы присвоил звание заслуженных мастеров спорта. В те годы, повторю, за чемпионство в Европе таких званий не присваивали. Надо признать, к команде фигуристов он всегда относился с особым трепетом. Не случайно из тех, кто работал в период Павлова, некоторые до сих пор «стоят на вахте». Хотя уже давно пенсионеры. Но кадры действительно были хорошие.

Когда у меня напряжение в отношениях с Жуком нарастало, я оказалась в Румынии в одной делегации с Сергеем Павловичем. Лето семьдесят четвертого, между госэкзаменами в институте, на четыре дня командировка в Румынию. Там, в этой поездке, я поделилась с ним своими сомнениями и проблемами. Естественно, он, как и все, сначала стал упрашивать: Ира, попробуй поискать такие моменты, которые могут вести к примирению. Он с Жуком тоже встречался, разговаривал. Осенью, когда произошел кризис, я к нему приехала: «Это все, Сергей Павлович, это конец, у меня уже нет сил». Он по своей «вертушке» связался с приемной министра обороны, и я от него поехала к Гречко. Впрочем, эту историю я уже рассказывала.

Я родила Сашку, первые месяцы сама кормила ребенка. Павлов меня не забывал, пригласил на какое-то олимпийское собрание, я сидела в президиуме, никак не могу уйти, а из меня буквально льется молоко, я уже вся мокрая от него. Не помню, как выскочила на улицу. Мне для возвращения в спорт было достаточно того, что Сергей Павлович однажды сказал: «Ира, родишь — и на нары». Я: «На какие нары?» — «В Лейк-Плэсиде олимпийская деревня разместится в здании будущей тюрьмы». Доверие к спортсменам у него было бесконечное. Собственно, и мы ему отвечали тем же.

Для многих спортсменов и чиновников Павлов стал человеком, поддержавшим в трудную минуту. Кстати, и Леонида Тягачева он не раз, по большому счету, спасал. Дал ему возможность работать, когда Тягачев на чем-то погорел. Не отвернулся, не сдал, а отправил работать в Узбекистан, в Ташкент, где собирались сделать горнолыжный центр.

Его отношение ко мне выходило за рамки просто хорошего. Некоторые пытались это использовать, на этом сыграть. Когда Ковалев и Карпоносов напились и устроили «шоу» на показательных выступлениях, комсомольское собрание команды решило, что их надо дисквалифицировать. Чайковская, естественно, защищала и выручала своих учеников. Меня вызвал один из замов Сергея Павловича и начал объяснять, что раз я такая любимица руководителя, то я не должна его подводить. Мол, хватит открывать ногами дверь кабинета председателя. Я возражала, что я, во-первых, такого ни разу не делала и не буду делать никогда; во-вторых, открываю я, когда хочу, дверь в кабинет, не открываю — давайте пойдем прямо сейчас к Сергею Павловичу и все выясним. Чего вы здесь мне лекции читаете? Чем закончилась история с Ковалевым и Карпоносовым, я расскажу ниже.

Много раз делались и такие попытки: мне звонили — «Ты не можешь Сергея Павловича о том, о сем попросить?» Но однажды случилась экстраординарная история. Я уже тогда работала тренером. Многие специалисты возмущались действиями Писеева, он в Госкомспорте занимал пост заведующего отделом фигурного катания. Я помнила слова Сергея Павловича: «Ира, не приходи жаловаться, а приходи с вариантом решения вопроса». Группа тренеров, и я в том числе, переговорили, подготовились и получили согласие от собственной кандидатуры — Александра Веденина. Саша тоже работал в Госкомспорте, в том же отделе, где отвечал за одиночное катание. Я лично сказала Сергею Павловичу, что у нас, тренеров, есть такое желание — заменить Писеева на Веденина. Человек он в фигурном катании опытный, сам катался прилично, английский знает, в отличие от Писеева, но прежде всего — любит свое дело. Мы уже тогда понимали: того уровня, что есть у Писеева, недостаточно для того, чтобы вести нормальную работу в сборной.

Собрался тренерский коллектив, пришли руководители фигурного катания, спорткомитетовское начальство, но все обрушила Татьяна Анатольевна Тарасова, сказав, что ей лично Писеев не мешает. Саша Веденин, связанный с ней многолетней близкой дружбой, тут же заявил, что он еще не видит в себе достаточно сил, чтобы взвалить на себя такую ответственность. Совещание на этом закончилось, меня на нем, к счастью, не было, мне позвонил Сергей Павлович: «Ира, в следующий раз людей, с которыми ты идешь в бой, подбирай понадежнее». Я помню, как однажды он мне сказал: «Да ладно, переживем и это. Тем более, мы оба с тобой роста невысокого, нам не больно будет падать».

Павлов был фантастический оптимист. И это передавалось всем, кто с ним соприкасался. Он не только азартно работал, он по-человечески был очень талантлив. За те три-четыре дня, что мы с ним были в Румынии, он к отъезду уже мог по-румынски изъясняться. Он языки хватал на лету, он всё хорошо помнил, умел ладить с людьми и, что очень важно, умел, как я уже говорила, извиняться. Да, у него были любимцы. И я входила в их число. Но перейти незримую границу правил и приличий я себе по отношению к нему никогда не позволяла. В первую очередь потому, что я к нему хорошо относилась, а во вторую — потому, что я себя тоже уважала.

Но то, как его снимали с работы, точнее, убирали, — стыд полный. К восьмидесятым годам спорт в стране поднялся на огромную высоту. Не надо быть шибко умным, чтобы понимать, спорт — это престижное дело. Слава не только на всю страну — на весь мир. Для многих начальников спорт оказался еще и прибыльным делом.

Его снимали с должности некрасиво. Нашли какую-то жуткую, неправдоподобную причину. Как раз в его день рождения. Мне позвонил Зайцев: «Пришло известие, что Сергея Павловича сняли». Я звоню Павлову. (У меня был его прямой телефон, которым я никогда не пользовалась, всегда звонила через секретаря. Тот звонок стал единственным, когда я воспользовалась его личным номером.) «Не знаю, Сергей Павлович, что говорить, приносить свои поздравления или соболезнования?» Он в ответ: «Зачем по телефону? Если не боишься, приезжай!» Я: «Сейчас еду».

Приехала. В приемной стоял Валентин Лукич Сыч. Точнее, возвышался, опершись, в проеме двери. Я у него под рукой и прошла, он же высокий был, а он так выразительно на меня посмотрел: «Ира, разве ты не знаешь?» Я ему: «Знаю, поэтому и пришла, но боюсь, что когда вас снимут, к вам никто не придет». Накаркала я. С Сычом у нас были тяжелые отношения. Он целиком и полностью поддерживал Писеева, очень ему доверял, более того — был его приятелем. Через несколько лет мы случайно встретились с Валентином Лукичом, и он мне сказал: «Ты оказалась права на сто процентов. Первым, кто со мной перестал здороваться, был Писеев».

Петр Степанович Богданов был руководителем Центрального совета «Динамо». Когда закончилась наша спортивная карьера, Зайцева пригласили работать в Спорткомитет, а меня после ЦК ВЛКСМ — в «Динамо».

Зайцев попал в группу специалистов-советников, сидел в одной комнате с пожилыми, опытными людьми и ума-разума набирался. Я знаю, что Сергей Павлович очень болезненно воспринимал, что я пошла в ЦК комсомола. Я там уже проработала больше полугода, когда он не выдержал и сказал: «Ира, заканчивай». Я его спрашиваю: «А куда мне идти работать?»

В ЦСКА мне с такой скоростью подписали обходной лист и выдали учетную карточку, когда я снималась с партийного учета, что даже не успели посмотреть, что за мной числилась масса различного инвентаря. Потом они за мной бегали без устали. Тут уже я восстала: ничего вам отдавать не буду — ни коньки, ни платье! Как хотите, так и списывайте! Я только-только заикнулась, что меня приглашают в ЦК комсомола, а в ЦСКА уже вздохнули с облегчением — наконец-то! Все понимали: так просто мы не уйдем, значит, надо нам место какое-то искать, а это значит, придется кому-то тесниться в клубе, а тут еще наше противостояние с Жуком. И тут я с новостью, что ухожу. Они мне за час всё подмахнули. Обычно в клубе, чтобы уволиться, надо было не один день потратить. В ЦСКА, кстати, мне так ничего не предложили, тихо сидели и молчали. Для них подобное разрешение вопроса оказалось счастьем.

Возвращаюсь к разговору с Сергеем Павловичем. Я спросила его: «И куда же я пойду работать?» Тогда он переговорил с Петром Степановичем Богдановым, и, по примеру специализированной группы танцев Пахомовой в ЦСКА, мне предложили возглавить такую же специализированную группу парного катания в «Динамо».

Когда я от Сергея Павловича пришла к Богданову, что меня больше всего поразило? Уже все документы были готовы, мне полагалось только дать согласие и подготовить список группы — фамилии спортсменов и тренеров. Группу Милы курировал Виктор Иванович Рыжкин. И это ему, мне кажется, продлило жизнь, потому что он с Жуком будь здоров как намаялся. Рыжкин целиком и полностью переключился на Милину группу, помогал как мог, вместе с ней ребят отбирал. По тому же принципу решили создать группу парников для меня в «Динамо». Еще до моего прихода там рассчитали бюджет и утвердили ставки. Во всем этом заслуга Петра Степановича.

У меня в жизни случилось несколько нелегких моментов вне спорта, когда он мне здорово помогал, особенно во время развода. Когда Зайцев увез от меня маленького Сашку, я, как любая нормальная мать, билась в истерике, звонила Богданову и говорила: «Что мне делать? Вызывать наряд милиции?..»

Дело в том, что Зайцева из комитета очень скоро после ухода Павлова, мягко говоря, попросили. Я пришла к Петру Степановичу: «Если у меня муж безработный, то и я плохой работник». Он мне предложил: «Бери его к себе». Я говорю: «Нет. Я с Зайцевым каталась и знаю, что вместе мы работать не сможем. Но если он не трудоустроен, мне будет очень нелегко». Тогда Зайцева взяли работать в штат Центрального совета «Динамо». Первое время у него не было даже должности и не было определено, чем же он будет заниматься. Петр Степанович пошел мне навстречу.

Он так говорил: ты, конечно, можешь заявить в милицию, но подумай, что будет с ребенком. Он меня успокаивал, а сам что-то предпринимал. Я действительно могла устроить что угодно. Зайцев без моего согласия взял и увез ребенка на сбор. Та еще была эпопея. Я пришла за сыном в школу, но Сашу там не нашла, только его школьный рюкзак. Богданов понимал, какой тяжелый момент я переживаю, и помогал по мере сил. Много со мной разговаривал: «Ирочка, я тебя не могу отговорить от первого шага, то есть от развода. Но я тебя очень прошу — подумай, прежде чем делать второй шаг, чтобы он не оказался еще больнее». Мудрые были у нас начальники. Точнее, были среди них и мудрые.

«Калинка» для Генсека

Выступление летом семьдесят четвертого перед Генеральным секретарем на высокогорном катке Медео никакого отношения к спорту не имело. Брежнев приехал с визитом в Казахстан, поскольку там собрали рекордный урожай. Еще одно событие — остановили разрушительный сель, который мог снести Алма-Ату. В первый день его визита устроили грандиозное собрание работников сельского хозяйства с участием руководителей страны и республики. На следующий день Леонида Ильича повезли на Медео. А мы как раз в это время тренировались в Алма-Ате. Причем попали туда не специально, совпало так, что у нас в эти дни проходил там сбор. Жук хотел сбор именно в высокогорье, но мы почему-то тренировались в Алма-Ате, — все равно выше, чем обычно, пусть это и среднегорье. Несколько раз мы действительно поднимались на Медео, но потом спустились в Алма-Ату, потому что когда останавливали сель, что-то сильно засорилось на высокогорном катке.

Что такое Медео? Это футбольное поле, залитое льдом. На нем три хоккейных площадки помещаются. У нас был номер «Неуловимые мстители», который мы на Медео катали как нигде. Мы носились по всему этому полю, потому что публику здесь на лед посадить не могут. Мы с Зайцевым все это футбольное поле обегали легко. На Медео я стала прыгать тройные прыжки. Другой лед — он тебя сам выталкивает.

После чемпионата семидесятого года проходил тур по Европе. Ездили мы по ней, ездили. Наконец, добрались до Гренобля. Выступление начинается только в девять вечера. Когда я выходила кататься, уже было начало первого, а выступала я безо всякого напряга. Сил на то, чтобы толкаться ото льда, в горах требуется в два с половиной раза меньше.

Даже к приезду Брежнева они не могли целиком поле заморозить, застыли только виражи беговой дорожки. Нам сказали: в девять часов утра боевая готовность. С девяти мы сидели в коньках. Часа через два я сказала: «Я хочу: первое — есть, второе — в туалет». Ни встать, ни выйти — ничего нельзя. Хорошо, в туалет выпустили, а кормить у них не предусматривалось. В раздевалке — ничего кроме «Боржоми» и засохших кексов.

Я все время твердила: зачем назначать на девять часов? Четыре часа разницы с Москвой, Генсек человек пожилой, явно он раньше двенадцати не приедет, тем более в горы. Брежнев появился около четырех.

А на Медео каток между двух гор, точнее сопок. Там солнце появляется и начинает палить часов с двенадцати и до четырех. Холодильные установки не могут лед под этим солнцем удержать, он становится мягким. А после четырех солнце за другую горку заваливается, и резко холодает. И вот в самой что ни на есть луже нам выпало кататься. На вираже беговой дорожки. Причем радиста закрыли в радиорубке без права выхода. Ему отдали всю нашу музыку с полным списком, что за чем.

Встречаем Генсека голодные и злые. Букеты лежали на льду под скамейками — вокруг же нет никаких холодильников, чтобы их сохранить. Отчитываться перед Генсеком о спортивной деятельности Казахской ССР полагалось председателю республиканского Спорткомитета, который с девяти зубрил свое выступление с указкой около карты республики.

Но было еще такое, что умирать буду, но не забуду. Полагалось по сценарию дать слово казахской девочке, но чтобы она хорошо говорила по-русски и умела кататься на коньках. Именно она должна была приветствовать Леонида Ильича. Нашли девочку и с ней репетировали все по очереди. «Дорогой Леонид Ильич, спасибо вам за вашу отеческую заботу о нас, спортсменах…» Сколько лет прошло? Тридцать пять? Я до сих пор все ее приветствие помню наизусть. Девочка начинала так: «Дорогой Леонид… — Задумывалась, потом говорила: — Лукич». Все ее поправляли: Ильич… Но когда уже там… надцатый раз она сказала «Лукич», народ начал отползать с головной болью и падать в обморок. Дальше она говорила так: «Спасибо вам, ну это слово я все равно не выговорю, за заботу о нас, спортсменах». С казахскими руководителями спорта случилась самая настоящая истерика.

Когда приехал Брежнев, она, котеночек, цветы ему преподнесла и начала свою речь: «Дорогой Леонид…» И остановилась. Мы сзади с Зайцевым ей: «Ильич». Но главное, Брежнев сам ей подсказывает: «Ильич». Этот рубеж мы, слава богу, прошли. Дальше: «Спасибо вам за вашу…» Мы ей сзади с Зайцевым: «отеческую». В общем, втроем речь сказали.

Дальше ему начали рассказывать, какой чистоты этот лед, какое Медео уникальное сооружение, какой здесь лед быстрый и твердый как гранит. Бедный Леонид Ильич стоит и слышит, с одной стороны, хвалебную песнь про этот буквально стальной лед. А с другой стороны, где он стоял, небольшая ложбиночка, и оттуда слышно только журчание, как в хорошем арыке. Туда этот «гранитный» лед утекает. Брежнев вдруг сам спрашивает: «Как лед?» Все местные хором: «Ой, лед сумасшедший, в мире такого быстрого льда нет!» Он к Жуку: «Ну как лед?» Жук: «Во! Классный лед!» Иллюстрация к «Голому королю». Мне Леонида Ильича даже жалко стало. Наконец он к нам обращается: «Как лед?» Мы с Зайцевым: «О, лед замечательный, Леонид Ильич!» В принципе, лед на Медео действительно замечательный, но не в этот час и не в этот день.

Наконец на вираже беговой дорожки мы с Зайцевым буквально сбацали «Калинку». При том, что по льду растеклась вода и его поверхность стала напоминать терку, на которых раньше белье терли, и ноги у нас так д-д-д-д-д.

Мы все же откатали, выстроились — Горшкова с Шеваловским, еще какие-то ребята, я уже сейчас не помню, кто там был, из местных все, кто катался, стоят перед Генсеком. Он сидит под зонтиком, перед ним стол, а на столе, я помню очень хорошо, фрукты и вода. А когда мы в «Калинке» тряслись под звуки «спать положите вы меня», я смотрю, ему под столом наливают что-то покрепче.

Мы выстроились, Генсек спрашивает: «А вы еще что-нибудь нам покажете?» Это было так трогательно сказано, что мне сразу стало ясно, как человек утомился от поездок и торжественных заседаний. Мы отвечаем: у нас музыки больше нет. Он просит: ну просто что-нибудь покажите. Мы как заводные стали по этому виражу мотаться, показывать всё, что умеем.

Одна из гор была покрыта едва проросшей травкой, с одиноким кустиком. Еще когда мы разминались, я видела, что за кустом прятались две-три головы. Но с приездом Брежнева они исчезли. Когда же кортеж отъезжал, из-за кустика вновь появились те же головы — наверное, снайперы. Другая гора спускалась к нам не пологим обрывом, а чуть ли не вертикальным склоном. Наверху роща. Склон был совершенно коричневый, одна глина. Смотрю, ничего понять не могу: у меня на глазах этот коричневый обрыв вдруг зеленеет. Оказывается, курсанты пограничного училища в зеленых фуражках стали из рощи вниз спускаться.

Коньки, на которых мы катались

В детстве я мечтала о белых ботинках, но наша промышленность для маленьких девочек выпускала исключительно бежевые ботиночки. В черных мальчики катались. О, какое это было счастье! Представить себе не можете. Ботинки были мягонькие, особенно верх, это не нынешние жесткие ботинки. Мне казалось, я выгляжу законченной красавицей. Коньки к ним крепились обычные, советские. Они назывались, по-моему, «Экстра».

Если оглянуться на историю фигурного катания, то в течение многих лет ботинки для спортсменов делали высокие. Они до конца шнуровались, и кожа их голенища была, в общем-то, мягкая, поскольку прежде не существовало таких сложных элементов и таких нагрузок на голеностоп, как сейчас. Ведь долгое время прыгали исключительно одинарные прыжки, и даже когда начали прыгать двойные, твердости ботинка вполне хватало, чтобы держать голеностоп. Но сложные элементы, конечно, потребовали жестких ботинок. Правда, эта палка о двух концах. Мы, те, кто учился кататься в мягких ботинках, совершенно по-другому владели коньком. Мягкий ботинок дает возможность лучше чувствовать стопу, а от нее идет то, что мы называем реберность, по сути дела — ощущение лезвия конька. Жесткий ботинок — ты все равно что на горных лыжах. Вероятно, сейчас среди членов технического комитета международной федерации большинство еще помнит то катание, может, поэтому они стали требовать реберного исполнения всяких дорожек. Но в жестких ботинках, если спортсмены начинают гнаться за реберностью, они сразу же теряют скорость. В мягких ботинках мы, не теряя скорости, владели реберным катанием.

Реберность стала выходить из моды, когда появились фигуристы из Германской Демократической Республики. Они катались буквально как на лыжах. Хотя казалось бы, должны были стать последним оплотом красивого скольжения, потому что если с немецкого языка перевести «айс кунст лауф», то это — искусство катания на коньках. То есть определение фигурного катания идет не от прыжков, а от скольжения. Мы владели и тем и другим: и скоростью, и стилем. Сегодня скорости упали — слишком сложные элементы.

Я не просто хочу подчеркнуть, что моя скорость была выше, чем у нынешних чемпионов, я хочу сказать больше — никто из них с нами по скорости скольжения сравниться не может. Мы с Зайцевым и тогда сильно выделялись, а сейчас и близко никого нет. Более или менее «скользучими» были Антон Сихарулидзе с Леной Бережной. Пусть не были скоростными, но легко смотрелись Гордеева с Гриньковым. Но по скорости, повторю, с нами рядом никто не стоял, не стоит и, скорее всего, уже не будет стоять.

Я могу так утверждать, потому что парное катание идет по пути усложнения элементов. Это как водить машину. Чем больше скорость, тем сложнее выполнять какие-то фигуры. Совсем не обязательно, чтобы прыгнуть многооборотный прыжок, сильно разгоняться. Большую часть элементов на большой скорости просто невозможно сделать. Сейчас в лучшем случае используются средние скорости. Больше работают над скоростью вращения, а не над высотой в прыжке.

Почему в свое время фигуристы взлетали в таком парящем прыжке? Чех Сабовчик обладал самым долгим полетом в воздухе, но те ребята не очень были сильны в кручении трех оборотов. Потому что высота, полетность или воздушность требуют совершенно иного разбега, чем тот, после которого нужно идти на вращение.

Вот пример особенно яркий — Мишель Кван. У нее, как у всех американок, идет чисто верткий прыжок, только работа таза. Те же самые движения у нашего Плющенко. Другая ситуация была у Ягудина. Леша коренастый, но все равно скорость вращения у него была большая. А если вспомнить его последний год в спорте, то уже пошел дефект во вращении. Каждый раз, выполняя тройной или четверной прыжок, он приземлялся в согнутом состоянии, или, как мы говорим, с брошенной спиной. То есть он «кидал» спину для потери скорости. После каждого тройного прыжка идет потеря скорости, и при приземлении мало кто из спортсменов может ее сохранить.

Жук мне объяснял в свое время, что Саша Фадеев, первый, кто стал пробовать четырехоборотный прыжок, исполнял его за счет длины рук. Как уверял Жук, прыгают не ногами, а руками. И это было его большим заблуждением. У Фадеева как раз короткие руки и короткие ноги. А самое главное — короткая шея. Но он был физически очень силен. Следовательно, мог сделать высокий прыжок за счет сильной спины. Великая Пегги Флемминг прыгала с такой группировкой: она делала двойной лутц, прижимая одну руку к животу, другую — к спине. В таком состоянии сильно не подпрыгнешь, поэтому и полет у нее был невысокий.

Я считаю, основная ошибка, которая внедрилась в технику прыжков, это то, что мы прыгали сильным махом, как в балете или как делают перекидной прыжок в легкой атлетике. И главное — мы все время махали руками. При такой работе рук сразу теряется спина. Вращение же можно спокойно набирать спиной или тазом, особенно у девчонок. Чуть-чуть подвернула таз, и всё в порядке. Откуда происходят все эти наши падения корпусом? Потому что мы работали руками в сторону.

Жук учил меня прыгать двойной сальхов. Я с ним все время спорила, что так неправильно. Он показывал, что мы должны за счет рук набрать высоту. У Жука была проблема — у него не работал голеностоп. А сейчас, по большому счету, для прыжка достаточно одного голеностопа. Как прыгают с трамплина? Они что, руками в полете размахивают? Нет, там нужно поймать момент отрыва. Я считаю, что это и была основная проблема Жука, и меня он тоже неправильно учил. Поэтому какие-то прыжки я делала, а какие-то не могла. И прогресса не наблюдалось. Я многое поняла, работая в Америке рядом со знаменитым тренером Фрэнком и великим Карло Фасси. Насколько у нас внешне всё похоже, но совсем другая теория прыжков. А Жук все же был слаб в обучении технике прыжков. Он брал количеством повторений. Он их просто забивал на уровне физиологической памяти. Но если разобраться с техникой, то сразу возникали большие проблемы.

Самые первые иностранные коньки я получила, будучи уже чемпионкой мира. Свой первый чемпионат я выиграла на наших, советских, коньках. Если обратиться к истории, то самые знаменитые в мире — коньки «Gold Sill» и «Gold Stare», особенно «Gold Sill», на которых большинство из нас каталось и катается. Между прочим, они сделаны по чертежам Панина. Петербуржец Николай Панин-Коломенкин — один из первых русских олимпийских чемпионов. Он был тренером и теоретиком фигурного катания и в России, и в Советском Союзе, вот почему основная группа ведущих отечественных фигуристов долгое время обитала в Ленинграде. Большей частью это были его ученики или ученики его учеников. Панин первый, кто написал учебники — первые учебники в стране по фигурному катанию. В свое время он передал чертеж конька англичанам, и они стали их выпускать.

Почти сто лет коньки не меняются, есть только различные модификации. Делались специальные коньки для исполнения фигур в уже забытой обязательной программе, на них почти нет зубца. Другой желоб, чуть-чуть другая дуга. Были коньки «Пантон», годные больше для одиночного катания, особенно для зубцовых прыжков.

Мне было удобнее всего кататься на «Gold Sill». Сейчас масса всяких коньков, но в основном все они в Англии и производятся. У обычных лезвий для меня была слишком длинна пятка. Жук пятку обрезал, иначе она мне мешала. У меня коньки стояли выдвинутыми вперед, наружу. Не чуть-чуть сдвинуты, а сильно сдвинуты. Потому что я каталась всегда в очень большом наклоне. Если у меня конек стоит посередине, то я ботинком часто попадала на лед, и тогда падение было неизбежно. У меня к тому же был очень мягкий голеностоп, поэтому я каталась в очень низкой посадке. У меня посадка не похожа на ту, что у большинства фигуристов. Жук долго искал, и нашел наконец для меня своеобразную позицию конька.

Я и по жизни так хожу. У меня все туфли сбиты. И каталась я так же — все коньки были сбиты. Я все время задевала лезвиями друг за друга, оттого и были сбиты носки ботинок. Для меня эта ерунда превращалась в серьезную проблему. Мы же не знали, что на свете есть краска, которой можно ботинки подновлять. Не существовало ее в могучем Советском Союзе.

А вот шнурки на соревнования я всегда надевала новые. Я выходила на лед, ботинки серо-бурые — и совершенно белая шнуровка. Жук мне не сразу, но объяснил: «Ирочка, надо ботинки красить». А у меня даже мысли такой не возникало. Позже у меня сложилась традиционная процедура перед соревнованиями: я красила ботинки и всегда стирала шнурки. И еще — всегда надевала коньки, как я уже рассказывала, только с левой ноги. Не дай бог, с правой. Непонятно почему.

Жук и мои лезвия затачивал по-особому, специально под меня, он чуть-чуть поднимал на правом коньке внутреннее ребро. Эти нюансы возникали оттого, что у меня было странное тело. И манера катания была странная. Я, например, перебежки всегда начинала с подпрыжки, как бы из-за такта. Многие движения у меня начинались из-за такта, не так, чтобы сразу выйти и сделать. А точить коньки — это сложный процесс. Последние год-два перед уходом от Жука, когда мне нужно было точить коньки к соревнованиям, я выискивала момент, чтобы он по крайней мере уже неделю не пил — нельзя же, чтобы рука дрожала. Он и сам прекрасно понимал, насколько это ответственный процесс: подготовить ботинки и коньки.

Жук сам всем своим ученикам точил коньки, поэтому мы на все соревнования возили его станочек. Этот станочек о-го-го сколько весит! И столько было из-за него всегда проблем с таможней. Однажды Зайцеву он доверил его нести, а у того сумка порвалась, и станочек упал. Я думала, Жук тут же, на месте Зайцева прибьет. Все то поколение — что Протопопов, что Москвин — они все сами занимались своим инвентарем и инвентарем партнерш.

Для Жука эта подготовка — святой обряд. Он всегда меня ругал, что я неаккуратно катаюсь, сбиваю ребра. Но самое ужасное — я привыкла кататься на тупых коньках. Я точила коньки раза четыре в год, и мне этого хватало. Всё остальное время мне их камушками подправляли. Многие точат лезвия перед каждым стартом. А я терпеть не могла кататься на острых коньках, для меня это почти катастрофа. Единственное, что он делал, — чуть-чуть подправлял правое ребро, потому что для выполнения тодеса назад наружу очень важно иметь хорошее ребро. Тогда появляется уверенное натяжение. Я привыкла к тупым конькам еще и потому, что в ЦСКА мы все время катались на холодном льду. А на холодном льду, да еще после хоккеистов, кататься на острых коньках очень опасно, так как лед режется. У хоккеистов же коньки без ребер, так и я каталась: чтобы ребро было не очень сильно заточено.

А хранить коньки — тоже целая процедура: на коньки надевать чехольчики, протирать их все время, иметь хорошую тряпочку, еще лучше кусочек лайки, чтобы сразу воду стирать. На ботинки — отдельные чехлы, надо следить, чтобы они не пачкались. Никогда ботинки на пол не ставились. Это запрещается! Ботинки с коньками должны лежать только на стуле или на кресле. На пол — никогда! Поэтому, когда я рассказывала, что кинула в Жука коньком с ботинком, это уже был верх моих эмоций. Конечки всегда с собой, куда бы ты ни пошел.

В 1972 году на Олимпийских играх в Саппоро у нас рано утром была тренировка. Тогда мы еще делили лед с хоккеистами, и соревнования в короткой программе проходили днем между хоккейными матчами. Оттого и тренировки начинали очень рано. Я Жуку сказала, что лед очень жесткий. Потом мы погуляли, я поела, немножко полежала, а когда стала собираться, беру сумку — а там нет коньков! Я три раза всё перепроверила, нет коньков! Что со мной творилось, передать не могу, на грани сердечного приступа. Мы с Жуком договорились встретиться без пятнадцати два у центрального входа. Иду, как на казнь, у меня в сумке только платьице и кроссовки. Всё, кроме коньков. Подхожу и не знаю, как ему такое сказать. Он с сумкой стоит, меня поджидает. Я говорю: «Станислав Алексеевич, вы только сильно не волнуйтесь, но дело в том, что у меня коньки пропали. Я все обыскала, но они исчезли». Он в ответ: «Да они у меня!» — «Как у вас?» — «Я тебя не мог найти и попросил Люду Смирнову, чтобы она вынесла твои коньки. Я их подправлял». Передать не могу, что я за этот час, пока я с ним не встретилась, пережила. Так опозориться на Олимпийских играх! Чужие ботинки надеть невозможно. Катастрофа!

Зайцев, как и все ребята, каждый год менял ботинки с коньками. Зайцев иногда раз в восемь месяцев менял, потому что у него очень быстро они ломались. Я же меняла ботинки раз в два года. Для меня новые ботинки — всегда трагедия. Я на три недели выпадала из спортивной жизни. Сразу резко портился характер, я капризничала, ничего не могла на тренировке делать. Со стороны — как корова на льду. Ноги все в синяках. Будто заново начинала кататься. Поэтому для меня без вариантов: нет коньков, значит, Олимпийские игры — гуд-бай! И когда он мне сказал про Смирнову — а надо учесть, что мы с ней были всегда в очень хороших отношениях, — пока я шла к катку, я уже вся вскипела. Я вошла в раздевалку, беру конек и говорю ей: «Я тебя сейчас прибью к стенке этим коньком». А у нас раздевалки были так устроены, что стена не сплошная, а с промежутком. На другой стороне, за перегородкой, раздевалка ребят. Тут же Лешка выскочил нас разнимать. Я повторила: «Я сейчас тебя пришпилю этим коньком!» Я еще и конек держала так, что точно могла ее к стеночке прибить.

Советские коньки, которые назывались «Экстра», считались экспериментальными, на самом же деле они были сделаны точно по образцу английских. Только в отличие от английских наши делались на каком-то военном заводе. Я уже входила в сборную, но еще никакой не чемпионкой не была, когда Жук мне эти коньки выбил. Обычно на лезвие конька наваривается три-четыре миллиметра закаленной стали, и после того, как ее стачивают, конек на выброс. Ему уже нет никакого применения. Коньки «Экстра» целиком были сделаны из сверхтвердой, какой-то специальной стали. Я на них откаталась два сезона, и они были в полном порядке. Но я уже получила конечки иностранные, английские. А мои передали кому-то, кто младше. У нас же и коньки, и ботинки, и костюмы передавались тем, кто шел за нами. То же самое часто делали и с музыкой, и с программами.

Наша «Экстра» была лучше, чем иностранная продукция. Наверное, потому что экспериментальная, а может, потому, что их делали там же, где ракеты. Может быть, производить такие коньки получалось слишком дорого, легче было закупать инвентарь за границей. Хотя и мастеров у нас было достаточно, и стали, вероятно, хватало. Я думаю, что мы совершенно зря не стали развивать это производство. Может быть, действительно оно дорогое, потому что не массовый товар, только для сборной страны.

Когда я ушла к Тарасовой, мне коньки точил Плинер, и делал это не хуже, чем Жук. Нет, сначала Валя Земнухов, а потом Эдик. Валя Земнухов, между прочим, до сих пор работает в саду «Эрмитаж». Валя точил, не могу сказать, что плохо, но мне не всегда подходило.

Эдик — очень странный человек, большой и непризнанный тренер. Эдик относился к точильному делу серьезно. Когда мы попытались с ним расплатиться, он на нас обиделся: «Я за это денег не беру». Мы всегда старались ему что-то из-за границы привезти, особенно связанное с фигурным катанием. Все из того поколения точно так же, как Жук, были коллекционерами. Значки, нашивки, открытки, буквально любой предмет, связанный с фигурным катанием. Мы от него этим заразились. У меня значков туча накопилась, теперь не знаю, куда их деть. Те же нашивки, фотографии, причем не просто наши фотографии, а открытки. У меня, несмотря на несколько переездов, еще что-то осталось. Часть коллекции хранилась у родителей, часть у Зайцева, часть я сама раздарила своим спортсменам. Все равно куча всего осталась.

Лезвия я получила английские, но ботинки оставила наши. Я только в советских каталась. Жук нам сделал колодки; очень удачно, что протезная фабрика находилась рядом с ЦСКА. А фабрика, которая выпускала спортивный инвентарь, имела собственную лабораторию. В этой лаборатории по снятым колодкам нам шили ботинки. Я не знаю, как эта профессия у обувщиков называется, наверное закройщик. Был потрясающий человек, пожилой, с благородной сединой. Он Протопопову всегда шил ботинки. А потом и мне. Он знал секрет, как надо шить. За полгода он отбирал хорошую кожу и по колодкам ее натягивал. Каждый раз, перед тем как шить, он измерял, что в стопе поменялось, ноги же у нас деформировались. В первых ботинках мы себе попортили ступни. Он выделял на стопе каждую шишечку. Я у иностранцев увидела на ботинках разрез, и мы первыми его у себя сделали. Когда приседаешь, ботинок «складывается», гармошечка такая образуется. Для меня обычные ботинки были слишком высокими. Он мне специально сделал ботинки на четырех крючках, хотя у всех пять. У меня ноги болели, и он на моих ботинках язык поднял намного выше, он прямо торчал из ботинка. Потом подрезали пятку — раз надорванный ахилл, значит должна быть короче пятка у ботинка, чтобы не сильно на ахилл давить. За счет этой хитрости наибольшее усилие приходилось на переднюю часть стопы.

Я не катаюсь уже тридцать лет, а у меня на икре до сих пор остался след, где ботинок заканчивался. Прошло тридцать лет! Убрать этот след невозможно. Выглядит как шрам от удара, на самом деле это место, битое коньками — или коньками партнеров, или собственными. Приметы спорта. Выглядит еще и как продавленная кость. А на самом деле, когда ударяешь, происходит воспаление надкостницы, и на этом месте вырастает новая костная ткань, возникают бугры.

Сейчас уже другой инвентарь. Но через руки этого мастера из лаборатории фабрики прошла вся сборная Советского Союза. А как звали его, не помню. Даже после отъезда Протопоповых он еще долго держал у себя лекала от их ботинок и колодки.

Шнурки к ботинкам тоже полагались особенные. Казалось бы, что в шнурках особенного? Но это целая проблема — шнурки! Во-первых, длинные у нас в стране не выпускали, и приходилось два-три шнурка связывать вместе. Во-вторых, шнурки были хлопчатобумажные, которые после трех-четырех дней рвались, перетираясь о крючки. Первый большой подарок от Жука я получила, когда еще каталась одна. Он приехал с каких-то соревнований и вручил мне беленькие шнурочки, где нейлон пополам с хлопком.

Шнурки у меня были одни. Я их стирала, потому что они быстро пачкались. Я их подшивала. Сейчас такое представить себе невозможно! А потом шнурки куда-то пропали. Но я заметила, как поступают хоккеисты: они стропами от парашюта ботинки завязывают. Я у них попросила стропы. Но ими можно было шнуровать ботинки только в перчатках. И так места на ладони после того, как мы затягиваем шнурки, были потертые. Единственный недостаток строп — узел на них легко развязывался. Поэтому всегда делали вверху несколько узлов. И нужно было бантик засунуть под шнуровку, тогда он не так быстро развязывался.

Костюмы для льда

Славу Зайцева я хорошо знала еще с той поры, как каталась с Улановым. Он сделал Ире Моисеевой и Андрею Миненкову замечательные костюмы, и я ему сказала: «Как тебе не стыдно, мы с тобой столько лет знакомы, а ты мне ни разу костюмов не делал». Он внимательно посмотрел на меня, вздохнул и ответил: «Ира, где моей буйной фантазии разгуляться на твоем теле?» Тела точно не хватало для его фантазий. Со мной такому художнику действительно сложно.

В Москве существовало ателье спортивной одежды, где с нами работали несколько модельеров-конструкторов. Вероятно, одеть нас во что-то стоящее для них было огромной проблемой, в стране же ничего не было, никаких материалов. Завезли ткань нескольких цветов — вся сборная одевается в эти цвета. Советский человек находил выход из любого положения. Мы брали белую ткань, и в мастерских Большого театра нам ее красили в те цвета, что нужны были нам для задуманных костюмов. А так как краски использовались тоже советские, то после выступлений, когда вся потная стягиваешь платье, краска остается у тебя на теле. Причем если с ткани она сходила достаточно легко, то вот с тела ее смыть было не очень-то просто.

Тем не менее в ателье работали хорошо. Одевали в нем всю сборную страны по фигурному катанию и гимнастике. Там работал коллектив, который знал нас много лет и относился к нашим капризам с пониманием. Мы бегали в ателье между тренировками. Не могу сказать, что я сильно капризничала, но помню один случай после того, как мы ушли от Жука. Первое наше выступление с Тарасовой — новым тренером. На московском турнире мы показывали только короткую программу. Музыку к ней нам специально записал оркестр радио и телевидения, мы пошли на такой эксперимент. В тот год произошло много непривычных для нас событий. Естественно, костюм решили изменить, даже прическу я тогда поменяла. Я сделала себе что-то вроде «химии», и, несмотря на стрижку, у меня получилась кудрявая голова. Все это происходило в последний момент. Татьяна все время на сборах: то в Челябинске, то в Томске, то еще где-нибудь. Время для примерок трудно найти.

Платье мне сшили уникальное: вышивку сделали серебряной нитью, в мастерских Большого театра покрасили ткань для юбки. Когда я прибежала в мастерскую, платье было почти готово. Юбку я впервые решила сделать шифоновую. Прежде у меня всегда были жесткие юбки. Жук не разрешал делать другие. Но я же теперь от Жука была свободна, вот мне и хотелось поэкспериментировать. Принесла в ателье несколько метров ткани, чтобы юбка получилась «солнцем». Они всё сложили, всё измерили, нам же не по талии юбки шьют, а чуть пониже. Но когда мастерица стала ее вырезать, я ей говорю: «Ой, это же косая, она же растянется». Если скроено по косой, ткань растягивается на бедрах. Она отвечает: «Зря ты, Ира, волнуешься». В общем, сделали они по-своему. Я стою, они эту юбку с одной стороны прикололи, а другой конец я на вытянутой руке держу. Тут только они и увидели, что напортачили. Я стою и понимаю, что все — конец юбке, новую ткань я не успею покрасить. И в чем мне кататься? У меня потекли слезы из глаз. Не ругаюсь, ничего даже не говорю. Но эти женщины так занервничали, они первый раз меня в таком состоянии увидели. И хором начали меня уговаривать: «Сейчас мы всё сделаем, сейчас мы всё исправим». Действительно, всё исправили, всё переделали. Но я навсегда запомнила, как стояла в ужасе, как представила, что не в чем мне выходить на лед — вот оно, несчастье! Новая программа, новая музыка, новый тренер, а кататься не в чем! Надо выходить в старом платье, которое совершенно не подходит к новой программе. Вот почему у меня речь отнялась и слов не находилось. Просто текли слезы.

Надо отметить, что на примерке непросто выстоять. Ведь ты уже откатался несколько часов на тренировке, и после этого стоять неподвижно еще час — нелегкий труд. Естественно, возникали капризы, мы же живые люди. Теперь спустя много лет я могу сказать, что очень благодарна тем женщинам, которые нас обшивали. Благодарна за то, что они каждый раз старались придумать что-то новое, сделать наш наряд по-другому, и это при скудности выбора. Со временем мы стали возить материалы из-за границы — ткани и вышивку.

Тарасова в отличие от Жука обожала все сопутствующие фигурному катанию аксессуары. Костюму она придавала огромное значение — что, конечно, правильно, костюм несет определенную функцию. Спортсмен себя увереннее чувствует, зная, что хорошо, модно одет. Когда Жук нас первый раз выпустил, и мама перед соревнованиями постирала мое единственное тренировочное платьице, я очень переживала: «Станислав Алексеевич, как же так, ну как я в таком костюме выйду?» Жук: «Деточка, если люди запоминают платье, в котором ты вышла на лед, значит, они не помнят, как ты каталась». Это была его идеология. Он понимал, что от костюма никуда не деться, но считал, что он не должен притягивать к себе внимание, катание — вот что самое главное. Жук был фанатиком исключительно спортивного катания.

Небольшое отступление не об одежде, а о музыке. Дело в том, что ее тоже приходилось кроить и перекраивать. Как мы ее собирали? На Пятницкой находилась студия радиовещания на заграницу. Там работал самый знаменитый музыкальный редактор страны Костя Португалов. Я, придя к Жуку, впервые увидела, как Португалов кромсает музыку. У него были большие ножницы. Прозвучала ненужная нотка: пи-пи-пи. Хлоп, он ее на пленке отрезает.

Работал с нами сын Татьяны Александровны Сац, Толя Агамиров. Благодаря Агамирову Жук и мы вместе с ним оказались допущены радиокомитетом до музыкального Госфонда. Пластинки пластинками, но нередко мы не могли, прослушав сотни пластинок, сделать выбор. Именно Агамиров нам с Зайцевым сложил музыку из «Неуловимых мстителей». Однажды мы взяли музыку из фильма «Первая перчатка», там паровоз набирает скорость и дальше — «Милый друг, наконец-то мы вместе…» И так же заканчивается паровозом: «Ту-у-у…», поезд уехал. Но как нам программу заканчивать? Ту-у-у… поезд уехал? Никак, ничего не склеивалось. Тогда Агамиров нашел музыку (а это был гимн СССР), записанную тем же оркестром сразу после войны. Последние аккорды он подклеил из гимна. Так получился заключительный пассаж.

Нам предложили музыку из фильма «Время, вперед!». Надо было как-то переложить ее для катания, но как эту музыку резать? В парном катании намного тяжелее подобрать музыку, в отличие от танцев или одиночников. Вот мы набрали скорость, прыжок, приземлились, а что дальше делать? Ручками крутить, топотушки бить — невозможно. Особенно для меня с Зайцевым, ведь для нас важнейшим делом было сохранение скорости. Почему Жук обычно принимался за нашу программу, когда мы входили в форму? Мы сначала тренировали связки, элементы, а потом уже из имеющихся связок и готовых элементов рождалась новая программа.

В 1976 году сразу после окончания сезона Зайцеву сделали операцию — вырезали аппендикс, и мы очень долго набирали форму. Татьяна Анатольевна предлагает: «Вы только время теряете, когда вы еще элементы накатаете? Давайте делать программу». Мы пошли на этот эксперимент. Сделали программу. Но потом, когда стали ее накатывать и входить в форму, мы с ней не совпали — музыки оказалось слишком много. И больше мы никогда не повторяли такой вариант. Иначе получался ненужный труд.

У нас с Зайцевым всегда возникали сложности, если каток оказывался меньше размером, чем стандартный олимпийский. В стране катков было мало, и все только олимпийского стандарта. Международные соревнования можно проводить только на таких, с допустимой нормой — чуть меньше или больше. Но «больше» встречалось очень редко, по-моему, только в Женеве. И чаще нам приходилось выступать на катках, где размер немного меньше стандарта. Но когда это «немного» превращалось в существенную «недостачу» — беда.

Из чего костюмы шили? Тут отдельная леденящая душу история. Мужской костюм достаточно консервативен. Раньше это был фрак. Фрак для Лешки Уланова — это маленькая трагедия. Раньше же ткани были нетянущиеся. Тут существовала масса всяких придумок. Ребята катались в комбинезонах, а сверху надевался вроде бы фрак, типа «фигаро». Они, бедные, натирали плечи, поднимая партнерш или поддерживая их в тодесах. Они катались в рубашке с галстуком, молнии на брюках все время лопались. Постоянно у них из того места, где молния, высовывались куски белых рубашек.

У девчонок ситуация все же выглядела получше, там хотя бы можно было ткань кроить «по косой». Как только появились первые тянущиеся ткани, для ребят из них стали делать целиковые комбинезоны. Зайцев катался в таком комбинезоне в первые наши два-три года. У него фигура была красивая, и ему они здорово шли. Потом уже начали комбинировать брюки с рубашками, то, что принято сейчас. Раньше еще старались всячески украсить костюмы. Правда, я блестками и мишурой сильно не увлекалась. У нас все же стиль был иной. Мне шили платья из очень плотной ткани, но обычно с какой-нибудь аппликацией. Делать вышивку стеклярусом или бисером — это значит резать партнеру руки, когда он тебя ловит. Аппликация придает костюму красочность, но не опасна для работы. Однажды после программы «Время, вперед!» мы после финальной остановки резко встали. Нам тогда нижние части костюмов сделали из тянущейся ткани, но верх был из ткани обычной. И после такого финала у меня в руке остался рукав от его костюма, а у него — от моего. Мы друг у друга просто вырвали рукава.

Часть вторая

Олимпийский дух

Я принимала участие в трех олимпиадах, и все три выиграла. Но это не значит, что все они складывались по единому сценарию. Накапливались впечатления, опыт, знания, все шло по-разному. Но было и много общего, Олимпийские игры — соревнования совершенно особенные, их ни с чем сравнить невозможно. И главное, что объединяет эти самые важные в моей жизни турниры, — олимпийский дух. Попробую объяснить, что это такое.

Мои первые Игры в Саппоро в 1972 году были одним из самых тяжелых соревнований в моей жизни. Психологически я не очень была к ним готова, да и в качестве самого катания явно наблюдалось наше медленное сползание вниз. Короткую программу мы откатали с ошибкой. Но и в произвольной тоже натворили всякого. Я потом не раз убеждалась: на Олимпийских играх никогда нельзя идти на понижение класса, нельзя упрощать программу. Если идешь на повышение, это тебя в десять раз больше мобилизует, и ты выигрываешь. Я знаю много примеров, когда спортсмены стабильно катаются и считают так: мне бы только отстоять Олимпийские игры. Чемпионат мира можно с таким настроем выиграть, и чемпионат Европы, а Олимпийские игры — нет. На Олимпийских — дерзают.

Мы пошли явно на понижение, потому что Жук не хотел рисковать. Вместо двойного акселя мы прыгали двойной ритбергер. И в первой части программы мы в комбинации наших прыжков напортачили, нечетко они были выполнены. В середине программы у Леши руки и ноги обвисли. Мы катались не только очень тяжело, но еще и не совсем чисто. Но первое место отдали нам.

Сурайкин со Смирновой произвольную программу откатали явно лучше нас, правда, по набору элементов они нас не догнали. Если брать техническую часть программы, они нам сильно уступали. А в показательной части они выглядели выигрышнее. Настроение было поганое, но я для себя решила: да, я четыре года к этому шла. Через всё — через болячки, через проблемы с партнером, проблемы с тренером, через все преграды. Я заслужила на этих Олимпийских играх победу. Но еще раз признаюсь, по катанию мы не были в тот момент лучшими.

Но что в Саппоро оказалось для меня самым интересным? Я в первый раз попала в команду всей сборной Советского Союза: лыжники, конькобежцы, хоккеисты. Хотя ребята почти все свои, цээсковские, но я же никогда с ними на соревнованиях вместе не была, и на турнирах мы так не общались. Конькобежцы наши всех восхищали — Евгений Гришин, он тогда был со своим учеником Муратовым, тот завоевал бронзу. Лыжная эстафета с этапом Веденина — это что-то невероятное. Веденин начал свой завершающий этап, проигрывая норвежцу минуту! И на финише он обошел его на девять секунд! Как мы все его ждали, как встречали! Биатлонистов тогда с первой попытки сняли, потому что пошел снег, и гонку остановили. А так как у наших были первые номера, это была индивидуальная гонка, и Саша Тихонов шел в числе первых, он прошел почти всю трассу. На следующий день, на повторном старте, Тихонов уже не смог так выложиться.

Я впервые осознала, что нахожусь в большой команде. Как хоккеисты выиграли! Тарасов мудрил, пытался сохранить лидеров, таких как Фирсов, который был уже в возрасте. С ним играли двое молодых — Викулов и Полупанов. Уже после победы мужики так трогательно выводили на ужин Чернышева. Тренеры, конечно, уже выпили. Невозможно было смотреть, как здоровые мужики сами уже подвыпили, но очень нежно поддерживали тренера. Тарасова они боялись. И Тарасов был такой — не подойти.

Мы жили с девчонками-лыжницами, которые не ели, не пили, не спали, потому что у них буквально через день старты. Им только витамины кололи, чтобы как-то поддержать.

Девчонки-лыжницы — это особая песня. Если мы, фигуристки, такие — глаза подкрашены, волосы накручены, то эти, ну я не знаю, они другие, я к ним до сих пор сохранила нежное чувство. Все трудяги.

Олимпийские игры в те годы шли в течение недели. Мы держались друг за друга, мы следили за результатами друг друга, какие у кого очки, какие у кого места. И дико переживали друг за друга. Должна сказать, что мне это сильно скрасило собственное выступление и пребывание в фигуристском коллективе. Тогда я точно поняла, что мне не нравится выражение: «Главное не победа, а участие». Как раз главное — победить, и это здорово. Другое дело, что участвовать в Играх и побыть в таком коллективе все равно замечательно.

Мы, фигуристы, особенно группа Жука, всегда жили замкнутой общиной. А тут я в первый раз оказалась на соревнованиях с десятками друзей. И в общей команде маршировала на открытии Олимпиады. Закрытие проходило во Дворце спорта. Огонь тушили на огромном экране — это тогда еще было внове. В первых рядах сидели наши хоккеисты, а мы катались перед трибунами. Потом, когда уже шли со стадиона, Давыдов и Фирсов несли мою сумку с коньками. Был невероятный салют, и пока мы, задрав голову, смотрели на огни, Толя Фирсов потерял шапку. И таких трогательных воспоминаний масса.

Тогда были отдельно женские корпуса и отдельно мужские. Если в мужской мы еще могли приходить до определенного часа, то женский вообще был за оградой. Тогда американцы меня в первый раз поразили. Каждый день у них утро начиналось с церемонии поднятия флага. Традиционная площадь, где утром поднимают флаги от каждой страны-участницы, всегда есть в каждой деревне. Но к концу Олимпиады американцы сильно перебрали. И дружно стояли с руками на сердце, поднимая флаг… медицинского пункта. Мало того, поскольку им никак было не попасть на женскую территорию, там оградой служили двухметровые сугробы, — они прорыли туннель!

В Саппоро я в первый раз поехала на соревнования биатлонистов. С Сашей Тихоновым мы крепко подружились. Я успела и на соревнования лыжников, у нас же в парном катании два дня — и все готово. Я видела, как на трамплине выиграл поляк Фортуна. Действительно — фортуна. Ветром его подняло и понесло. Чудо, до смешного, и это на большом трамплине. На малом трамплине все японцы выиграли. Прошло уже столько лет, но до сих пор это очень яркие впечатления. Мы успели на коньки, смотрели, как бегал голландец Схенк. Я такого красавца в жизни не видела: громила с голубыми глазами.

Думаю, для всех нас Олимпиада была безумно увлекательным и интересным событием. Сначала и на нас смотрели с большим удивлением, ведь действительно мы выглядели как медведи. Мы же были в шубах: у мужчин коричневая цигейка, у девушек — белая. Но зато когда мы стояли уже в колоннах на площади перед деревней, готовясь идти через весь город Саппоро на открытие Игр на центральном стадионе, перед нами стояли американцы, по алфавиту — USA, потом USSR — они на нас поглядывали с откровенной завистью. Форма у американцев была стилизована под ковбоев: длинные пальто, но не кожаные, а из дерматина, и шляпы-стетсоны. У девчонок что-то вроде накидок. Мы в своих шубах на японском морозе замечательно себя чувствовали. А у американцев уши отмерзли. К тому же, пока они стояли, вроде все было нормально, но когда пошли, дерматин у них начал хрустеть, заглушая все на свете. Как они смотрели на наши шубы!

Олимпийская деревня находилась чуть-чуть в стороне от Саппоро, точнее, от центра города. Четыре станции подземки. Ты можешь ехать и по эстакаде, поезда на магнитных подушках, у тебя под ногами город с ресторанами и магазинами. Это и сейчас производит впечатление, а тогда выглядело просто фантастикой. Можно было с ума сойти. Когда я первый раз приехала в центр Саппоро, у меня уже закончились соревнования. Выйти на улицу было невозможно, так везде пахло то ли вяленой, то ли тухлой рыбой. Поэтому мы в основном гуляли на этих станциях.

Хоть я и тяжело выиграла те Олимпийские игры, зато мне казалось, что я красиво завершаю карьеру: и Олимпиаду выиграла, и массу впечатлений получила, а впереди оставался только один несчастный чемпионат мира. Должна сказать, что никакого расстройства или внутренней трагедии я не ощущала. Вероятно, я сама себя уже подготовила, что все, сейчас буду заканчивать, пойду учиться в аспирантуру. То есть у меня уже был и план действий. Трагедия по поводу того, что жизнь в большом спорте заканчивается, совершенно отсутствовала. Мне казалось, что я все в спорте уже сделала. Что еще можно? Сомнений в том, что откататься полагается еще на чемпионате мира, тоже не существовало. Тогда, в принципе, и соперников у нас не было. Ну, чуть-чуть еще надо потрудиться, поработать. Кто знал, что все будет иначе?

Я уже говорила, что у нас не командный вид спорта. Нет никакого общего духа команды, потому что внутри нее все спортсмены соперничают, а тренеры между собой чуть ли не враги. Но олимпийские состязания сильны и интересны именно тем, что на них и появляется понятие сборной команды страны, молодых людей, собранных вместе из совершенно разных видов спорта, объединенных одной целью.

На Олимпиаде в Лейк-Плэсиде в 1980 году нам предложили расселиться по отдельным домикам. Но все фигуристы от такого варианта отказались. Думаю, хоккеистов разместить в двух домиках просто никому в голову не приходило. Поэтому руководители команды и предлагали этот вариант представителям индивидуальных видов спорта, но, мне кажется, все совершенно сознательно переезжать отказались.

Как я уже писала, олимпийскую деревню разместили на территории и в зданиях новой тюрьмы. Окошко в нашей «камере» оказалось шириной сантиметров 15–20, а решетка уже была запаяна между стеклами. Окно наружу не открывалось. Мощно работали кондиционеры. Приходилось их все время занавешивать, потому что от их работы тут же заболевало горло. Здание выглядело следующим образом: оно двухэтажное, входишь внутрь, и по бокам в два этажа идут камеры. Ванные и туалеты в конце коридора. Общий холл на два этажа.

Девочки жили отдельно, ребята — отдельно. Нам выпало жить с канадками, немками и англичанками. Что такое женский коллектив? Девчонки ведь нервничают не меньше мужчин. А нервы в чем проявляются? Ночь наступает, а никто не спит, все идут душ принимать. Кто-то, правда, с магнитофоном мается, кто-то у телевизора страдает. И всё, что в любом уголке происходило, становилось достоянием всего дома. Любое движение слышно. Телевизор только внизу, один и общий. Если три человека какое-то кино смотрят, то поменять программу трудно.

А в Инсбруке в 76-м у нас было несколько квартир в обычных многоквартирных домах, и в одной из них действовал наш штаб. Там мы могли посмотреть родные телевизионные программы, поиграть в знакомые игры, посидеть поболтать. Что-то вроде комнат отдыха.

На Олимпиадах фигуристы и хоккеисты обычно соревнуются на одном катке. Но в Лейк-Плэсиде катков оказалось два: старая арена, еще 1932 года, у хоккеистов там прошла часть предварительных игр, и новая — где расположился тренировочный и основной каток. Буквально через улицу, совсем рядом оказался центр для конькобежцев. Трамплины стояли уже подальше, а лыжи, горные лыжи загнали в противоположный конец города. Бобслей и санные трассы были еще дальше.

Фетисов в Лейк-Плэсиде считался еще салагой. Зайцев дружил с Цыганковым, они почти ровесники. Мы еще общались с Борей Михайловым. Но Боря взрослее нас. Володя Петров входил в нашу компанию, а примыкали к ней Викулов и Харламов.

Перед открытием Игр нам представили заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС Марата Грамова. Мы сидели и тихо смеялись. Грамов олицетворял собой совершенного чиновника. Человек в футляре. Если он правильно называл вид спорта и фамилию выступающего в нем спортсмена, то обязательно путал имя. Если имя и фамилия совпадали, то он путал вид спорта. Он говорил: «Вот наша Ирочка Роднина». Я тут же вылезала с подсказкой: «фигуристка». Мы ему все время, якобы тихо, подсказывали свое имя или вид спорта. Сергей Павлович не выдержал и кулаком мне погрозил. Выступал человек, а откуда он взялся? Чего он нам рассказывает? Мы приехали на Олимпиаду с четкой задачей выполнить свои планы. А тут совершенно посторонний и странный человек. Никто и подумать не мог, что на ближайшее десятилетие он станет в спорте фигурой номер один. Министром вместо Сергея Павловича.

В Лейк-Плэсиде Володя Винокур не отходил от Харламова. Володя состоял в так называемой группе поддержки. Туристов из СССР не наблюдалось. Приехала группа специалистов. «Поддержку» оказывал не только Винокур, но и Лева Лещенко. Они нас немножечко отхаживали. Концерты и встречи проходили в мужском корпусе.

Я попала на тот хоккейный матч, который наши — несомненно лучшие тогда в мире хоккеисты — проиграли студенческой сборной США со счетом 3:4. Нас, советских, собралось совсем ничего. Я сидела на ступеньках рядом с Винокуром и Лещенко. Наконец этот кошмар закончился, зал реально сходил с ума. Мы даже не могли ничего крикнуть: наши пять-шесть голосов никто бы не услышал. А зал просто бесновался. Ребята ушли в свой автобус, а мы пытались проскочить на ту стоянку, что была отведена для спортсменов. Идти всего ничего, все очень близко. Надо только чуть-чуть спуститься вниз. Меня так толкали и пинали, что я первый раз в жизни шла, прикрывая советский герб. Вроде бы я просто в красной куртке. Но когда у меня на спине читали: «си-си-си-пи», тут я слышала такое. Я выскочила на улицу, через всю эту толпу нам предстояло еще идти до автобусов. Но, слава богу, мимо ехал микроавтобус итальянской команды, и Карло Фасси втянул меня в салон. Иначе я по пути к автобусам могла и тумаков получить. Публика сошла с ума. А когда мы заскочили к ребятам вечером, там стояла гробовая тишина. Сидел в холле один Тихонов. У него был взгляд человека, который находится не в нашем мире. Он сидел и в тысячный раз просматривал видеозапись матча.

Плановое катание. Я хочу завершить карьеру

Сезон семидесятого — семьдесят первого годов вышел безумно тяжелым. Прежде всего из-за эпопеи с прививкой от холеры и пропавшими тромбоцитами. Но и без всякой холеры у нас с Лешкой уже накопились и болячки, и разногласия, и непонимание. Весной семьдесят первого нам полагалось идти на доклад в отдел фигурного катания, чтобы там утвердить планы на следующий сезон. Мы сдавали такие бумажные «лопухи» и на них карандашиком рисовали графики нагрузок, писали количество прокатов, число элементов. Сами рисовали и сами всё писали. Чем сильно отличались от нынешних звезд.

Конечно, первым план писал Жук, а дальше мы сдавали ему свои произведения, которые он только корректировал. Можно назвать это совместной работой тренера и спортсмена. В этой общей деятельности и заключался так называемый установочный сбор. В комитете рассматривали наши планы, сравнивая их с теми, что мы представляли в предыдущем году. Изучали, что мы там поменяли. То есть мы конкретно сдавали некий экзамен, какие элементы мы хотим улучшить, какие новые выучить. Изучали наши графики: к какому дню должна быть готова программа, когда первый прокат и какое количество прокатов намечается до соревновательного старта.

Абсолютно плановое хозяйство, по неделям, по дням все расписывалось. Не по декадам или месяцам, по неделям! Нагрузки по количеству элементов, по количеству прыжков. Я думаю, уже давно такого нет. Поэтому мои дневники имеют, вероятно, колоссальную ценность. После Олимпийских игр 1976 года отдел фигурного катания переезжал из одной комнаты в другую, и я помню, как увидела лежащие на полу папки, а в них планы, которые сдавали Белоусова и Протопопов. Я взяла на память парочку их планов. Честно скажу, когда я подошла к самому тяжелому для себя периоду в спорте, то два последних сезона работала, во многом ориентируясь на планы подготовки Протопопова. Я же пришла к такому же возрасту, как когда-то у них, и, следовательно, нагрузки получались похожими.

То, что парное катание, причем не без нашего участия, ушло далеко от Протопоповых, меня не смущало. Используя его планы, мы свой технический уровень не теряли. Но систему нагрузок, принятых у Жука, человек к тридцати годам уже не может выдерживать. У Жука была одна система: загонять до могилы, а если к чемпионату Советского Союза очухаешься — значит, ты герой. Стас сам был физически очень крепким человеком, но его техника от «физики», вот он и шел, ведомый своей интуицией, и верил, что физически крепких людей можно вытащить на самый высокий уровень. Большинство травм происходило не из-за технически сложных элементов, а потому, что спортсмены физически были не готовы преодолевать такие нагрузки.

На каком-то обсуждении, когда мы втроем сидели, я сказала, я же честная девочка, что предупреждаю — это мой последний сезон. После Олимпийских игр я заканчиваю. Возникла долгая пауза, потом и Уланов, и Жук начали на меня хором кричать. Они к такому повороту были совершенно не готовы. Жук явно планировал работать с нами еще несколько лет, хотя я тогда не понимала — каким образом? Как я уже говорила, разногласий между нами накопилось довольно много. Все это я им высказала, как человек независимый. Более того, я считала, что я все сделала правильно, поставив их в известность как партнеров по работе. С грехом пополам на следующий день мы в комитете утвердили планы. Но я заметила, что каждый из них сделал поправки после моего заявления. А для меня оно не было чем-то исключительным. Я собиралась работать точно так же, как до него. Я себе и думать не позволяла, что катаюсь последний год, но четко понимала, вот он — мой рубеж: мои первые и последние Олимпийские игры.

Итак, весной семьдесят первого года мы сдавали свои планы до весны семьдесят второго. То есть включая Олимпиаду в японском городе Саппоро. У фигуристов сезон заканчивается в апреле. В мае установочные сборы, а с июля начинается подготовка к новому сезону. Июнь, как правило, мы отдыхаем или проводим сборы по общефизической подготовке.

После моего честного объявления Жук стал совсем по-другому к нам относиться. Я же жила как прежде, приходила и отрабатывала ровно столько, сколько он заказывал, плюс еще что-нибудь, если оставались силы. А силы у меня всегда были, уж не знаю почему. Чемпионат Союза мы проскочили без явных провалов, на чемпионате Европы вроде тоже все нормально. Со Смирновой — Сурайкиным мы уже вроде как разобрались, они не соперники, немцы еще были слабые. Какой-то конкуренции ни от канадцев, ни от американцев не возникло.

Я уже рассказывала, как в Саппоро Люда Смирнова забыла мне сказать, что мои коньки Жук забрал поточить. После такого стресса мы вышли днем на короткую программу. Очень жесткий был лед, поскольку фигурное катание ставилось в расписание между хоккеем. Поэтому Жук и взялся точить коньки. В короткой программе на прыжке двойной сальхов Лелик упал. Не передать, какой ужас я испытала! Первым в судейской бригаде сидел Писеев, за ним в ложе все наше руководство, все в боярских шапках, шубах, тогда нас одели в смешные шубы. Писеев ставит нам то ли 5,6, то ли 5,7. А остальные, иностранцы, поставили на десятую балла выше! И вижу, как у Павлова из рукава шубы вылезает кулак. И по мере того, как вырастает кулак, у Писеева с той же скоростью убирается голова в плечи. Но, честно говоря, катались мы неважно. Видно, вся эта нервная обстановка дала о себе знать.

Предолимпийские сборы: Хабаровск и Запорожье

1972 год мне больше всего запомнился даже не Олимпиадой, а сбором в Хабаровске накануне Игр.

Таня Тарасова, тогда молодой тренер, и ее лучший друг Юра Овчинников собрали вокруг себя шумную компанию. Отдельно гулял Сергей Четверухин, он всегда очень тихо и достойно себя вел. Я жила в одной комнате с молодой совсем девочкой, одиночницей Мариной Саная. Жук ее тоже тренировал. Так получалось, что я все время оставалась одна. Маринка почитала, и спать, все остальное время она тренировалась. Лешка активно бегал за Людой. Однажды раздается стук в дверь. Ко мне в номер никто не стучал. Я ушла от всех, поскольку погружена в сложную ситуацию. У меня напряжение с Улановым, и я явно не вписываюсь в веселую компанию Тани и Юры.

Стук повторяется, и в комнату влетает Вовка Ковалев. Я еще дверь не открыла, а он мне кричит: «Маленькая! — он меня маленькой называл. — Посмотри, какая у меня шуба!» Сейчас те ребята, которые попадают в олимпийскую сборную страны, от олимпийской формы не балдеют, ее можно купить в магазине. А тогда ничего нельзя было купить, не говоря уже о спортивной одежде. А тут шерстяные костюмы с гербом, шуба, шапка! Вовка просто с ума сошел, даже не мог тренироваться.

Ковалев считался учеником Писеева. Писеев до Спорткомитета работал тренером на стадионе Юных пионеров, и Вова начинал в его группе. Дальше он тоже всегда его курировал. Потом Ковалев перешел к Татьяне Александровне Толмачевой. Чайковская стала его тренером позже, после Саппоро. Но Толмачевой на Олимпиаде не было: вся наша команда — три пары, три одиночника — Овчинников, Ковалев и Четверухин, и одна одиночница — Марина Саная. Танцы тогда еще в программу не ввели. Они появились впервые в Инсбруке в семьдесят шестом. Из тренеров отправили Кудрявцева (он тренировал Смирнову — Сурайкина), Тарасову (у нее выступала третья пара), Жука, который выводил нас, Четверухина, Санаю и Овчинникова с Ковалевым. Тройка ребят в мужском одиночном катании оказалась благодаря Четверухину, который стал серебряным призером чемпионата мира.

Для нас, как и для Ковалева, тоже было целым событием получить форму. На чемпионаты мира нам никакой специальной формы не выдавали. Нам шили только костюмы, в которых мы выступали. А форму сборной мы впервые получили как раз в семьдесят втором году, когда ехали на Олимпийские игры. В шестьдесят восьмом мы за полцены могли купить тапочки Adidas, они тогда выпускались на настоящей каучуковой подошве. Такое щедрое подношение описать невозможно. Эти тапочки у меня хранились, кажется, до семьдесят пятого года. Поверить трудно, но именно так все и было.

Обстановка в сборной уже в 1971 году сложилась нелегкая. Мы жили на очередных сборах в Запорожье, жили, как сельди в банке, и, похоже, друг друга ненавидели.

Я и на соревнованиях, и на сборах держалась тихо и в стороне. Полагалось учиться, но чаще всего я себя плохо чувствовала — и спина болела, и кровь беспокоила. Овчинников, который всегда был готов погулять, объединился с Четверухиным против Ковалева — тот молодой, прет, к тому же абсолютно без тормозов. Смирнова с Сурайкиным держались все время в стороне и рядышком, к ним примкнул Уланов, Кудрявцев в то время очень дружил с Жуком. Осенние сборы конца семьдесят первого года — это было нечто особенное. На сборах был только один тренер в возрасте — Толмачева. У нас появился деятель из научной бригады. Как всегда, в выходные дни нам придумывали какое-то мероприятие: то ГРЭС смотреть, то на бахчу ехать. Этот из научной бригады прибегает: «Ира, ты поедешь на бахчу? Я, — говорит, — тебе сетку дам, набери полную сетку арбузов». Я не поленилась — набрала ему арбузов размером с яблоко. Меня такие просьбы бесили, как и все научные бригады. Они, может быть, и собирали какую-то важную информацию, но лично я от них никакой пользы никогда не видела.

Жук на каждую утреннюю тренировку приходил с таким запахом, что мухи дохли на лету. Один раз я не выдержала и явилась утром на каток с большим соленым огурцом. Он стал орать, что снимет с меня стипендию и выгонит из сборной. На что я, уже понимая свое место в фигурном катании, ему сказала: «С кем же вы поедете на Олимпийские игры?» Вопль и крик на льду стоял такой, что я пошла собирать вещи, чтобы уехать со сбора. Тогда вмешался Леня Перепелкин. Он впервые приехал в Запорожье начальником сбора. Перепелкин ходил за мной и уговаривал: «Ирочка, не делай этого». Мы жили в старой гостинице «Запорожье». В ней на первом этаже располагался ресторан. Каждый вечер мы с Леной Александровой смотрели, как наших тренеров оттуда выводят местные тетеньки, — а дамы в Запорожье дородные. Я тогда дружила и общалась в сборной только с Леной Александровой. Мы с ней вместе в шестьдесят седьмом году попали в сборную. Лена, чемпионка Советского Союза, была из Ленинграда, высокая блондинка, красивая, с полными губами, что не очень характерно для Питера.

Появилась тогда у Логинова, тренера Александровой, хореограф Лия Петровна Климова. Муж у нее был известный в Питере диссидент, артист Мариинки. Сама она — настоящая дама. И все наши тренеры-мужчины начали за ней ухаживать. Как пчелы на мед, они к ней слетались. Причем Кудрявцев никак не мог запомнить ее имя и все время говорил: «Лилия Петровна». Она не уставала повторять: «Я Лия Петровна». Климова поняла, что в сборной Советского Союза есть люди, с которыми можно иметь дело. Она быстро разобралась, что из всех наставников, конечно, Жук самый «богатый». У него в руках Четверухин, Роднина с Улановым и еще кто-то подкатывает. Она явно выбирала себе объект для дальнейшей работы. История получилась еще та. Она решила, что необходимо завоевать сердце мужчины, а там уже ему никуда не деться — придется вместе работать.

Сидим мы с Ленкой и слышим знакомое гаканье. Жили мы как раз над рестораном. Вдруг стук в дверь, входит Лия с початой бутылкой коньяка, садится прямо на кровать. Что есть в обычном советском номере? Две кровати и какой-то столик. Вот она и садится около этого столика. И у нас на глазах выпивает стакан, потом второй. Мы сидим, молчим. Мы уже привыкли, что пьют наши тренеры, но они мужчины, а тут женщина. Неожиданно она расплакалась. Мы к ней: «Лия Петровна, что случилось?» В общем, выяснилось, что она пришла к Станиславу Алексеевичу поговорить, наладить контакт, пришла с этой бутылкой коньяка. Стасик выпил и безо всяких разговоров сразу же полез на нее. И она под таким впечатлением и после такого «налаживания контактов» пришла к нам, девчонкам, и начала нам все это рассказывать.

Когда наши тренеры в сердцах спрашивали: «Почему вы к нам так относитесь?», что мы могли им ответить? Мы столько всего про них знали, как после этого их любить?

В общем, я мирно сосуществовала и с Четверухиным, и с Овчинниковым. Другое дело, что я их все время покрывала. В том числе и перед женами. Вот почему мне многое доверяли и посвящали в курс любых дел. Если что, Четверухин говорил: «Мы тут с Ирочкой Родниной». Я была неким гарантом, что рядом со мной ничего плохого не случится. Я была в курсе всех их похождений. И, может быть, они хорошо ко мне относились потому, что знали: я никогда никому ничего не расскажу и никогда не заложу. Прошло почти сорок лет, прежде чем я рискнула что-то рассказать.

Перенесусь из Запорожья снова в Хабаровск, на последний предолимпийский сбор. На улице было минус пятьдесят или шестьдесят, но я иногда ходила гулять. Телевизор в номере работал в рябушку, каждая тренировка с Леликом — это нервотрепка. Обстановка такая, что даже выходить на завтрак, обед и ужин не хотелось. Ни с тренером, ни с партнером у меня взаимоотношений не было. Они уже на все смотрели так, будто я действительно в семьдесят втором году выступать заканчиваю. Наверное, я думала, такое полагается в самый последний момент говорить. Но я считала, что с партнерами надо вести себя честно, вот я так себя и вела. То есть я свои планы не должна от них скрывать, наоборот, обязана их во все посвятить. Мне так казалось. Ну, в общем, дура я по жизни, по большому счету. Но уже, видно, такая родилась, не изменить. Как ею была, так до сих пор и остаюсь. Ну чуть-чуть, на капельку, может, жизнь пригладила.

Интересно, что вполне личные, как мне казалось, взаимоотношения между мной, Улановым, Смирновой и Сурайкиным вызывали нешуточное «государственное» беспокойство. В семьдесят втором году во время чемпионата мира вокруг меня ходил какой-то молодой человек, до смешного ясный такой карикатурный кагэбэшник из американского кино про советскую жизнь. Нацепил на пиджак значок «Огонька» и таскал с собой профессиональный фотоаппарат, явно не зная, как им пользоваться. Он все время пытался со мной поговорить, потому что у него были какие-то опасения за Сурайкина и за меня — как бы мы не убежали из команды. Правда, я это поняла не сразу. Вроде бы Смирнова с Улановым уже вместе, но мы двое вроде как неудовлетворенных. И вот этот «Огонек», мы его так звали, ходил за мной, все время разговаривал, заполнял мои перерывы, видимо, настроение мое узнавал.

Тут еще Уланов вокруг себя всех напрягал. Задания он получал от Жука только в присутствии начальника отдела Писеева. Вот как все было закручено. Помню, после одной из тренировок сижу, жду автобус. Рядом сидит Синилкина. Я ее спросила: «Анна Ильинична, что же вы всё с ними возитесь, вы что думаете, я железная? Я ведь тоже могу не выдержать». В этот же вечер вся команда поехала на встречу с местными. Тренировались только мы с Улановым. И как раз в этот вечер я упала. Когда очнулась, рядом со мной сидела Анна Ильинична и плакала. Она потом твердила: почему я не обратила внимания на твои слова? А скорее всего, у меня действительно наступил тот момент, когда нервы дошли уже до предела. А такое пограничное состояние нередко вызывает предчувствие. Надо сказать, что предчувствие меня никогда не обманывало.

Говорят, что у Синилкиной я была самой большой симпатией. Но, думаю, это преувеличение. Она любила всех. И поэтому когда открывали ей памятник, каждый имел право это сказать: и Тарасова, и Бестемьянова, и Моисеева. Другое дело, что я была у нее, вероятно, первой любимицей. Тут не было конкуренции, потому что, например, с Таней сложились у нее совершенно другие отношения, Наташа появилась в ее сердце позже нас, как внучка. А с нами она впервые выехала как президент, мы самые первые стали ее чемпионами, и она видела своими глазами, как нелегко это давалось. Самая большая похвала Анны Ильиничны для меня — когда я уже работала тренером, она сказала: «Я за Роднину ни одной бутылки водки, ни одной банки икры никогда никому не выставляла». То есть уговаривать судей или напрягать кого-то в международной федерации ей со мной не приходилось. Я никогда не доставляла ей никаких хлопот.

И тут появляется Зайцев

В общем, на чемпионате мира 1972 года я каталась с пробитой головой. А потом приехала в Москву и в основном дома отлеживалась. Мне сделали один укол магнезии. Более болезненного укола я в своей жизни не помню. Я отказалась их дальше принимать. Сказала, что просто отлежусь. Я стала немножечко отходить, в институт наведываться. А потом приехал Жук и сказал: слушай, мы тут такого парня нашли и привезли, давай приезжай на каток.

Он про меня не забыл. Он давно понял, что у пары Роднина — Уланов продолжения нет, понял еще до Игр, но все встало на свои места, когда Уланов женился. Мы, две его пары, часто друг с другом менялись: какие-то элементы я с Шеваловским делала. И он меня пробовал с Шеваловским, пробовал. Но я тут же отказалась с Женей кататься, подозревая о планах Жука. Я привыкла, что Уланов высокий, у него длинные руки. А Шеваловский — я запрыгнула на поддержку, и у меня впечатление, что ноги касаются льда. Для меня это был совершенно неинтересный вариант. Кстати, это нормально — меняться партнерами для исполнения несложных элементов.

Оказывается, пока я лежала с пробитой башкой дома, Жук поехал на кубок Советского Союза в город Барнаул. И там он увидел Зайцева. Хотя Зайцев тогда в Барнауле занял, по-моему, чуть ли не десятое место. А когда я пришла на каток, то была, конечно, поражена — действительно, Жук был прав, парень прыгает по высоте под бортик.

Я в свою травмированную голову и не брала, что Жук его для меня присматривал. Но отметила: худой, молодой. А Жук мне говорит: ну попробуй. Мы и попробовали.

Это был май семьдесят второго года.

Я уже отлежалась. Зайцев на три дня приехал в Москву. И к концу третьего дня Стас пригласил Анну Ильиничну Синилкину, Писеева, Анохина, заместителя председателя по федерации, Беляева — директора катка «Кристалл». То есть собрался весь цвет нашей федерации. Кого-то пригласили из ЦСКА, я уже не помню кого. Мы показывали, что за три дня натренировали. Для меня всегда был ориентир — Анна Ильинична. И помню, как она расцвела. Она за нас всегда дико переживала. Анна Ильинична никогда не смотрела соревнования. Все помнят, что у Чайковской была единственная шапка. Народ все время возмущался, что она головной убор столько лет не может поменять. Но Чайковская эту шапку надевала только на соревнования. Ей казалось, что шапка приносила удачу. Вот и у Анны Ильиничны тоже был такой талисман — серая норковая шапка. Когда мы катали программу, я всегда видела только эту серую шапку, а лица ее — никогда.

Мы с Зайцевым работали как сумасшедшие. Стас все же фантастически умел собираться. У него необыкновенное чутье было, причем чутье, я бы сказала, не совсем человеческое. Надеюсь, что я его не обижаю, но у него было чутье зверя перед землетрясением. И жизненная хватка у него была. А самое главное — он заражал всех своей работоспособностью.

В мае мы с Зайцевым уже попробовали кататься вместе, и возник вопрос о его переводе из Ленинграда в Москву. Зайцева призвали в армию. Он досдавал экзамены, и его перевели в московский институт. В Москве он жил в пансионате ЦСКА. А когда его в армию призвали, он жил в казарме. И Леша в казарме жил какое-то время. Она находилась на территории ЦСКА, там, где клуб. Это уже новая казарма, а старая, где жил Уланов, стояла там, где сейчас мерседесовский центр. Там были двухэтажный домик и старый клуб, который снесли.

Отношения с Зайцевым с самого начала складывались нелегко. Он был такой перепуганный. Он не шутил, это все пришло потом. И он сильно заикался. И сейчас, если волнуется, но тогда волновался, похоже, все время. Потом, ему было тяжело. Опыта такой работы, такой нагрузки он никогда не знал. Он уставал, все время ходил с опухшими губами, и глаза у него сходились буквально на кончике носа. Жук ему вообще не давал ничего говорить. А когда я у него о чем-то спрашивала, он начинал, волнуясь, мне объяснять: де-де-де… Я ему: все поняла, поехали. Должна заметить, что до перехода к Тарасовой Зайцев почти не разговаривал. И когда он у Тарасовой вдруг открыл рот и начал нам, в первую очередь мне, а потом ей, лапшу на уши вешать, как говорил Жук, я была буквально в шоке. Мы еще не были семьей. Мы перешли к Тарасовой осенью семьдесят четвертого, а поженились в семьдесят пятом году.

Через девять месяцев после того, как мы встали в пару, в семьдесят третьем году, мы сразу выиграли чемпионат мира. Но с Улановым мы тоже первый раз приехали на чемпионат мира и сразу его выиграли. Другой вопрос, что мы уже два года вместе катались.

Семьдесят третий год. Мы сделали короткую программу на музыку из «Моей прекрасной леди». С такой сильной подоплекой — мол, я тебя создал. А произвольная состояла из нарезки музыкальных фрагментов — собственно, в то время и правила были такими. Обычно у нас она состояла из пяти частей, а не из четырех, как у всех. Жук любил так: быстрая, медленная, быстрая, медленная, ритмическая, переходящая в финал. Все построено на русских народных мелодиях. Хореограф практически отсутствовал, потому что некогда было на хореографию отвлекаться, надо было элементы готовить. На чемпионате СССР семьдесят третьего года я невероятно устала, потому что Зайцев, когда вышел на лед, конечно, обалдел и не помнил, что должен делать. Мало того что я сама каталась, прыгала и скакала, я еще по ходу говорила, что ему полагается выполнять. Я думала, что помру, потому что говорить во время проката невозможно. Мало того что в прыжке не дышишь, в поддержке не дышишь, в тодесе не дышишь, так еще и говорить приходится в тот момент, когда хорошо бы продышаться. Поэтому родной чемпионат получился для меня тяжелым как никогда.

Но тогда интересный был чемпионат Советского Союза. Почему? Потому что появилось много новых пар. Мы с Зайцевым, Смирнова с Улановым, Сурайкин с Овчинниковой, а Ира Черняева каталась с Благовым. Еще год назад она была такая худенькая! На Олимпийские игры приехала тростиночкой, там присмотрела себе хоккеиста Анисина. Она вся такая была нежная: реснички накрасит, глаза большие. В перчаточках каталась. Вася Благов все время кричал: сними перчатки! Она ему в ответ: я не знаю, кого ты там трогаешь. Благов действительно мог не мыть руки, и неизвестно за кого и за что он хватался.

Все показали много новых элементов. Произошли кардинальные изменения в парном катании. В короткую программу ввели новые элементы, которые никогда до этого там не исполнялись. Да и не так много людей в мире их исполняли. И короткую стало интересно смотреть: что ни элемент — на грани риска. Еще вошел тодес назад внутрь, который я, как и все, никогда не исполняла. Мало того что я поменяла партнера, мне еще пришлось много новых элементов учить. А Зайцев не обладал еще такой силой и таким здоровьем, чтобы всю программу меня поднимать. Помочь партнеру тут ничем нельзя. Но поскольку все элементы тяжелые, программу интересно смотреть. Короткая программа получилась у нас совершенно забойная.

В Кёльне на чемпионате Европы мы получили за произвольное катание только «шестерки». Честно говоря, в тот момент мы даже не думали о сопернике. Перед нами стояла одна задача — выполнить свою программу, в которую столько напичкано. Конечно, сейчас более сложные программы, но мы делали элементов больше, чем нынешние чемпионы. Сейчас элементы уже другие по качеству исполнения, выросли они и по сложности, но по количеству все равно нас никто догнать так и не может.

Через много лет мне на пятидесятилетие компания CBS подарила запись моих выступлений. Я смотрела чемпионат Европы семьдесят третьего года в Кёльне, и мне самой казалось, что они ускорили прокрутку. Я никак не думала, что мы так быстро катались в недоступном для нынешнего поколения темпе. Мало того что быстро, еще и темп был большой.

Ведь быстроты можно добиться за счет широты движения, а темп — это частота движений. Шире мы стали кататься не сразу, но уже в первые два года, пока были у Жука, у нас резко выросла частота движений при большой скорости. Для меня это было более или менее естественно, но сначала очень тяжело приходилось Зайцеву.

Братислава. Без музыки

Тогда правила были достаточно мягкие, и, вопреки сложившемуся мнению, мы, продолжая кататься, когда музыка остановилась, ничего не нарушали. Причем мне когда-то рассказывал Жук, задолго до Братиславы, что на Олимпийских играх в Скво-Вэлли в шестидесятом году у американской пары Вагнер — Пол музыка тоже остановилась. Тогда же все катались под пластинки, магнитофоны еще не были так распространены. Музыка оборвалась в самом конце программы, и секунд пятнадцать они катались в тишине. Оценку им поставили. Поэтому когда у нас музыка остановилась, у меня, вероятно в подкорке, сработало знание ситуации. Но самое удивительное, что мне эта ситуация приснилась. Даже не то что приснилась, а привиделась — в тот момент перед сном, когда уже почти забылся.

Жук нас научил прокатывать программу в памяти на ночь — типа аутогенной тренировки. Очень тяжело мысленно прокатать программу, каждый раз что-то отвлекает, мысль прерывается. Это большая проблема — закрыть глаза и от начала до конца, шаг за шагом, прокатать программу. А если сорвалось, то начинаешь заново. Я себя заставляла. Действительно, очень сложно. Непонятно, почему все время теряется мысль, что-то уводит тебя, не дает сосредоточиться. Вдруг ты ловишь себя, что думаешь совершенно о другом, а мысли о программе где-то на серединке бросил. Тем более в полусонном состоянии. Днем это легче сделать, вечером — сложнее.

Я в уме катаю, катаю программу, и вдруг пропадает музыка. И я вижу, что вдоль борта бежит Жук, а я ему кричу, что не надо бежать к радистам, вы же не знаете, с какого места музыку давать!

На соревнованиях ситуация нагнеталась, Жук меня так задергал на короткой программе, что произвольную мы тренировали с напряжением. Когда музыка остановилась, я понимала, что делать дальше. К счастью, Жук никуда не побежал, он нам стал делать знаки: мол, продолжайте. Я еще увидела рефери — то ли австрийца, то ли швейцарца. Помню, что он говорил по-русски. Он все время свистел, пытаясь нас остановить, но мы уже как танки шли напролом и вперед. Жук — сохранились кадры на телевидении — все время нам показывал, чтобы мы продолжали кататься. Публика молчала. Тишина полная. Музыка остановилась в середине программы, когда я наверху в поддержке. Там три перескока и на четвертый шел подъем. В момент подъема, когда я уже была где-то на уровне плеча Зайцева, музыка остановилась. Поддержку мы сделали по инерции, выехали из нее и проскочили мимо Жука. Если бы он мне что-нибудь крикнул, то, вероятно, сбил бы с движения, но он ничего не крикнул, по-моему, сам оказался в шоке.

И мы помчались дальше, бежали вдоль судей, почему я и увидела, что рефери нам стучал по бортику. Дальше комбинация прыжков, все по-прежнему в абсолютной тишине. И только когда мы закончили эту комбинацию, публика стала нам аплодировать. Но секунд девять-двенадцать громадный зал — и тишина! Мы только слышим хруст своих коньков о лед. Начали медленную часть, я подумала: сейчас мы ее закончим и остановимся. Как в свое время с Улановым: вот доедем до конца медленной части и остановимся. Но Жук меня приучил никогда не бросать дело на середине. А публика уже раскочегарилась, начала аплодировать и кричать. Еще я помню, что увидела лицо Синилкиной под этой ее норковой шапкой. А мы катались. Единственное, что я сказала Зайцеву: не торопись, музыки все равно нет. Потому что мы в ажиотаже, и разницы между быстрой и медленной частью могли не почувствовать, а музыка все-таки дает темп.

Мы докатали программу до конца, и я подъехала к рефери. Он мне говорит по-русски: «Вам засчитать прокат или вы еще раз выйдете в конце? Или с середины, с того момента, где музыка остановилась?» Я: «Нет, я второй раз показывать произвольную не буду». В этот момент к нему подбегает Жук, что категорически запрещено по правилам соревнований. И тоже начинает говорить. Со своего последнего места, потому что он был девятым судьей, подлетает Писеев и начинает оттаскивать Жука. Вот за это нас и могли дисквалифицировать. Во-первых, за то, что Жук побежал к судьям, а во-вторых, самое главное, что судья вмешался.

Раньше в правилах было записано, что оценивается программа, прокатанная под музыку, и всё. Если сильно придраться, там еще есть пункт, что произвольная программа для мужчин и пар — пять минут. Не сопровождение музыкальное, а произвольная программа. Танцы и женское одиночное катание — четыре минуты.

Я говорю судье: там же написано, пять минут. И рефери тут же перешел на английский язык, хотя он прекрасно говорил по-немецки и русский знал. Я ему по-немецки стала говорить, что мы ничего перекатывать не будем. Он в ответ: тогда мы будем оценивать только то, что прокатано под музыку. Я ему: это ваше решение. К этому моменту зал уже стал бесноваться.

К нам подошел вице-президент международного союза конькобежцев доктор Дедич. Он выступил с требованием выставить оценки, потому что понимал — зреет скандал. Зал ревет, идет прямая трансляция на весь мир. Музыка же остановилась не по нашей вине. Дедич знал: я буду стоять насмерть. К тому же в Чехословакии всегда почему-то поддерживали Жука. Дедичу с той стороны, конечно, было видно, как Жук побежал, как Писеев покинул судейское место. Потому что представители международной федерации, как правило, сидят напротив судей. Дедич начал улаживать конфликт.

До нас, до нашего выступления, катались американцы, где тоже был инцидент. Там не музыка остановилась, там кто-то бросил на лед монеты под ноги Марку и Мелиссе Мелитау. А еще до американцев кому-то не ту музыку поставили. Эта пара два или три раза начинала прокат. А тут наша скандальная ситуация. Нам потом сказали, что было короткое замыкание. Кто-то отвертку сунул в сеть. На следующий день у кабеля, что шел к радиоузлу, через каждые полтора-два метра поставили по полицейскому.

Нам объявили оценки — победные. Стас начал «отдыхать» сразу же, как закончились соревнования. Конечно, он безумно устал и нанервничался очень сильно. А тут такая победа. Он продолжал «отдыхать» и на следующий день. Никогда не забуду, как он вызвал нашего врача и сказал, что у него болит голова. Конечно, повышенное давление от этого перенапряжения. Ему выдали кучу таблеток. У меня на глазах он всю эту горку таблеток тут же запил сливовицей и пошел принимать ванну, потому что голова действительно очень болела. Зайцев пришел ко мне и говорит: «Я боюсь, ничего с ним не случится? А вдруг потонет?» Он стоял около двери (у нас номера были рядом) и слушал, что в ванной делается. А я у вентиляционного отверстия подслушивала, хлюпает он там или не хлюпает. Зайцев меня спрашивает: «Что делать?» Я говорю: «Пойди воду чуть-чуть спусти». Зайцев воду спустил, потом он его уложил в койку, и Стас еще пару дней лечился. Ему совсем стало плохо.

Это сейчас смешно вспоминать. Тогда же подобные ситуации переживались мною очень тяжело. Мы, как я уже говорила, всё скрывали от его коллег, но прежде всего от начальства. Когда пошли маленькие ребята, следующие поколения, они ему вообще никакого сопротивления не оказывали. В период работы со мной у него шли самые большие результаты. А с уходом старших ребят, тех, кто на поколение старше меня, он тоже мог себе больше позволить. Там все-таки были Горелик, Валера Мешков, серьезные мужики, которые могли и ответить, и послать Жука куда подальше. А тут уже подрастали мы с Улановым, вроде бы сперва ни то ни се, но еще с Улановым он как-то держался, а уже с Зайцевым вообще распустился. Он говорил Зайцеву: «Ты для меня инкогнито». Это означало, что Зайцев для него ничего не значил, с ним Жук особенно даже не разговаривал.

Раньше у нас тренировка начиналась всегда одинаково, еще когда я была одиночницей. Жук нас выстраивал в линейку. Я, естественно, всегда стояла в конце. Мы все с ним здоровались, он давал каждому задание, в конце тренировки все опять выстраивались и говорили: до свидания! Я на все эти парадные разводы смотрела восторженно. И он мне почти всегда говорил: варежку закрой. У меня все время рот открыт был.

Это первые слова будущего наставника, которые я запомнила. Самое большое наказание у Жука было, когда мы в конце недели играли в хоккей. Если ты в чем-то провинился, он кричал: сейчас я в ворота тебя поставлю! Ужасное наказание, особенно для меня, потому что я, как ни странно, при своем малом росте всегда играла в защите, хотя благодаря скорости подключалась к атакам. Я левша, и клюшка у меня была загнута в правую сторону, то есть не как у большинства.

Он иногда такое вытворял со словами. Мы как-то столкнулись на льду с Гореликом. И попала «под раздачу» маленькая Маринка Саная, поскольку мы все свалились, а столкнулись из-за нее, потому что она медленно двигалась. Мы, пары, как крабы поднимались, ползли, пары же большая конструкция. И вот копошится эта куча мала, а рядом стоит совершенно спокойный Стас. И когда из-под кучи вылезла этот клоп Маринка, черненький такой пузатенький муравейчик, он проглотил слюну и как закричит: «Об людях, б., думать надо!» Это выражение я надолго запомнила. Мы даже сначала не поняли, о чем он.

Он все время кричал, все говорили: ой, как Жук кричит! А дело в том, что мы очень часто не слышим тренера, потому что его голос перекрывают музыка и большое расстояние. И на крик Жука мы уже не реагировали как на что-то особенное. Потом, слух у него был ослабленный: у него контузия была очень сильная — в детстве он упал с дерева. Но крик на катке — обычное дело. Таня орала сильным фальцетом, я, когда была тренером, сипела, у меня голос был хрипатый. Причем я себе говорила: Ира, ну что ты кричишь, ты же имела эксперимент с Жуком! Во-первых, не слышно, а во-вторых, никто не реагирует. Ну какой это сигнал? Посмотрел, поехал дальше. Чего она вопит? Все равно бестолку!

Партнер становится другом

Мне очень бы не хотелось, чтоб читатели считали, что я превратилась в какую-то машину по добыванию золотых медалей. Я прежде всего была молодой девушкой, рядом со мной — симпатичный парень. Но, как мне тогда казалось, парень намного меня моложе. Парень, который абсолютно от меня зависит. Тут дело не в возрасте. Зайцев был моложе меня как спортсмен, моложе по жизни вне спорта. Он в Москве никуда без меня тыркнуться не мог, хотя бы потому, что города совсем не знал. У меня изначально везде и во всем над ним получилось шефство. Жук дал задание, а дальше процесс контролирую я, а проще говоря — веду тренировку. И тяну этот воз до той минуты, пока он на нас вновь не обратит внимания. Вышло так, что мы очень много работали одни. Мне потом было легко работать с Тарасовой, потому что Жук большей частью нам только давал задание и спокойно работал с другими, а подключался к нам совсем ненадолго. Так ведение мною наших тренировок перешло в обычную жизнь. Я стала Саше скорее партнером, чем партнершей. Как в свое время меня Уланов таскал по театрам и концертам, так и я стала возить за собой Зайцева. И в институт, и в ателье, и к врачам — мы всюду вместе.

Меня не покидало ощущение, что я его старшая сестра. За мной в то время ухаживали другие парни. А Саша Зайцев казался мне младшим братом, которого полагалось быстро адаптировать к новой ситуации, в которую он попал. Честно скажу, по-другому я на него и не смотрела. Думаю, он первым, если вообще не изначально, стал по-иному раскладывать наши отношения. Мне кажется, что у мужчин вообще по-другому голова устроена. Во всяком случае, вскоре я почувствовала, что он на меня реагирует совсем не как на старшую сестру. Особенно после первого совместного года, когда он уже освоился, стал чемпионом и даже заикался теперь меньше. То есть к тому времени, когда мы стали на льду достаточно равными партнерами. Результат, он всегда людей или сравнивает, или поднимает, или, наоборот, опускает, но никогда не проходит бесследно.

С того времени, как началось наше противостояние, точнее, мое противостояние Жуку, Зайцев целиком и полностью встал на мою сторону. Мне сразу стало спокойно в этой сложной ситуации, я могла на него опереться. Мы представляли с ним единое целое, монолит. Пусть он ничего не говорил, но, по крайней мере, всегда меня понимал и был на моей стороне. Все равно решение важнейших вопросов лежало на мне. Потом мы перешли к Татьяне, а там вся обстановка уже была совсем иная — полная любовной лирики.

Там ходили влюбленные все поголовно. И она сама, и молоденькая Ира Моисеева, которая с обожанием смотрела на своего Андрюшу. Дело не только в романтике, — вся атмосфера вокруг Татьяны была не похожей на ту, в которой я выросла в спорте. Наш переход вверг нас в состояние полного авантюризма: мы еще не подобрали себе музыку, а уже наступил октябрь. Элементы мы собрали, но программу сложить из-за отсутствия музыки не успели.

Однажды сидим вместе с Таниным музыкальным редактором на катке «Кристалл». Там есть небольшая комната для радиоузла. Сидим, слушаем музыку, Татьяна стояла спиной к двери, а я устроилась на каком-то столе. И тут в дверном проеме появился молодой мужчина. И я, как сейчас помню, начала елозить по этому столу, стараясь привлечь к себе внимание. Мне так хотелось этому человеку понравиться. Он был такой красивый, что представить себе невозможно. Со мной такое случилось в первый раз, при всех моих зашоренных спортивных установках, постоянной усталости из меня вдруг явно поперло то, что мне никогда не было присуще, — я хотела привлечь к себе внимание незнакомого мужчины. И когда во мне все это стало так расти, что я начала задыхаться, Татьяна поворачивается (мы же женщины, мы все время начеку и всё чувствуем) — «А, Васютка, привет!» Это был первый муж Тарасовой, Вася. Помню, что меня будто прибили. Первый раз я чего-то там старалась изобразить — и попусту.

На катке, в спорте я себе ничего подобного не позволяла. Это не значит, что у меня не водилось кавалеров. Но там, где я работала, отвлечения были исключены.

На чемпионате Советского Союза в семьдесят четвертом году, в Челябинске, я на катке отсиживалась в туалете. Если выходила из разминочного зала, то меня спасала Мила Пахомова, потому что Жук на меня стал буквально наскакивать. Мила сама через его приставания прошла, она тоже у Жука тренировалась, когда с Виктором Рыжкиным выступала.

Мы с ней по жизни шли параллельно. Но в каких-то интересных моментах у нас совершенно неожиданно судьбы пересекались. При каждом таком пересечении я всегда признавала ее старшинство. Если я на льду была абсолютно самостоятельной, то вне его я в некоторых жизненных коллизиях если с ней не советовалась, то очень к ней приглядывалась и прислушивалась.

Мы выступали на чемпионате Европы в Загребе в семьдесят четвертом году. Выступали ни хорошо, ни плохо. Во мне накопилась усталость за несколько лет. Плюс сложности во взаимоотношениях с тренером.

У нас каждая тренировка превращалась в противостояние. На одной из них Жук мне говорит: «Ириша, понимаешь, ты очень серьезно катаешься. Надо побольше улыбаться». У нас короткая программа — «Неуловимые мстители». Музыка, которую я принесла и на которую мы с Зайцевым сами сделали программу. Жук невольно шаг за шагом подталкивал меня к тому, чтобы я становилась все более и более самостоятельной.

Я ему отвечаю: «Ну где же я в этой программе буду улыбаться? Музыка совершенно неподходящая». Он: «Все равно надо улыбаться». Мы сделали поддержку, мимо него бежим, и он мне показывает, чтобы я улыбалась. Но пока «налаживала» лицо, я, естественно, пропустила прыжок. Это самое ужасное — отвлекать. Первый раз на соревнованиях я сделала ошибку. Пропустила в короткой программе прыжок! Я Жуку после проката ничего не сказала, поскольку смысла в этом не было никакого. Он меня отвлек, а тренер не имеет права такое делать. Тем более тот, который знает, что если я иду, то не сворачиваю. Я могу до старта в себе сомневаться. А вышла на лед — тут все сомнения прочь. Он сделал самое страшное, зная, что я на него всегда реагирую.

Когда он в первый раз выводил Лену Водорезову на московский турнир, эта девочка меня буквально потрясла. Жук около борта кричал, что-то ей показывал, а она все шесть минут разминки спокойненько провела так, как ей нужно, будто тренера в зале нет. Я еще подумала: надо же, такая маленькая, а уже умеет за себя постоять! Мне потребовалось много лет, чтобы на него не реагировать.

У Зайцева от Жука глаза буквально сходились к переносице, Саша только меня слушался. В этом и была самая главная его преданность, и именно она больше всего меня и подкупила. Я была уверена, что этот человек меня никогда не предаст, он свой, а для женщины это, наверное, самое главное. Мы вместе идем по жизни, мы столько времени проводим вдвоем. В том, наверное, и заключалась самая большая беда нашей семейной пары, что умом я все понимала правильно, а сердце-то у меня не полыхнуло.

В воскресенье закончился в Мюнхене чемпионат мира семьдесят четвертого года, в понедельник днем мы прилетели в Москву. И в тот же понедельник, но уже ночью, улетели на Спартакиаду народов СССР в Свердловск. Дурость полная. Мы не понимали, для чего нас сняли с турне по Европе. Традиционного турне, которое всегда проходит после чемпионатов мира. Мы его честно заработали.

Все дело заключалось в том, что Спартакиада — главное соревнование в СССР, а Валентин Николаевич Писеев, ломая голову, как поднять одиночное катание, поскольку у нас в стране женское одиночное катание было, мягко говоря, не на высоте, придумал новую систему зачетов. Так возникла команда Москвы, где, на секундочку, Пахомова — Горшков, Линичук — Карпоносов, Моисеева — Миненков, это в танцах. В парном катании Роднина с Зайцевым, Горшкова с Шеваловским, четвертые номера сборной. Москва занимает второе место, проигрывает Петербургу, где только одна пара: Смирнова — Уланов, а у одиночников — Овчинников и еще куча каких-то безвестных фигуристов. Но смысл реформы, по Валентину Николаевичу, заключался в том, что пятое место в одиночном катании давало такое же количество очков, как первое место в парном или в танцах. У меня сохранилась фотография, когда мы стоим на награждении, вся наша золотая плеяда, и хохочем. Оттого, что впервые за много лет проиграли.

Валентин Николаевич считал, что таким образом он поднимет одиночное катание. Но в чем был смысл нашего выступления? Мне соревноваться в стране не с кем. Команде своей я все равно не помогла. Мы могли спокойно приехать в Свердловск на показательные выступления и замечательно покататься перед народом. Тем более только закончился сезон, все больные. Перед короткой программой я не разминалась, потому что разница во времени между Свердловском и Москвой четыре часа, с Мюнхеном — еще три часа. То есть в Мюнхене только что пробило семь утра. Короткую мы с Зайцевым еще кое-как откатали, а в произвольной с середины программы начали драться. Сергей Павлович Павлов закрывал рукой глаза. Дело было так. Мы оба уставшие, мы честно просто шли по льду под музыку. Мы не катались — именно шли. Такое я испытала единственный раз в жизни. В какой-то момент я повернулась, а на привычном месте не оказалось руки Зайцева. Я чуть не упала, так как мне не на что было опереться. Я, естественно, встала на вторую ногу и стала его бить по рукам!

Когда на следующий день нас в десять утра решили отправить на завод, я, уже ничего и никого не стесняясь, высказалась. Не потому что зазналась, но должен быть хоть какой-то предел. Я твердо сказала: не поеду! Поднялась такая буча! Нас буквально вытащили из гостиницы. Люди, что нас ждали на заводе, конечно, не были ни в чем виноваты, но почему не привезти нас на следующий день, а лучше через день после соревнований? Так над спортсменами издеваться нельзя. Мы сидели совершенно одуревшие, я ненавидела этих рабочих, я ненавидела Жука, я ненавидела свое дело, потому что силы человеческие не беспредельны.

И тут Жук не нашел лучшего времени и начал мне опять крутить мозги, как и над чем надо работать. Вызвал в свою комнату, открыл бутылку, а наливать не во что. Налил в пепельницу, он же не курит. И из пепельницы начал хлебать. Видя все это, я сказала: «Все, я заканчиваю кататься, на этом эпизоде. История с фигурным катанием для меня закрыта». Это эмоциональное высказывание долго ставилось мне в укор.

Жук доставал меня даже тогда, когда я стала работать тренером. Такая вот любовь-ненависть. Не мог пережить, что я ему не поддалась. Я, его самая любимая ученица, в которую он вложил больше всего, пошла своим путем. Он же всегда говорил так: «Если кто-то от меня уходит, то они быстро заканчивают, а если и задерживаются, выше прежних мест не поднимаются». Не закончилась я после ухода! Более того, по большому счету, даже стала лучше. И медалей завоевала больше, чем вместе с ним. Он в душе был абсолютный спортсмен, все время с кем-то соревновался. Прежде с Протопоповым, теперь со мной.

Мы уехали с Тарасовой на первый сбор, когда она вернулась из Канады. Поехали в Челябинск. Туда Татьяне звонил Писеев: Жук сказал, что у Родниной плохой двойной флип, — понимая, что такой информацией они выбивают меня из колеи. Наступил московский турнир, на который нас впервые вывела Тарасова. Впервые музыку нам записали в Радиокомитете. И платье другое, и прическу я чуть-чуть изменила. Мы откатали короткую программу и идем за кулисы, навстречу наш профессиональный народ. Обычно происходит так: если народ проходит мимо тебя, торопясь по домам, значит, не хочет расстраивать. Если подходят и говорят: «Это здорово!», значит, ты действительно хорошо катался. Тут все идут и глаза прячут. То есть сказать, что это плохо, нельзя. Но сказать, что хорошо, тоже трудно. Программа еще сырая, и обстановка тяжелая. Таня страшно нервничала, мы не меньше. Даже представить невозможно, как нас трясло! Конечно, на чемпионате страны, когда мы демонстрировали уже всю программу целиком, это выглядело как абсолютное противостояние Жуку. Но здесь включался мой характер. Мне хотелось ему доказать, что я есть я, и не только потому, что сделана его руками.

После первого года совместных тренировок я познакомилась с семьей моего партнера. Это совпало с нашими выступлениями в Питере. Познакомилась с его мамой, и один раз приезжал на наши выступления его отец. Он ушел из семьи давно, и, как мне рассказывал Зайцев, именно развод родителей повлиял на то, что он стал заикаться. Саша очень на отца похож. Их два брата, есть младший. А их мама Галина Ивановна, простая женщина, одна двоих парней тянула. Она работала бухгалтером и еще дворником. Саша ей помогал улицы мести. Младшего, Андрея, она тоже в фигурное катание отвела, но он к этому делу оказался мало способен. А скорее всего, просто ленился. Она его отдала в акробатику. Но из Андрюшки спортсмен получился не ахти. Саша же был очень расположен к спорту. Надо отдать должное их маме, она сыновей тянула и вытянула. Младший тоже в люди выбился.

У меня с Сашиной мамой с самого начала складывались нормальные отношения. Они не были очень дружескими или теплыми, но они были спокойными и правильными. Через год после нашей свадьбы мы ей купили однокомнатную квартиру. Я специально летала в Питер, чтобы ей не подсунули какой-нибудь первый этаж. Потом Юра Овчинников, мы через него многое делали, помог ей мебель купить, телевизор. Мне не надо объяснять, что такое жить в комнате общей квартиры, и как только Зайцев сказал, что надо помочь маме, я сказала: «Саша, никаких вопросов». Я знаю, она ценила то, что я отозвалась сразу.

Через много лет (мы с Зайцевым еще не развелись, но уже не жили вместе) я снимала квартиру. Как-то зашла домой, а в Москву приехала Галина Ивановна. Мы с ней на кухне сели рядом. Не ругались, не выясняли отношения. Она с полными слез глазами мне говорит: «Ира, я тебя понимаю и не осуждаю, потому что сама с двумя детьми от мужа ушла, и были на то причины. Но пойми меня тоже, это мой сын, и я, естественно, за него переживаю и волнуюсь…» У меня с родителями в то время сложилась куда более тяжелая ситуация и куда труднее происходили разговоры. А с Галиной Ивановной мы спокойно поговорили. Она хотела сохранить добрые отношения.

Моя мама безумно переживала из-за внука. Он для нее был всем. Она даже стеснялась такой любви и в себе ее прятала. Но из всех внуков (а их у нее было четверо) она его любила больше других. Сашка у нее на руках вырос — совершенно ее кровь. Он действительно был очень смешной и веселенький. Но главное, я родила — и оставила его через несколько месяцев у мамы. И моя сестра Валя с ним сидела. Не потому что мы не могли ему няньку найти, а потому что решили, что не можем ребенка никаким нянькам доверить. Так и получилось, что все по очереди — Валя, потом мама, потом Галина Ивановна, потом опять мама — возились с Сашкой. До года с ребенком находился не просто кто-то из своих, а самые-самые близкие. Через год мы закончили выступать, и Сашка перешел уже в мои руки.

Сашка со своей питерской бабушкой часто общался. Если у Зайцева и есть небольшая прижимистость, то по отношению к матери он на все готов. Я видела, как он был счастлив, что мог ей, уже работая в Америке, купить норковую шубу. Зайцев о ней не забывал никогда.

Ухаживания Зайцева стали явно проявляться, как мне показалось, осенью семьдесят четвертого года. Конец лета — осень. Нет, пораньше, пораньше… осенью семьдесят третьего. На чемпионате семьдесят четвертого у нас уже началась любовь-морковь. Тогда меня в первый раз поселили в одноместный номер. Раньше нас размещали исключительно по двое, и чемпионские звания не имели никакого значения. Существовало на этот счет постановление Госкомспорта, но, по-моему, в Советском Союзе все командированные жили всегда по двое. С тобой в номере или муж, или жена, или тренер с тренером и спортсмен со спортсменом. А тут впервые Анна Ильинична поселила меня рядом с собой в одноместном номере. На сборах мне уже доводилось жить одной, но на соревнованиях, на выездах за границу — обязательно с кем-то.

Мы прошли семьдесят четвертый год очень тяжело. Но благодаря тому что у нас начались романтические взаимоотношения, мы держались монолитом. Основное давление приходилось на меня. Но и принятие любого решения оставалось за мной. Зайцев получался в сложившейся ситуации бесправным, прежде всего потому, что был военным. Я и работала с таким озверением, что всех разметывала на льду. Если я тренировалась, то больше никому полноценно рядом заниматься не удавалось. У спортсменов есть такая манера общаться — в бесконечной пикировке. Мы не просто так разговариваем, мы все время находимся в атакующей защите. Я могла осадить любого человека. А когда я решала, что меня прижали, тут весь мой характер восставал. Со мной по-доброму всегда можно договориться, всего, что надо, можно в десять раз больше вытащить. Но как только меня начинают придавливать (и это касается не только спорта, любой ситуации в жизни), я с раннего детства могла устроить такое. Я могу рушить все вокруг, сжигать за собой все мосты, но буду идти по выбранному пути, даже если он неправильный. И не сверну, если я так уже решила. Чем больше на меня давят, тем сильнее я отстаиваю свое решение, может быть, загоняя себя в такой угол, из которого будет тяжело выбираться, а может и вообще не выбраться. Но, к сожалению, такая вот особенность моего характера — в отстаивании своего решения я всегда была непоколебима. Сейчас я, конечно, мягче. Сейчас я покладистее. Сейчас я уже такая… почти пушистая.

Свадебный сезон

В семьдесят шестом году состоялась моя вторая Олимпиада. И этот год выдался тоже очень непростым. Я это написала и задумалась. Когда же у меня были легкие годы? Мы выиграли чемпионат мира в Колорадо-Спрингс в семьдесят пятом. Причем за три дня до чемпионата, когда уже начались официальные тренировки, у нас с Зайцевым началось такое выяснение отношений, что Тарасовой пришлось снять нас с одной тренировки, причем с той, что проходила на основном катке. Такой пошел разбор полетов, представить себе невозможно. Пришла Анна Ильинична нас успокаивать. Тарасова не выдержала, тем более ей надо было бежать на другую тренировку, а мы продолжали объясняться: Зайцев, я и Анна Ильинична.

Он в очередной раз начал приводить какие-то дурацкие доводы, и у меня реакция пошла на эту глупость совершенно как у ребенка. Я поняла, что слов уже не хватает, что я разговариваю со стеной. Он перед собой стену сложил и свои какие-то принципы из-за нее качает. Дурацкие, потому что через два дня чемпионат мира. Он меня так достал, что я вскочила и стала его лупить первым, что у меня под рукой оказалось. Потом, когда я уже его колотила, то увидела, как Анна Ильинична в ужасе на меня смотрит.

Но самое смешное, что на следующий день мы с ним чудно покатались, и все наладилось. Видно, нам обоим пришло время сбросить напряжение. Причем такое не раз повторялось, вот ведь самое ужасное. Не потому, что я хулиганка какая-то. Ну даже пусть я хулиганка, но получилось, что с Зайцевым действовать нужно было только так. Я дерусь, он сразу становится покладистым.

Семьдесят пятый год — это первый сезон у Тарасовой. В произвольной программе вновь обрывки мелодий, набранные отовсюду. Татьяна правильно в этой ситуации себя повела. Думаю, что она с отцом советовалась. У нас не было времени что-либо резко менять. Мы к ней пришли в конце сентября. У людей к этому времени все уже готово. А она буквально через три-четыре дня уехала на соревнования с Моисеевой и Миненковым. Тут сезон начался, а у нас еще нет ни короткой, ни произвольной программы. Единственное, что мы успели к декабрю, к первому старту в Москве, — на традиционном турнире показать короткую программу. Я повторила авантюру Жука, когда мы с Зайцевым впервые выступали. Мы в декабре прокатали только короткую программу. Якобы произвольная программа у нас уже есть, хотя на самом деле ее и близко не было. Такую же авантюру провернул Жук в семьдесят втором году: показывали начальству только какие-то связки, а на чемпионате Советского Союза, в январе, произвольная уже была. Все повторилось один к одному.

У Тарасовой сложился удачный чемпионат Союза. Не только мы, но и Моисеева с Миненковым его выиграли. Но потом Елена Анатольевна сделала свой ход конем. На Европе Мила Пахомова стала первой, Линичук второй, а Моисеева третьей. Чайковская всем объяснила, что оригинальный танец у Моисеевой с Миненковым — под неправильный ритм. За это им понизили оценки. Тане пришлось в ажиотаже, на ходу менять музыку. Она вызвала тогда тренера Эпштейна (он некоторое время с ней работал), который привез из Свердловска, взяв у какой-то из своих пар музыку, и они судорожно ее подкладывали под танец, потому что оставалась всего неделя. Мы полетели на чемпионат мира, который выиграла Моисеева. Перед чемпионатом Саше Горшкову сделали сложнейшую операцию на легких. Линичук заняла второе место, третьей стала английская пара.

У нас с Зайцевым уже была почти семейная жизнь. Кольца мы купили на чемпионате Европы в Копенгагене, а в Америке, когда отправились в турне, выбрали свадебное платье.

Я себе дала слово: платье буду искать только в последних городах турне. В итоге купила его в первом же городе, где начался тур. Меня поставили на стул в магазине в Лос-Анджелесе и одели в кружева, с фатой на пять метров. На стуле я стояла, потому что от подола отрезать пришлось много. А так как мы в Лос-Анджелесе выступали три дня, то в магазине всё успели сделать. В результате я с огромной коробкой ездила по Канаде и Америке. Как сдать в багаж такую коробку! На ней каждый участник тура что-то нарисовал или написал. Я так жалею сейчас, что коробка куда-то пропала! Получился ведь уникальный экземпляр. Весь разрисованный сердечками, порой не совсем пристойными рисунками и самыми неожиданными надписями.

В том турне наладилась и вторая пара молодоженов — Моисеева с Миненковым. Андрюша тоже в первом же городе, ну может быть во втором или третьем, купил Ире кольцо. Весь этот тур все проездили в сплошной любви. Присоединились к нам и Мила с Сашей Горшковым, который только-только встал на ноги после операции. Мы все молодые и влюбленные, а Саша чувствует себя не очень хорошо. Обстановка была, как в романтической голливудской комедии.

Я хорошо запомнила выступление в Филадельфии, туда все наше посольство приехало из Вашингтона и целиком вся миссия из Нью-Йорка, потому что Филадельфия точно посередине. Во время выступления Саша Горшков упал. Так приложился ко льду, что стер всю щеку. Народ ахнул. Они выступали первый раз после Сашиной операции еще на показательных после чемпионата мира в Колорадо, а там высота две с половиной тысячи метров над уровнем моря. Его там тоже качнуло будь здоров, но он только чуть споткнулся. Чайковская буквально со слезами смотрела на их выступление. Они выходили чуть ли не первыми, во всяком случае, вторыми или третьими в первом отделении. Ничего более унизительного для чемпионов мира быть не может. Чайковская тогда говорила, что интересы материальные они поставили выше интересов здоровья. Но мне кажется, что они просто боялись надолго отстать от нашего поезда. Я точно помню реакцию Елены Анатольевны, потому что катались они слабо. И публика их не очень принимала. Когда они упали, я Зайцеву сказала: «Шура, давай пойдем побудем с ними, потому что они все время только вдвоем. Мы всё же одна компания, а не отдельно, по двое». Я к ним подхожу: «Давайте сегодня вечером посидим, выпивка — наша, закуска — ваша». Надо понимать, что означает слово «выпивка». Я водку вообще не пью, Горшков после операции.

Мила первый раз со мной, можно сказать, задушевно говорила. Первый для меня случай, когда мы сидели практически на равных. Мила же старше, и для меня во многом она была примером. Я всегда посматривала, как она с Жуком себя вела, как она себя позиционировала в нашем деле, как строила пару и семью.

Мы вернулись из Америки и готовились к свадьбе. Но сперва еще отработали турне по Сибири. Накануне похода в ЗАГС у нас прошли показательные выступления во дворце спорта в Лужниках — двадцать восьмого и двадцать девятого апреля. Я проезжаю мимо трибун и смотрю, кому еще надо приглашения передать. Свадьба получилась сумасшедшая. Жука мы позвали, и, по-моему, он пришел. Но такое творилось, что я этого не помню. Ведущим был Сергей Павлович Павлов. Словом, погуляли на славу. Я половины людей не знала — кто это и откуда? Помню, к вечеру поняла, что дико устала. Свадьбу устроили в ресторане новой гостиницы «Мир», что рядом со зданием СЭВ (теперь это мэрия) в конце Нового Арбата. В общем, народ гудел, а я сидела, терпела, терпела, потом Зайцеву говорю: «Я устала». В этой пятиметровой фате я как-то есть ничего не могла, да еще нанервничалась ужасно. Последние два дня только и делала, что пригласительные расписывала и организовывала застолье.

Когда к нам Зайцев пришел официально просить моей руки, мама ушла на кухню. Отец (он такой настоящий полковник) спрашивает: «Так, дочь, у меня к тебе один вопрос. Что будете делать с фамилией?» Я говорю: «Что мы будем делать? Фамилию я оставляю. Ты что думаешь, я Роднину поменяю?» Папу волновало только одно: как я поступлю с нашей фамилией? А мама умчалась на кухню якобы готовить еду, — на самом деле мое решение выйти за Сашу она восприняла тяжело. Мама моих мужей, да и всех моих ухажеров, кроме Леши Уланова, не очень воспринимала. Проще говоря, она никого не воспринимала. Папа же ко мне относился очень трезво, видя, что, при всей активности и эмоциональности, я — человек, не расположенный к глупым поступкам.

Из-за чего мы спорили с Зайцевым? Я считала, что он неправильно тренируется, не то делает, не такие нагрузки набирает. Ничего личного в этих столкновениях не присутствовало. Личные вопросы приплюсовываются уже потом, когда разногласия накапливаются. Я же привыкла, что он в первые годы нашей общей работы что скажу, то и делает. Но когда мы перешли к Татьяне, он вдруг через месяц после перехода открыл рот. Первый раз это случилось в Челябинске. Я даже заболела оттого, что он начал выяснять отношения. Мы только-только обо всем с Татьяной договорились, а он капризничает.

Пришел черед удивляться Татьяне, потому что все это случилось, когда мы делали произвольную программу. У Тарасовой есть такая особенность: она гениальный кусок придумает, а рядом — ничего. Оттого у нее программы в то время получались довольно неровные. Находка на вес золота, а рядом ерунда полнейшая. Татьяна, естественно, как в прошлом партнерша (я потом во время своего тренерства в себе эту особенность тоже поймала) всегда делает программу на партнершу, не фокусирует на партнере внимание. Поэтому Зайцев начал возникать: что вы меня все время заставляете выпады делать — то на правой, то на левой ноге! То есть дайте мне выполнять какую-то работу.

Жук тоже смотрел на меня, я была лидером. Но Жук хорошо знал мужскую партию в паре, с ним в этом плане Зайцеву пришлось легче. Саша — фигурист активный, а тут ему предлагают: выпад направо, выпад налево, и с тебя достаточно. Парникам вредно делать элементы, привычные для танцоров. Попробуй сядь в низкие выпады: туда, сюда. А дальше? Партнершу трудно поднимать, где взять силу ногам? Поэтому парники на выпадах почти не катаются.

Я Зайцеву на свадьбе сказала: Шура, уезжаем, я больше здесь не могу находиться. Народ вовсю гуляет, мы уже никому не нужны. Я голодная, ничего есть не могу в этом свадебном наряде, в фате.

К моменту бракосочетания у меня уже была своя однокомнатная квартира, хотя жила я у мамы.

Чайковская пришла во Дворец бракосочетания вся такая воздушная — Ковалев стоял рядом, весь в черном, с огромной охапкой белых тюльпанов. Когда мы кольца надели, он вдруг под ноги нам кидает всю эту охапку! В Грибоедовском все замерли. Еще когда мы подъезжали к этому Дворцу, я увидела толпу на улице. Тысячи их там стояли, представить это количество в маленьком переулке невозможно. Бабка со второго этажа упала, нас рассматривая. Упала, слава богу, на толпу, поэтому с ней ничего не случилось. У меня сохранилась фотография: Дворец бракосочетания, я около главного входа со своей фатой. Начинаю идти по лестнице и не успеваю поднять платье. На второй ступеньке я встаю на собственный подол, на третьей ступеньке — наступаю на него другой ногой и понимаю, что сейчас упаду. И в этот момент Зайцев меня, как куклу, берет, поднимает, встряхивает. Когда он меня поставил, я уже успела юбку подобрать.

Я ему говорю: слушай, Шура, поехали. Я папу попросила, чтобы он остановил такси. Мы садимся в машину. Только поехали, Зайцев кричит: «У нас ключа нет!» Побежали папу искать. Папа ключ нам от квартиры отдал, но куда его сунуть в свадебном платье? Когда мы доехали до дома, то только тут сообразили, что в Сашином свадебном костюме нет ни рубля. Но таксист нам говорит: «Ребята, бог с ними, с деньгами, счастливо вам!»

Мы вошли в квартиру. Есть охота, но дома только торт. Я же не большой любитель сладкого. Совершенно пустая, стерильная квартира. Папа мой, который в ней все устраивал, чтобы, не дай бог, воду не прорвало, перекрыл стояк с горячей водой. Льется одна холодная. Ни умыться, ни душ принять. Где, какими ключами открывать шкафчики с вентилями, в середине ночи уже ни фига не понимаем. В полночь звонит совершенно пьяный Овчинников и спрашивает, хорошо ли нам. Наступило утро первого мая, я сижу дома. Если на Зайцеве был не фрак или смокинг, но в общем-то костюм, то у меня, кроме свадебного платья, ничего в этой квартире нет. Я же у мамы жила. Я говорю: «Если мы сейчас отсюда не смоемся, я за себя не отвечаю». Он в ответ: «У нас со второго числа заказана гостиница «Жемчужина» в Сочи». Я ему: «Я до второго не доживу».

За нами заехал один из приятелей, довез до родителей. Мы сложили чемоданы и поехали прямо во Внуково. Военный комендант на первом же самолете нас отправил в Сочи. Прилетаем в город-курорт, там празднуют Первое мая. Стоит огромная очередь на такси. Никто не встречает. Какой-то местный гражданин, мы с ним еще в самолете познакомились, говорит: «Ребята, за вами машина не пришла? Давайте я вас довезу». И повез нас в эту «Жемчужину». Когда он сделал поворот с основной улицы, вижу надпись: кафе «Театральное». Сидят люди за столиками. Тут я понимаю, что уже больше суток ничего не ела. Мы пришли в гостиницу, там все забегали, но говорят: «У нас зарезервирован на вас номер только с завтрашнего дня». Наконец пристроили нас в какой-то другой номер. Мы, пока они его искали, ждем в холле. А у меня уже слюна выделяется. Я говорю: «Пускай они ищут номер хоть до завтра, пойдем поедим». Ресторан на Первое мая в гостинице весь забит. Нам администратор говорит: есть только один столик, но за ним уже сидят два человека. Наконец усаживаемся. Естественно, зал начинает оглядываться. Все уже прочитали в газетах, что Роднина с Зайцевым поженились. Рядом с нами сидит какая-то пара командированных. Мы быстро что-то поели, что-то схватили с собой и побежали в номер. Шампанское пили уже в номере.

На следующее утро мы вышли на пляж, легли. Вдруг тетка, сидя рядом с нами и читая газету, объявляет на весь пляж: «Федя, ну ты чего, не понимаешь? Роднина с Зайцевым поженились!» И весь пляж начинает обсуждать эту новость. Тут кто-то говорит: «Да вот же они лежат!» И мне ничего не оставалось, как второго мая в тринадцать градусов тепла кинуться в море, чтобы хоть куда-то убежать.

Семья на льду

Началась семейная жизнь. В свое время Мила Пахомова меня предупреждала, что самое трудное — разделить: вот здесь семья и дом, а здесь лед. А как такое разделить? Прежний тихий, послушный Зайцев вдруг превратился в мужа, который посуду мыть не желает, ничего в доме делать не желает, а на льду начал мне свой характер показывать! Если мы поругались на льду исключительно по поводу работы, значит, мы, естественно, не разговариваем и дальше, дома. Мы не сразу научились правильно строить отношения в семье, сидим дуемся. Зайцев из меня все время хотел сделать послушную жену. Я и без его указаний все могу помыть и постирать. Но только нельзя из меня лепить покорность. Если к нам приходили друзья, то начиналось укрощение строптивой, третья серия! Теперь дома начинали возникать конфликты, которые переходили на лед. Однажды, когда мы полностью были заняты такой борьбой, Татьяна как закричит: оставьте свои проблемы дома, хватит с меня ваших семейных разборок на льду.

Мы вновь оказались на сборах в Челябинске. Жили в профилактории трубопрокатного завода. Ира Моисеева с Андрюшей Миненковым, Слава Жигалин и Люда Караваева и мы с Зайцевым. Дали нам в профилактории три номера. А остальных разместили в гостинице. Зайцев часто стал задерживаться в гостинице: с ребятами в карты поиграть. Таня утром опаздывала на наши тренировки или вообще не приходила, потому что до полуночи занималась с Моисеевой и Миненковым, делала им программу. Когда мы приехали, она в первый день включила музыку. Я слышу «Кармен». Я была уверена, что эта музыка для меня. Но когда увидела, что «Кармен» ставят Моисеевой с Миненковым, мне стало обидно. Мы оказались у нее на втором плане, к чему я не привыкла и из-за чего у меня с Жуком в свое время начались сложности. Но он сознательно ставил нас на второй план, чтобы заставить меня признать себя ученицей, а не равной с ним.

Татьянина повышенная эмоциональность и большой интерес к танцам делал наше общение тоже очень непростым. Не в том смысле, что она в чем-то виновата. Я понимаю, как ей с нами приходилось нелегко. Каждый шаг приходилось вымерять. Мы, в отличие от всех ее остальных учеников, по наградам и званиям были недостижимы, а опыта уж точно я накопила не меньше, чем она. Она часто говорила, что мы наступаем на горло ее собственной песне. Только она начинала нам что-то предлагать, мы ей тут же говорили: нет, это не пойдет, потому что здесь полагается такой-то элемент делать, а здесь Зайцев на выпаде проехать не может. Получалось, что мы все время ее творчество ограничивали некими рамками, чего ее молодые ученики даже представить себе не могли. Уже одно это делало ее общение с нами тяжелым. На каждой тренировке ей приходилось с нами договариваться. По собственному опыту знаю, что для любого тренера подобный процесс невыносим. К тому же она работала на льду очень много. Тогда в ее группе семь пар занималось. Тут еще у нас с Зайцевым начались разборки. Зайцев то приходит в номер, то не приходит. Я то ли брошенная, то ли еще не брошенная жена, то нужная, то не нужная партнерша. Таня то не приходит на тренировки, то опаздывает. И в какой-то момент я взяла и собрала вещички. Но никто не дернулся, все думали, что никуда я не улечу, достать билеты в июле из Челябинска в Москву нереально. Но я улетела.

Приехала к коменданту аэровокзала. Брони нет никакой, но с собой телеграмма с грифом «правительственная», внизу подпись — маршал Гречко. Этой телеграммой он поздравлял нас с победой на Олимпийских играх и сообщал, что нам присвоены правительственные награды. Текста получилось много. Я показываю телеграмму коменданту и говорю: «Видите, меня Гречко вызывает». Понятно, что он читать ничего не будет, главное — подпись министра обороны. Козырнув мне, гражданскому человеку, он рапортовал: «На ближайший самолет не посажу, но на следующем вы точно улетите».

Мы никак не могли найти правильную позицию в наших семейно-рабочих взаимоотношениях. Не могу сказать, что Татьяна нам в этом вопросе помогала, поскольку на ней еще висели проблемы ее лучших пар: Моисеевой с Миненковым, Караваевой с Жигалиным, Леонидовой с Боголюбовым. Мы готовились к Инсбруку — первой Олимпиаде Зайцева. Сделали хорошую короткую программу — цыганский танец из балета «Дон Кихот». В балете это вставной номер. Я эту программу не то что любила, я ее обожала.

Один из первых предолимпийских сборов проходил на катке дворца «Динамо» в Риге. Жили мы в Юрмале, а тренировались в Риге. Рижское «Динамо» — местная хоккейная команда, которой руководил Виктор Тихонов. Когда мы приехали в Ригу, выяснилось, что у нас утренние тренировки стоят в расписании, но ни одной вечерней нет. Стали узнавать, в чем дело. Нам говорят: Тихонов после тренировки на льду обычно проводит занятие в зале, дает игрокам нагрузку и только после этого определяет, на какое время будет назначена вечерняя тренировка. Получалось так: мы тренировались, потом шли в зал, затем уезжали отдыхать, а Таня сидела и ждала, когда у Тихонова закончится тренировка. Прошло несколько дней, и мы понимаем, что так работать — ненормально. Тихонов ни на какое соглашение не шел. Ему объяснили, что из команды рижского «Динамо» в сборную страны входят два человека. А у Тарасовой четыре пары в сборной катались. Но меня поразило такое неуважительное отношение к коллеге по работе. Естественно, он в Риге был бог и царь. На него работала вся республика, весь город. Но такое неуважение! Сначала мы пытались с ним нормально говорить, он отрезал: когда надо, тогда я и определю, что будет вечером. Пришлось звонить в Москву зампреду Госкомспорта Сычу, которому поручили разруливать эту дурацкую, построенную на амбициях ситуацию.

Зайцев три раза менял ботинки, он никак не мог привыкнуть ни к одной паре. Нервно складывался начальный этап сезона. В декабре в Риге проходил матч сильнейших — отборочный турнир перед Олимпийскими играми. Жизнь шла на таких нервах, что я перестала спать. Двадцать с лишним суток спала урывками. Днем тренируюсь, ночью ворочаюсь. Я уже стала себе на ночь придумывать разнообразные дела, если опять не буду спать, чтобы было чем заняться. Откладывала что почитать, что постирать, что еще поделать. При этом я оставалась в хорошей форме. Зато Зайцев — в полном раздрае, он даже не мог прыгнуть свой коронный двойной аксель. Еще бы, три раза меняли ботинки! Короткую мы откатали нормально, а произвольную — тут разговор отдельный, — на самом деле получилось очень смешно даже в той нервной обстановке. Мы во второй части произвольной программы должны сделать двойной аксель. Я с этого акселя падаю физиономией прямо об лед. Упала, быстро встала — в первый раз упала на соревнованиях. Но в этот момент у меня что-то явно в голове свихнулось. Я стала рядом кататься с Зайцевым, но когда он заходил на прыжок, я показывала позу подхода к прыжку, он прыгал, а я ждала, когда он закончит, и дальше имитировала рядом с ним выезд из прыжка. У меня точно в голове что-то перещелкнуло. Так мы проехали еще минуты полторы, потом остановка и за ней новая часть — цыганские страсти. Я ручки закинула.

Мы остановились, а там, где мы стоим — выход со льда по короткому борту, проем, где заливочная машина стоит. Я стою и думаю: что я тут вообще делаю? И пошла на выход. С ума сойти! У меня два раза в жизни на соревнованиях такое случалось. В увиденный мною проем я и стала удаляться. Татьяна Анатольевна кричать: «Не пущу!» Зайцев отлавливает меня, чтобы дальше кататься. И все же я всю программу докатала, не выполнив ни одного прыжка.

В последней части зазвучала ритмическая музыка, как раз перед финалом под нее мы какие-то шаги прямо перед судьями делали. Сидят все девять судей, и у всех, как у одного, ужас на лицах. Еще существовала старая система судейства, и перед нами они втаскивали в команду Леонидову с Боголюбовым, поскольку те сорвались на короткой программе. Чтобы их удержать в сборной, им уже поставили «пять, восемь», значит, нам меньше чем «пять, девять» поставить нельзя. Они сидят и понимают, что ниже, чем эти, они оценки поставить не могут! Я проезжаю, вижу у всех судей такие опрокинутые физиономии, что мне стало смешно! Чем больше я на них смотрю, тем мне смешнее делается.

Откатали программу, поклонились. Я подъезжаю к Тарасовой, и меня у начинается истерика, дикий хохот. По большому счету, смешная же ситуация. Таня меня берет за голову и засовывает ее в свои меха, на грудь. Говорит: пускай думают, что ты плачешь. А я хохочу, остановиться не могу. К пресс-конференции пришлось что-то придумывать. Тарасова рассказала, что Ира вышла на лед, не оправившись после гриппа. Но все видели, что на тренировках и на разминках я была в идеальной форме. Зайцев выглядел хуже. У Саши все наладилось, а я потеряла свой двойной аксель. Зато начала снова нормально спать. Двадцать с лишним суток не проходят просто так. Видимо, началось истощение организма.

На чемпионате Европы я тоже не сделала этот двойной аксель, точнее, выполнила его очень плохо, практически сорвала. Пошли разговоры, что мы уже не те, что вроде бы уже выросли немецкие пары. Второго номера, наших дублеров, в советской сборной не наблюдалось, а у немцев действительно выросли сильные пары. Прыжки, элементы — все у меня нормально, а двойного акселя нет. У меня такое случалось дважды — когда двойного акселя нет, хоть тресни!

Мы приехали с чемпионата Европы, тренировались на «Кристалле». А там, на «Кристалле», есть такой балкончик сбоку, на нем всегда старые стулья стояли, каким-то хламом он был забит. И вот на одной из тренировок, на вечерней, я вышла, смотрю, в самом дальнем углу балкончика сидит Анатолий Владимирович Тарасов. В самом темном углу. Разминаюсь, готовлюсь. Зайцев вышел на три минуты позже. Татьяна появилась еще позже. Прошло уже минут десять с начала тренировки, с лестницы спускается Анатолий Владимирович. Татьяна: «Ой, папа!» Он — дочери: «Не умеешь работать!» Зайцеву: «А ты вообще халтурщик. Вот она одна профессионал!» Потом он успокоился, мы с ним разговорились, и он мне: «Тот прыжок у тебя не получается потому, что в нем у тебя руки раньше ног идут». Как это он, не будучи специалистом в нашем виде спорта, углядел? Я точно знаю, он с Татьяной на эту тему не говорил, я в этом больше чем уверена. Он говорит: «Я смотрел чемпионат Европы, обратил на это внимание». Я: «Анатолий Владимирович, как вы это сумели увидеть? Камера была так поставлена, что первым на нее шел Зайцев, а я уже за ним». — «Не знаю, как исправлять, но запомни: руки не должны идти раньше ног». Как выяснилось, чистая правда. Он был, конечно, совершенно удивительный человек. Никогда много не говорил. Он давал направление, в какую сторону двигаться в работе.

Мы тяжело катались на Олимпийских играх. Но в Инсбруке я все же двойной аксель сделала, а Зайцев этот прыжок выполнил очень плохо.

Мы знали: из-за того, что у меня неприятности с кровью случились, последнюю большую нагрузку перед стартом я могла использовать только за десять дней. Не позже. Иначе я не успевала восстанавливаться. Что означает большая нагрузка? Это полные прокаты, которые полагается прекратить за десять дней до старта. Естественно, после большой нагрузки наступает спад. Следующие три-четыре дня я катаюсь ни шатко ни валко. У Зайцева начинается истерика, он понимает: если я не сделаю на тренировке прыжок, ничего и никто уже не поможет. Плюс ему нужно было как-то снять нервное напряжение. Это тоже одна из причин, почему Зайцев все время нам устраивал разносы. Я понимала, чем они вызваны, но каждый раз они носили разный характер.

У меня есть такая особенность: мне нужно как можно больше работать. Если я работаю мало, то чувствую себя неуверенно. А увеличивать нагрузки нельзя ни в коем случае. У Зайцева другая ситуация: ему страшно потерять последние силы перед стартом. Сколько раз он срывал наши последние прокаты совершенно сознательно и вместе с тем подсознательно. В нем срабатывал какой-то защитный инстинкт. Причем, как срывал? Он понимал: программу мы все равно докатаем. В ней у нас только одна проблема — это первый прыжок, двойной аксель. А сделав его, нужно физически выдержать первую часть. Если мы ее выдерживали, то к финишу уже неслись на одном дыхании. У нас первая темповая часть — минута десять секунд. Такого никто не может выдержать: ни тогда, ни сейчас. Отметим, что плотность исполнения элементов была очень высокая. Плюс программа была скоростная, не то что сейчас. Что он, поганец, делал? Мы начинали, делали двойной аксель, делали тройной луч-шпагат, очень сложный элемент. После этого он останавливался. Он понимал: дальше нет элементов, которые мы бы провалили. Оставался только вопрос, насколько мы их хорошо сделаем, другими словами, насколько у нас хватит сил. В том, что я программу прокатаю до конца, он не сомневался. С ногами, без ног, но выдержу. А если я удержусь, то и его вытащу.

Инсбрук оказался в среднегорье, но мы же к такой высоте не готовились. Шестьсот-восемьсот метров над уровнем моря — опасная высота. Многим тяжело было выступать. Саша не только навалял в двойном акселе, но к концу программы начал здорово сдавать. А нам еще предстояла дорожка шагов, в конце которой мы делали подкрутку в два с половиной оборота. Тут я понимаю, что если он сейчас меня в полную силу не выкинет, то во время оборотов я могу локтями ударить его по лицу. Дальше, он меня ловить не будет. Поэтому я на него так заорала, что Зайцев меня подкинул правильно.

Мы еще перед прокатом на Олимпиаде пережили небольшое приключение. Зайцев поехал за записью музыки. Композиция начиналась с молдавского крика: «Хеп!». В самом конце программы тот же крик: «Хеп!». Чисто голосовой звук. Стали прослушивать музыку. Сперва все нормально: «Хеп!», музыка играет, играет, играет. Музыка закончилась — «пум, пум, пум!». Потом проходит две секунды паузы… и — «Хеп!». Таня говорит: «Саша, пойди вырежи паузу». Слушали музыку мы уже в Инсбруке. Не знаю, почему, но Зайцев паузу не вырезал. Как я говорила, он устал очень сильно, и мы здорово опаздывали к концовке, но вот эти две пустые секунды до последнего «Хеп!» нас сильно спасли. Благодаря им получилось, что мы закончили программу вовремя. Когда все закончилось, я его подталкиваю, мы выезжаем со льда. Он сел прямо на выходе, у калитки, согнув колени. Он не мог перешагнуть порожка этой калитки. Порожек был достаточно высокий, и он просто сел на него. Мы с Таней вовсю радовались, я уже понимала, что всё, выиграли, а он сидел, не мог встать.

У нас не было соперников в Инсбруке. На пьедестале почета никого из советских, кроме нас, не стояло. Все наше судейство вместе с федерацией в лице Валентина Николаевича работало на Лену Водорезову. Хорошо выступили танцоры: Пахомова — первая, Моисеева — вторая, Линичук — третья, с жуткой температурой. В парах первые — мы, вторые — немцы Кернер — Остеррайх, третья пара тоже немецкая, Гросс — Кегельман. Четвертыми стали Воробьева с Власовым, а пятыми — американцы Бабилония и Гарднер. Через четыре года их сделают нашими главными соперниками в Лейк-Плэсиде. Леонидову с Боголюбовым сдали, никогда советская пара ниже шестого места не опускалась. А они оказались чуть ли не девятыми. Но раз все тогда работали на Водорезову, значит, продали третью нашу спортивную пару. Разменная монета, сильная пара или танцоры, претендующие на призовое место, всегда имелась у нас в кармане.

Прошла пресс-конференция, нас долго расспрашивали, о нас много говорили, наконец все закончилось, мы выходим на улицу: пустынный Инсбрук. Все давно уехали. Стоим посреди улицы: тетя Таня с цветами, и мы с Зайцевым — с коньками, с цветами и с медалями. Никому не нужные. Все про нас забыли. Какую-то машину вроде полицейской остановили, доехали до Олимпийской деревни. Родное наше отношение к своим спортсменам. Дело не в Павлове или Смирнове, но есть федерация, есть руководитель делегации фигурного катания.

Кстати, кто руководил командой фигуристов? Я этого человека не знаю и не помню. Я сорвалась в восьмидесятом году, когда узнала, что у нас руководитель команды фигуристов — председатель Спорткомитета города Москвы, которого я до этого никогда в жизни не видела.

Мы с Тарасовой прошли первый общий чемпионат Советского Союза в 1975-м. В декабре семьдесят четвертого состоялся международный турнир «Нувель де Моску». Потом, уже в начале нового года — чемпионат Советского Союза. Мы вошли в хорошее рабочее состояние. Потом чемпионат Европы, Копенгаген, куда мы тоже впервые с Татьяной приехали. Там нас подпирали немцы Кернер — Остеррайх, пара красивая, с другим стилем. Мы еще не набрали форму. Все же смена тренеров сказалась. Тут еще Зайцев отравился прямо перед произвольной программой. Не знаю, как он дожил до финала. Я, наверное, с третьей минуты его на себе возила. А Кернер — Остеррайх тогда очень хорошо откатались. Мы у них выиграли буквально двумя голосами.

Конечно, тут же начались разговоры, что русская машина начинает давать сбой. Это тоже вызвало наш конфликт на чемпионате мира в Колорадо, когда мы с Зайцевым стали драться. В той обстановке нас вполне могли сместить с чемпионства. На чемпионат мира мы тоже попали не в лучшем состоянии.

Сезон после Олимпиады — всегда тяжелый сезон для всех, кто был на ней в лидерах. У меня в семьдесят втором после Олимпиады пробита голова. Новый партнер — семьдесят третий год. Семьдесят четвертый — смена тренера. Объяснять людям, что партнер отравился?

Почему я все же сорвалась в Колорадо? Наверное, понимала: наступил переломный момент. Надеяться на Зайцева нельзя, не тот у него еще опыт, и Татьяна еще совсем не такой, как теперь, мощный тренер, а сравнительно молодой специалист. Так все это и сказалось. И это понимание перешло в жуткий инцидент, когда я Зайцева била, била, а потом убежала и заперлась в ванной. Просидела я там, по моим понятиям, долго — минут, наверное, двадцать. Потом мне показалось, что входная дверь стукнула. Я тихонечко приоткрыла дверь, уверенная, что они уже ушли. Я выхожу на цыпочках, а они сидят, как и сидели, на той же кровати. Совершенно побитый, причем в буквальном смысле этого слова, Зайцев и придавленная моей выходкой Анна Ильинична Синилкина.

Команда моей молодости

Команда моего поколения была замечательной. Юру Овчинникова я впервые увидела, когда нам было по пятнадцать лет и мы выступали на юниорском чемпионате СССР. Многие там перезнакомились. Леша Уланов, чуть старше был Четверухин, потом появился Бобрин. Жук не любил ездить на сборы, как я уже говорила. Возможно, нежелание Станислава Алексеевича уезжать из Москвы мне помогло и школу нормально закончить, и в институт поступить. И моим воспитанием в самом сложном возрасте занимались не армейские тренеры, не персонально Жук, а мои собственные родители. И нормальная обстановка в доме способствовали правильности этого процесса.

Когда мы начали тренироваться у Татьяны Анатольевны, то стали много времени проводить на сборах. У нее была группа профсоюзных спортсменов, а так как у профсоюзов денег всегда было без счета, вот они и ездили. Не только своего льда, но и такой базы отдыха, какая была в ЦСКА, у них не имелось, поэтому они жили на бесконечных сборах.

Мы выпускали стенные газеты, у каждого были значки члена сборной команды по фигурному катанию. Я помню, как мы исключали из сборной Миненкова и Моисееву за плохое поведение (они безобразно ругались на тренировках) и отобрали эти значки, что буквально вызвало у них слезы. Значки сделали на свои деньги, причем наш заказ выполнялся чуть ли не два года. Не знаю, у кого они сейчас сохранились. Если у кого-то и остались, я думаю, человек владеет настоящим раритетом.

У нас бурно проходили комсомольские собрания. Я помню громкое обсуждение Ковалева, когда он в первый раз напился. Комсоргом нашей сборной мы выбрали Четверухина. Он и Овчинников на том собрании выступали с требованиями сурово наказать. Я тогда сказала: ребята, вы его сейчас готовы растерзать, потому что он ваш конкурент, но, считаю, ему нужно дать возможность вернуться.

Через четыре года, весной 1976-го, Ковалев и Карпоносов выпили (а все происходило в турне по Сибири), узнав, что им присвоили звания заслуженных мастеров спорта. Чайковская стояла стеной, защищая Ковалева. Команда сказала: а мы будем отстаивать Карпоносова. Поскольку оба тренировались в ее группе, она была готова разменять Карпоносова, чтобы сохранить в сборной Ковалева. Я помню, как в Новокузнецке мы шли с комсомольского собрания, она стояла в проходе и у каждого спрашивала: ну что? Команда приняла решение. А потом начались интриги. Как у нас принято, на любое действие масс началось противодействие начальников. Но все равно Карпоносова мы отстояли. Во-первых, потому что с ним такое случилось первый раз. А во-вторых, мы знали, что инициатором загула перед выступлением был Вова Ковалев. Вспоминать, как они пьяные катались, без слез невозможно. Это надо было видеть.

Как же они оказались на льду? Вышло так, что всех нас, кто выходил во втором отделении, повезли на металлургический комбинат, встречаться с тружениками. Мы приехали на стадион, когда уже шло первое отделение.

В Новокузнецке открытый каток, а рядом с ним металлургический комбинат и цементный завод. Полдня светило солнце и стояла теплая погода. В первом отделении люди катались в каше льда и цементной пыли, падали все подряд. Народ понимал и сочувствовал, поэтому не сразу поняли, что перед ними пьяный Ковалев. Стояла страшная тишина, и только маленькая Ленка Водорезова засмеялась, мы ей все: молчи! Вся команда выбежала ко льду смотреть на этот ужас. Не потому, что для нас это представление выглядело смешным и интересным, а потому что мы понимали — все закончится катастрофой.

Следующими вышли кататься Линичук с Карпоносовым. Когда Наташа ложилась в позу, то она, ложась, держала над собой Гену, чтобы партнер не упал. Состояние Карпоносова все же было не так заметно, потому что Наташа возила Гену за собой. Когда после них вышли мы с Зайцевым, то народ на нас смотрел уже не то что с подозрением, а с ненавистью. Они простояли несколько часов на улице, заплатили деньги, ради чего? Мы выступаем, а всех зрителей волнует одно: упадем или не упадем? Трезвые мы или нет? Мы показали три или четыре номера. Мы с Зайцевым сделали все элементы, какие знали, несмотря на то, что лед был ужасный. У меня рот все время до ушей, чтобы хоть как-то зрителей развеселить и растормошить. Но ощущение было ужасным. Мы еще не отошли от этого тяжелого пресса впечатлений, как объявили сбор на комсомольское собрание. Тогда у каждого спрашивали: какое у тебя мнение? На любом собрании есть те, кто отсиживается, и те, кто ведет себя активно. Нам было важно узнать настоящее общее мнение.

Ковалев, в принципе, странная личность в фигурном катании. Он всегда был отдельно стоящим. Сначала на сборы и соревнования с ним ездила мама. Крупная, большая женщина. Папа у Вовы работал крановщиком, хорошо зарабатывал, поэтому мама занималась только сыном. Вова при всем его хулиганстве закончил английскую спецшколу. К тому же еще и очень хорошо учился. Что-то крутило его внутри, обычно это называют сложным характером. Мы как-то раз идем по полю от самолета. Я тащу свою сумку с коньками. Вдруг у меня кто-то эту сумку вырывает. Я разворачиваюсь, чтобы драться, а это Вовик решил мне помочь. Он во всем был такой человек-порыв.

Все же какая-то шизоидность в нем существовала: очень часто такой звереныш проглядывал. У него от природы красные глаза, поэтому он все время в затемненных очках ходил. Что-то в зрении нарушено. Сколько Лена с ним работала над образом: руку сюда, другую руку туда. Он выходил на соревнования и ничего не видел, вообще ничего. Какие там руки! Включился, отпрыгал свои прыжки и ушел. Но в нем сидела какая-то дьявольская сила, «школу» он катал — фантастика. У него конек не был наглухо прикручен к ботинку, лезвие чуть-чуть гуляло. Специально. Когда он в «школе» вставал на старт, то со стороны была видна его особая эстетика, как он держал ребро, как выполнял наклоны. Он в жизни точно чудище из «Аленького цветочка», весь согбенный. А на льду — произведение искусства. Жила в нем абсолютно сатанинская сила.

Всегда в стороне, всегда сам только свои чемоданы таскает. Карпоносов за свою партнершу и тренера отдувается, Вовик ходит отдельно. Зайцев, проклиная всё и всех на свете, рыча «Твою мать!», таскал в турне, естественно, наши с ним чемоданы, а еще и багаж Тарасовой, иногда и Чайковской, когда Гена надрывался.

Мы по Европе на поездах ездили, и Зайцев закидывал наши чемоданы в купе с помощью американцев и гэдээровских ребят.

Когда я начинала в сборной, одиночниками там были Четверухин, Волков, Овчинников. Потом — Волков, Овчинников, Ковалев. Через короткое время Овчину убрали.

В 1976 году появился среди одиночников Костя Кокора, его привезли на чемпионат мира, как раз когда Овчинникова вывели из сборной. Потом в команду вошел Игорь Бобрин. Они все — мое поколение.

Мы вышли из ЦСКА одной компанией — Сурайкина со Смирновой; потом Лелик с ней же; конечно, Мила с Сашей Горшковым. Потом, когда мы оказались у Татьяны, в наш круг вошли Моисеева с Миненковым, хоть они и моложе, но мы вместе работали. Мы уже заканчивали, когда появились в команде Бестемьянова с Букиным. Все они — костяк сборной на больших международных соревнованиях.

Олимпиада-80 в Лейк-Плэсиде. Конец спортивной карьеры

Когда наша спортивная карьера заканчивалась, всем казалось, что уж кого-кого, а нас точно хорошо устроят. Но, как ни странно, особых предложений не поступало. Зайцеву предложили попробовать себя в группе специалистов при председателе Госкомспорта — в общем, он попал к ветеранам. Вероятно, он очень хорошо устроился, только сев рядом с ними, он не учился, как надо работать, поскольку в этот момент был очень занят строительством дачи.

Группа специалистов при Павлове состояла из людей уже пенсионного возраста, но имеющих колоссальный опыт работы. Павлов успешно использовал их знания. Небольшая группа — человека три-четыре. К ним присоединили молодого Зайцева. Это было сделано разумно, если б Зайцев к своему назначению отнесся более серьезно. А меня в мае пригласили неожиданным звонком на заседание ЦК ВЛКСМ.

Весной 1979 года мы поступали в Академию общественных наук при ЦК КПСС, где готовили номенклатурных работников. Сергей Павлович Павлов придерживался линии — готовить руководителей спорта из своих рядов. Мы поступали вместе с прославленной конькобежкой Лидией Павловной Скобликовой. Но она уже заведовала спортивной кафедрой Высшей школы профсоюзов. А мы с Зайцевым, как говорится, были никем в тех рядах. Экзамены мы сдали вместе со всеми, сдали совершенно нормально. Причем я пришла на экзамены сразу после рождения ребенка. Но потом меня вызвал к себе Сергей Павлович: «Ира, такая ситуация. Понимаешь, вы не в номенклатуре. А в академию поступают уже руководящие работники. Подготовься, с тобой будут беседовать в ЦК партии».

На Старой площади со мной встретился товарищ Грамов, будущий председатель Госкомспорта. Встреча получилась очень смешная, потому что в его глазах я оставалась еще маленькой девочкой, хотя мне было почти тридцать и у меня ребенок уже рос. Но он со мной разговаривал, как с молодой спортсменкой. Слово «номенклатура» он никак не мог произнести. А я решила сыграть роль дуры-спортсменки, которая все время хочет услышать: почему? В общем, такие пряталки-догонялки. В конце концов он все-таки выкрутился и, не говоря слова «номенклатура», стал мне объяснять: ты понимаешь, если мы берем на учебу в академию второго секретаря горкома партии, то когда он выучится, когда защитит диплом, перейдет на должность первого секретаря. То же самое происходит и с секретарем обкома или крайкома. Он продолжает: вот мы тебя возьмем, ты выучишься, и куда тебя направлять? Я со всей своей прямолинейностью ему отвечаю: а если зампредом Спорткомитета?

Грамов, по-моему, был заведующим сектором в отделе пропаганды. Такое наглое высказывание его явно шокировало. Я думаю, дальше он на меня смотрел, как на девчонку со съехавшей крышей. Не могу сказать, что я сильно была расстроена отказом ввести меня в компанию начальников. Но, конечно, неприятный осадок оставался, потому что экзамены мы сдали все же не хуже этих теток и дядек с номенклатурными биографиями. В спорте мы поднимались по ступеням до самого верха, не потому что там есть номенклатура, а потому что у тебя есть способности.

Тот разговор проходил в преддверии Олимпиады-80. А когда Олимпиада закончилась, мне стало совершенно понятно, что год восьмидесятый — это последний сезон. Скажу, почему я пришла к такому решению. Олимпиада показала, что мне, тридцатилетней, уже нелегко бороться за первое место. Олимпиада в Лейк-Плэсиде получилась переломной, после нее ушла большая часть спортсменов, близких нам по возрасту, остались сражаться за первенство двадцатилетние, а в парном катании шестнадцатилетняя Черкасова, семнадцатилетняя Пестова, восемнадцатилетняя Бабилония. Каждый раз после того как уходила старая плеяда, нам доставались все более и более молодые соперники. Честно говоря, интереса соревноваться с ними не возникало. А потом, если у тебя есть десять золотых медалей чемпионатов мира, что изменится с появлением одиннадцатой, двенадцатой? До следующей Олимпиады 1984 года я явно не дотяну.

В 1976 году, когда мы победили в Инсбруке и уехали в турне по Европе, в Германии у нас состоялась встреча с вице-президентом Международной федерации, немцем Шихтелем. Я тогда у него спросила, как он считает, есть ли смысл нам еще оставаться в спорте или нет? Он удивился: «Почему ты меня спрашиваешь?» Я ответила: «Я бы не хотела, чтобы повторилась история с Протопоповым. Тем более что закончился олимпийский цикл». Он отвечает: «По большому счету, я сейчас у вас соперников не вижу, но самое главное, ваше катание — это спорт будущего. Мы, судьи, смотрим не просто на исполнение элементов, приятно, когда перед тобой яркая личность, воплощающая собой тот вид фигурного катания, в котом она блистает. В парном катании вы — те самые лидеры, которые определенно создали новое направление».

Я не случайно задала ему этот вопрос, для меня было важно услышать ответ западного специалиста. В тот период мы крайне редко и мало общались с иностранцами, никакой международной политики наша федерация, понятное дело, не вела. Душили всех результатами и спортсменами, вот и вся политика. А какой-то дальновидной стратегии, по вполне понятным причинам, в том числе из-за отсутствия языка общения, не существовало.

Но прошло еще четыре года, и в восьмидесятом передо мной конкретно возникла проблема: что дальше? Ну еще бы год я вполне бы продержалась. А дальше? Соревновательного интереса нет никакого. Техническое совершенствование? Куда больше? В тридцать лет ты уже из себя ничего не вытащишь.

В последний год Татьяна нами особо не занималась, когда я забеременела, всю музыку, которая у нас была отобрана на сезон 1979 года, она раздала. Подобрать музыку — это огромная работа в фигурном катании. У меня не было сомнений, что я должна после рождения ребенка вернуться на каток. Но после первого выхода на лед я очень, очень медленно вкатывалась. Все-таки мне уже было немало для спорта лет, тем более год я пропустила, пережила сложную операцию, восемь месяцев лежала на сохранении. Такой вот букет. Мы начали тихо вкатываться, и в конце мая (Сашка родился в феврале) я спросила тренера: «Таня, а где музыка?» На что я услышала достаточно резкий ответ (у тети Тани такое бывает): «Ты сначала приведи себя в порядок. А потом будет тебе и музыка». Точно, был конец мая, она уехала к мужу Володе Крайневу на концерты в Питер. А дальше все разъехались — отпуск.

И мы с Зайцевым сами начали готовить себя к олимпийскому году. Переговорили с Жорой Проскуриным, он нам как тренер очень помогал в эти летние месяцы. Но самое главное — мы сами засели за музыку. Не одни, конечно, здесь нам помогал лучший тогда в этом деле специалист Алик Гольштейн. Вся музыка последних наших лет — это целиком и полностью заслуга Гольштейна.

Мы оказались в тисках времени, точно так же, как у нас случилось в семьдесят пятом, когда мы пришли к Татьяне — ни музыки, ни программы. А здесь мало того что нет ни музыки, ни программы, необходимо еще приводить себя в порядок. Ни с чем старым мы выйти не можем. Мы оказались зажатыми в жесткие рамки. Алик работал с Еленой Анатольевной Чайковской, и лучшую музыку она всегда отбирала первой. На произвольную программу мы набрали мелодии из произведений Пахмутовой, а на короткую взяли стилизованную современную обработку «Полета шмеля».

К тому времени мы купили в Малаховке маленький участок. Дачка на нем была — одно название. Потом уже построили нормальный дом, который остался при разводе Зайцеву. На весь июнь, когда вся группа и Татьяна Анатольевна отдыхали, мы с Зайцевым переселились на эту старенькую дачу. И оттуда, поскольку в Москве катки летом закрывали, ездили на тренировки во Дворец спорта АЗЛК — это был наиболее удобный для нас вариант. Сначала в день отрабатывали по одной, потом уже перешли на две тренировки.

Единственный человек, который приходил к нам на тренировки — это Жора Проскурин. К концу лета мы поехали с Татьяной на первый сбор, уже вместе со всеми ее учениками. На первую тренировку она пришла к нам вместе со Светой Алексеевой. При чем тут Света, танцевальный тренер? Но вроде бы тоже какая-то помощь, сидела, внимательно смотрела. Короткую программу мы уже скомпоновали, оставалось ее только раскрасить. То есть по элементам она уже была собрана. А в произвольной быстрые части уже были составлены, в этом мы с Зайцевым всегда были сильны, но оставались еще не готовые медленные куски.

Нас совершенно не смущало, что музыка Пахмутовой, невероятно популярная в нашей стране, в мире была неизвестна, а нам предстоит выступать с ней перед международными судьями. Под классику мы никогда не катались. Считалось, что классика — не мой стиль, хотя я очень жалею, что это не сбылось, потому что мечтала о Рахманинове. Но Татьяна Анатольевна боялась нас в эту сторону разворачивать, а Жук просто не мог при всем желании.

По большому счету, я ушла из спорта абсолютно удовлетворенной. Все, что можно было завоевать, завоевала. Но если говорить о творческой стороне фигурного катания, тут я не могу сказать, что испытала полное удовольствие. У меня, кроме «Калинки», больше ничего индивидуального, когда программа ставилась конкретно для меня, таких работ больше в общем-то и не было. Жук не очень умел сам такое делать и никого никогда на помощь не приглашал. Татьяна изначально боялась сдвинуть нас с накатанной колеи. А потом мы уже и сами примирились.

Могу сказать, что наши программы создавались как спортивные. Ясное дело, никто нас перекатать не мог, но в художественном плане они не относились, скажем прямо, к числу шедевров. Короткие программы еще носили признаки исключительности. Может быть, именно они — мой конек, во всяком случае, я их обожала. Могу привести целый список программ, которые запомнились: «Неуловимые мстители», «Время, вперед!», «Цыганский танец» из «Дон Кихота».

При подготовке к Олимпиаде мы очень медленно входили в форму. Шесть элементов короткой программы мы довели до абсолюта. Но тридцать лет для фигурного катания — много. Я не могла по пятнадцать-двадцать раз повторять элементы или связки, как это делают молодые. Мы работали по своему расписанию. Утром катались час — час пятнадцать, иногда и полтора часа, из-за того, что происходило долгое раскатывание — пожилые все же люди. А вечером мы выкладывались за сорок пять минут. Иначе, я понимала, мы физически не выдержим, устанем раньше времени. Работали четко, элементы повторяли по два-три раза, а в последний период подготовки к Олимпийским играм — только по одному. Некоторые даже не повторяли, а накатывали их уже в отрезках программы.

Что же касается физической подготовки, то тут со мной все было ясно, я вся зашитая-перезашитая, но самое удивительное, что Зайцев еще тяжелее меня работал. Я все время его спрашивала: кто рожал? Он в тот год сильно размяк. А я держалась, потому что мне пришлось сначала лежать, ребенка сохранять, потом рожать, потом восстанавливаться. А он год ничего не делал. Хотя Зайцев, я все время говорила, не случайно родился в год Золотого Дракона. Ему во всем в жизни очень везло. Может быть, сейчас нельзя так утверждать, но в принципе ему всегда фартило. Он был единственным мужчиной в Советском Союзе, который ушел в оплачиваемый декретный отпуск по беременности жены.

Осень 1979-го. Как сейчас помню, город Вильнюс. Татьяна сидит, мы перед ней прокатываем отрезки, взрослые люди, я же почти ее ровесница. Когда закончилась тренировка, она вдруг выдает, громко, эмоционально: «Ой! Как хорошо все сделано! Может, вам действительно тренер не нужен?» Но рядом с нами все время был Проскурин. А она продолжает: «Вы всё потрясающе сделали». На что я ответила: «Да нет, с нами работал другой тренер». Проскурин даже немножко испугался, тем более мы ему сказали: «Жора, давай сделаем таким образом. Мы от Татьяны не отказываемся, но можем поставить вопрос, чтобы ты с нами поехал на Олимпиаду». Но Жора не захотел этого. «Ребята, — сказал он, — мне этого в принципе не надо. Я вам и так буду помогать насколько могу, но не надо ничего заявлять».

Мне кажется, что весь период после моей беременности и до Лейк-Плэсида я вытащила сама. У меня в хвосте плелся Зайцев, он был не готов бороться. Это был самый тяжелый год в моей карьере, но вместе с тем и самый яркий. Вероятно, и для Татьяны он тоже оказался не самым плохим. Но этот успех я вытащила буквально на себе. Когда я принимаю для себя какое-то решение, то не отступаю, но, скажу честно, до ноября я для себя окончательно не решила, пойду я на покорение в феврале следующего года третьей уже Олимпиады или не пойду. Я для себя оставляла тогда и запасной вариант — проститься с публикой до Олимпиады, в декабре, на традиционном турнире «Нувель де Моску».

В сентябре, когда мы приступили к серьезной подготовке, проходил так называемый комитетский сбор. Он состоялся в Запорожье. На катке были положены деревянные настилы вровень с высотой бортов. Все руководство, начальники и тренеры сидели за столами на этих настилах, то есть возвышаясь над нами. У меня таких нелепых тренировок в жизни было немного. Мы знали: Жук хотел, чтобы ставили на молодых — Черкасову и Шахрая. Я поняла, что шансов у меня немного, но я должна их использовать по полной. На этой тренировке при зрителях, да еще таких непростых, я прыгнула четыре раза двойной аксель, самый сложный для меня элемент. Два раза прыгнула сама и два раза в паре. Восторженную реакцию я почувствовала лишь за тем бортом, где сидел Юра Овчинников. На помосте — что-то вроде немой сцены из «Ревизора». Жук уже всем сообщил, что у Родниной этого прыжка нет. Летом в Томск приезжал сотрудник комитета, отвечающий за парное катание, и видел, что я даже простой двойной риттбергер еле-еле исполняю, а о других прыжках и речи быть не может. Вроде бы честная информация, что Роднина тяжело входит в форму, прыжков у нее нет.

Действительно, двойной аксель у меня всегда был, мягко говоря, не ахти. Но я никогда так хорошо не прыгала, как в тот день. Особенно первый прыжок — это было мое лучшее произведение. Когда мы исполнили прыжки параллельно с Зайцевым, Жук встал и ушел с трибуны.

Для начальства вопросы в тот день снялись, но они не снялись для меня. Я же знала: сделать один или два успешных прыжка, повторить их на следующей тренировке — это одно, а катать программу на публике, на соревнованиях — совершенно другое.

Через пару месяцев, в ноябре, мы успешно откатались на показательных выступлениях в Японии. Обычно это был, если можно так сказать, бенефис сборной Советского Союза. Но тут мы узнаем, что среди приглашенных новые чемпионы мира — американцы Бабилония и Гарднер, которые выиграли первенство мира в тот год, когда я пропустила чемпионат из-за рождения сына. А на листе расписания указано, что они катаются последними! У нас, фигуристов, есть свое понятие о рангах. Закрывают показательные всегда самые титулованные. Елена Анатольевна с Татьяной провели тогда гениальную работу, чтобы восстановить справедливость. Они доказали, что мы никогда не проигрывали, мы олимпийские чемпионы, я даже двукратная, а те всего лишь один раз стали чемпионами мира, причем в наше отсутствие.

Тот день запомнился. Потом в Лейк-Плэсиде уже было не так страшно. Мы выходили как на бой. В первой части выступления мы показали свою короткую программу. Во втором отделении демонстрировали произвольную. Организаторы запланировали по четыре выступления. Бабилония с Гарднером уехали с третьего. Мы еще не знали, что состоялась репетиция того, что с ними произойдет спустя пару месяцев на Олимпиаде. Но основу для февральской олимпийской победы мы заложили в Японии в ноябре. Им тогда стало очевидно, что они значительно слабее, чем мы. Сработала наша мобилизация. По большому счету, мы далеко не были так хорошо готовы, как демонстрировали это на прокатах. Но они видели одно: идет ноябрь, остается три месяца до Олимпиады, значит, они уже нас не догоняют. Не догоняют только технически, морально они никогда сравняться с нами не могли.

Только тогда, в Японии, я себе сказала: да, теперь я могу, я знаю, я в состоянии соревноваться. Там же я увидела и других своих соперников — Черкасову с Шахраем. Марина сильно вытянулась, и пара потеряла свою детскую привлекательность, а заодно и набор сложных технических элементов, чем прежде выгодно отличались. А значит, ни Черкасова с Шахраем, ни американцы Бабилония с Гарднером, ни Пестова с Леоновичем не были готовы с нами бороться за первое место. Путь был расчищен. Мне только нужно было немного здоровья и благоприятный моральный климат.

Очень странная история произошла с тем, что нам не показали изменений в правилах. Я так и не разобралась, что же тогда произошло. Татьяна нам говорила, что в этом виноват Писеев. Писеев утверждал, что это Татьяна Анатольевна его останавливала: мол, Роднина и так выиграет, не надо трогать Роднину, программа уже сделана. Что тоже похоже на правду. Честно говоря, не хочу в эти дебри влезать. Но опять же — возникший в последнюю минуту вопрос пришлось решать мне. Мы на чемпионате Европы и узнали, что у нас произвольная программа сделана не по правилам. Причем услышали такое, на секундочку, от судьи из Германии, причем не из ГДР, а из ФРГ. Мы тогда прямо из Шереметьева буквально с чемоданами заявились в приемную к Павлову. Я, совершенно не стесняясь, требовала: разберитесь, как такое могло произойти, с чем мы идем на Олимпиаду?

И мы стали менять произвольную программу, плюс проблемы с поддержкой в короткой программе. Мы понимали, что на Европе нас не тронули, но к Олимпиаде они уже договорились, что могут нас наказывать.

В Лейк-Плэсиде мы немножко подправили спорные моменты, перекроить программу до конца уже было невозможно. Считалось, что у нас много запрещенных элементов. Поэтому на тренировках мы их не открывали. Показали только на соревнованиях.

За нами на тренировках, как правило, гонялось по нескольку камер. Китайцы нас снимали непрерывно. У них одна камера снимала ноги Зайцева, другая — мои ноги. Третья камера снимала нас полностью. Гонялись за нами и фотокорреспонденты, чтобы зафиксировать запрещенные элементы. Мы выходили на тренировку под треск затворов фотоаппаратов, которые делали по нескольку кадров в секунду.

Мы с Зайцевым в последние дни перед стартом могли выдержать только одну тренировку в день. Сорок минут. Но все, что творилось вокруг нас, — моральное изнасилование. Постоянно нагнеталась обстановка. Тренер Бабилонии и Гарднера Джон Никсон выступал и требовал, чтобы нас наказали. Писали, что Советский Союз использует запрещенные приемы в политике, захватив Афганистан, а Роднина с Зайцевым используют запрещенные элементы в программах, чтобы отобрать золото у бедных Бабилонии и Гарднера. Вот под таким давлением мы жили в Лейк-Плэсиде. Поэтому и выходить на лед сил хватало только на один раз. Наши тренировки без конца показывали по телевидению, и все время в них пытались найти запрещенные элементы.

Меня много лет постоянно спрашивали и спрашивают до сих пор, почему я плакала, когда стояла на пьедестале. А я никак не могу объяснить, что я плакала оттого, что наконец все закончилось. Никто не знает, скольких сил — не физических, моральных — мне стоило то «золото».

И, конечно, в нашей травме, случившейся перед чемпионатом мира, сказалось то олимпийское напряжение. Когда мы стали все менять, подозревая, что на мировом первенстве на нас отыграются за Лейк-Плэсид. На одной из тренировок в последний день февраля мы упали с поддержки. У меня оказались порваны связки, и прямо в костюме меня привезли в ЦИТО к Зое Сергеевне Мироновой, только коньки сняли. Она сама мне тренировочное платье разрезала. В майонезную банку налили новокаин, и она стала всю меня закалывать, чтобы, по крайней мере, пригасить боль. Я спросила у Зои Сергеевны: «Я могу соревноваться»? Она мне тогда сказала: «Ира, соревноваться ты сможешь, учитывая твой характер, но что будет после соревнований?.. После соревнований ты попадешь сразу к нам на операционный стол».

Я видела бесконечные страдания Татьяны с порванным плечом. Миронова еще добавила: «У меня для тебя никаких гарантий нет». Тогда я для себя решила: зачем мне плохо кататься, да еще и превозмогая боль, когда я уже все, что только можно, выиграла? Ну, будет у меня одиннадцатый чемпионат мира, который ничего, по большому счету, не изменит в моей жизни.

Но мы все же прилетели на чемпионат мира. Правда, отправились на него позже всех, вместе с нами летела только пара Вероника Першина и Марат Акбаров. Мы уже знали, что их заявят вместо нас. А на чемпионате ажиотаж. Нас встречает в аэропорту немецкий журналист. Мы много лет с ним общались, можно сказать, почти дружили. Он меня спрашивает: «Вы будете выступать?» Я говорю: «Нет, не будем, видишь, даже другую пару привезли». Он мне ничего не сказал, куда-то побежал. Потом мы его увидели уже в гостинице. «Извини, — говорит он, — я побежал звонить Бабилонии и Гарднеру, потому что они тоже решили не выступать, я их сейчас уговаривал приехать. А она мне в ответ: мы не можем, партнер в госпитале». Так оказалось, что на чемпионате нет ни Бабилонии, ни нас.

Предпринимались совершенно беспрецедентные попытки сбросить с первого места Черкасову и Шахрая и вытащить на него гэдээровскую пару. К счастью, это не удалось. Организаторы чемпионата попросили нас выступить в показательных выступлениях. В ИСУ нам предложили принять участие в традиционном туре. Мы согласились выступать и там, и там. Но когда мне сказали, что нас ставят в начале первого отделения, я категорически заявила: такого не будет. «Но вы не участники чемпионата, вы не победители». Я ответила: «Вы же нас просили выступить как олимпийских чемпионов, а не как участников чемпионата? Я выходить первой не буду никогда». Возникло напряжение. В конце концов немцы объявили, что организаторы не смогли договориться с Родниной и Зайцевым, чтобы они вышли в показательных выступлениях. Я давно заметила, что в то время западные немцы, если вдруг возникали трудности, нас поддерживали. Но когда ситуация развивалась нормально, они всегда умели ложку дегтя в нее влить.

Мы отправились в тур и, естественно, закрывали каждое выступление. Хотя мы катались далеко не с тем накалом, что раньше, — плечо все же порвано, и «Калинку» мы показывали усеченную, потому что я не могла делать многие элементы. Мы для зрителей создали облегченный вариант из прежних технически очень сложных фрагментов.

Работа в комсомоле

После Лейк-Плэсида олимпийцев принимали в ЦК комсомола. Всем раздавали призы, подарки и поздравления. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Борис Пастухов в своей речи говорит: «Мы Родниной вручили уже все почетные знаки, которые только есть у комсомола. Не знаем, чем ее теперь награждать». Я предложила: «Вручите премию Ленинского комсомола!» Но почему-то никто на мое предложение не откликнулся. Пастухов быстро закончил: «Наши двери всегда для вас открыты, мы были бы счастливы видеть вас в этом здании».

В конце мая мне позвонили и пригласили на заседание ЦК ВЛКСМ.

Я сидела среди этих комсомольских начальников, из которых всего пару человек знала. По-моему, проходил секретариат ЦК ВЛКСМ или что-то в этом роде. Принимали новых работников. С трибуны Пастухов зачитал мою характеристику, так как выносился на обсуждение вопрос об утверждении меня ответоргом отдела спортивной, оборонной и массовой работы. Конечно, все дружно проголосовали «за». Я села. Не помню, с кем сидела рядом, но у соседа спросила: «А что означает «ответорг»?» Сосед мне в ответ: «Ответственный организатор!» Я ему: «Я понимаю, как расшифровывается слово «ответорг». Я спрашиваю, что я должна делать?» Я же понятия об этой работе никакого не имела. Одно дело — настоящие кадровые комсомольские работники, которые много лет шли снизу вверх по этой комсомольской лестнице, а тут вдруг с бухты-барахты я к ним в компанию попала.

В отделе было тридцать с лишним человек, я в нем — единственная женщина. Меня определили в сектор, которым руководил Виктор Галаев. Он назывался «Олимпийский сектор»: олимпийский чемпион по прыжкам в воду Володя Васин, гимнаст Витя Клименко, Женя Шеваловский и я. Сектор этот просуществовал недолго, потому что уже вовсю бушевал май, а Олимпиада в Москве проходила в августе. Он и был создан как раз в преддверии Олимпиады. Мы дружно поработали и после Олимпиады все вместе перешли в другой отдел — массовых мероприятий.

Мне в ЦК комсомола, пожалуй, было интересно. Прежде всего потому, что я попала в родную спортивную среду, но, к счастью, никак не связанную с фигурным катанием.

Там, в ЦК комсомола, я получила и первый опыт организационной работы. Мне дали кипу писем, а я не знала, что есть такое правило: поставить письмо на контроль. Прочитала и объявляю: «Ребята, какую же дурь сюда пишут!» Они мне в ответ утвердительно: «Сплошная дурь». И тогда я письма, которые считала бессмысленными, стала выбрасывать. Через два дня мне пришлось их из мусорной корзины доставать, — хорошо, что два дня уборщица мусор не выбрасывала. А может быть, они так специально подстроили, чтобы у меня корзину не вычищали. Я возвращала оттуда к дальнейшей жизни даже самые идиотские письма, поскольку они все были на контроле.

Конечно, я не имела никакого понятия о работе не только с письмами, но и с документами. Но меня достаточно тактично, хорошо и интересно учили. Потом я окунулась в массу всяческих мероприятий: от спартакиад и комсомольских ударных строек до военно-патриотической игры «Зарница». Я побывала во множестве регионов страны, познакомилась с огромным количеством людей из комсомола, которые сегодня занимают серьезные позиции в бизнесе, кто-то оказался в руководстве страны, а кто-то стал региональным лидером. То, чем я занимаюсь сейчас как депутат, очень похоже на то, чем я занималась двадцать пять лет назад. В тот период меня ввели во множество разных общественных организаций, например Комитет защиты мира (теперь Комитет мира), но в основном во всякие женские клубы. Фамилия звонкая для любых мероприятий.

Сложилась дружная команда, и во многом благодаря ее доброжелательному отношению я спокойно от большого спорта перешла к совершенно иной деятельности. Работа в ЦК комсомола дала мне время, чтобы оглядеться.

Но когда я пришла в первый день на работу, меня в здание не пустили. Я пришла не просто в брюках, а в джинсах! Ничего, кроме брюк и джинсов, я в тот период не носила, впрочем, и сейчас не ношу. Юбки как-то не по мне. А там на входе стоял дядя, вероятно, отставник соответствующего управления, он меня в таком виде в ЦК пускать отказывался. Мне персонально разрешили ходить в брюках. Но, похоже, сыграло свою роль прежде всего то, что вход в наш отдел лежал не через центральный подъезд. Мы занимали много всяких маленьких помещений не в здании Центрального Комитета, а в отдельном небольшом доме. Хотя внутренний двор был общий. Один раз мы прибежали в буфет, кофе-чаю попить, я стою в очереди в джинсах, в свитере. Наш начальник отдела, который стоял впереди, поворачивается ко мне и говорит суровым голосом: «Ирина Константиновна, а почему вы без комсомольского значка?» Мне это показалось смешным, и я ответила: «Знаете, по возрасту я уже давно коммунист. А потом, к этой одежде не очень подходит комсомольский значок». У меня на свитере брошка какая-то висела. Короче говоря, он собирал партийное собрание с моим личным вопросом. Я вечно на пустом месте попадаю в историю.

В свое время Сергей Павлович Павлов пробил специальные стипендии для десяти ведущих спортсменов страны в размере трехсот пятидесяти рублей. Их утвердил Совмин СССР. Когда я пошла работать в ЦК комсомола, Павлов договорился с Пастуховым, чтобы мне сохранили эту зарплату. Партийные взносы я платила в здании, что было от нас неподалеку, — в КГБ. И чтобы внести деньги в партийную кассу, мне полагалось за три дня заказать туда пропуск. Потом я узнала, что стаж работы в комсомоле зачислялся как воинский, если ты из ЦК ВЛКСМ шел работать в КГБ. Вероятно, оттого и на партийном учете я состояла на Лубянке. Но партийные собрания мы проводили в своем отделе.

На первом же собрании, на котором я присутствовала, какого-то работника подняли и устроили ему субботнюю порку, прямо по дедушке Горькому. Я сначала слушала, чтобы понять, в чем же человек провинился. На втором собрании примерно такая же история. А когда с вопросом о комсомольском значке подняли меня, то я сразу заявила этому начальнику: мое присутствие на их собрании — дело моей партийной совести. Я не здесь состою на учете. А во-вторых, сказала я, похоже, что у вас идет не партийное собрание, а производственное совещание. Вас обязали взять меня на работу, но вы меня должны учить, как работать, а не высасывать из пальца компромат. По большому счету, я выпендрилась. Но, как ни странно, наезд на меня сыграл определенную роль. К тому времени у ребят уже накопилось много негатива на руководителя нашего отдела. И мужики взбунтовались.

Я ушла из ЦК комсомола, потому что поняла — надо принимать условия этой жизни, то есть придется строить комсомольско-партийную карьеру. А я совсем не карьерист, хотя меня в этом не раз обвиняли. Пока мне дело интересно, я им занимаюсь. Или если я чувствую за него ответственность. Но в комсомоле полагалось уметь выпивать. Я как-то в командировку поехала, мне принимающие сотрудники говорят: «Нелегко с вами, Ирина Константиновна, никакой вам программы не организовать». Я им: «Что, у вас театров, музеев нет?» Они в задумчивости. В их понимании, программа — это в основном баня и бабы. Я никак не вписывалась ни в одно из этих развлечений.

Хотя, могу повторить, там действительно работали очень хорошие ребята. Но надо мной они любили подшучивать. Самая большая шутка состоялась во время моей первой самостоятельной командировки. Обычно я ездила или с кем-то, или в группе, на большие мероприятия. Но тут приехала одна. Утром в гостинице выхожу на завтрак. Стол уже накрыт, как вдруг официант передо мной ставит стакан водки. Я сначала думала, что это вода, но когда учуяла запах, отставила стакан: «Вы что, я не пью!» А он мне: «Ирина Константиновна, не волнуйтесь». Так мы с ним несколько минут препирались: «Я не пью». — «Вы не волнуйтесь, мы всё знаем». Потом выяснилось, что мои коллеги позвонили и сказали: «К вам едет Роднина, вся из себя такая известная, тем не менее человек нормальный. Есть только одно маленькое «но». Она привыкла с утра выпивать стакан водки, но ужасно этого стесняется». Вот почему он мне все время твердил: «Мы знаем, вы не стесняйтесь».

Я — тренер

Когда Пахомова закончила выступать, была создана специализированная группа танцев на льду. Чтобы развести Милу Пахомову с Чайковской, группу создали в ЦСКА. Жук в ЦСКА занимался только парами и одиночным катанием. Результаты работы Пахомовой мы до сих пор видим. Ее нет с нами уже столько лет, а ее ученик Шпильман работает сейчас в Америке, и работает замечательно, как почти все ребята, что прошли через ее руки. А ученики Шпильмана в Ванкувере завоевали в танцах «золото» и «серебро». Ассистентом у Пахомовой был Геннадий Акерман. Из их группы вышла целая плеяда талантливых ребят.

И для меня решили создать специализированную группу парного катания, но в «Динамо». Меня пригласил туда Петр Степанович Богданов, он тогда руководил ЦС «Динамо». Богданов показал мне приказ о создании специализированной группы. Туда только надо было вписать фамилии тренеров и спортсменов. И тут я попалась. К тому времени я, наверное, уже год работала в ЦК комсомола. Сергей Павлович спрашивал: «Ты зачем туда пошла?» Я ему: «А вы нам что-то другое предложили?» В ЦСКА не знали, как от меня избавиться, и комсомол оказался единственным предложением, которое я получила после окончания спортивной карьеры. Сергей Павлович мои слова запомнил.

Год я продержалась в ЦК комсомола перед тем как оказаться в «Динамо». Потом пришла к Пастухову и сказала: «Меня приглашают на тренерскую работу, и я дала согласие». Пастухов расстроился, начал предлагать: может, тебе не нравится в этом отделе, давай мы тебя в отдел культуры переведем. Нет, говорю, дело не в отделе, просто я огляделась и поняла, что мне все-таки нужно заниматься таким делом, которое связано с фигурным катанием. Наверное, я была единственная, кто из Центрального Комитета комсомола ушел работать обычным тренером. Это к вопросу о моем карьеризме.

Я пошла работать не директором спортшколы, не главным консультантом, не руководителем в Спорткомитет, а рядовым тренером на лед. Когда Писеев мне начал всякие козни строить, я ему сказала: «Поймите простую вещь — дальше меня понижать некуда. Я прекрасно знаю, что даже на открытом катке, где я буду стоять в валенках, ко мне все равно будут идти родители. И с каждой тренировки я буду уходить с подарками и цветами. А если вас снимут, то я очень сомневаюсь, что вы найдете себе работу, похожую на нынешнюю».

Так как я стала тренером, появилась возможность на меня давить, вроде я теперь человек зависимый. Он предпринял попытку отыграться за все годы унижений. Но это вообще его манера работы, манера поведения — сталкивать нас всех лбами: тренера с другим тренером, наставника с бывшим учеником. Как в свое время он сталкивал Тарасову с Чайковской, Жука с Тарасовой. Главное, что в этом деле не надо прилагать больших усилий и умственного напряжения, потому что у нас сообщество особое, специфическое. Конечно, не скорпионы в банке, но соревнование друг с другом, конкуренция постоянные. Ничего нового Валентин Николаевич в этом мире не открыл: разделяй и властвуй. У него был такой стиль руководства.

Дело не в том, что он мне нравится или не нравится, дело в том, что этот человек от природы — хам. Конечно, все запрятано глубоко, и с каждым годом все глубже, и вовсе не потому, что он поменялся, — жизнь поменялась. По моим понятиям, Писеев просто приспособился к новым обстоятельствам. Но сущность его все равно неизменна, я в этом больше чем уверена, и не хочу больше на него тратить бумагу.

Спортсменов у меня, конечно, не было. Их приходилось набирать отовсюду. В то время старшим тренером в Центральном совете «Динамо» работал Валерий Иванович Рогов. Я его хорошо знала, потому что Валерий Иванович, когда я попала в ЦСКА, был призван в армию. Рыжий такой, толстенький. Валерий Иванович был определен к нам в ЦСКА солдатом и возился с нами, молодняком, еще до прихода Жука. Потом сам с кем-то немножко катался в паре. Наверное, поэтому парное катание у него был любимый вид спорта. Валерий Иванович мне помогал, причем помогал очень здорово. Я, естественно, никогда не ездила по юниорским соревнованиям и ничего о молодой поросли не знала. Он же составил список, и мы вместе просматривали ребят. Рогов вызывал их в Москву, потому что «Динамо» было и в Киеве, и в Минске, и во многих других городах. ЦСКА в стране существовал один, еще несколько фигуристов выступали от СКА из Ленинграда. Больше нигде в армейских клубах фигурное катание не развивалось. У «Динамо» имелась куда более широкая сеть школ и клубов. Так что нам было где набрать ребят.

И все же ни одной целой пары найти не могли, пока я не договорилась с Днепропетровском. Работая в ЦК комсомола, я несколько раз приезжала в этот город. В нем действовала новая школа фигурного катания, и я им немножко помогала. В школе работала группа парного катания, и одна из пар, которые стали пятыми-шестыми в стране среди юниоров, перешла ко мне в группу. Это были Инна Беккер и Сергей Лиханский.

В конце концов у меня собрались четыре пары. Ко мне пришел ассистентом Сережа Шахрай, чемпион мира. Он больше не мог кататься с Мариной, хотел найти новую партнершу. Я ему сказала: «Сережа, хватит, заканчивай. Лучше помогай мне как тренер». Но ему очень хотелось еще покататься. Он попробовал себя с одной девочкой, и поначалу очень даже неплохо. Но дальше у них не складывалось. Через год он спросил сам: «Ира, что если я буду тебе помогать?» Я ему: «Давай! Я буду только рада». Так у меня появился второй тренер. Чтобы Шахраю было не очень обидно (я же чувствовала, что он неудовлетворенный ушел из спорта), я ему сразу две пары отдала. «Сережа, ты их будешь контролировать и будешь за них отвечать».

Ко мне пришли из ЦСКА Першина и Акбаров. Сами пришли. Я никого не переманивала. Они ничего не выигрывали, но входили в сборную страны как перспективный дуэт. Наверное, им у Жука стало тесновато. У Жука катались Пестова — Леонович, подкатывались молодые Гордеева — Гриньков, и Першиной с Акбаровым в такой компании места уже не находилось. Наверное, это и заставило их перейти в мою группу. А может быть, потому что Вероника Першина не очень понимала методы работы Жука. На нее, нежную девочку, он чересчур давил.

Марат — потрясающий человек. Невероятно преданный. Работать с ними было одно удовольствие. Вероника — чудная девочка. Но для нее соревнования превращались в страшное испытание. Вскоре она и сама стала это понимать. На тренировках с ней не было никаких проблем. Старательная, исполнительная, работоспособная, терпеливая. Но как только наступал момент выходить на старт, с ней что-то происходило.

Я Марату предложила подумать о том, чтобы поменять партнершу, он отказался. Меня его отказ и порадовал, и огорчил. Я понимала, что он как спортсмен может достичь большего. Марат объяснил: «Мы с ней с детства катаемся вместе и вместе закончим». Так и произошло. Причем они не были супружеской парой. Марат женился на Марине Пестовой, его преданность Веронике — это преданность спортивному партнеру. Они стали бронзовыми призерами чемпионата Европы — это их высшее спортивное достижение. Я их очень любила, но с ними было тяжело на соревнованиях. Вот у Тарасовой в ледовом театре все сразу оказалось в порядке. Соревнований больше нет — театр. Вероничка расцвела. Она в труппе очень хорошо выглядела.

Инна Беккер и Сергей Лиханский — единственная пара, которая изначально занималась со мной. Они в первый год приезжали ко мне на две, на три недели и уезжали обратно к себе в Днепропетровск. Мальчик серьезно учился, и родители у него непростые: папа — доктор наук, мама — кандидат. Они смотрели на спорт как на дополнение к образованию, которое ребенок должен получить. Он учился в спецшколе, и когда уезжал домой, то сдавал все зачеты, экзамены, контрольные и вновь ко мне возвращался. Они были очень талантливые ребята, но их изначальный настрой, особенно у Сережи, был больше на учебу. И, конечно, сильно мешал жуткий Инкин характер. Эта стервозина так красиво каталась, и вообще, девочкой была просто потрясающей. Направить бы ее характер туда, куда нужно!

Беккер и Лиханский — это те мои ученики, с которыми я приехала как тренер на свои самые первые соревнования. Это был детский международный турнир в чехословацком городе Баньска-Быстрица.

С этого турнира я уехала с опоясывающим лишаем, настолько нанервничалась. Когда я пришла к врачу, он мне сказал: последний раз я видел такое во время войны. Болезнь еще называлась — окопная лихорадка.

Через несколько месяцев мои ученики отобрались на чемпионат мира среди юниоров. Боже, что Инна там творила! С ней я написала свои первые тренерские опусы. Благодаря ей я стала понимать состояние и чувства тренеров. Однажды Жук мне сказал — а у нас как раз закончилась очень тяжелая тренировка, проходящая в дни соревнований, — как я устал! Я подумала: он-то что устал, это я тут прыгаю, скачу, мотаюсь. А он сидит и командует: делай это, делай то.

Инночка мне обеспечивала незабываемые впечатления. На одной из тренировок перед короткой программой она выкинула следующий номер. То ли она была не в духе, то ли недостаточно размялась, то ли была очень напугана — все же чемпионат мира, — короче говоря, Инна упала с прыжка, который никогда не срывала. Никакими силами я ее не могла к себе подозвать, она на него заходила вновь и вновь и так же регулярно падала. Заходила и падала. Упав в пятый раз, она встала в углу катка и принялась плакать. Плакала минут тридцать. Я безуспешно пыталась подозвать ее, потом ее пытался подвести ко мне Сережа — все бестолку. Мне пришлось сидеть на другом конце катка и делать вид, что так и надо. Мол, у нее такая подготовка, ей надо выплакаться. Я с одним Сережей отработала все, что можно было отработать с парником без партнерши перед короткой программой. Вечером она каталась как ангел. Чистый ангел.

Другой случай. Шли комитетские прокаты, и в Новогорск приехал Писеев со всем руководством отдела. А у Инны опять что-то не получалось. Она с первого же выброса приземляется, как в грузинском танце, на колени. Можно себе представить, что происходит в голове всех этих специалистов. Инна встает, повторяет выброс и во второй раз делает то же самое. Я сидела с лицом «ничего особенного, так задумано». Еще с первого ее «замыкания» я поняла, что, став тренером, я резко прибавила в актерской подготовке, чего мне прежде, как говорили, не хватало.

Чемпионат Советского Союза. Они откатывают три самых сложных элемента, и вдруг у Сергея развязывается шнурок. Такое бывает, но очень редко, когда отваливается крючок, рвется шнуровка или когда шнурки с нейлоном не сильно затянуты. Они, естественно, остановились. У него было две минуты, чтобы перешнуроваться. А так как всего только три элемента они успели продемонстрировать, то имеют право прокатать программу сначала. И вот он через две минуты, перешнуровавшись, встает и начинает снова кататься. И всё они делают абсолютно чисто. Она была совершенно уникальная девочка. Потрясающе гибкая, с красивым прыжком, красивая, эмоциональная. Беккер и Лиханский трижды становились серебряными призерами чемпионатов мира среди юниоров.

Судьба этих ребят сложилась следующим образом. Сережа Лиханский уехал, живет и работает в Америке. Сначала работал как тренер, а теперь у него бизнес, по-моему, связанный с компьютерами. А Инна вышла замуж и живет с мужем в Белоруссии. У нее бабушка с дедушкой — немцы, были высланы в войну в Красноярский край. Она там и родилась, в Красноярском крае, потом родители переехали в Караганду. На Спартакиаде народов СССР в 1982 году за парой Беккер — Лиханский числились Днепропетровск — «Метеор», Москва — «Динамо» и еще Караганда. Мне говорили: смотри, какая маленькая девочка, и стольким обществам зачетные очки дает. Злополучный параллельный зачет.

Следующая моя пара Коблова — Калитин. Это, пожалуй, самая красивая пара в фигурном катании того времени.

Андрюша Калитин — чудный мальчик из Воронежа. Для него мир большого спорта казался сказкой. Ни физически, ни психологически он не был готов к спорту на уровне чемпионов. Но юноша был очень старательный. Он единственный, кто в моей группе серьезно работал с психологом. Изменение жизненного статуса ему далось нелегко. Он много читал — сплошной винегрет. У него на полках и китайские философы стояли, и физиология, и еще что-то очень заумное.

Люда Коблова — из Горького. Девочка из очень простой семьи. Самое большое наказание для Люды, если я ее заставляла читать вслух. Один раз она читала, читала, читала. Я ей сказала — десять страниц. Она дочитала до конца десятой страницы, а там слово переносилось, слово! Она прочитала два слога, закрыла книгу и говорит: «Всё!» Я: «Люда, как же так, что там дальше?» — «Нет, — говорит, — всё». Причем, когда я ее спрашивала: «Что ты читаешь?», то услышала в ответ: «Вы посмотрите, какая книга толстенная!» Ее совершенно не интересовало, что она читает. Я от них требовала, чтобы они вели дневники, как в свое время этого от меня требовал Жук. Я там такое читала! Лена Черкасская, моя подруга и хореограф, не выдержала и эти дневники стала проверять с красным карандашом. Я не говорю об ошибках в трудных словах, но когда «прыгала кенгурой».

Коблова и Калитин стали серебряными призерами Спартакиады народов СССР, призерами чемпионата СССР. На третий год моей работы тренером третье, четвертое и пятое места в стране были мои. До сих пор многие поддержки, которые делала Коблова, никто не может повторить. Ее выбила из спорта очень нехорошая травма.

Получилось, что весь ближайший резерв сборной собрался у меня. Мы работали очень хорошо, и многое из того, что сейчас делают парники, это продолжение того, что мы изобрели. Сейчас поменялось не только представление о поддержках, но и, кстати, требования к ним. Тамара Николаевна с Игорем Борисовичем Москвиным многое взяли у нас на вооружение. Даже в комбинезонах первыми на лед вышли мои девчонки. Но так как в то время нельзя было в таком виде выступать на соревнованиях, я их выпустила в комбинезонах на тренировку. Помню, как они все побежали, причем все разные и все хорошенькие. Вероника Першина, Инна Беккер, Люда Коблова. Люда в красном комбинезоне — это вообще чудо. Длинноногенькая, спинка узенькая, талия, кругленькая попка — глаз не оторвать! Они вышли и, абсолютно как рыбки, поплыли.

У меня еще была пара, но недолго. Девочка приехала из Минска, она просилась ко мне, а я присматривалась. Олег Васильев хотел с этой девочкой кататься. Но я ему посоветовала: «Олег, у тебя партнерша и посильнее, и поинтереснее». Он только-только с Валовой начал кататься. Но Лена Валова действительно была технически намного сильнее, чем те девчонки, которые у меня тренировались. Позже Олег и Лена стали чемпионами мира.

Моя дружба и работа с Леной Черкасской — это особая история. Мы с ней жили буквально за углом друг от друга. Когда я гуляла с коляской, где спал Саша, то часто встречала молодую пару, которая все время страстно целовалась. Она вставала на носок одной ноги в таком высоком пассе, другой зажимала своего партнера — так они целовались. Это выглядит довольно странно. Потом выяснилось, что я натыкалась на Лену и Леню Трушкина в период самого бурного развития их романа. После того как закончилась ее карьера в Большом театре, она работала хореографом у Наташи Дубовой. Чуть ли не в тот же день, когда я их первый раз увидела целующимися в нашем арбатском переулке, ко мне домой приехали опытные фигуристы Гаранина и Завозин, ученики Дубовой.

Они пришли ко мне посоветоваться, стоит ли им перейти к Тарасовой. Я возразила, что у Тани много своих учеников и ей будет трудно на них отвлекаться. А они мне: «Вы ей скажите, что мы хотим просто пойти под ее руководство, а программу нам Лена сделает». Так мы заочно познакомились с Черкасской. Лена с Тарасовой постоянно не работала, она возилась только с Гараниной и Завозиным. Через год я закончила кататься, а Татьяна Анатольевна взяла Лену в свою группу танцоров. В нее входили Бестемьянова — Букин, Гаранина — Завозин, Карамышева — Синицын. Когда мне предложили организовать свою группу, я первым делом ее прямо спросила: «Лена, будешь со мной работать?» Мы к тому времени с ней уже крепко дружили. Она мне: «С удовольствием, только надо как-то с Татьяной Анатольевной решить этот вопрос».

Я приехала к Тарасовой на тренировку. «Таня, — говорю я, — вот такая история. Мне предложили собрать свою группу, и, естественно, хочется работать со своими. Как ты смотришь, если я начну с Леной?» Таня в ответ: «Да, конечно, друзья — это очень важно. Только с другом можно начинать большое дело». Я Ленке говорю: «Всё в порядке. Тарасова не против». На следующий день сижу за своим столом в ЦК комсомола, но что-то у меня кошки на душе скребут. Не знаю почему, но скребут. Я покупаю большой букет роз и еду к Тарасовой на тренировку. Хотела вручить букет Татьяне Анатольевне в благодарность за то, что она меня понимает: я же начинающий тренер. С этим букетом вхожу на каток и слышу дикий крик. Татьяна Анатольевна налетает на Лену, что она предательница, что она бросает ребят. Вижу Лену, у которой глаза, полные слез. Я резко подхожу, вручаю Лене этот букет, беру ее за руку и забираю с катка. На следующий день Лена стала работать со мной.

Не знаю, откуда это во мне, но у меня всегда есть предчувствие неприятностей. Я так с этим букетом торопилась на своей «копейке» на каток! Все-таки это серьезный шаг — отдать хореографа. Но я же Лену не переманивала. Я честно пришла, а Татьяна мне могла сказать: «Ира, ты давай пока организовывайся, а у меня для Лены есть работа, которую она должна закончить».

Мы начали вместе просматривать ребят, о музыке думать — в общем, строить планы. Это был конец июня, и мы бежали вместе на «Кристалл» на нашу первую тренировку. Бежали, волновались. Мы не знали, найдут ли ребята в Лужниках этот каток. Для нас — и для нее, и для меня — тот день был главным событием в жизни. На «Кристалле» мы дружно работали по соседству с танцевальной группой Милы Пахомовой. На «Динамо» мне лед не давали — все время занимали Елена Анатольевна и хоккей. Плюс Виктор Кудрявцев, у него тоже была специализированная группа, но одиночного катания, откуда вышли Кира Иванова и Анна Кондрашова, Кулик и многие другие.

Я раз сказала Пахомовой: «Мила, ты знаешь, что меня поражает? Такая-то пишет учебник по фигурному катанию». Миле дали почитать главу про танцы, мне про парное катание. Я ей: ни ты, ни я не беремся за такой труд, потому что понимаем, какая это колоссальная ответственность! Она в ответ: правильно, потому и не беремся.

Я проработала тренером десять лет, из них шесть — в Америке. И, может быть, только с Жуком у меня были сложные взаимоотношения. Со всеми остальными тренерами парного катания у меня сложились нормальные рабочие отношения, хорошие или вполне дипломатичные. Я никогда не позволяла себе говорить ничего лишнего и взяла за правило ни у кого не забирать учеников. Мы все прекрасно понимаем, что с любой тренировки можем уйти с катка без работы. Такова судьба и рядовых, и великих тренеров. В основном посягательство идет на тех, кто имеет имена или какие-то достижения, причем со стороны тех людей, у которых амбиции бегут впереди их возможностей. Правда, в Америке, при любом противостоянии такое хамство, подлость и зависть, что ты можешь получить на родных катках, невозможны. Мне всегда казалось, что, образно говоря, в нашем тренерском кругу периодически все друг другу мажут дегтем двери.

В какой-то момент я поняла, что устала, что не могу больше работать в фигурном катании. Я устала соревноваться. Люблю приходить на каток, что-то ребятам подсказать, посмотреть, что у них получается или, наоборот, не выходит. Я вижу, им нравится, что я им уделяю внимание и время, пусть и небольшое. Но вновь стоять каждый день на льду и вести учеников — уже не могу.

Когда я стала заниматься фигурным катанием, я не совсем понимала, что делаю. Ну каталась, ну нравилось. А потом пришел сумасшедший кайф, или, как сейчас говорят, драйв, когда пошли первые результаты. И вовсе не потому, что меня эти результаты сильно воодушевляли. Прежде чем до них дойти, мне пришлось проделать колоссальную работу, пусть интереснейшую, но очень тяжелую, которая включала, помимо многочасового ежедневного катания, подбор музыки, составление программы. Я взрослела, интерес к программе и физическим упражнениям сменился интересом к психологической борьбе. Чем выше ты поднимаешься в спортивной карьере, тем больше места в жизни у тебя занимает спорт. Теперь ты уже не просто физически крепкий человек, у тебя отныне и сильный характер.

Может, оттого я так долго оставалась в спорте. Сначала шло утверждение личности. Оно началось с Жуком, которому я бесконечно доверяла. Естественно, оно переросло в наше противостояние, потому что я выросла, и мы уже по-разному понимали направление, по которому следовало двигаться. Так я оказалась у Тарасовой. Все время, что мы работали вместе, во мне присутствовал какой-то новый интерес.

Наконец, я начала работать самостоятельно, и вначале тоже испытывала огромное любопытство. Но в Америке, когда пошел поток, я вдруг поняла, что начинает пропадать то, что так долго меня грело в фигурном катании.

Что такое поток? Ты приходишь на каток и работаешь. Просто работаешь. Если ты постоянно ешь даже самую изысканную пищу, непременно наступает момент, когда ты ее больше видеть не можешь. Какая бы она вкусная, полезная или уникальная ни была. Все равно есть не можешь, выше края не нальешь ничего. Так и я в один из дней поняла, что если сейчас не уйду, то начну ненавидеть фигурное катание, а этого мне больше всего в жизни не хотелось.

Мне не отбили вкус к моему делу ни партнеры, ни конкуренция, ни тренеры, ни руководство. Никто и ничто аппетита к фигурному катанию мне не испортил. Но наступил момент, когда я сама поняла — переела! Не хочу больше им заниматься. Не потому, что я с чем-то справляюсь или не справляюсь. Не потому, что у меня к этому нет способностей. У меня к фигурному катанию пропал тот интерес, который заставляет идти к достижению цели и результатов.

Мое отношение к фигурному катанию на сегодняшний день стало таким: хочу — смотрю, не хочу — не смотрю. Может быть, все это произошло оттого, что всю жизнь мне полагалось достигать вершин в самом фигурном катании или посредством фигурного катания. Очень сильно меня Америка переделала. А может, цепь тяжелых событий в жизни, распад семьи и смерть Лены Черкасской.

Часть третья

Стать невозвращенцами?

Зимой восьмидесятого года мы с Зайцевым закончили спортивную карьеру, и, начиная с нового сезона, многие зарубежные федерации начали нас приглашать на показательные выступления. За всю осень у нас не выпало ни одной недели, чтобы мы куда-нибудь не ездили и где-нибудь не выступали. И вот после одного из выступлений к нам подошел Карло Фасси и сказал, что его попросили передать нам предложение от американского шоу. Фасси нам все расписал: сколько, как и за что. Эта встреча произошла в Лондоне. Действительно, контракт оказался такой, о каких мы до сих пор не слышали, во всяком случае, думали, что таких цифр в фигурном катании не бывает. Проблема возникла только одна — оставаться за рубежом. Тогда в западные шоу никого не выпускали, была попытка у Милы Пахомовой, которая хотела выступать в коллективе Толлера Крэнстона. Предложений советским чемпионам поступало множество, попытка договориться с властью на разрешение равнялась нулю. Единственные, кто у нас в свое время выступал на чемпионатах мира среди профессионалов, это Белоусова и Протопопов. В конце концов они и остались за рубежом.

В свое время мы пришли с предложением, что неплохо было бы создать концертно-спортивный коллектив, наподобие тех, что собирали для спортивных праздников и для всяческих съездов. Команда, где вместе фигуристы, гимнасты, акробаты, художественная гимнастика. Мы предложили создать такой коллектив, чтобы занять спортсменов, которые заканчивали выступать.

Мы видели в создании такой группы логичный переход от большого спорта к обычной жизни через спортивно-концертную деятельность. За некое время выступлений в нем человек успел бы адаптироваться к другим условиям жизни. Если он хотел учиться, то за это время мог получить образование. Потому что таких тренировок, какие были в спорте, уже не будет. Но нам Павлов сказал: «Девочки, вы опередили время, от меня это не зависит».

Однажды мы попали на показательные выступления, которые устроили на «Экспо-74». Выставка проходила в Америке, в Спокэне, у нас там был шикарный павильон. Американцы предложили российской делегации привезти в этот город советских фигуристов. У нас всего там было три или четыре выхода. И вдруг Валентин Сыч совершенно спокойно нам говорит: «Ребята, вы заслужили гонорар, вы приехали по коммерческой линии». Даже сочетание слов «коммерческая поездка» для нас в то время звучало странно.

У нас с Зайцевым даже мысль не возникала, что будет, если мы останемся на Западе, и как бы это прозвучало? Что было бы с моими родителями, представить невозможно. Что с ребенком, если мы невозвращенцы? Тем более у нас на глазах случилась вся история с Белоусовой и Протопоповым. Не могу сказать, что уж настолько успешно для них она развивалась. Хотя нам, в отличие от Белоусовой и Протопопова, предлагали огромный контракт. Все это происходило в самом начале восьмидесятых, и до конца десятилетия, когда стало можно делать все что хочешь, оставалось всего несколько лет. Но никто тогда будущего развития событий угадать не мог. Когда я уезжала в США в девяностом году, я никак не думала, что пройдет меньше двух лет — и я буду по телевизору смотреть, как спускается флаг страны и народ рушит памятник Дзержинскому!

Однажды известный канадский комментатор меня огорошил: Ира, тебе в СССР полагалось совершенно за другое ордена давать — ты ведь на протяжении многих лет каждый год по нескольку раз ездила на Запад и обратно, ты же видела, что мы нормальные люди, что мы нормально живем. Как же ты смогла столько раз сюда приезжать и возвращаться обратно?

Я ему рассказала, что когда я в первый раз вернулась из Штатов и делилась с родителями впечатлениями, мне папа сказал, что я занимаюсь американской пропагандой. Наша жизнь оставалась здесь — я уезжала, дверь закрывалась, и я попадала не в другую страну, в другую жизнь. Если жить с ненужными мыслями, такое было бы непереносимо.

У многих людей из-за перемещений с Востока на Запад и обратно психика страдала. Но я никак не предполагала такого конца страны. Я оказалась в шоке, наблюдая по телевидению в Калифорнии конец советской эпохи. Не знаю, как все это выглядело и чувствовалось здесь, но оттуда, совсем издалека, смотреть, как опускается флаг, который поднимался в честь моих побед, — это ощущалось, как катастрофа. Буквально за несколько недель до путча у меня умерла мама. Я уехала на два года, нормальный контракт, какие проблемы? Туда-сюда могу ездить. А тут всё вместе: и мама умерла, и обратно в страну въехать я не могла, потому что украли все документы, к тому же прямо на глазах исчезала страна, по паспорту которой я выезжала в Америку.

Документы у меня украли из машины. Точнее, украли сумку, в которой находились все документы. Я долго ездила по Америке с советскими водительскими правами. Но к ним необходим был хоть какой-то документ. Единственный документ, которым я обладала, — паспорт. Но после кражи следовала долгая процедура восстановления документов. Естественно, я сначала заявила в полицию. Наше консульство ждало пять недель, пока полиция не ответила, что они мой паспорт не нашли.

Развод с Зайцевым

Спортсмену всегда трудно заканчивать выступать, у каждого происходит своеобразная ломка. Но в паре завершать спортивную карьеру еще труднее. Два человека! Здесь возникает другая ситуация, трещина идет не только по работе, но и по личным отношениям. То, что прежде скрепляло пару, уже перестает быть цементирующим. То, что меня совершенно устраивало в Зайцеве, когда большая часть нашей жизни проходила на льду, стало раздражать, когда началась обычная жизнь, без тренировок, перегрузок и соревнований.

Саша стал работать в Спорткомитете. Естественно, как молодой и амбициозный сначала наполучал шишек. Тем не менее Павлов все-таки нам очень доверял и всех нас продвигал. И Сашу Горшкова, и Сашу Зайцева. Он понимал, что рано или поздно ребята с чиновничьей работой освоятся, зато с ними всегда будут считаться на международной арене. Это касалось не только фигуристов. Павлов опекал и теннисистку Олю Морозову, и биатлониста Сашу Тихонова. Неслучайно в тот период в Спорткомитете СССР работало много олимпийских чемпионов. Биатлонист Маматов, борец Колесов, конькобежка Скобликова. Сергей Павлович, придя в спорт, привел за собой поначалу людей из комсомола, но потом уже продвигал толковых и именитых спортсменов-звезд. Он был весьма дальновидным.

Но вполне естественно, что, научившись бороться на площадках, кортах и стадионах, мы не научились бороться с чиновниками в кабинетах. А эта борьба тоже требует специальной подготовки, времени и знаний. А амбиции у спортсменов остались чемпионские. Многое они начали делать по-своему, особенно те, кто больше других в спорте на себя брал, лидеры — они и наломали много дров. Не всем даже выдающимся спортсменам работа чиновника подходит, но и работа тренера тоже не каждому чемпиону показана. Однако у нас в фигурном катании просматривались хорошие тенденции в передаче опыта от известного тренера к его спортсмену. Потом этот спортсмен становится тренером, как, например, олимпийские чемпионы Наташа Линичук, Геннадий Карпоносов, Олег Васильев, Саша Жулин.

В том, что Зайцев не удержался в Спорткомитете, виноват он сам. Он там достаточно начудил, и Писеев его просто «съел», поскольку видел в нем опасного конкурента. Тогда я занялась трудоустройством бывшего мужа. Пошла к Петру Степановичу Богданову, возглавлявшему «Динамо», и Зайцева взяли на работу в «Динамо». В очередной раз подтвердилось, что мы очень разные люди. Зайцев, вероятно, посчитал, что у него сложный период жизни закончился и теперь можно не напрягаться. Сколько я с ним ни говорила о том, что пора одну дверь закрыть, открыть другую и начать жить заново, как это ни тяжело, — результат был нулевой. Сашу больше увлекала свалившаяся на него свобода, а я по отношению к нему, может быть, была слишком нетребовательной и допустила большую ошибку — дала ему максимум этой свободы.

Я увлеклась своим тренерством, мне было очень интересно оказаться в новом качестве на льду. Зайцев стал малоконтролируемым. Тут начались такие приключения, которые семью никак не укрепляют. И доброжелателей вокруг оказалось немало. Звонили, наушничали, рассказывали. Я считаю, даже если у мужчины возникают какие-то желания, надо их реализовывать так, чтобы они не стали достоянием многих, а в первую очередь того, с кем ты не собираешься разводить мосты. Зайцев и в страшном сне не мог себе представить, что в какой-то момент я взбрыкну и не захочу больше тянуть семейную лямку. В спорте я ее тянула, не отвлекаясь и не особо задумываясь. Позже я тоже не сильно заморачивалась, поскольку мною двигало то, что я занималась интересным делом. Но наступил такой момент, когда я сказала, что всё, Боливар не выдержит двоих.

Мы расставались через суд, не все оказалось просто, но как-то хватило ума не оглашать наши скандалы. Да и желтой прессы тогда еще не существовало. Суда избежать мы не могли, раз есть общий ребенок. В течение нескольких месяцев я прилетала со сборов на суд, куда Зайцев, естественно, не являлся. Пару раз я оставляла своих ребят на Сережу Шахрая. Никто этого не знал. Я втихаря прилетала в Москву, потому что за то, что я уехала со сборов, мне могло здорово влететь. Сидела в суде, он не появлялся, суд переносился на другую дату. Только после очередного, по-моему, третьего раза, когда его привели, суд смог вынести решение. К тому времени у меня сложились серьезные отношения с бизнесменом Леонидом Миньковским и я уже была беременна Аленкой. Она родилась 30 января 1986 года.

Имущество мы в суде не делили. Я с Зайцевым села разбираться, рассказала, как я вижу ситуацию, и мы четко договорились. Грязи мы избежали, я ему сказала: «Я тебе отдаю дачу, она мне не нужна». Таких дур, как я, все же мало. Отдала обе машины и сказала, что помогу получить квартиру в кооперативе, и помогла, слово свое не нарушила. Половину мебели Саша увез на дачу, но потом вдруг еще потребовал бриллианты и начал ковры тащить из квартиры. Черт его знает, может, мне в этот момент было так хорошо, что я не сильно сопротивлялась. К тому же я понимала, что он обиженная сторона. Дача действительно мне никогда даром была не нужна. Шура пытался строить какие-то козни. Но гадости получились мелкие, скорее болезненные уколы.

Самый сложный для нас вопрос — это, конечно, сын Сашка, тогда еще совсем маленький. Он остался у меня, но Зайцев его, естественно, брал к себе. До тех пор, пока ребенок не стал мне объяснять, что я жидовская подстилка, а Миньковскому его жидовскую морду надо бить каждый день. Крал он у меня Сашку несколько раз, однажды доведя меня до истерики. Я тогда позвонила Петру Степановичу Богданову, кричу: «Зайцев увез Сашку на дина-мов-ские сборы!» Он говорит: «Ира, ну что ты хочешь, чтобы мы вызвали милицию и чтобы с ее помощью ребенка вернули? Какой толк из этого будет, кроме того, что ребенка заставим страдать?» Я тогда первый раз в жизни выла как зверь, металась по квартире и била посуду. Меня разлучили с сыном на два с половиной месяца. Сперва Зайцев его увез, потом я должна была уехать. Через два с половиной месяца мне вернули ребенка одетым точно так же, как перед отъездом, — в школьную форму. Он, конечно, бедный, трясся и ждал: что я сейчас с ним буду делать?

Однажды чем-то меня Шурик в очередной раз довел, и я, уходя, ему сказала: «Сиди в углу, пока я не вернусь». Уже и Зайцев его из этого угла пытался вытащить, и мама моя, и дед. Он сидел, рыдал и говорил: «Мама придет, будет еще хуже».

В ожидании перемен

После рождения второго ребенка мои жизненные планы сильно поменялись. Работать, как раньше, я теперь не могла. Я же как молодой тренер большую часть времени проводила на сборах, вдали от Москвы. Меня саму такое положение вещей не устраивало, все же двое детей. Причем младшая еще младенец, а старший должен идти в школу. Я пришла к руководству с объяснением, что мне придется поменять не только график, но и форму работы.

Но когда я все это изложила господину Тихомирову, который в это время возглавлял московское «Динамо», мне, правда, в мягкой форме, было сказано, что, во-первых, нечего было гулять и бывшего мужа обижать. А во-вторых, оказывается, мне лучше посидеть дома, иначе я не испытаю никаких материнских чувств. Тогда я прямо спросила: кому мне тогда передать группу? Получила уклончивый ответ: мол, у нас тренерский коллектив в «Динамо» очень хороший. Я говорю: хороший-то он, конечно, хороший, но кому конкретно, Кудрявцеву? В ответ непонятная реакция: при чем тут Кудрявцев? Пришлось напомнить, что Кудрявцев заслуженного тренера получил именно за парное катание и что недавно в «Динамо» и Зайцева взяли. Тут мне было сказано, что Зайцев еще не тренер, а вообще не пойми что. Хорошо, говорю, не спорю, пусть Зайцев еще не тренер, но, по крайней мере, он двукратный олимпийский чемпион в парном катании. Нет, сказали, скорее всего передадим ваших учеников Елене Анатольевне. Группа Чайковской на тот момент, мягко говоря, почти зачахла.

Мне стало ясно, что за моей спиной уже проделана определенная работа. Тогда я прямо из кабинета Тихомирова заехала к Чайковской, она жила рядом с «Динамо». «Елена Анатольевна, хочу с вами поговорить о том, как передать вам группу». Реакция у нее на мои слова была такая: «Чего же ты так сразу и сдалась?» Что для меня было лишним доказательством, что эта тема уже обсуждалась и муссировалась. И со спортсменами моими тоже поработали, пока я лежала в больнице и отходила от наркозов. Но вся группа переходить к Чайковской не пожелала. Марат с Вероникой со спортом закончили и ушли к Тарасовой в ледовый театр. Лиханский с Беккер тоже закрыли для себя каток, они посчитали, что им нужно серьезно учиться в институте.

Я почти год ничего не делала, а потом Ирина Абсалямова пригласила меня поработать в институт физкультуры. Она мне сказала: «Ну что ты без дела сидишь, лучше походи на кафедру». В институте физкультуры с кафедрой фигурного катания дело обстояло очень непросто, поскольку ее хотели закрыть. Там я проработала несколько лет так называемым почасовиком.

Непонятно почему, но Спорткомитет, где теперь командовал Марат Грамов, и отдел фигурного катания не давали разрешения на то, чтобы Роднину взяли на ставку преподавателя. Наверное, я года два как вела в институте занятия, когда ректор Игуменов меня встретил и спросил: «Ирина, сколько же можно учиться?» Я отвечаю: «Да я не учусь, я у вас преподаю». После этого я оказалась на ставке преподавателя. Такая работа меня вполне устраивала. Занята я была два-три дня в неделю по нескольку часов.

Я не выясняла, почему мне не давали войти в штат института, меня это не сильно волновало. Меня устраивало то, что я не прикована к дому, что у меня есть лекции, студенты, зачеты.

В это же время я начала и судить соревнования. Причем с моей судейской карьерой тоже возникла целая история. Когда я заканчивала Институт физической культуры, то автоматически получила квалификацию «судья республиканской категории». И вот я попросила, чтобы мне разрешили судить юниорский чемпионат Советского Союза. Ответ не заставил себя ждать, и из него я узнала, что ни уровня, ни знаний у меня нет.

Даже здесь, где, казалось бы, делить нечего, мне пришлось проявить характер. Я позвонила Писееву, причем я ничего не знала о его романе с Шахновской, вскоре ставшей его женой. Он мне говорит: «Чемпионат Советского Союза — это очень высокий уровень, а у тебя только республиканская категория». Я говорю: «Хорошо, согласна, у меня республиканская категория, но я же вижу, что, например, в танцах какая-то дама по фамилии Шахновская сидит за судейским столиком, но у нее, насколько мне известно, тоже республиканская категория». Писеев ответил, что у Шахновской большой опыт, она давно судит. Я говорю: «Согласна, Валентин Николаевич, но тогда возьмите, пожалуйста, положение о судействе. Откройте последнюю страничку и прочтите примечание. А в примечании написано: исключение составляют чемпионы мира и Олимпийских игр». Блефовала я стопроцентно, положения не читала, но знала, что подобные пометочки в нем всегда были.

Разговор этот состоялся утром, в четыре часа отходил поезд в Днепропетровск с участниками соревнований. В общем, на поезд я успела. Потом я судила еще один чемпионат СССР. Причем оба раза Валентин Николаевич просил меня написать объяснение по поводу моих оценок. Думаю, таких подробных отчетов он не получал ни от одного судьи за все годы, что провел в фигурном катании.

У меня было свое видение и свой взгляд на то, как и за что оценивается элемент в парном катании. Тем более что трактовка оценки в те годы была еще достаточно вольной, далеко не такой, как сейчас. И если ты принадлежал к людям, которые называются специалистами, ты мог доказать правильность любой своей оценки и не нарваться на наказания от судейской коллегии.

За пару месяцев до отъезда в Америку, о котором я еще не подозревала, я баллотировалась на должность председателя Федерации фигурного катания города Москвы. Получилось очень смешно. Меня буквально все голосовавшие из бюллетеней якобы повычеркивали. С того дня я себе сказала: родное фигурное катание ни под каким видом никогда ко мне отношения иметь не будет. Общественность явно была шокирована, люди вставали, возмущались: не может быть, чтобы за Роднину отдали всего восемь голосов! Начали выяснять на выходе, кто за меня голосовал. Оказалось — больше половины. Но всяческое сопротивление было подавлено, и, наверное, это была самая большая победа Валентина Николаевича Писеева надо мной.

Я подвела итог — тренером не сложилось, в общественное движение меня тоже не пускают. Работать и дальше преподавателем? Вопрос о материальной обеспеченности меня не волновал, муж зарабатывал хорошо. Но двери в фигурном катании передо мной начали закрываться одна за другой. И это при этом, что я для этого вида спорта что-то да сделала!

Платные группы фигурного катания в Москве существовали давно, но мы первыми устроили фестиваль таких групп. Сейчас фестиваль превратился в турнир, которому двадцать лет! Тогда я первый раз за рубежом увидела новое в своем вековом виде спорта — синхронные линии, и привезла их правила в институт. На кафедре фигурного катания мы создали первую группу в новой дисциплине и отправили ее на соревнования. В Европе проводится масса соревнований детских балетных групп. Дело это, конечно, было нужным, но вот и все, чем я занималась в отечественном фигурном катании. От важных вопросов меня отстранили. Точнее, не допускали к ним.

Американский контракт

Как нами было принято решение об отъезде? Шел восемьдесят девятый год. У меня дома собирались Гарик Каспаров, Слава Фетисов и Андрей Чесноков. Мы, как подпольщики на явочной квартире, стали участниками небольшого заговора против правил, которыми руководствовались советские спортивные чиновники. В то время писатель Альберт Лиханов организовал Детский фонд имени Ленина, а мы при этом фонде открыли отделение «Спортсмены — детям». Когда возникла тупиковая ситуация с выездом Славы и других ребят из их знаменитой пятерки в НХЛ, то мы решили через фонд сделать всем хоккеистам необходимые выездные документы. Но Ларионов, Крутов и Макаров испугались и оформляли свой выезд через структуру Госкомспорта — Совинтерспорт. В советские времена человек не мог выехать за границу без разрешения государства. Конечно, в конце восьмидесятых оформление паспорта и разрешительного штампа значительно упростилось, тем не менее необходимо было получать документы в организации, которая имеет на это право.

Гремела перестройка. Времена наступили странные, уже не совсем советские, но еще и не совсем свободные. У Миньковского начал быстро развиваться самостоятельный бизнес. Один из первых кооперативов широкого профиля возглавлял его дядя, а ему досталось одно из направлений. Но к ним вдруг стали наведываться люди из КГБ, интересоваться бизнесом. Вопросы были интересные: почему в бизнесе представители только одной национальности, почему кооператив так быстро встал на ноги? Что тут скрывать, семья Миньковских от этих визитов заволновалась.

Присутствовал в то время еще один немаловажный аспект общественной жизни — это общество «Память». Сейчас оно бы выглядело несерьезным объединением националистов-маргиналов, но для нас, советских людей, это движение казалось чудовищным и страшным. Я очень хорошо помню: февраль, у Сашки день рождения, в этот день мимо нашего дома шли колонны общества «Память». А у нас, поскольку дом, где мы жили, построили для высших чинов Генштаба, в подъезде дежурили офицер и два курсанта. Было очень неспокойное, безумно тревожное время. На двадцать третье февраля предполагалась громадная манифестация. Нас просили по возможности уехать из города и эти дни провести где-нибудь на даче. Наш район оказался в центре событий: демонстранты собирались у метро «Кропоткинская», тогда еще не восстановили храм Христа Спасителя, улицы были достаточно свободные, и продвижение к центру, к Кремлю, выглядело вполне доступным. Хотелось уехать куда-нибудь подальше, чем на дачу.

Менеджер, который работал с Каспаровым, англичанин Эндрю Пейдж, дружил с фигуристом, чемпионом мира и Олимпийских игр Робином Казинсом. Эндрю и устроил так, что в итоге мы получили приглашение от Казинса. До Робина предложения на работу у меня были из Италии и Германии. Я склонялась к Германии, потому что немецкий язык был мне знаком, я же в немецкой спецшколе училась. А английского я не знала. Зато по-немецки благодаря спецшколе, хотя я ее не закончила, могла объясняться. Станислав Алексеевич Жук мне, когда я к нему попала, четко объяснил, что если спорт мешает школе, нужно бросать школу.

В общем, начали возникать самые разные предложения. И однажды, когда Эндрю связался с Робином, тот через какое-то время перезвонил по поводу работы в новом американском международном центре. Мы даже получили факс прямо с борта самолета от хозяина этого Центра. Мой будущий босс первый раз связался со мной с небес. В конце концов я подписала договор с американцами. Подписала, уверенная на сто процентов, что меня не выпустят. Я даже не вчитывалась, что написано в договоре. Тем более английского я не знала, читал договор Миньковский. Он сказал, что это соглашение ни к чему меня не обязывает, но в то же время дает некие преимущества. Тем более если учесть, что в фигурном катании вообще тренерских контрактов не существует. Есть контракт с фигуристом, а не со школой или клубом. Это устроили только для того, чтобы облегчить мне вопрос с отъездом. И, как ни странно, сработало.

Когда мой отъезд приобрел реальные очертания, Зайцев заявил, что сына он в Америку не отпустит. Он не сомневался, что я уезжаю навсегда, а по закону я не могла взять с собой Сашку, не получив от него как от отца разрешения. Но так как я выезжала по контракту, то есть на работу, то в этом варианте его мнение не имело значения.

Я подписала контракт в конце декабря восемьдесят девятого. А первого марта мне позвонили из Министерства иностранных дел и сказали: ваши документы готовы. Я удивилась такой скорости, но потом выяснилось — хозяин Центра, где мне предстояло работать, мистер Пробст, был еще школьным, а потом и институтским товарищем президента Форда. И через своих людей в правительстве или в сенате он очень быстро мне оформил не просто визу, а рабочую визу. После его вмешательства бюрократы двух министерств засуетились и быстро решили все формальности. Мы летели в Центр через Нью-Йорк. Именно там проходили американскую границу, потому что тогда не было прямого рейса из Москвы в Лос-Анджелес.

В Министерстве иностранных дел СССР, когда я получала свои документы, чиновники откровенно смеялись. Их развлекало то, что мой муж выезжал как член семьи. Рабочая виза была только у меня. Дети и муж приглашались в Штаты как члены семьи.

Перед отъездом я позвонила юристу, который занимался нашими документами, спросила: куда мы попадем, какие вещи мне брать? Спрашиваю: какая погода? Она отвечает: там, в горах, куда вы едете, так же, как у вас в Москве. Я ей не верю: как же так, мы в Калифорнию отправляемся? Она: это горы, высоко над уровнем моря. Я даже толком не знала, куда еду, где мы будем жить. Дальше она сообщает: дом сняли, он вас ждет, все нормально, возьмите только личные вещи, все остальное есть здесь.

В США на паспортном контроле меня спрашивают: мадам, чем вы занимаетесь? Я какие-то слова по-английски из памяти вытащила и ответила, что мадам занимается фигурным катанием. Мне говорят: не может быть, ведь у вас виза «Q». Я спрашиваю: а что это значит? Объясняют: «кюва» дается только тем, кто занимается физикой, математикой и космосом. Я, прямо скажу, возгордилась. Я для Америки оказалась специалистом на уровне профессора физики или математики, но, честно говоря, это был первый раз, когда я узнала хоть какую-то оценку, какие мы специалисты или каких специалистов в спорте наша страна готовила. Виза «Q» давала мне право на проживание безо всякого временного ограничения, надо было только подписать документы, и я сразу же получала грин-карту.

Когда мы в Шереметьеве проходили границу, и уже заканчивалась проверка наших документов, вдруг появился начальник смены. Я еще не знаю точно кто, но явно начальник, и в глазах у него написано, что сейчас мне станет тошно. Я не преувеличиваю, у меня сильно развита интуиция. Я понимаю, сейчас начнут выворачивать наши чемоданы, такая показательная субботняя порка. Он явно шел с этой целью. Я себе позволила вольность, может быть первый раз при пересечении родной границы. Я взяла с собой все свои медали: с чемпионатов мира, Европы, Олимпийских игр. Я считала — это мое достояние. Медали и квартира — вот что было у меня тогда самое ценное. Жду: что сейчас будет? Нас провожали друзья: Лена Черкасская и ее муж театральный режиссер Леня Трушкин. Но тут появляется телевидение, начали нас снимать, я даю интервью. Наверное, это таможенника остановило, и нас быстро пропустили.

Телевидения я никак не ожидала. Я сказала корреспондентам, что еду по рабочей визе, что мне интересно посмотреть, как в Америке работают тренеры в специализированном центре, изучить их опыт, что вполне закономерно: американская школа фигурного катания — одна из сильнейших в мире. Сообщила, что у меня контракт на два года. Я ни на грамм не лукавила, все так и было: и в моих мыслях, и в моих планах, и прежде всего в контракте.

В Нью-Йорке мы несколько часов ждали рейса на Лос-Анджелес. Дети пребывали в совершеннейшем экстазе. Аленка все время у меня спрашивала: ну где тут Америка, где Америка? Я ей говорю: мы уже в Америке. Прилетели в Лос-Анджелес, меня там встречала хорошая приятельница, журналист из Финляндии, причем не спортивный, а политический журналист. Она в это время жила в Лос-Анджелесе. Встречали представители Центра, где мне предстояло работать. Нас погрузили в микроавтобус, и мы поехали в горы. И не на два года, как я думала, а на десять лет.

Гора, озеро, каток

Мы едем, едем, едем, я понимаю, что мы уже далеко от Лос-Анджелеса. И тут мы стали подниматься в горы. Стоял март. Мне еще предстояло узнать, что здесь это самый плохой месяц в году. То, во что мы погрузились, не назовешь даже туманом. Мы буквально пробивались через непроницаемое облако. Причем в этот момент вся моя семья спала, одна я бодрствовала и, естественно, водитель. Я с ужасом смотрела на сплошную мглу. Зная, что предчувствие меня еще никогда не подводило, я с тоской подумала: куда я еду? И в первый раз закралась мысль, что я крепко промахнулась.

Радости ноль. Передо мной стена из серой ваты, петляющая горная дорога, мы, как я понимаю, далеко от города, а я по натуре абсолютно городской житель. Полная неизвестность. И тут я почему-то вспомнила Высоцкого, но не «Лучше гор могут быть только горы…», а: «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг…» Потом, когда мне особенно было нерадостно, я не раз вспоминала эти слова. Особенно когда у меня наступили плохие времена с Миньковским. Когда началось мое бесконечное движение с горы в гору, с горы в гору, я каждый раз вспоминала эту песню. Усидеть в нашей деревушке в то время я не могла. Как выдавалась свободная минута, я из нее пулей летела вниз, в город, к людям, даже не так, просто к океану, лишь бы съехать с этой горы. Для меня она стала на несколько лет клеткой, причем далеко не золотой.

Но ту первую минуту знакомства с горой я очень хорошо запомнила. Дороги почти не видно. Я не понимаю, как и по каким ориентирам наш водитель едет вперед сквозь непроглядную тучу. Наконец мы подъехали к дому, внесли спящих детей, разложились, легли сами. А когда утром проснулись, все вокруг утопало в снегу. Пришли нас поприветствовать сотрудники Центра, потому что хозяин уехал на чемпионат мира. Мне сказали: обживайтесь, осваивайтесь, посмотрите, что вокруг, у вас есть несколько дней и нет никаких дел, пока хозяин не приедет. Мы начали осваиваться в Америке.

У нас первые дни машины не было. И мы буквально из окна Америку разглядывали. Когда мы первый раз услышали по телевидению, что идет большой шторм, мы так потом хохотали, потому что «большой шторм» означал всего лишь снег. По нашим понятиям, просто падает снег, для них это — шторм. Снег шел несколько дней, и у нас на балконе выросла гора метра в полтора.

Наконец я встретилась с хозяином Центра мистером Пробстом.

Этот человек входит в число тех нескольких людей, о которых я могу сказать: в моей жизни они изменили очень многое. Каждый из них стал для меня неким ориентиром. В первую очередь, это Станислав Алексеевич Жук. Второй в этом списке, конечно, Сергей Павлович Павлов. Следующие — Петр Степанович Богданов и Уолтер Пробст. Все четверо многому меня научили и как могли предостерегли от некоторых неправильных шагов в жизни. И даже когда я их не слушала, то, что они мне говорили, потом оказывалось совершеннейшей правдой. Может, не случайно все они были мужчинами, которые во многом меня оберегали. Чего я не могу сказать ни о ком больше, с кем меня сводила жизнь. Потому что по большому счету меня мало кто оберегал, кроме этих людей. Я не говорю о родителях, потому что родные люди — это совершенно другое.

Я хочу назвать имена еще двух мужчин, хотя они стоят несколько в стороне: Фрэнк Кэрол и Карло Фасси — два великих тренера. Я работала с ними на одном катке, и они многому меня научили. Как ни странно, прежде всего фигурному катанию. Как его понимают в Америке, как его понимают в мире. Научили, как профессионально работать, научили профессиональным взаимоотношениям между тренерами, между тренером и спортсменом, между тренером и клубом или администрацией катка. Этого мы дома не проходили. У нас все было построено на другом уровне. Научили меня понятию профессиональной этики, отношениям тренеров и спортсменов — это вообще из области фантастики. Мы еще очень далеко от этих понятий. Так что Фрэнк и Карло, честно говоря, просто научили меня, как полагается работать. Причем как учили? Если я сама не спрошу, ничего не подскажут. Там никакие знания просто так, бесплатно, не раздаются.

Кстати сказать, Жук по этому поводу говорил то же самое. Именно он был первым, кто объяснил, что есть какие-то вещи, которые ни за одну тренировку, даже за неделю, спортсмен никогда не выучит. Я могу совершенно спокойно эти тайны понемногу раскрывать, зная, что изучение данного элемента — длительный процесс. Оно берется не мозгами, а рефлексом, твое тело должно привыкнуть к новым движениям. Поэтому какие-то элементы можно совершенно откровенно показывать, зная эти премудрости. Иными словами, есть какие-то секреты в работе, которые я совершенно спокойно могла открыть спортсмену, но ни в коем случае не должна показать тренеру. И наоборот, существуют темы, по которым я совершенно откровенно могу разговаривать с тренером, но бестолку их обсуждать со спортсменом. Это и есть те профессиональные нюансы, которые у нас пока не зародились. Взаимоотношения не те.

Неправильно думать, что если б наш спорт стал профессиональным, то и взаимоотношения между людьми в нем тоже перешли на профессиональный уровень. Спорт у нас давно профессиональный. Уже с шестидесятых-семидесятых годов, то есть с советских времен, мы работали довольно профессионально, другое дело, что отношения в обществе остались еще советскими. Дело не в фигурном катании, общество целиком пока не готово к таким «производственным отношениям». Особенно в конкурентной среде. Поэтому у нас и бизнес так своеобразно строится. Многолетняя дружба людей рушилась, семьи рушились, и только потому, что у нас не существовало такого понятия, как профессиональная этика, то есть профессиональное отношение к труду и к коллективу.

Район, куда мы попали на временное жительство, оказался фантастическим по красоте. Прежде всего, искусственное озеро, созданное с помощью естественных источников, они его наполнили водой из родников. Чистейшая, прозрачная и очень холодная вода. Ему чуть более ста лет, называется оно Лейк-Аэрохетт, то есть озеро Наконечник стрелы. Мне рассказывали, что когда-то берега озера облюбовали итальянские мафиози. Потому что эта местность — недалеко от границы с Мексикой, а Калифорния — штат, где в начале века запретили алкоголь, табак и проституцию, последняя под запретом до сих пор. Дорога из Лос-Анджелеса доходила только до озера, любое дальнейшее передвижение — только по воде, на лодке или катере. Поэтому если появлялась полиция, то успевали всё убрать, уничтожить, спрятать. Таких историй о нашем озере — множество.

Озеро не только красивое, но и удивительное своим местоположением, потому что это южная часть Калифорнии. В общем, там три озера. Лейк-Аэрохетт, Биг-Бэр и Лейк-Грегори. Они между собой не связаны, и вот еще что удивительно: Лейк-Аэрохетт — одна природа, но отъехали от него, и через двадцать-тридцать минут Биг-Бэр — абсолютно наша Карелия. Кстати, на его берегу поселилось очень много выходцев из еще царской России, эмигрантов первой волны. Там валуны, сосны, ели. Там хорошая рыбалка и есть горнолыжные спуски.

Наше озеро — это дорогое место, поскольку достаточно известное, вода самая чистая — и, как следствие, самые большие ограничения и запреты. Например, лодку не каждый может спустить на воду, рыбу могут ловить только те, кто проживает на наших берегах. А в озере водится очень много рыбы, Сашка ее ловил до дури. Ловил — отпускал, ловил — отпускал. Уже невозможно мне ее было жарить. Пару раз приходили инспекторы, проверяли, правильно ли мы живем. Местные жители садились на катер и ехали в единственный в округе «Макдоналдс». При том, что вокруг озера туда значительно быстрее можно было проехать. Но на катере имеют право передвигаться только те, кто живет в «коммюнити», у кого есть свой причал. А один только причал стоит от тридцати тысяч долларов. Я, конечно, могу его кому-то сдать в аренду, но надо долго регистрировать бумаги, и сделать это довольно сложно. В общем, такая система, чтобы чужих не допускать до берега.

Там шла совершенно особенная летняя жизнь. Городок, где все хорошо друг друга знают, потому что один банк, одна почта, всего два места, где можно выпить хороший кофе. Одна начальная школа, одна средняя и одна хай-скул. Неподалеку, на Лэйк-Грегори, тоже есть начальная школа. И на Биг-Бэр есть еще одна хай-скул. Число жителей не постоянное, потому что многие используют свои дома только летом или в зимние отпуска, то есть в курортное время. Дома обычно на пять, а то и восемь спален. Деться особенно некуда, и в субботу-воскресенье у меня дома иногда ребят восемнадцать ночевали. Все приходят с подушками и спальными мешками. Или Сашкины друзья, или Аленкины школьные подружки. В следующие субботу-воскресенье мои точно так же с подушками и мешками перебираются к друзьям.

Что нас, родителей, вполне устраивало? Я в какие-то уик-энды, которые у меня были заняты соревнованиями в других городах, своих детей рассылала по соседям. Саша занимался хоккеем, там все было по графику. Родители заранее составляли расписание, кто на какие соревнования возит детей. Я сразу оговаривала себе такие условия: до конца марта, даже до начала апреля я — человек занятой. Но с апреля и до конца июня, поскольку учебный год еще длится, мне полагалось возить детскую хоккейную команду. Что ж, до апреля моего Сашку другие родители возили на турниры. Потом наступала моя очередь. То же самое происходило и с Аленой, когда она решила заниматься волейболом. Из ее школы я получала график своих дежурств.

Так как турниры идут не один час, мне полагалось всем детям подготовить обеды. Когда я в первый раз собиралась в поездку, я дочку спрашиваю: Алена, кто что любит? Я хотела каждому ребенку подготовить индивидуальный пакет с едой. Она мне в ответ: мама, что ты придумываешь? Обычно все идут в «Макдоналдс», и мамы покупают биг-маки и колу. Но я такая подорванная мамаша из-за того, что редко своих детей вижу, поэтому в каждый пакет положила и яблоки, и черешню, и какие-то булочки-пирожные. В общем, после этого все дети стали у Алены спрашивать: когда в следующий раз твоя мама дежурит?

По окончании Сашкиного хоккейного сезона устраивался «банкет». Вот что значит «коммюнити», где все друг друга знают! В Лейк-Аэрохетт у нас для торжеств имелось специальное помещение. Мы заказываем заранее день, но не платим, только сообщаем, что мы хотим отметить конец сезона у наших детей. Родители расписывают между собой, кто за что отвечает, то есть кто какую еду принесет. От меня всегда требовали, как они говорили, русские салаты: винегрет и оливье.

Все то же самое повторялось и с Аленкиной танцевальной школой, и с ее волейбольной командой. В этом весь смысл «коммюнити», где с детьми проводят достаточно много времени.

Больше всего в Америке меня поразило отношение в школе к детям. Я первый раз с Сашей пришла в его школу на мероприятие, напоминающее родительское собрание или день открытых дверей. Я с сыном ходила по всем учителям, которые ему преподают различные предметы. Еще и языка английского у меня почти не было, но я уже кое-что понимала. К первому преподавателю подошла, он рассказывает, как счастлив, что Саша учится в этой школе. Ну, думаю, ладно, наверное, я чего-то не поняла. Да и предмет был какой-то простой. Но хожу от одного учителя к другому, и каждый рассказывает, какое огромное удовольствие доставляют ему занятия с моим ребенком.

В Москве каждый день у нас начинался со скандала. Со второго класса я перестала с ним делать уроки. Я наняла чуть ли не по каждому предмету ему преподавателей, которые раз или два в неделю с ним проходили заново все, что он благополучно прослушивал в школе, и помогали ему готовить домашние задания. А тут мне каждый сообщает, какое огромное для него удовольствие работать с моим сыном, какое счастье, что он учится в этом классе. Я решила, что сошла с ума. Мы прилетели в начале марта, он только к середине месяца пошел в школу, а «день открытых дверей» проходил в середине июня, когда они заканчивают учебный год.

Нас пригласили к директору, и он сообщил, что наш ребенок будет нормально аттестован. К нему нет никаких претензий. Но дам вам, говорит он, личный совет и как преподавателя, и как родителя: хорошо бы, чтобы Алекс еще раз пошел в шестой класс, так как с седьмого начинается много новых сложных предметов, и языка ему будет не хватать. И тогда он начнет отставать по физике, математике, другим точным наукам. И Саша второй раз пошел в шестой класс.

Но не только этот доверительный разговор — самые различные формы работы с детьми сильно отличались от нашей школы. До восьмого класса, если родителей приглашают в школу, разговаривают с ними только в присутствии ребенка. А с девятого разговаривают уже с ребенком, но в присутствии родителей. В четырнадцать-пятнадцать лет он уже самостоятельная личность. Никаких криков, никаких унижений. Впрочем, существует совершенно четкая система поощрений и наказаний.

Самый наглядный пример: мой ребенок так запустил мячик, что разбил стекло. Меня, естественно, пригласили в школу, объявив, что вставить новое стекло стоит столько-то. Я тут же выписала чек. Но так как он при этом еще с кем-то подрался, то следующие три дня ребенок мой может пользоваться автобусом только в одну сторону. Тот его привозит в школу, а после занятий Саша к автобусу не идет. Он должен два часа выполнять какую-то работу в школе, что-то чистить, где-то убирать. Получается, что через два часа после окончания занятий за ним в школу должна ехать я. Но за то время, что у меня уходит на доставку его домой, я теряю как минимум два-три урока. Урок — двадцать минут. Урок — сорок долларов. Прошло две недели, Саша меня попросил, чтобы я купила ему какую-то ерунду, и пришлось ему объявить: «Саша, я за три дня потеряла двести пятьдесят долларов. Это раза в два больше, чем ты у меня сейчас просишь». Вот и всё. И никаких указаний, криков, махания пальчиком — ничего. Экономический стимул.

Я ему ничего не говорила: ах ты, такой-сякой. Я, скрипя зубами, молча оставляла свою работу, ехала за ним, забирала его, привозила домой. Но вот подвернулся удобный момент, я ему популярно все это объяснила. Он не может рассчитывать на подарок, потому что эти деньги я благодаря ему как раз и недополучила. Он сделал для себя вывод.

Центр Уолтера Пробста

Когда появилась машина, я Эдику, брату мужа, предложила: давай посмотрим, где мой каток. В первую неделю из дому выйти действительно было невозможно, снега было по колено. Мы подъехали к Центру. Я даже не вошла вовнутрь. Я смотрела в его прозрачные окна во всю стену. Внутри растут деревья. Он оказался небольшим, но очень уютным. Пока я в окно смотрела, конечно, меня заметили и обратили внимание, что я не захотела войти.

Второй раз я к Центру подъехала, когда Фрэнк Кэрол (он был старшим тренером) и Робин Казинс вернулись с чемпионата мира. Тогда я впервые переступила порог Центра, где мне предстояло работать не два года, как я думала, а десять лет. Я с каждым поздоровалась. Эдик переводил. Я спросила, к какому времени должна приходить на работу. Это у Фрэнка вызвало сильное удивление. Он отвечает: в любое время. У нас же на катке расписание парного, одиночного катания и танцев составлялось до минуты. Причем на тренировку другого тренера приходить нельзя.

Две недели до приезда Кэрола и Робина у нас были потрачены на натурализацию. Нам открыли счета в банке, всем этим занимался исполнительный директор Центра. Помогли записать Сашку в школу, а Аленке подыскали детский сад. Алена, естественно, ни слова по-английски, какой язык в четыре года. Муж вроде бы понимал, но не говорил. Мы держались на Эдике. Зато Сашке оказалось легче, чем кому-либо из нас. Сашка учился в английской спецшколе. Мы выяснили, что оказались в небольшом «коммюнити», познакомились с соседями.

Сашку мы все дружно проводили, посадили в школьный автобус. Он поехал вместе с соседским мальчиком-индусом, который жил рядом. Эдик ему говорит: если что, ты ему помоги, он английский не знает. Через несколько часов мы Сашку встречали, и этот мальчик мне говорит: ну с английским у него более или менее нормально, а вот с таблицей умножения гораздо хуже. Это сообщение вызвало приступ смеха, потому что буквально до дня отъезда Сашка в своем четвертом классе ее изучал. Сколько мы Сашке денег давали, чтобы он ее выучил! Каждый, кто с ним занимался, запоминал эту таблицу в любом порядке, — но не Сашка. И вот выяснилось, что с английским у него все хорошо, а с таблицей умножения ничего не изменилось.

Первое время меня занимали совсем немного, поручили какие-то групповые занятия. До мая я, по большому счету, не была задействована. Я проводила лишь несколько уроков в неделю, чтобы освоиться. Зарплату платили исправно, у меня же контракт. Это соглашение выглядело довольно интересно. В нем прописали определенную сумму. Не учитывались те дополнительные деньги, что я сама заработала, то есть при любых условиях я бы имела свои семьдесят пять тысяч в год. Но если я эту сумму не набирала, мне ее доплачивали.

Центр этот частный. Когда мы приехали, ему не было и трех лет. Владелец — Уолтер Пробст. Его супруга, очень красивая женщина, каталась в «Айс-Капетс» — знаменитом американском ледовом шоу. Старший тренер Центра Фрэнк Кэрол работал в «Айс-Капетс» тренером. И Джим Гроган там работал, и Робин Казинс оттуда. То есть она всех своих и пригласила в Центр.

Когда-то к нам в страну приезжала труппа «Холидей он Айс», открытие для советского зрителя 1950-х годов. В Америке было несколько таких групп: «Айс-Капетс», «Айс-Форес», уже упомянутый «Холидей он Айс», потом в Европе еще существовал Венский балет на льду. По-моему, первый, кто к нам приехал, — Венский балет.

Уолтер, хозяин Центра, человек очень интересный, и о нем невозможно не рассказать. Он своей предыдущей супруге открыл бизнес. Той нравилось заниматься фэшн-дизайном. А Кэрол, его вторая жена, работала у предыдущей в магазинчике. Жена приходила домой и рассказывала мужу, какая замечательная женщина Кэрол. Что у нее две девочки, как у нее жизнь складывается или, наоборот, не складывается. Когда супруга умерла, Уолтер через какое-то время пришел к Кэрол и сказал: я так много про вас знаю. И предложил ей руку и сердце. Ей он подарил этот Центр.

Пробст был очень богатый человек. Однажды я его спросила, с чего он начинал. Он ответил: «Когда я закончил университет, на мне был новый костюм, диплом и несколько долларов в кармане». Его ближайшим другом по университету и дальше по жизни был парень, которого звали Джеральд Форд. Этот парень стал президентом США. Пробст по образованию юрист, специализировался в крупном бизнесе. Когда я приехала, он только-только отошел от активной деятельности.

Уолтер купил сначала один каток, а потом соорудил второй, где я работала. Купил кэмп рядом с катком. То есть создал все условия для качественной спортивной подготовки. Хотя многие ему говорили: зачем такое городить в горах, лучше было открыть все то же самое в Палм-Спрингс, это приносило бы больше денег, так как земля в Лейк-Аэрохетт очень дорогая. И место сезонное. Зимой туда совсем не просто доехать, и получалось, что Центр держался прежде всего на тех детях, которые жили в нашем городе, плюс тех, которые приезжали в горы надолго. Уолтер как хороший бизнесмен понимал, что для раскрутки такого дела нужно изначально собрать звездный тренерский коллектив. Что и было сделано. В Центр приехали Фрэнк Кэрол, один из самых знаменитых тренеров одиночного катания в Америке, Карло и Криста Фасси, знаменитый итальянский тренер и его супруга, воспитавшие не одного олимпийского чемпиона. Долгие годы там работали олимпийский и мировой чемпион англичанин Робин Казинс, тренер из Англии Джим Гроган, серебряный призер Олимпийских игр шестидесятого года в Скво-Вэлли. В Центре висела фотография олимпийского пьедестала 1956 года (Кортина д'Ампеццо), нас веселило, что почти весь этот пьедестал собрался на нашей горе. На первом месте стоял Дик Баттон, который каждый год комментировал в Центре выступления, на втором месте — Джим Гроган, на третьем — Карло Фасси. На этой фотографии они все расписались. Теперь им было за шестьдесят.

В общем, дело у Пробстов пошло. Десять лет у них был крупнейший центр подготовки фигуристов в Штатах. На раскрутку ушло какое-то время, но я же приехала, когда Центр работал третий сезон. Второй сезон действовало два катка. Центр воспитал такую звезду, как Мишель Кван. Мои ученики чехи Радко Коваржикова и Рене Новотный стали чемпионами мира. Я была горда, что первыми звание чемпионов выиграли мои спортсмены, что я не подвела мистера Пробста, так как Уолтер ко мне всегда очень нежно относился. Уолтера, к сожалению, уже не было в живых, когда Кэрол мне как-то сказала: «Ира, он за тобой оттуда следит и он за тебя счастлив». Когда у меня наступил трудный период в жизни, они меня и морально, и материально здорово поддерживали.

Я с Кэрол по-прежнему переписываюсь. Человек сказочной доброты. У нее, конечно, нет такого бизнес-таланта, как у покойного мужа. Уолтер говорил, что не проиграл в жизни в суде ни одного дела.

У него удивительная история жизни. Человек в бизнесе должен быть лишен сантиментов, но как трогательно все в Центре было организовано! У нас два раза в год обязательно проходили показательные выступления всех участников. Обычно один раз — под Новый год на открытом катке, хотя надо льдом была крыша. Весь городок съезжался на это представление. Обязательно проходил праздник и в разгар лета. В нем участвовали дети, которые обучались по летней программе.

Прошла пара сезонов, и летний лагерь так разросся, что мы каждый месяц стали проводить показательные выступления. Каток специально сужали, выставляли вокруг него столы. В день памяти Карло Фасси съехались на праздник все ученики. Часть из них между собой, мягко говоря, не очень общались, но никто не отказал, заявились все. Уолтер, несмотря на то что это были детские выступления, торжественно объявлял каждого. В заключение он вывозил в центр катка торт килограммов на сто пятьдесят. И каждому сам отрезал кусок.

Летом (а дети приезжали летом на три-четыре недели), в конце июня, в конце июля и в конце августа, он всех приглашал к себе домой. Дом невероятный, дизайн столовой делал Пьер Карден, и в такой дом запускалась орава детей, и жарилось барбекю. На Рождество в столовой собирались все сотрудники Центра, коллектив сложился потрясающий. Восемнадцать тренеров работало в Центре.

Я с интересом наблюдала, как Фрэнк общался с Карло. По результатам, по справедливости, по таланту ученица Кэрола Линда Фронтиани должна была стать олимпийской чемпионкой восьмидесятого года в Лейк-Плэсиде. Карло все сделал, чтобы Линда проиграла, чемпионкой тогда стала Аннет Пётч. Но по катанию немка явно не тянула на олимпийское «золото». Ее выступление в короткой программе заслуживало иных оценок. Но, похоже, Карло считал, что олимпийскими чемпионами и чемпионами мира в Америке могут быть только его ученики. Та олимпийская история развивалась на моих глазах, и теперь мне было интересно, как уживаются эти два человека, тем более они и дальше продолжали конкурировать. Но, как ни странно, работали они очень мирно. На одной из тренировок не очень хорошо себя повел один итальянский спортсмен. И хотя старшим тренером у нас считался Фрэнк Кэрол, Карло своего итальянского мальчика буквально пинком выгнал с катка.

В Штатах есть такое понятие, и оно очень хорошо там всегда демонстрируется, — это профессиональная этика. Надо отдать должное и Карло, и Фрэнку, а потом и Кэрол Лич, они приняли меня в свою компанию. Но и я не нахальничала. Я ни у кого из них ни одного ученика не забрала, не переманила. Если ко мне подходили и просили дать урок, я сначала спрашивала у спортсмена, получил ли он на эту инициативу добро от своего тренера. А потом узнавала еще и у тренера, над чем я могу поработать с его учеником, в чем они видят мою помощь? Но они ко мне присматривались. И только года через два стали меня уже по-настоящему вводить в свой круг и подпускать к более серьезной работе.

Сложной работы я не боялась. Я много раз доказывала свою состоятельность. Мишель Кван перед первым чемпионатом мира работала со мной больше, чем с ее личным тренером Фрэнком. Она тренировалась у нас четыре дня в неделю. Фрэнк ей давал уроки только в пятницу и понедельник, потому что в субботу и воскресенье не работал. И первую программу к чемпионату мира делала ей я.

После первой же тренировки на чемпионате Фрэнк меня спросил: «Ира, почему ты не рядом со мной у льда?» Я отвечаю: «Я работаю в Центре, а здесь вы старший выводящий тренер». То, что я лишний раз свою физиономию в телевизоре не показала, они оценили. Они меня не раз проверяли, тихо и без шума. Прежде всего, я для них была человеком из Советского Союза, которая на двенадцать лет всем парам с Запада перекрыла кислород. Они знали, что в Союзе совершенно другая система работы. Знали, что и другое изучение техники, — у нас действительно совершенно иная постановка техники, чем в Америке, особенно прыжковая. Но я не стеснялась учиться. Я спросила разрешения и очень часто стояла рядом с Фрэнком. Не для того, чтобы за ним подглядывать, а чтобы слышать, как он говорит. Я любую ошибку видела, но как по-английски произнести нужные слова? Не длинной тирадой, а четко и коротко.

У меня был очень смешной случай. Самые первые мои ученики — это пара: ему шестьдесят, ей пятьдесят. Они приехали ко мне из другого штата брать уроки парного катания. Когда я их увидела, мне чуть плохо не стало. Если он в своей долгой жизни постоянно катался, то она никогда на коньках не стояла. Буквально прямо перед приездом она впервые надела ботинки для фигурного катания. У них роман. И она мужественно — я всегда поражалась женскому героизму — ради любимого в пятьдесят лет встала на коньки. Не просто встала, а пыталась еще вместе с ним брать уроки парного катания. Я стала вспоминать поддержки, которые выполняли Протопоповы, так называемые партерные, чтобы мои ученики с урока ушли живыми. Все же в конце первого занятия я у них спросила: «Ну почему парное катание, может лучше танцы?» Он на меня так посмотрел — я этот взгляд помню спустя почти двадцать лет — и сказал: «Ирина, я хочу делать с ней поддержки». Это совершенно по-другому звучит по-английски: «Want to lifting her». То есть возносить, поднимать ее. Тут цель не просто кататься, а еще поднимать ее в поддержке. Возносить!

Шло время, у меня стало появляться все больше и больше учеников, самых разных по возрасту, положению, мотивации. Наконец приехал невероятный фрукт! Парень был призером чемпионата мира по фигурному катанию на роликах, но катался и на обычных коньках. Он заявился с партнершей брать у меня уроки. Наверное, он первым, не стесняясь, стал поправлять мой английский. Он оказался замечательным человеком, и я с ним тоже до сих пор общаюсь. Он был взрослее большинства моих учеников, ему уже подошло к тридцати. Я и до него справлялась: правая, левая, левая, правая. Все, что касалось работы, объяснять оказалось не так сложно. Но то, что касалось чуть-чуть иных взаимоотношений, не очень-то получалось. Особенно с маленькими детьми. Именно он мне помог перейти некий барьер. Но и после я иногда ляпала такое, ужас! Надо мной смеялись и мои родные дети, и ученики. Но больше, конечно, собственные дети.

Если требовалось закатить скандал, если я нарывалась на мерзкое обслуживание, оба моих англоговорящих ребенка тут же отходили в сторону, как, кстати, и Оксана Пушкина, которая в отличие от меня язык учила, как и ее сын, который с трех лет в Америке. Потребовать в ресторане или на курорте то, что полагается, — это право оставалось исключительно за мной. Я вывела формулу, почему, когда я ругаюсь, меня понимают. Дело в том, что почти все, кто работает в сервисе, тоже говорят далеко не на чистом английском. Поэтому мой broken English, то есть сломанный язык, они понимали достаточно легко. Может быть, еще все, чего не знаю, я дополняю мимикой, так что даже не надо сильно напрягаться, чтобы меня понимать.

Но с языком я много раз попадала в смешные истории. Мне многое разрешалось на катке, голос поднимать и даже кричать на льду могла только я. Конечно, я не кричала криком, просто повышала голос, потому что у меня не хватало слов высказаться на английском, объясняя, что элемент сделан не так. Положить руку на плечо ученику разрешалось тоже только мне, больше этого никто не делал. Иначе это могло быть расценено как сексуальное приставание. Кричать на черного студента и объяснять ему, что он неправильно выполняет задание — расизм, потому что я белая женщина. В тот момент, когда я на повышенных тонах что-то объясняла, тренерский коллектив исчезал в служебной комнате и делал вид, что ничего не замечает.

Уолтер занял особое место в моей жизни. Он удивительно в нашем деле разбирался, не имея в нем никаких знаний. Однажды я поехала с ним на соревнования. Он уже тогда был очень пожилой человек. И вот он сидит рядом со мной, с полузакрытыми глазами, на женском одиночном катании. Я этот вид терпеть не могу. Думаю, что он испытывал к нему примерно те же чувства. Кто-то там прокатался, мы ждем оценки. Он говорит: будет такая оценка. Я: почему? Он отвечает: здесь и здесь она элемент сорвала, а предыдущая их сделала. То есть с полузакрытыми глазами он успевал увидеть все, что происходит на катке.

На финансировании Центра Пробст не экономил. Снаружи каток украшали цветы. С уходом Уолтера цветов стало меньше, а деревья разрослись. Центр жил по-настоящему только при нем. Уолтер построил замечательный зал хореографии.

Трогательно и смешно было за ним наблюдать, когда в Центре появилась Лена Черкасская. Когда Уолтер ее впервые увидел, ему уже было за восемьдесят. Он в нее влюбился. Она не знает английского, он, естественно, не знает русского. Он ее подвозил домой, и они даже о чем-то говорили. Уолтер часто стал приходить на каток. Он помог ей быстро получить документы. Весь каток наблюдал с замиранием сердца, как он стоял около льда и смотрел на нее. Ленка была увлекающимся человеком. Она, поскольку языка ей не хватало, все показывала. И делала это очень красиво. Он же просто стоял сзади и смотрел. Один раз я Кэрол спросила: «Ты не ревнуешь?» Она ответила: «Нет, если он может любить женщину в таком возрасте, значит, он живет». Он приходил в хореографический зал, но не входил туда, он — хозяин всего этого Центра, — а стоял и сквозь стеклянную дверь смотрел, как Лена работает.

Лена в тот период, когда занималась с Мишель Кван, совершила чудо. Угловатая девочка — такая американская китаянка, шлеп-шлеп-шлеп — вдруг стала расцветать!

Через наш Центр прошла олимпийская чемпионка Сара Хьюз, каждое лето тренировалась у нас вся китайская сборная. Канадская пара, поделившая с нашими Бережной — Сихарулидзе олимпийское «золото», тоже занималась в Центре, причем Салли приезжала ко мне с двумя разными партнерами. Европейцы почти все проводили у нас лето, сборные Франции и Италии выходили на наш лед в полном составе. Нам было интересно работать, потому что собирались лучшие спортсмены мира, и мы действительно стали международным центром. Сначала по коллективу тренеров — спасибо, мистер Пробст, — а потом и по уровню тех, кто к нам приезжал. Отовсюду собирались люди: и из Австралии, и с Филиппин, и из Японии. Уж на что Канада в фигурном катании самостоятельна — и та к нам заглядывала. Естественно, вся сборная США знала наш Центр.

В год моего приезда Уолтеру было семьдесят восемь лет. Кэрол, наверное, пятьдесят шесть. Я могу сказать только одно: со мной случилось чудо, я попала к удивительно добрым людям в замечательное по красоте место.

Однажды Фрэнк, заметив, что я делаю, сказал: «Ира, не надо бесплатно работать». Я говорю: «Ерунда, я потратила всего несколько минут». Он мне сделал замечание: «Ты понижаешь общий рейтинг, есть профессиональная этика и договоренности. Не надо против этого идти». С нами работал тренер, индеец, дед его был когда-то вождем. Вероятно, когда катался, он считался талантливым фигуристом. Потом у него наступил период, когда он выпивал, потом женился, у него родились пятеро детей. Он работал очень много. Когда Уолтер пригласил его работать, он ответил: «У меня, к сожалению, нет лишних денег, а надо покупать машину. А там, где я сейчас работаю, я могу обойтись без машины». Уолтер: «Бери мою», поскольку нужна была не просто легковая, а джип, зимой там же все снегом заносит. Тренер: «Я не могу такую машину взять». Уолтер: «Хорошо, я тебе продам». Тренер: «У меня нет таких денег». Уолтер: «Доллар есть?» Тренер: «Доллар есть». — «Ну вот, — подводит итог сделки Уолтер, — давай мне доллар, считай, что ты ее купил». И это тоже капитализм. Понятно, что у человека пятеро детей и, естественно, жена не работает. Он на этой машине много лет возил всю свою семью. А потом купил себе новый джип.

Когда Уолтер ушел из жизни, наступили тяжелые времена. Не сразу, но потихоньку стало видно, что уровень Центра начал съезжать.

На похоронах Уолтера я впервые в жизни оказалась в лютеранской церкви. Совершенно все другое, в сравнении с нашей церковью. Вел прощальную церемонию человек, который служил, как я понимаю, священником в этой церкви. Он говорил, что человек, с которым мы прощаемся, прошел красивый жизненный путь. Он вспоминал, как в этой церкви венчал его с Кэрол.

Уолтер купил для этой церкви много земли вокруг. И это в Палм-Спрингс, где каждое дерево стоит безумных денег, потому что здесь орошаемая пустыня, а за церковью раскинулся красивый сад, который сам Уолтер и создал. И перед церковью стоянка для машин вся была окружена цветущими деревьями. Церковь выделялась в городе не архитектурой, а именно тем, что ее со всех сторон окружал сад.

В Палм-Спрингс есть госпиталь Эйзенхауэра — один из самых известных в Америке. Один из его корпусов — это Пробст-билдинг. Это здание Уолтер построил на свои деньги и подарил госпиталю. Выступал на поминальной церемонии и директор госпиталя, сказав, что с тех пор, как попечительский совет возглавил Уолтер, госпиталь не имел ни финансовых, ни иных проблем.

Выступали дети из нашего Центра. Мало того что Уолтер по сути организовал Центр, он еще при нем создал фонд финансовой помощи для ребят из малоимущих семей. Одним фонд помогал достичь результатов, другим — просто заниматься спортом. Не у всех родителей в Америке на это достаточно средств. Существовали разные формы помощи. Кому-то давалось пять бесплатных занятий, кому-то частично их оплачивали в течение года.

Выступали в церкви с добрыми воспоминаниями и люди, с которыми Уолтер в разное время имел общий бизнес. Не потому, что человека не стало, о нем стали хорошо говорить, а потому, что он действительно много добра сделал при жизни. Вот это меня поразило больше всего! Богатейший человек, с умением делать деньги, но с не меньшим даром делиться ими.

Помню, как мы первый раз приехали к нему в Палм-Спрингс, потому что они с Кэрол после чемпионата мира вернулись не в горы, а в дом на равнине. Надо сказать, что этот город не просто возведен в пустыне, а еще и расположен над подземным озером. Там есть проспект Фрэнка Синатры, в городе живут в основном кинозвезды. Они вроде бы сбежали из Голливуда, но Палм-Спрингс не так далеко от Лос-Анджелеса, на машине полтора часа. Зато там всегда теплые зимы и теплые вечера. Полгорода — это гольф-клубы и теннисные корты. Дома прямо на гольф-корсе стоят. Две гостиницы, к которым можно подъехать только по воде, а потом въехать на территорию гостиничного гольф-корса под водопадом. На следующий день Уолтер нам показывал городские достопримечательности: эту гору мы специально построили, чтобы песчаные бури не засыпали нам гольф-корс. Я пораженная: «Как построили?» Он: «Да как в Диснейленде». Тогда я ему выдала, а Эдик перевел, что по советским понятиям мы попали в самое логово американского капитализма. Он долго смеялся.

Дом у Пробстов был, если посмотреть сверху, в виде буквы «П», внутри «буквы» устроили бассейн. Мои дети забрались в него поплавать, а к ним выходит человек во фраке и в перчатках. Наклоняется к Алене и говорит: «Что ты хочешь, маленькая принцесса?» («What you want, little princess?»). Она еще по-английски ничего не знала, но сказала: «Orange juice». Почти весь ее словарный запас. Он у нее спрашивает: «Fresh?» («Свежий?») И она ему, как принцесса: «Of course, fresh». И этот официант в белых перчатках стал с деревьев срывать апельсины и делать из них fresh orange juice!

Нас разместили по трем спальням. Мы с Миньковским спали буквально под пальмами. Сашке тоже досталась своя комната. Алену отвели в комнату для девочек, дочек Кэрол, где она остолбенела, увидев кровать, на которой лежало восемнадцать подушек, я посчитала, не поленилась. Длинненькие, коротенькие, большие, кругленькие. Когда я утром пришла посадить ее на горшочек, то среди этих подушек я ее не могла найти. У меня первая реакция — ужас! Я кралась на цыпочках, чтобы никого не разбудить, все подушки перерыла — Алены нет! Зашла к Сашке посмотрела, Сашка спит. Иду к Миньковскому, бужу его: «Леня, Аленка пропала». И тут мы слышим. Аленка у нас всегда щебетала, она все время поет, и этим очень мою маму напоминает. Мы с ним выскочили наружу. Идет нам навстречу ребенок посреди всего этого рая. Идет — мы только-только из Советского Союза приехали — в ночной байковой рубашечке и поет. Она, естественно, проснулась раньше всех, нашла, где кухня. Ей там прислуга приготовила оладушки. И теперь она разгуливает по всему дому.

Моя перестройка

Нелегко мне пришлось поначалу в Америке, очень нелегко. Я впервые пришла в Центр и вижу, как Робин Казинс, олимпийский чемпион, работает с шестидесятилетним человеком и учит его сгибать коленки, чтобы он не сильно падал на льду. Тем же занят и великий Карло Фасси. Нам, советским специалистам, такое «падение» непонятно. «Вот я, тренер, воспитавший олимпийского чемпиона», — и сразу начинается снобизм. Мол, я только на этом уровне работаю. В Америке любой тренер, неважно, сколько у него чемпионов, имеет часы, когда он работает с начинающими. Может быть, знаний у них меньше, чем у наших, но профессионализм настоящий. Я в течение дня переходила от начинающего к пожилому, если не сказать старому человеку, от профессионалов, которые идут на мировые чемпионские звания, к тем, кому по природе противопоказано на лед вставать. Причем с каждым надо найти общий язык.

Изначально, когда я только стала тренером, я так любила фигурное катание, что эта любовь меня подстегивала, заставляла агрессивно действовать, чтобы идти на результат. Я пыталась и своим ребятам на катке передать те же ощущения. В Америке, как ни странно, мне подобное оказалось делать легче, чем дома. Только надо было сразу понимать: есть ли у этого ребенка способности, а у его родителей амбиции и понимание, что сын или дочь в состоянии подняться очень высоко? Если есть, значит, я с ним работаю. У большинства таких амбиций, чтобы страдать, но идти на первое место, нет, почти у всех родителей одна задача — чтобы ребенок проводил время среди нормальных детей и физически развивался. Но это не важно — я и с ним работаю.

Они у меня берут уроки, они за это мне платят. Сначала меня мало что волновало. Потом, когда мы постепенно, но вросли в их жизнь, многое поменялось. Нам говорят: в Америке нет элиты. Неправда, в Америке четко ранжированное общество. Другой вопрос, что чем выше они стоят, тем сложнее к ним попасть, они к себе не подпускают. Они не будут, как наши на пляже, тут же рассказывать про всю свою жизнь. Мы же сокровенные мысли первому встречному рассказываем, поэтому и бьют нас больнее. В этом плане мы, если можно так сказать, нечистоплотное общество. А они, чтобы не создавать таких ситуаций, не посвящают никого в свои секреты, не дают лишней информации, которая в какой-то момент может быть использована против них. Они живут с установкой, что углублять отношения не имеет смысла. Мы иные: мы или любим взахлеб, или деремся до крови. Никакой золотой середины. А там главенствует одно: прагматизм и компромисс — и все нормально. Со временем я вошла в более близкие отношения и с учениками, и с их родителями. У меня в итоге собралось много учеников, и я прекрасно знала, с кем как надо работать.

Вот обычный пример из жизни тренера Центра. У меня один из первых учеников — ну просто сошедший с экрана Винни Пух. Он терпеть не мог фигурное катание, для него каждый раз выходить на коньках — мука смертная. Его в Центр приводила бабушка, которая понимала, что внуку надо как-то бороться с весом, хоть какими-то физическими упражнениями заниматься. На первых занятиях мальчик более или менее меня слушался, а потом я уж не знала, как его хоть что-то упросить сделать, мне же никогда не приходилось своих учеников насильно заставлять заниматься спортом. И вдруг он мне сам подсказал, как с ним справляться. Он у меня спрашивает: Ирина, а как будет по-русски такое-то слово? Естественно, слово плохое. Его интересовал исключительно наш российский мат. Я ему сказала. Он переспрашивает: как, как, как? И тут я сообразила: ты прыгни, тогда я тебе еще раз повторю. Так мы с ним начали заниматься фигурным катанием. Учитывая, что с первого раза американцу повторить наши ненормативные слова невозможно, а если даже повторит, все равно сразу не запомнишь, он напрыгал раза в два больше, чем надо. На следующем уроке он начинал меня снова спрашивать. Но я тоже не лыком шита, каждый раз поднимала цену. Уже не просто прыжок, а два прыжка. Если изучается сочетание из двух-трех слов, то уже отрабатывается комбинация. Бабушка сначала никак не могла понять, что я делаю с ее внуком — ни у кого он никогда не прыгал, а у меня скачет кузнечиком. У нас по расписанию проходили три занятия в неделю, и он после моего двадцатиминутного урока уходил с катка мокрый насквозь. Правда, я так и не поняла, что ему в конце концов понравилось больше — фигурное катание или русский мат. Этот случай показывает, что почти с каждым учеником приходилось находить какой-то интерес, втягивающий его в урок.

Была у меня и девочка, которая терпеть не могла фигурное катание, но больше всего прыжки. Ненавидела произвольное катание, но вполне терпимо относилась к «школе». И хотя «школу» давно отменили, в Америке еще долго ее продолжали изучать. Проводились даже чемпионаты Америки только в «школе». Вообще «школа» — это кайф для тех, кто ее понимает и умеет исполнять. Есть же люди, которые любят чертить. Так вот упражнения в «школе» — примерно то же черчение, только не руками, а ногами.

Тогда я ей стала рассказывать про прыжки. Например, я ей говорила: что такое «сальхов»? Это та же тройка плюс петля назад внутрь из «школы». Только он заканчивается чуть-чуть другим усилием. Я ей стала все фигурное катание раскладывать через «школу». Нас раньше так учили: есть микроэлементы, есть макроэлементы. Но к каждому макроэлементу подход идет от микроэлементов. А они складываются из тех элементов, которые как раз существуют в «школе».

Я не смогла углубленно изучать язык, потому что сразу начала работать. Но в моем деле вся терминология английская, поэтому мне, чтобы сказать — подняли ногу, подпрыгнули, поехали, сделали то, сделали это, особенно язык изучать не пришлось. А вот когда мы с мужем судились-расходились, мне пришлось по-настоящему внедряться в английский, чтобы понять все тонкости обсуждения дела в суде.

Если бы я ходила куда-то на занятия, я бы язык, конечно, учила правильно: грамматику, словосочетания, падежи и спряжения. А я просто по ходу, по жизни его хватала. При этом у меня несколько раз возникали забавные ситуации из-за языка. Мне сказали: чтобы лучше усваивать язык, надо смотреть новости. Там фразы построены коротко и ясно. К тому же они иллюстрированы, понятно, что происходит и о чем речь, но главное — короткая информация. И сразу два действия — визуальное и словесное. Был конец мая, прошли по CNN местные новости, а я в основном смотрела местные, то, что называется «локал ньюс». В них показывают все, что происходит в Лос-Анджелесе и в его окрестностях. В завершение показывают пляж, уже марево от камней, вокруг девушки в купальниках и все остальные пляжные радости. И фраза такая: «Some men Los-Angeles beaches ready for summer». Слова bitch и beach для меня одинаковые, я их еще не сильно различала. Вот и думаю, ничего себе новости. Такое количество местных б… готово к лету.

У меня вылетел шуруп из конька, и одна из моих учениц подходит ко мне и говорит: «Ирина, ты потеряла screw». Если брать фигурное катание, то у нас это слово обозначает вращение, так оно и называется — «положение винта». По-русски — скручиваться, свинчиваться. Когда ты неправильно группируешься, не прямо стоишь, то начинаешь скручиваться. Я выучила это слово — screw, и запомнила. И однажды я давала урок, а девушка была малоспособная к фигурному катанию, к тому же с большим бюстом. Поэтому, когда она начинала вращение, естественно, с прыжка она все время падала. Я ей говорила: «Linzy, why you screw yourself?» Но по-английски это типа того, извините меня, что ты сам себя е… Она раза два мое предложение прослушала, потом подходит ко мне и говорит: «Ирина, это очень нехорошее выражение, не надо так говорить». И это всего лишь две ситуации из множества, в которые я попадала.

Я, наверное, года два после переезда говорила: «I'm sorry my English». И однажды кто-то из моих учеников мне говорит: «Да что ты, у тебя совершенно замечательный английский. Вот Карло (это про великого Фасси, который в США живет с шестьдесят первого года) я до сих пор понять не могу». Дело в том, что у каждого языка есть своя особенность. Например, итальянский. Он настолько мягкий, что дает в английском совершенно особенный акцент. Впрочем, как и русский. Наше раскатистое «р» в английском не заметить невозможно — как бы мы ни учили язык, сколько бы на нем ни говорили, все равно проявляется. Если ребенок хотя бы первые годы говорил по-русски, наше «р» в его речи, как правило, проявляется.

Аленка у меня совершенно чисто говорит по-английски. Причем заговорила почти сразу, как мы приехали. Я даже поразилась. Мне объяснили: ребенок, который приехал до одиннадцати лет, легко входит в среду, в язык, в страну. Ребенок, оказавшийся за рубежом после одиннадцати, как правило, до конца не вписывается.

Находить к каждому ребенку разные подходы — это, конечно, интересно, но совсем другое дело, когда появляется настоящий талант.

Я помню день, когда к нам в первый раз приехала Саша Коэн. Как она талантлива, было видно из любого угла катка. Карло Фасси даже замер, а после паузы спросил: «Что, опять русская?». Он услышал, что я разговариваю с мамой девочки по-русски. Бабушку Саши я знала еще по Одессе. В этом городе она считалась крупным специалистом по легочным заболеваниям. Правда, когда мы ней познакомились, Саши еще на свете не было.

Саше тогда было десять лет, и она уже замечательно каталась. Но самые первые тройные прыжки и многие двойные она училась прыгать у меня. При этом шла непрекращающаяся борьба характеров. Она в свои десять-одиннадцать лет буквально мне заворачивала мозги. В какой-то момент я даже сказала, что не хочу с ней заниматься. Она все время меняла тренеров, и я понимаю, почему. С ней мало кто мог сработаться и, в общем, не сработались многие тренеры. Она сама лучше всех знала, что ей нужно делать и над чем работать. Это еще можно принять, когда перед тобой на льду более или менее взрослая девушка шестнадцати-восемнадцати лет, то есть — спортсмен уже понимает, что надо делать, и ощущает, как. Но когда тебе рассказывает, как полагается учить элемент, одиннадцатилетний ребенок!..

Они приезжали ко мне два раза в неделю. Жили они ближе к Сан-Диего. Мама решила, что укротить ее ребенка смогу только я. Один раз я Саше сказала: «Все, я не буду с тобой работать, зачем мне брать у твоей мамы деньги, если ты все равно меня не слушаешь? Приезжай, сама катайся, сама тренируйся. Зачем тебе мой урок нужен? Я все время тебя уговариваю сделать то, что необходимо, а я никого не уговариваю». Амбиции в этом ребенке бушевали сумасшедшие.

Я задавала себе вопрос: почему в Америке всех, кто учится чему-либо, называют студентами? Мы у себя говорим «ученик», «спортсмен», «фигурист». А там — студент. Я нашла ответ, пусть для себя, но нашла. Ко мне приходят, чтобы я поделилась своими знаниями, естественно, за плату. Моя задача построить урок так, чтобы люди, пришедшие раз, приходили ко мне и завтра, и послезавтра. И вовсе не потому, что у нас есть какие-то взаимные обязательства. Этому человеку у меня интересно, я ему помогаю в решении тех задач, которые он себе поставил. Когда у меня в Москве была специализированная группа, и я собрала этих ребят из разных городов, то на мне висела ответственность за их здоровье, за их питание, за их образование, за оформление их документов. На мне висело столько всего, что это давало мне право называться наставником, второй мамой, как угодно, но в том же смысле.

В Америке Саша Коэн никого из тренеров никогда не будет вспоминать: ни меня, ни Тарасову. Совсем не потому, что она приходила на тренировку и пыталась, как я уже говорила, тренироваться сама в свои десять лет. Замечу, что, несмотря на ангельскую внешность, она была совсем не нежной девочкой. Характер мощнейший. Повзрослев, она научилась его скрывать, а когда была поменьше, не умела притворяться.

Но у меня каталась и другая девочка, Сима Ганаба. Она из Ирана. Симочка младше Саши на год. Причем она уже прыгала все двойные. Недокручивала четверть оборота, но прыгала. Сашка так еще не могла. Я ей говорю: Саша, посмотри, как Сима прыжки делает. Раз сказала, второй. Но когда я в третий раз повторила, она мне ответила: «На следующих соревнованиях Сима мне проиграет». Я удивилась: «Как же она тебе проиграет, у тебя таких прыжков нет, а она уже ими владеет». Но на следующих соревнованиях Сима действительно проиграла. Причем Сима была намного эмоциональнее Саши.

Сима каталась потом в паре с братом, но в семье сложилась тяжелая ситуация. Родители расходились, и нередко детей мама оставляла у меня дома. Мы с ней успели подружиться. Она их прятала в моем доме, так как отец грозил, что украдет их. Я на берегу этого озера до такой степени обжилась, что с людьми, живущими по соседству, находилась в близких отношениях. Хотя я всегда помнила, как Татьяна Анатольевна говорила: никогда не влюбляйтесь в своих учеников, — впрочем, она каждый раз сама нарушала это правило. И Фрэнк Кэрол мне то же самое говорил: «Ира, главное — держать дистанцию». Я ее не очень-то держала в силу многих причин. Но должна сказать, что, проработав в американском Центре десять лет, я ни от одного родителя, ни от одного ученика не слышала никаких претензий. У меня за все время не нашлось ни одного ученика, который оставил бы неоплаченные счета, с чем, кстати сказать, сталкиваются многие тренеры в Америке.

Талантливого ребенка сразу видно. Если человек «нерастянутый», его можно растянуть. Но бывает, приходит ребенок, и нога сама вот так — раз, и взлетает. Как он ее поднял, он и сам не знает. Его природа так одарила.

Опыта у Саши Коэн больше чем достаточно. Но она очень нервная девочка. Меня же больше всего поражало, какая она растянутая. К тому же сильная и мощная. Что давало ей возможность широко кататься при небольшом росте. Говорила я с ней по-английски. Русского она почти не знала. Я заставляла ее растягиваться в движении. Если кто-то меня еще помнит, я же шагала на льду рядом с партнером при большой разнице в росте, у меня шаг был — в шаг Зайцева. Отсюда и появлялась эта мощь и широта. За счет такого шага мы с Зайцевым смотрелись совершенно особенно.

То же самое я все время пыталась привить Саше. Прыжки у нее изначально были мощные, потому что у нее от природы мощный взрыв. Она сильная, но последнее время часто падала. Падала, потому что шла в крутку, а не в высоту, следовательно, мышцы были зажаты. Ей бы сделать вначале какую-нибудь сумасшедшую спираль, чтобы растянуть ноги, а потом уйти на прыжки. Это значит — неправильно составленная программа. А от расположения в ней элементов многое зависит. Почему вдруг стал танцевать Петренко? Совсем не оттого, что он такой танцевальный, просто с возрастом скоростные качества стали теряться. Вот он и перешел на прыжки и танцы. Даже на своей победной Олимпиаде в 1992 году он прыгнет два прыжка, потом потанцует, на месте постоит, и снова выполняет прыжки. Сделает парочку прыжков и опять потанцует-постоит. В этом как раз и наблюдается работа тренерской мысли: как правильно построить программу и сохранить результат ученика.

Если у Жука я все время прыгала аксель в два с половиной оборота, то у Тарасовой в первые годы мы делали двойной аксель только в медленной части. Но однажды я сказала: Таня, меняем порядок, мне этот прыжок нужен в начале. Я уже девушка немолодая, на тренировках то прыгаю, то не прыгаю этот двойной «аксель», но, слава богу, ни разу на соревнованиях его не сорвала. Я специально делала такой подход, чтобы не видеть Зайцева, потому что Зайцев идет по длинной дуге. Я же выстраивала движение так, чтобы на прыжок заходить не со спины, а с поворота. То есть я сперва растягивала мышцы, потому что они у меня быстрые и мощные, — и шла в крутку.

Мне все время хочется рассказать, в каком красивом месте расположен Центр. Много лет подряд я утром еду на работу: солнце поднимается, небо всегда чистое, нет облаков, поскольку мы над облаками. Каток — на высоте две триста, а наш дом был чуть-чуть повыше. Помогала ли высота заниматься фигурным катанием? Помогала, но любая медаль имеет две стороны.

Я как-то раз со своей подругой даже разругалась. Таня Зеленцова, мировая рекордсменка по бегу, мне все время твердила, какую пользу дает работа на высокогорье! Я ей: «Для нас, фигуристов, никакой». — «Не может быть! Вот мы, легкоатлеты!» — «Ты меня спросила, я тебе ответила. Если хочешь подробное объяснение, я тебе скажу: нам такая выносливость не нужна. Нам нужна работа на координацию. Перепада высот мы не изучали и не знаем, сказывается ли он на координации. Нет еще таких разработок.»

На высоте, как правило, кто работает? Лыжники, бегуны, пловцы, и то в подготовительный период. Представители циклических видов спорта. Как наличие всяких аминокислот может сказаться на моей координации? У нас есть скоростная работа, есть силовая работа, но все-таки самое главное — работа на координацию. Этим сильно отличается наша тренировка от занятий в других видах спорта.

Жук наделял своих учеников большой физической нагрузкой. За счет «физики» мы всех и побеждали. В парном катании такое возможно. В Америке больше работают над техникой и над самой программой, над качеством прокатов. Мы с Зайцевым за год вместе с соревнованиями прокатывали произвольную программу раз десять — нам этого вполне хватало. Мы работали, как правило, с большими или меньшими отрезками программы, дозировали нагрузки. В Америке парники каждый день полностью отрабатывают всю программу. И оттого, что они повторяют ее каждый день, пропадает страх не сделать какой-то элемент. Вероятно, это правильная система. Но у нас, во-первых, льда в таком количестве, чтобы каждый день устраивать прокаты, не было, во-вторых, основным теоретиком парного катания считался Жук, все остальные брали с него пример. В парном катании тяжело катать программу, если не готовы элементы. Резко вырастает травматизм. Поэтому мы больше работаем над элементами.

Зато сколько времени у нас тратилось впустую! Там родители оплатили сорок пять минут льда, появляется ученик, и я с ним начинаю работать с первой минуты. На лед он уже должен выйти размятый. Или мы с ним договариваемся: первые пять минут делаем разминку. Потом у меня второй ученик, и третий, потому что и по двадцать минут может длиться урок. У нас пока ученик разомнется, пока то, пока се. Я однажды стояла в нашем дворце и думала: двадцать минут прошло, никто не готов к работе, а уже сорок долларов накапало.

У нас в стране плотность работы очень маленькая, особенно у тренеров средней и начальной специализации. Думаю, что если бы такой тренер получал зарплату не с группы, а с каждого ученика за каждые пятнадцать-двадцать минут персонального урока, плотность оказалась бы на порядок выше. Лед — дорогое удовольствие. Так как в Америке тренер работает в основном на льду, он не может контролировать, что человек делает в зале до льда. Поэтому вся работа перенесена на каток. Но здесь возникают как положительные, так и отрицательные моменты. Раз я не могу контролировать или мне не оплачивают то, что я с тобой занимаюсь до льда, то, чтобы вывести тебя на результат, приходится всю работу проделывать на катке. Всю скоростную и силовую работу, которую не только Жук — все наши тренеры проводят в зале. Как правило, я всю скоростно-силовую подготовку раскладываю предметно, а не рассматриваю ее как общефизическую. То есть я работаю исключительно на те группы мышц, которые мне необходимы для фигурного катания.

Надоевшая гора и американский дом

Там красивое небо. Красивые горы. Всё вокруг как в рекламном буклете. Несколько лет, как еду на работу, так каждое утро слышу по радио: «sun nice», так красиво. В печенках у меня уже сидела эта красота. Я человек городской. Во мне нет никакого желания созерцать окружающую природу. Наконец я впервые завела с детьми разговор о том, что, может быть, стоит переехать в город, спуститься с горы. Сашка ни за что не хотел обсуждать эту тему, ему в нашей деревне все нравилось. Даже когда мы с Аленкой на субботу-воскресенье иногда уезжали в Лос-Анджелес, он ни за что не желал составить нам компанию. Для него каждый раз спуск с горы и подъем обратно, пока он не сел за руль своей машины, вырастало в огромную проблему. Но даже когда я ему машину купила, он в основном объезжал наши горные дороги, а не выезжал на асфальтированные хайвеи. Он все окрестные горы знал, как рейнджер. Алена же все-таки городская девочка. Но и она, когда я сказала о своих планах, ответила: «Нет, мама, я не хочу уезжать». Я спрашиваю: «Алена, тебя что здесь держит? Не уедешь, станешь совершенно деревенским человеком». Она в ответ: «Ты понимаешь, я боюсь, у меня там не будет возможности разговаривать с деревьями, с цветами, с листочками…»

Я про себя: «О-о-о, точно надо ребенка вниз спускать. Иначе она договорится еще не до того». Все-таки, похоже, природа располагает к созерцанию. Я-то всю жизнь в городе прожила, гуляла на природе, любовалась ею, но мысли «поговорить с цветочками» у меня никогда не возникали. Хотя у дома я бугор свой засадила, и весь балкон у меня был в цветах. Но дети, которые большую часть жизни провели в этой деревне, в окружающем их мире видели нечто другое, чем я, и общение с этим миром у них происходило совершенно иначе. А может, когда у тебя восемнадцать детей прыгают на катке, тебе не до окружающих красот?

У Сашки был приятель, он все время ездил с его родителями в Мексику. От нас до Мексики полтора часа езды на машине.

В нашем городе обитали не только богатые люди в дни каникул. Там имелось достаточное количество постоянно живущих семей, которые приехали из-за того, что у них дети больны астмой. Воздух в горах располагает к ее лечению. Плохих детских компаний в округе не существовало.

Не сразу, но я поняла, что долго в Америке жить не смогу. Более того, мне вроде там особенно и делать нечего. Но сразу подняться и уехать у меня не получалось, мы с Миньковским делили Алену. Делили в суде. Это ужасное ощущение, когда ты сидишь рядом с адвокатом и не понимаешь, почему твоего маленького ребенка (Алене тогда было шесть с половиной лет) на ближайшие десять с лишним лет расписывают между отцом и матерью: четные года, нечетные года, когда она со мной на Рождество, с ним на Новый год, когда, наоборот, со мной на Новый год. Когда свой день рождения она справляет со мной, когда с ним. Как дни рождения папы и мамы она проводит с ними по очереди. Дело в том, что они у нас рядом: у меня двенадцатого сентября, у него — тринадцатого. Определяется место, где мы передаем ребенка друг другу. Как это все понять еще недавно советскому человеку. Я же уже проходила эти уроки по тому же поводу, когда разводилась с Зайцевым, но еще в Советском Союзе. У нас права матери на ребенка четко превалируют. А в Америке такого преимущества нет, особенно в Калифорнии.

У меня нередко дети тренировались бесплатно. Я не объявляла, что даю бесплатные уроки, но понимала, что родители моих учеников на тот момент оказались финансово несостоятельными, и не требовала с них денег за занятия. Такая история случилась с одной семьей, где родители очень хотели, чтобы их девочка не бросала фигурное катание. Причем она явно не относилась к тем, кто мог показать в будущем хоть какие-то результаты. Но большинство детей занимались в Центре, потому что им это нравилось. И далеко не все они были отпрысками обеспеченных родителей.

У меня катался мальчик, у которого отец работал на стройке, а мать сидела дома. Они не могли мне платить регулярно, а я продолжала заниматься с их парнем. Но когда я ушла, ни один из должников не забыл со мной рассчитаться. Платили через два месяца, через три или, за отсутствием чека, выполняли какие-то работы у меня дома. Отец этого мальчика, например, сделал у меня большой ремонт, покрыл заново кровлю. Другие родители сшили мне занавески — когда я въехала, окна дома были голые и пустые. Они точно определяли, сколько стоит их и моя работа. Я им выставляла счета, сколько они должны за детей, а они мне выставляли счета за работу. И мы потом сводили дебет с кредитом. Это не всем полагалось знать и было возможным только из-за того, что у меня наладились с ними близкие отношения. Например, у меня катался мальчик, там в семье было трое детей, но, по-моему, отсутствовал папа. Мама раз в неделю убирала мой дом. Другая семья помогла мне с Сашкиной школой. Сашка, мягко говоря, не замечательно учился. Но они абсолютно правильно оформили документы, и Саша получил стипендию. Полагается знать законы системы досконально, а это могут только те, кто вырос в этой стране.

Между людьми везде могут быть нормальные отношения. Должна заметить, мало кто из тренеров шел на такой бартер. Потому что, честно говоря, это же перекачивание денег из одного кармана в другой мимо налогов. Но мне надо было выкручиваться. Может быть, родители моих учеников к другим тренерам не смогли бы обратиться с просьбой об отсрочке платежей. Но если есть человеческие отношения, то они должны быть подкреплены не только словами.

За Сашу я платила всего сорок процентов от общей годовой платы за обучение в очень престижном колледже. Колледж, который закончил Никсон. Рейган не смог его одолеть, а Сашка не захотел. Он не так далеко от нас уехал, где-то час — час двадцать езды на машине, что меня вполне устраивало. Колледж входил в систему Лос-анджелесского университета.

Почему Los-Angeles University? Потому что есть CA US, то есть Калифорнийский университет, это «орандж каунти», считается одной из лучших экономических школ. В Университете Лос-Анджелеса очень сильная журналистская школа, там хорошо поставлено изучение естественных наук и сильный медицинский факультет. Собственно школой называется то, что мы определяем как факультет.

Саша проучился два с половиной года. Даже больше, почти три года «отмучился». Еще полтора года — и диплом, но он уехал и полгода жил в Праге, у моей приятельницы. Работал у нее в галерее, посещал Карлов университет, потому что там он нашел отделение керамики. Он искал, где учат керамике. Он себе давно придумал это занятие и сейчас работает в этой области.

Я поселилась в доме своей ученицы, чьи бабушка и дедушка уезжали на два года в Мексику. У них там тоже был дом. Они мне сдали буквально особняк, честно говоря, за копейки. Я за него платила тысячу двести долларов в месяц. А там четыре спальни, роскошный вид на горы, два гаража, пятое и десятое. Но сам факт: дом мне предложили родители ученицы. Поэтому, когда говорят про закрытость американцев, я не соглашаюсь. Другое дело, что я считаю: если мы туда приехали работать и жить, то все равно до конца своих дней мы у них в гостях. Следовательно, полагается вести себя так, как люди ведут себя в гостях. Правда, хорошо бы сначала узнать и понять, какие у хозяев привычки и обычаи.

Приехал к нам Алексей Николаевич Мишин. Это произошло, когда ушел из жизни Уолтер Пробст, и его супруга, пытаясь продолжать начатую линию работы с русскими, решила пригласить из Питера Мишина. Алексей Николаевич ехал, как выяснилось, только посмотреть что к чему. А она его приглашала работать на долгий срок. Переговоры у них уже прошли, и я не думаю, что Алексей Николаевич настолько плохо знает английский язык, чтобы не понять, чего от него хотят. Он приехал с тремя учениками: Лёшей Урмановым, Ягудиным и еще маленьким Плющенко. Неделю или полторы они покатались, потом он навестил хозяйку катка со словами: спасибо, до свидания, мы уезжаем. Она была в шоке и стала ему говорить: мы же с вами вели переговоры, я сняла для вас дом, я же пригласила вас на работу, и хореограф к вам приехал. А на вопрос, почему он не может остаться, он сказал какую-то, похоже, не очень аккуратную фразу. Не исключено, что она соответствовала действительности, я же не знаю, какие у них были предварительные разговоры. Мне сказали, будто он заявил: у вас здесь уже сложившийся коллектив, и мое присутствие его расколет. Хозяйка была так ошарашена столь стремительным отъездом, что решила, будто мы себя нетактично вели по отношению к Мишину, поэтому он решил в Центре не задерживаться.

Я с Мишиным встречалась, хотя в течение недели много работала, уезжала на соревнования. Но один вечер я с ним провела. Его приглашала в дом Кристи Фасси, вдова Карло, потом Зайцев. Трудно сказать, что ему не уделили достойное внимание. Мы все понимаем: чем больше знаменитостей и имен на катке, тем больше на него приходит клиентов. Но Леша, скорее всего, приезжал на разведку: посмотреть и решить. Получилось так, что он о такой маленькой детали не сказал нашей хозяйке, и кончился его визит тем, что она сорвала свой гнев на Фрэнке, потому что тот старший тренер. Фрэнк после этого уехал работать вниз, в Лос-Анджелес.

Честно говоря, этой ситуации я по-своему обрадовалась, потому что у меня все чаще возникала мысль как можно скорее исчезнуть из Лейк-Аэрохетта. И я уехала вслед за Фрэнком. Но если Фрэнк уехал сразу и насовсем, то я как мать двоих детей (к тому же Аленка еще училась в школе) еще больше полугода жила в горах. Я работала полдня внизу, полдня наверху. Почти год я каждый день, кроме субботы и воскресенья, ездила по горным дорогам. С шести до девяти я работала в Центре, потом садилась в машину, и в десять сорок начинался первый урок внизу, то есть у меня был час сорок пять, чтобы доехать до города. Там я давала уроки часов до четырех. Нередко уже в шесть у меня наверху начинались вечерние занятия. А если в этот день мне не надо было срочно возвращаться, то я ездила по городу и занималась поиском квартиры или дома, чтобы можно было перевезти семью.

Приезд-отъезд Мишина, по большому счету, взорвал наш Центр. Точнее, он его добил. Конечно, все начиналось с того, что ушел из жизни его основатель Пробст, потом умер Карло Фасси и, наконец, у нас погостил Алексей Николаевич.

Мы с Фрэнком уехали, потом еще один тренер спустился вниз, но на другой каток. Так постепенно Центр начал угасать. Десять лет мы блестяще просуществовали, восемь из них были наполнены интереснейшей работой.

Я не рассматривала покупку собственного дома как выгодное вложение денег, хотя шла рецессия, недвижимость резко теряла в цене, и стоимость выбранного мною дома получилась смехотворной. Я остановилась на кондоминиуме, а не на отдельном доме, он стоял, не продаваясь, около трех с половиной лет. Я попала, впрочем совершенно случайно, точно в тот период, когда цены достигли дна, хотя они никогда в Калифорнии сильно не падали, но так низко никогда и не застывали. Хозяин давно жил в другом штате, а дом в Калифорнии никак не мог продать, такого никогда прежде не происходило. Когда риелторы мне показали этот дом, я пришла в ужас. Нетрудно представить, как выглядит жилое помещение, которое три года стоит пустым. Я осмотрелась и сказала: я не настолько бедна, чтобы покупать такую ерунду, но и не настолько богата, чтобы сюда столько вкладывать. Короче говоря, они мне почти в два раза сбросили цену. Они старались, очень хотели мне помочь, и в последний, третий визит я уже была готова сказать им: спасибо, ребята, за заботу и — до свидания. Но, вероятно, от растерянности, а скорее всего чтобы прекратить уговоры, неожиданно для себя произнесла такую фразу: если хозяин мне отдаст этот дом за стольник, возьму. На следующий день они в полдень ко мне прибегают (значит, вели с владельцем с утра телефонные переговоры) и кричат: Ирина, он согласен! Я оказалась в ситуации, когда отступать невозможно. В принципе, оговоренная цена не колоссальные деньги, первый взнос выходил всего десять тысяч. Родители учеников помогли мне этот дом привести в порядок.

Я прожила в нем три года. Через какое-то время рядом со мной купили дом Лена Черкасская с Леней Трушкиным. В нем полгода пожил Зайцев, и тоже купил дом в этом комплексе, буквально через дверь от меня. А комплекс мне показал Фрэнк. Кстати сказать, именно он мне предложил своего агента. Когда я дом продавала, он мне вновь помог с агентом.

Зайцев у меня оказался благодаря моей подруге Оксане Пушкиной. Пригласить его в Америку — ее идея. Я однажды приехала на соревнования, где мне рассказали, что Зайцев болтается без дела, нигде серьезно не работает, выпивает, стал толстый, пятое, десятое. Причем люди, которые расписывали его злоключения, отчего-то считали, что эта информация у меня должна вызвать приятные ощущения. Как раз наступил такой момент, когда у меня в группе собралось много учеников. Я не справлялась со всеми, и если уезжала на соревнования, то передавала их другим тренерам. Честно говоря, мне не хватало тренера-мужчины. Я считаю, в парном катании тренерская деятельность больше подходит мужчинам. То, что полагается делать мужикам в спортивном дуэте, я, конечно, знала, но не настолько, как женскую партию. И, с подачи Оксаны, я предложила Зайцеву: давай попытаемся работать вместе, все равно ты без дела маешься. Попробуй, я тебе ничего не гарантирую, понравится — останешься, не понравится — уедешь.

Снова с Зайцевым

Саша приехал в Америку один. Поработав в Центре, уезжать он явно не хотел, но остаться в Центре ему не предлагали. Лену Черкасскую Уолтер взял сразу, и она действительно с первых же дней очень хорошо работала. Но по поводу Зайцева у него возникли сомнения. (При том, что у Саши вполне нормальный английский.) Во-первых, он побаивался, что на катке сразу окажутся три русских тренера. Во-вторых, Зайцев — тренер в парном катании, а любой каток в Америке держится на одиночном катании. Сыграло свою роль и то, что на нашей горе купили дом Климова и Пономаренко. Они тоже стали работать и кататься в Центре, проводить там показательные выступления и различные шоу. Получалось настоящее засилье русских. Но я их уговорила, что Зайцев будет работать исключительно с моими парами. У меня же их на тот момент набралось уже пять. С каждой из них нужно проводить по две тренировки в день, а если каждая тренировка по часу, то времени на всех у меня никак не хватало. Я совершенно спокойно передала Зайцеву часть своей работы. Поэтому почти полгода он жил у меня дома. Меня это по-своему устраивало. Если я уезжала на соревнования, я была спокойна, что спортсмены мои под присмотром у тренера, которому я доверяю, и дети остаются в доме не одни.

Тут-то и произошла грустная история. Когда Зайцев начал жить у нас, я эгоистически подумала, что отец будет к сыну все же поближе и к тому же он начнет нормально зарабатывать. Я всегда была уверена, что когда человек начинает зарабатывать и у него все меньше времени болтаться без дела, то, естественно, он меньше выпивает. Но главное — для Сашки будет какая-то радость. Ведь если я куда-то уезжала, Аленка очень часто переезжала к своему отцу, а Сашка болтался с приятелями по хоккейной команде или проводил время с друзьями по школе. Но как ни странно, появление в доме Зайцева не улучшило их отношений, хотя Сашка всегда очень любил отца.

Однажды я довольно поздно пришла с тренировки, дети одни сидели у камина. У нас там было так устроено — громадная комната, чуть пониже, чем холл при входе. В ней большой камин, в котором с приходом холодов все время горел огонь, потому что эта часть дома зимой недостаточно отапливалась. Хотя наверху, в спальне прогревалось нормально. Гудит камин, работает телевизор. Они не слышали, как я вошла. Я смотрю из-за угла — у них там своя беседа. Зайцев уже ушел спать, потому что ему вставать в шесть утра. Аленка Сашке говорит: «Саш, мой Миньковский не подарок, но твой Зайцев мне еще больше надоел. Как долго он у нас будет жить?» На что Сашка отвечает: «Ты чего у меня спрашиваешь? Ты мать спроси, она же его пригласила». Я так и замерла. Через паузу Сашка говорит: «Да, вечно она не за тех замуж выходила.»

Я с Сашкой вынуждена была выяснять отношения, когда он начал хамить Зайцеву. Я говорю: «Саша, как ты так можешь?» А он мне отвечает: «Ты что, не видишь, он сюда не вписывается!» — «Саша, и мы вписались не сразу, когда приехали в эту страну, вот и помоги ему вписаться». При этом я понимала, что Зайцев ко мне не совсем ровно дышит. Не потому что у него сохранились какие-то чувства, — он из головы никак не может выбросить, что я от него ушла. Вот он со мной без конца соревнуется. Моя беда в том, что оба моих мужа, все мои приятели, все мои бойфренды, за исключением, может быть, одного-двух, почему-то рядом со мной или утверждаются, или соревнуются. Я же закончила соревноваться в восьмидесятом году, и у меня никогда и мысли не возникало кому-то что-то доказать.

Честно говоря, я даже в паре не стремилась быть лидером. Мне кажется, что исключительно эмоционально я в каких-то вопросах тащила одеяло на себя. Когда стала повзрослее, то в отношениях с мужчинами многому научилась. В обычной жизни, и особенно в семейной, я старалась никогда не стремиться к первенству. Я в любой сложной ситуации готова подставлять человеку плечо, могу многое взвалить на себя, но никогда не ставила себе целью, чтобы у меня муж был «под каблуком». В доме, где я выросла, существовал традиционный уклад. Конечно, весь дом держался исключительно на маме, но при этом мнение отца всегда считалось главным, его слово — самое веское. Они всегда принимали вдвоем общее решение. Я никогда не видела, чтобы мои родители скандалили между собой. Никогда. Они могли дуться, они могли иногда с большим трудом общаться. Но чтобы в доме происходили скандалы, тем более при детях — ни я, ни Валя такого не помним. Хотя весь дом, в том числе и его финансовый распорядок, держался на маме.

Черкасская в Америке

Сначала Лена с мужем Леней Трушкиным приехали к нам в гости — по-моему, в первое же наше американское лето. Нас чуть ли не все московские друзья навещали. Мы всех приглашали, легче всего визу было получить по приглашению, их тогда давали без проблем. Шел девяносто первый год. Нас навестили и знаменитый компьютерщик Степа Пачиков, и партнер Миньковского Миша Байтин.

Когда у меня начались напряженные отношения с Миньковским, я предложила Лене переехать ко мне в Америку. Лена не хотела оставлять Москву, как чувствовала. Трушкин на нее надавил. Все же это был девяносто второй год, многие старались уехать. Он ей сказал, это было при мне: «Лена, у тебя только одна подруга. Ты ей нужна. И еще тебе нужно решить вопрос с грин-картой, на всякий случай. Никто же не знает, что завтра случится в стране». Действительно, все легко забывается, но это были очень трудные, а главное непредсказуемые годы.

Я приехала в Москву в конце девяносто первого. Помню, как мне было страшно. Не потому что я боялась за себя. У людей в глазах стояла такая безысходность, полное ощущение, что страна куда-то падает. И дна этого падения никто не видел. Рушилась привычная жизнь. Мало кто знал, как за что-нибудь зацепиться.

Когда Лена согласилась, я поговорила с Уолтером и Кэрол, они пообещали сделать ей рабочую визу. Потом благодаря этой визе она получила грин-карту. Так в Центре появился свой хореограф. Лена чудно там работала. О таком профессиональном хореографе, да еще уровня Большого театра, они и мечтать не могли.

Лена начинала как балерина Большого театра. Человеком она была не только талантливым и эмоциональным, но и очень теплым. Она сначала решила, что будет давать класс. Без знания языка ей приходилось все показывать самой. А как показывать, если человеку шестьдесят лет? Она очень уставала, дети, с которыми она работала, никогда в жизни до этого нормально не занимались хореографией, а тут их сразу учили выполнять урок в полном объеме. А она работала с ними на равных. Я ей говорила: «Лена, не надо балета, давай лучше уроки на льду. Там тебе придется только ручку поднять». Она ни в какую. Через несколько недель призналась: «Ты была права». — «Понимаешь, деньги тебе заплатят те же самые, но на катке совершенно другая работа». У нее сразу появилось много учеников. Она их увлекала своим настроем, а она была такой колокольчик, у нее глаза горели.

Лена, как человек, связанный с музыкой, имела хороший слух и музыкальную память, поэтому довольно быстро овладела английским языком, но главное — она его учила. Я же «лепила» по наитию. У меня был набор слов, а дальше я, можно сказать, импровизировала. Но самое интересное, что мои дети, мои ученики меня очень хорошо понимали. Лена не только быстро освоила язык. Она в шестьдесят лет научилась водить машину, потому что жить у нас в горах без этого умения невозможно. Сначала она ездила на машине вокруг нашего озера. Потом потихоньку научилась спускаться с горы. Затем освоила фривей и сама стала ездить в Лос-Анджелес. Однажды она звонит мне часов в двенадцать ночи: у меня, говорит она, загорелся мотор. То есть какие-то лампочки на панели горели, а мы в этих лампочках мало что соображали. Я вызывала ей техническую помощь. Потом к двум часам ночи поехала забирать ее с этого фривея.

Она не все время жила со мной в одном доме. Только первое время. Потом в том же самом комплексе, что и я, тоже купила дом. Так получилось, что последние ее годы мы вместе шли по жизни.

И далеко не сразу мы узнали, что она тяжело больна. Здесь вообще какая-то мистика. Заканчивался летний лагерь. Это был первый год, когда я переехала в Лос-Анджелес и работала по такому графику: четыре дня внизу и два дня в горах, в Центре. Но на самом деле расписание сложилось тяжелое. В понедельник я полдня работала в горах, потом спускалась вниз. Во вторник и среду работала внизу, а весь четверг проводила в Центре, пятницу и часть субботы уже в Лос-Анджелесе. Шел две тысячи первый год.

Лена жила и работала в Центре, но два раза в неделю приезжала заниматься с учениками в Лос-Анджелес. Летние программы для нас всегда были самые тяжелые. У меня с ней в конце июня состоялся трудный разговор. Я еще до начала лета ее спросила: «Лена, как ты собираешься работать, сколько мне оставлять учеников, какой объем работы ты можешь выполнить?» Мы договорились, кому она будет делать программу. Но вот уже первый летний месяц заканчивается, а она так ни разу ко мне и не приехала. Ученики спрашивают: когда Лена будет нам делать программу? Наконец она появилась. В тот год Лена много и достаточно успешно работала с Энджел Никодинов — третьим номером Соединенных Штатов Америки в женском одиночном катании. Рассказывала мне, как они с Энджел ездили к Марине Зуевой в Канаду, консультировались насчет программы.

Я обратила внимание, что она выглядит очень усталой. И подумала: конечно, возраст дает о себе знать. Все-таки ей рано утром пришлось выезжать из дому, чтобы, к девяти часам спустившись с горы, приехать в город на каток. Весь день Лена со мной работала, а вечером садилась в машину и обратно. Это нелегко, а ей шестьдесят четыре. В общем, я заметила, что ей тяжело работать, не более того. Она отправилась с Энджел в Австралию. А я улетала в Москву. И, прощаясь, мы договорились, что встречаемся в Москве в мой день рождения, 12 сентября.

11 сентября весь мир содрогнулся от того, что произошло в Нью-Йорке. Я, естественно, в Москве застряла. Когда случилась катастрофа, мы с Оксаной были на приеме у Сергея Ястржембского. Я когда увидела все, что происходит на экране телевизора, первое, что подумала, — кино. За год до этого вышел фильм, как арабы уничтожают Нью-Йорк. Там такие же взрывы, а жителей города террористы согнали на стадион. Я говорю, опять какой-то фильм ужасов придумали. Потом обратила внимание, что это — трансляция CNN. Тут Ястржембский сказал: одиннадцать самолетов атаковали Штаты от Нью-Йорка до Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Мы с Оксаной рванули домой — она тогда жила в моей арбатской квартире. Мы открываем входную дверь, дома работает телевизор, на экране лос-анджелесский аэропорт. Я начинаю кричать. Потому что понимаю: раз они показывают этот аэропорт, что-то уже произошло в Лос-Анджелесе. Я этот аэропорт знаю как свои пять пальцев. Дозвониться до дома не могу. На трое суток вся Америка осталась без связи. Дозвонился до меня Миньковский, который тогда был в Канаде. Он оттуда быстрей добрался до Алены, которая находилась в закрытой школе типа нашего интерната. Сашка уже жил в Москве.

Все эти шесть суток, пока Миньковский не приехал в Лос-Анджелес, я не жила на этом свете. Уехать не могу — нет самолетов. С первым же рейсом я вылетаю в Лос-Анджелес, а прилетев, узнаю, что этим же самолетом Лена Черкасская, оказывается, прилетела в Москву. Она успела из Австралии добраться до Лос-Анджелеса. Но точно так же, как и я, оттуда в Москву уже не могла вылететь. Это мне рассказала Энджел, она жила у Черкасской. И добавила: «Лена не очень хорошо себя чувствует».

На следующий день ко мне приходят на каток родители Энджел. Они болгары. В свое время бежали из страны, ему было девятнадцать, ей восемнадцать лет. Попали в Америку через Южную Африку. Они первые, кто сказал мне, что с Леной беда. Диагноз очень плохой, но Энджел его не знает. Когда они приехали, Лена жила в горах, а Энджел вернулась домой. Через пару дней Энджел звонит: что делать, Лена не хочет ничего есть, все время стонет и не встает. «Мы приехали, — говорят мне родители Энджел, — забрали ее и отвезли к врачам, которые тут же поставили диагноз. Но мы ни Лене его не говорили, ни Энджел». Они единственно с кем связались — с Трушкиным. Он им сказал: сажайте в первый самолет и отправляйте в Москву. Только они мне это рассказали, я тут же позвонила Лёне. Он мне: Ира, катастрофа. Через неделю я вновь прилетела в Москву.

Лену положили в то же здание в Красногорском госпитале, в то же отделение, на тот же этаж, где лежала моя мама. Чуть ли не в ту же палату. Я вокруг госпиталя кругами ходила, потом Трушкину сказала: «Леня, я не могу здесь находиться, я уезжаю, я артистка никудышная, я не сыграю. Не смогу показать, что у нее все в порядке.» Мы созванивались каждый день. Последний раз я с ней разговаривала за полдня до ее смерти. Утром мы поговорили, а вечером ее не стало.

У нее оказалась онкология в последней стадии, вероятно поездка в Австралию и работа на льду как-то спровоцировали ускорение процесса. Потом только я вспомнила, что ведь обратила внимание на то, что она сильно устает.

Она сгорела за те же шесть недель, что и моя мама. Она позвонила в Лос-Анджелес, когда я обратно вернулась, и говорит: «Ира, я тебя очень прошу, посмотри за Энджел, пока я не поправлюсь». Ее родители и прежде хотели, чтобы я стала ее тренером, но, скажу честно, мне не хотелось с ней работать. Я ее знала давно, очень капризная девочка. С ней нелегко. Я могла ей что-то подсказать, но не настолько, чтобы называться ее основным тренером. Тем более я все больше и все чаще стала поглядывать в сторону Москвы.

Сын

Рождение Сашки, можно сказать, чудо. Трудности его появления на свет не связаны со спортом, они в особенностях моего организма. Мне изначально врачи сказали, что детей у меня никогда не будет. Тем более после осложнений с кровью. Восемь месяцев я лежала на сохранении и весь этот срок честно вылежала в койке. Когда меня уже везли на операцию, Лидия Павловна Бакулева, которая и оперировала, и вела меня все это время, наклонившись ко мне, очень тихо сказала: «Ира, если это будет проблемный ребенок, ты его не увидишь». То есть я до последнего не знала, чем все это кончится. Пока мне Сашку не показали.

Ребенок оказался совсем не проблемный, проблем было больше, наверное, в нас самих. Подозревая, что может случиться всякое, я, чтобы не сглазить, на всякий случай ничего о родах не читала. Хотя в Институте физкультуры мы анатомию изучали. Когда мне первый раз принесли сына, я его по головке глажу и вдруг понимаю, что в голове дырка и через нее я чувствую, как бьется его сердечко. О том, что это родничок, я в тот момент не догадалась, мозги совершенно отключились, я сижу в ужасе и не двигаюсь. Через сутки после операции я получила осложнение, и меня кололи антибиотиками. Естественно, какое-то время кормить ребенка я не могла. Мне его приносили, чтобы я с ним поиграла. Но в ту первую встречу с ним мне его так жалко стало. Думаю: ну вот, родила — в голове дырка. Я его отдала, а у самой жуткое состояние, не знаю: делиться своим открытием или не делиться? Зашла к соседке по боксу и у нее на столе увидела книгу, где все объяснялось. Взяла, прочла и только после этого успокоилась, что ребеночек у меня нормальный.

Рождение сына стало для меня громадным событием. В тот день, когда я собиралась домой (а выписывалась я шестого марта), в роддом приехала толпа корреспондентов. Чтобы не создавать ажиотаж, заведующая роддомом приказала перекрыть все входы и выходы. У меня на глазах уносят ребенка, я закрыта в отделении, и про меня забыли. Ребенка торжественно понесли показывать камерам, а про меня никто не вспомнил! Я кричу: выпустите меня! Но было сказано — закрыть все двери, чтобы роженицы никуда не бегали.

Саша родился 23 февраля 1978 года. Он довольно долго считал, что в честь его дня рождения на улице вывешивают флаги и устраивают салют.

Сашка родился очень крепенький. Честно говоря, мне было без разницы, кто у меня — мальчик или девочка. Я просто была счастлива, что у меня ребенок! Как ни странно, для меня рождение ребенка оказалось переходом к совершенно иной мотивации в жизни. После того как мы выиграли свой десятый чемпионат мира, выяснилось, что Центральному спортивному клубу армии наша пара особенно не нужна, да и у Госкомспорта средств на нашу подготовку нет. Но теперь в моей жизни появилось такое, что меня держало, что постоянно напоминало: мне есть чем заниматься и к чему приложить свои силы.

Наступил день, когда мы поехали на первую тренировку. Я сначала решила побегать кроссы, потом выйти на лед. Начать потихоньку и не спеша. Именно так мы тренировались в первые месяцы. Я, честно говоря, не очень задумывалась, вернусь ли в большой спорт. Мы уезжали на первый сбор, был конец июля. Я Сашу помыла, покормила, во все чистенькое одела и оставила маме и сестре. Такой он хорошенький лежал в коляске. Мы отъезжаем, они вышли нас проводить. Мама держит Сашку на руках. Одежонки для него прислали друзья со всего мира, причем такой, какой в стране ни у кого не было, и на руках у мамы он просто беби с рекламы. Я им рукой машу и понимаю, что в чем-то своего сына предаю.

Мы начали тренироваться, но присутствие ребенка в доме накладывало отпечаток на работу — естественно, в любую свободную минуту мы бежали со льда. Татьяна и Жора понимали, что возраст у нас не юный, к тому же еще появился ребенок. Теперь мы уже несколько иначе готовились. Даже с Олимпиады, как только откатались, сразу же улетели вместе с неудачниками Игр. У нас всегда победители летели отдельным самолетом, а те, кто не очень хорошо выступил, улетали чуть раньше. Мы сели в самолет с хоккеистами, проигравшими американцам финал. Только так мы успевали попасть в Москву 23 февраля, в день, когда Сашке исполнялся годик.

Сашка маленьким был очень смешной и трогательный. Вокруг него всегда кружилось много людей, ему уделялось много внимания, рос он в полном обожании.

Когда он пошел первого сентября в школу, мы в шесть рук пытались на него надеть нашу советскую школьную форму и застегнуть форменные штаны на все пуговки. Так как он сын знаменитых родителей, ему дали колокольчик, чтобы он возвестил звонком начало учебного года. Школа напротив, через дорогу. Но он идти туда категорически не хотел: полный нос соплей, к тому же совершенно не проснувшийся. И единственное, что он родил в то утро — это фразу, что он хорошо учиться все равно не будет. Он так мне и сказал: «Я предупреждаю тебя сразу». Надо отдать ему должное, слово свое он сдержал. Долгие годы это было единственным, в чем у него проявлялся характер и стойкость.

Когда родилась Аленка, он не скрывал, что счастлив, хотя ему пришлось нелегко. Отец его настраивал против новой семьи. Все время твердил, что Сашка уже не будет самым любимым и самым родным ребенком. Сашка болезненно переживал наш с Зайцевым разрыв. Отца он обожал. Почти всю жизнь до этого Саша со мной не расставался. Я начала работать тренером и везде его с собой возила. Зайцев мог приехать, мог не приехать, Сашка иногда часами сидел на подоконнике и ждал отца. Появлялся папа, и не было у него большего счастья.

По-моему, я у него таких чувств никогда не вызывала. Может, потому что я его воспитывала: это делать можно, а это нельзя. У меня день был расписан по часам, и, естественно, его день был так же расписан. Точно так же, как я работала со своими учениками, как я себя с ними вела, я обращалась и с сыном и от него того же требовала. Порой совершенно было некуда его девать, он еще не ходил в детский сад, и я брала его с собой, надевала ему коньки, и он полдня, пока я тренировала, проводил на катке. Потом и на сборы с собой возила, а там — режим.

Сделать из него фигуриста я никогда не пыталась. Ему было года четыре, еще маленький, но уже научился кататься. Он стоял около бортика, точнее под бортиком, и со мной разговаривал. Подходит женщина (все происходило на Малой спортивной арене в Лужниках, она там работала): «Сашенька, ну что же ты так катаешься? У тебя же мама с папой вон какие!» Я как представила, что ему всю жизнь будут такое говорить!.. Я же видела детей бывших спортсменов и даже чемпионов. И я себе сказала: «Никогда!»

Мы с ним прошли через самые разные виды спорта, потому что его энергию надо было на что-то направлять. Он был не очень сосредоточенным мальчиком. Мы осваивали борьбу и плавание. Плавание закончилось буквально на третьем, максимум четвертом занятии: там же вода в нос попадает — неприятно. Потом занялись футболом. Но там по ногам бьют. Я отвела его на теннис, там он продержался дольше всего. Месяца три. Он пришел с тренировки домой. А занятия проходили на корте стадиона «Чайка» — это недалеко от нас. Мне же полагалось его забирать минут через сорок. Я сначала перепугалась, говорю: «Саша, ничего не случилось?» Он, трагически: «Я ушел из тенниса. Ты не понимаешь, как это тяжело!»

Сашка хорошо координированный, он отлично водит машину, точно повторяет движения, и в хоккее, несмотря на небольшой рост, был защитником. В хоккей он, кстати, очень прилично играл. По характеру он больше в отца. Не в обиду Зайцеву будет сказано, но при всех его замечательных способностях, что координационных, что физических, ему требовалось, чтобы кто-то его тащил. Сначала это делала его мама, потом тренер, наконец я. В любом варианте он — ведомый. Изначально такое нередко закладывают родители или жизненная ситуация, но приходит момент, когда дальше надо двигаться самому. У Зайцева особенного желания самому двигаться дальше не наблюдалось. Я боялась, что Сашка повторит этот путь. В школе он демонстрировал полное отсутствие усидчивости.

Мне всегда везло с людьми, которые возились с Сашкой. Прежде всего — это его первая учительница в школе. Мне никогда не было так стыдно, как в тот день, когда я пришла его записывать в спецшколу. Совершенно не потому, что я хотела его отправить исключительно в престижное заведение, — просто она оказалась напротив дома. На все вопросы, которые ему там задавали (полагалось пройти некое тестирование), он отвечал: не знаю, не знаю. Меня это крепко бесило, я же точно знала, что он может ответить на все вопросы — восемь птичек, четыре птички на одной ветке. Но у него срабатывала защитная реакция. Учительница мне говорит: «Ирина Константиновна, не волнуйтесь, мы и не таких детей выучивали».

Потом у меня дома группа детей стала заниматься английским языком. Дочка Оли Морозовой Катя, мой Сашка, сын моей подруги, с которой мы вместе лежали в роддоме, тоже Саша, — в общем, пятеро детей. Я тогда себе придумала отговорку, что ребенок спортсменов выдающимся умом похвастаться не может. Так как занятия проходили у нас дома, Сашка все время выкидывал разнообразные фокусы. Один раз вышел на занятие в горнолыжном шлеме. Хоть как-то привлечь к себе внимание, не знаниями, так поведением. Как-то выделиться среди этой группы в пять человек. Это у него всегда получалось замечательно, он ужасно смешной.

Маленьким был трусливым. Не дай бог, до крови поцарапается. Врачей боялся панически. Парикмахерская недалеко, на Гоголевском бульваре. Я туда с ним приходила каждый раз разными путями. Все равно начинался крик и вопль. Ногти ему стричь — просто мука. Есть он никогда не хотел, с детства, даже когда был маленький, грудной. Но бабушка его откормила. Мы с Зайцевым приехали с Олимпиады, Сашка такой громадный, тяжелый. Я ей звоню: «Мама, как его кормить, он не ест совсем?» Она говорит: «Ты ему песенки пой!» Как мне запеть, у меня ни голоса, ни слуха? Я говорю: Зайцев, давай пой. Зайцев завел все матерные частушки, что знал, и под этот концерт мы ребенка кормили.

Мне до сих пор больно вспоминать, что когда начались семейные неурядицы, они на нем слишком сильно сказывались. Наши с Зайцевым взаимоотношения, развод, появление другого мужчины в доме, Алена. Саша все эти изменения сильно переживал.

Зайцев его обожал. И глупость многих его поступков диктовалась не желанием сделать мне больно, а тем, что он считал, что его сын обижен.

По характеру Сашка добродушный. Если ему давали какие-то деньжата, он тут же их тратил. Причем не на себя, а на всех друзей, которые оказывались рядом. У Аленки всегда денежки водились, и она их, как мышка-норушка, куда-то обязательно прятала. Мы спустились с нашей горы в Лос-Анджелес покупать всем подарки к Рождеству. Стою, разглядываю на витрине жемчуг, который мне понравился: кольцо и серьги. Сашка мне говорит: «Мам, нравится — покупай». Я говорю: «Шура, мне денег не хватает». Он вытащил все свои деньжата. Я говорю: «Зайчик, ну все равно не хватает». Он так глянул на Алену. А у нее на животике сумочка была с денежками. Он говорит: «Алена, давай деньги!» Она уточняет: «А сколько не хватает?» Она сначала все-таки выясняла.

Когда мы с Миньковским разошлись, я очень боялась: какие будут отношения у детей? Поскольку у них разные отцы, а у отцов разные финансовые возможности. А вышло так, что Аленка, если ей что-то бабушка или отец покупали, требовала, чтобы на такую же сумму купили и подарки Сашке. Саша же вырос совершенным бессребреником, и отношение к деньгам у него близко к равнодушному.

Он очень нелегко свыкался с Миньковским. Самым ужасным для меня было время, когда мы с Миньковским уже договорились, что разъезжаемся, но не расходимся, а будем оформлять только раздельное проживание (есть такая юридическая форма развода в Америке). Буквально два или три дня прошло после нашего разговора, я еду с Сашкой, везу его на хоккей. И он мне в машине говорит: «Мама, может мне уже Леню называть папой?» Я чуть в столб не врезалась. Я начала объяснять: Саша, отец у человека только один, еще много людей встретится в жизни, кто тебе поможет.

Сашка на весь наш период «деления» Алены встал не на мою защиту, а на защиту сестры. Когда мы ехали в суд, он взял ее за руку и с ней вместе все время сидел. Не пошел в этот день ни в школу, ни на тренировку. Даже когда в суде появился Миньковский, он все равно от Алены не отходил ни на шаг. У него есть понятие — старший брат. Они маленькими очень дружили и дружат по сей день. Алена покрывала брата во всех его проделках.

Однажды я заметила, Сашка начал шепелявить. «Саша, что случилось?» И тут я выясняю, что в один из моих отъездов он язык проколол. Пирсинг. Я спрашиваю: «Саша, это что, девочкам больше нравится или мясо вкусное?» Так шутками вернула его в нормальное состояние. Причем Алена стояла насмерть, брата не выдавала, а она, естественно, была посвящена во все события. Не выдает его ни за что, даже сейчас. В следующий раз смотрю, у него громадный лейкопластырь на руке. Я: «Что это?» — «Да ударили на хоккее, пятое, десятое». Потом выясняется, что он сделал себе тату — цветной российский флаг, и это в Америке!

Он всегда свою комнату очень оберегал. Даже когда мы в большой дом въехали, первым делом он перед входом в свою комнату написал: «If you name Alena, don't come in» («Если тебя зовут Алена, не входи»). Пару раз я их растаскивала, когда она к нему лезла, Сашка буквально ее головой в унитаз засовывал. Причем один раз это случилось после того, как я ей помыла голову. А для нее Сашина компания, где все мальчишки Сашкиного возраста или чуть постарше, предел мечтаний. Семь лет разницы! Она за ними как хвост моталась, а они на нее ноль внимания.

Я ему купила машину в шестнадцать лет, себе так машину не выбирала, джип «Wrangler»! Мне самой когда-то очень хотелось такую. Он сделал усиленные колонки, ездил вокруг нашего озера и гремел по берегам Цоем и Высоцким. Народ американский не понимал, в чем дело. Лихой, шкодливый, но закрытый при всей своей доброте. Многое я узнавала потом, когда событие уже прошло. Раз он на машине перевернулся. Мне на каток звонят, представляются: шериф такой-то, округ такой-то. Оказывается, Сашка гонял по объездной дороге. Хотел сократить путь, а там галька. Машина тяжелая, «Ram 3000», грузовичок. Ему все время хотелось такую, с кузовом, в нее удобно сумки хоккейные бросать. Дерево задержало машину, и это его спасло.

Хоккеем он занимался серьезно. Играл в школе и в колледже. Благодаря тому что он входил в команду, ему дали, по сути, бесплатное образование. В южной части Калифорнии в своей возрастной группе они аж третье место заняли. Для меня это как первенство жэков города Лос-Анджелеса. Но благодаря хоккею Саша сошелся с ребятами, хоккей дал ему настоящих друзей.

Конечно, у меня с детьми по большому счету получилась настоящая трагедия. Они пока этого не понимают. Я же целые дни работала, и они во многом были предоставлены самим себе. Мы стали терять общий язык — это почти у всех родителей и детей происходит, — мы стали терять язык в прямом смысле слова. Алена же у нас англоязычная, она в Америку попала маленьким ребенком, ее русский оставляет желать лучшего. Причем, что странно, у Алены переход с одного языка на другой идет логично и нормально. У Саши не так, у него существует отдельно английский, отдельно русский. Когда я говорю: «Саша, как это будет по-русски?» Он на меня долго смотрит и говорит: «Не знаю, возьми словарь». Я сначала решила, что он просто ленится или подшучивает надо мной. Ничего подобного.

В школе он, конечно, учился плохо. Я не могла его ни контролировать, ни проверять. Только все время поражалась, почему, по его словам, им никаких заданий не дают. Алена, наоборот, все время была занята уроками.

В первом классе, когда я разговаривала с его учительницей, она мне сказала: «Ира, когда я увидела, что он через две парты списывает, поняла — учиться будет». Я так понимаю, что половину тестов в Америке он тоже списывал, поскольку оценки у него в итоге получились вполне приличные. Он умудрялся как-то выкручиваться.

В Москве он учился в Строгановке. Процесс затянулся, потому что там до диплома пять лет, а он после двенадцатилетней школы в Америке еще два года отучился в колледже. Когда вернулся, то за год экстерном закончил российскую школу и много занимался рисованием. В первый год не поступил. Потерял много времени. Но в 2007 году защитил диплом.

Он художник по керамике — это нелегкий хлеб. Изначально я была против, считала, что сначала необходимо получить нормальную специальность, а творчество оставить как хобби. Но он в керамике нашел для себя отдушину. Я не знаю, откуда у него художественные способности, тем более — почему он выбрал керамику. Впрочем, в любой американской школе есть обязательные занятия керамикой, и есть специальные мастерские, есть печи для ее обжига. Американцы в школах достаточно много внимания уделяют обучению различным ремеслам.

Я ничего не могу сказать о каких-то Сашкиных сверхспособностях или суперталанте. Но я рада, что он получил ту профессию, которую хотел. Я считаю, помогла ему в этом американская школа. Не фундаментальными знаниями, а тем, что твоя идея, если ты к ней очень стремишься, может реализоваться. С деньгами, без денег, с большими способностями, с малыми способностями. Главное, чтобы ты к ней стремился. Вот эту целеустремленность американская школа совершенно потрясающе вкладывает в детей. Вкладывает интерес к делу, интерес к жизни. Ты всего можешь добиться — трудись только. Перед тобой нет закрытых дверей — все открыто. Рамки и рубежи ты сам себе ставишь и строишь.

Какие только животные ни жили в нашем доме, даже тритоны бегали! Сашка, поганец, знал, что я сейчас войду в его комнату, быстренько вытаскивал тритона, и тот начинал бегать по паркету, стуча лапами и вгоняя меня в ужас. Жил у нас хомяк, жила белая мышь. Она убежала. Я ее руками поймала, потому что сил не было слушать, как она скребется по всем углам, и я всю ночь слушала бесконечное хрум-хрум-хрум. Попугаи жили, птицы разные жили. Кот жил. Единственно, против чего я встала насмерть, это когда он принес собаку. Я же знала, что весь этот скотный двор в конце концов ляжет на меня, а я постоянно в разъездах. Кто будет ее выгуливать?

Когда нас с Зайцевым провожали из спорта, нам подарили детский педальный автомобиль для сына. Были раньше такие большие жуткие машины «Москвич». Сашка тут же в нее впрыгнул и начал этой машиной таранить всю мебель. Он нам чуть все стены не снес, пока мой папа не придумал, как спастись. Спрятать от него машину было невозможно, начинался крик. Так папа весь бампер обклеил губкой. Но мебель уже была основательно попорчена.

В Америке у нас жили коты, ужасно злопамятные. Один везде метил свою территорию. Там на полу везде «карпет» — ковер или ковролин. Когда я входила в дом, в нем так пахло, что у меня не было сил стоять на ногах. Второго кота мы не кастрировали, так как он оказался гуляющий сам по себе. Египетский красавец, котяра, громила абсолютный! Гладкошерстный. Он жил у нас на улице, там у него и место было, и еда всегда, в Калифорнии так с домашними животными поступать можно, все-таки тепло. Один раз Алена, похоже, когда покуривала, забыла прикрыть дверь. Я уехала на три дня. Когда приехала, выяснилось, что он пометил весь дом. Мне пришлось выбросить матрас, подушки, постельное белье и вызвать целую команду, которая чистила эти «карпеты», удаляла запах. Он отомстил за всё.

Саша стал студентом колледжа, закончив школу. В Америке двенадцатилетка, а колледж — это как у нас первые два курса института. Прошло несколько дней, как он уехал. Мы вечером сидим с Аленкой. Я ей говорю: как без Сашки плохо. Он никогда не терял чувства юмора, всегда нас веселил, не давал нам спокойно жить. И его отсутствие мы сразу почувствовали. Нам действительно стало его не хватать. Мне он с Аленкой здорово помогал: и встречал ее из школы, когда уже машина появилась, и возил на всякие детские мероприятия.

Он воспринял ее появление на свет безо всякой ревности. Моя мама потратила массу усилий, чтобы мы с сестрой были дружны, при том, что мы очень разные. Мы, конечно, друг о друге всегда заботимся, беспокоимся, но совсем не так, как у моих детей. Я не представляю, как это описать. Я ничего специально для их дружбы не делала, да у меня бы ничего не получилось. Может быть, это потому, что мы оказались одни в Америке, в районе, где нет русских, где до тринадцати лет ребенка нельзя оставлять одного. Саше очень часто приходилось оставаться с сестрой, можно сказать, Алена росла у него на руках. Когда мы с Миньковским разъехались, Сашке исполнилось тринадцать лет. Недоступность большого города, горы, наша деревня — нас троих все это очень сдружило, хотя каждый из нас по-своему очень независим, каждый живет своей жизнью, сюсюканья между нами нет никакого.

Мама мне всегда доверяла. Конечно, все мы в молодости делали что-то не так, но, тем не менее, в моей семье все было построено на доверии. Так и я своим детям доверяла и доверяю. Но если бы я их хоть сто раз перепроверяла, все равно они бы попробовали то, что захотели, так или иначе. Я не могу сказать, что у нас в семье царит безумная идиллия, но дети любят друг друга, они заботятся друг о друге, они встают на защиту друг друга.

Когда у Сашки появилась девушка, я, естественно, как любая мама, готова была сто раз отмерить и еще столько же посмотреть. Алена сразу же встала на ее сторону. Не то чтобы мне не нравился Сашин выбор, я считала, что пока нет профессии, нет своего дела и заработка, не стоит заводить семью. Но он мне в третий раз за свою жизнь показал, что у него есть характер, есть цели в жизни, есть ориентиры. Первое — это его упорство «против учебы», второе — его выбор профессии, несмотря ни на какие мои возражения. Я помню, что со мной творилось, когда он сказал, что ушел из колледжа. Он перешел в другой колледж, где занимался только керамикой и историей искусства. Никакого бизнеса, никакого финансового курса.

Его девушка жила в Москве. История их взаимоотношений довольно длинная. После нашего развода Зайцев долгие годы встречался с фигуристкой Галей Карелиной. И ее дочка стала Сашкиной невестой. Они знают друг друга с семилетнего возраста.

Свадьбу мы гуляли в 2005-м, в Москве. Зайцев почему-то не пришел ни во Дворец на бракосочетание, ни на свадьбу сына.

На свадьбе Сашки я гуляла так, как на двух своих не гуляла. Прежде всего потому, что я видела, как он счастлив, а счастье сыграть невозможно. Видно было, что и он для невесты дорог, хотя Сашка нелегкий человек. Но она с ним умеет ладить, она о нем заботится, он такой весь чистенький и ухоженный, глаза у него горят. Это дорогого стоит.

Алена — другая. Первая беременность у меня была столь проблемной, что когда я выписывалась, доктор Бакулева мне сказала: «Ирочка, мы с тобой больше на этой почве, вероятно, уже никогда не встретимся». Когда я через семь лет снова пришла к ней беременной, она сказала: «Ответ только один — это любовь». Если Сашка — это плановое кесарево, то Аленка — экстренное, в неполные шесть месяцев беременности. Поэтому досталось мне так, что никому не пожелаю.

Во время беременности Сашкой я отдыхала, ни о чем не думала, лежала в хорошей компании с Наташей Куликовой. Наташа — настоящая моя подруга. Все годы после рождения детей мы вместе, за вычетом времени на размолвку и моего отъезда в Америку.

Когда я легла в роддом, то была в полной уверенности, что к ним пришла здоровая спортсменка, правда, слегка беременная. Оказалось, я обычная советская женщина, позднородящая и больная.

У Сашки с Леной родилась девочка, родилась восьмого числа восьмого месяца восьмого года. Это надо так подгадать! Причем когда Сашка мне отправил сообщение «Ты стала бабкой», он не написал, мальчик родился или девочка. Я, будучи в это время в Америке, в свою очередь тоже стала всем знакомым посылать эсэмэски, что я стала бабушкой. Мне, естественно, обратно пошли сообщения: если девочка, то будет Олимпиада, а если мальчик, то назовем Пекин. В общем, каждый умничал по мере способностей. Девочку назвали Сонечкой.

Я, конечно, бабушка плохая, но там есть бабушка сознательная, если можно так сказать. Галя, Сашина теща, целиком отдала себя внучке и, по-моему, очень счастлива. Тем более что они рядом живут, поэтому ребенок постоянно находится при бабушке.

Дочь

С Аленой у меня так благополучно, как с Сашей, беременность не протекала. Во-первых, потому что у меня шел бракоразводный процесс. К тому же в «Динамо», где я работала, возник вопрос о моем моральном облике, проводили партийное собрание, обсуждая поведение коммунистки Родниной. Все это на фоне беременности. Плюс еще группа спортсменов, которых я в этот момент готовила, а там каждый со своими заморочками. Как раз тогда проходил чемпионат Советского Союза. Я беременная, а мои спортсмены, «поддерживая» меня, катались из рук вон плохо. Прилично выглядели только Вероника Першина с Маратом Акбаровым. Ко мне из судейской бригады подошли девчонки: «Мы на них даже не смотрели, мы наблюдали за тобой, боялись, как бы ты не разродилась».

Через десять дней после чемпионата я была на тренировке, и вдруг почувствовала себя плохо. Села в машину и поехала в больницу — и, как оказалось, вовремя. Аленка родилась кило восемьсот, ноги висят, руки висят. Ребенок проблемный, его нужно было кормить через каждые полтора часа и не больше чем по пятьдесят граммов. Бесконечные массажи, десятки всяких процедур. Алена сразу забрала у меня массу времени и сил. С Сашкой все получалось легко, он был такой спокойный. Я его запеленала, положила, через четыре часа раскрыла — он был мокрый, но никогда звука не подавал. Алена, напротив, никакие мокрые пеленки не воспринимала. Памперсов в нашей могучей стране на исходе восьмидесятых не производили. Поэтому ее первый год запомнился бесконечными бдениями. Я очень тяжело выходила из послеродового состояния. Все-таки уже тридцать семь лет.

Ребенок тяжелый, что дальше делать? Только-только закончилась эпопея с разводом. Родители меня и мою новую семью не воспринимали. 1986 год, Чернобыль. Мы срочно искали дачу, куда можно было бы на лето вывезти детей. В Москве шел ремонт квартиры. Я ездила, смотрела за ремонтом, привозила питание из Москвы, чтобы Аленку кормить. В конце августа Миньковский уехал на работу, а когда вечером приехал, спрашивает: «А где Санек?» Я говорю: «Сашка поехал на велосипеде кататься». Он: «Ира, он поехал на велосипеде кататься в то же время, когда я утром собирался на работу». Мы с ним побежали Сашку искать. Я помню этот испуг: я целый день не видела Сашку, а у меня это как-то в голове даже не отложилось. Этот случай дал толчок к «просыпанию» после того ступора, в котором я жила.

Сашку нашли. Он с ребятами на велосипеде целый день катался, кайфовал. Где-то картошку на костре пекли. Но для меня этот вечер. Я вдруг поняла, что кроме всего остального — группы, которую я потеряла, работы, от которой меня отстранили, а я ее, честно скажу, любила, — надо делать и что-то другое. Я стала заниматься детьми. Наступил период, когда при встречах и разговорах я первым делом слышала: ты где, что сейчас делаешь? Я ушла из поля внимания прессы. А когда я говорила, что занимаюсь детьми, домом, наступало разочарование: да-а? Домохозяйка или женщина, занимающаяся детьми, домом и мужем, воспринималась как неудачница. Я, конечно, искала, чем себя занять, просто сидеть дома, конечно, не могла. Это не по мне. Я стала заниматься судейством, начала преподавать в институте физкультуры. Но все время искала еще какие-то дела. Взялась за общественную деятельность и помощь в бизнесе Миньковского.

Аленка росла смешная и хорошенькая. Такой светлый человечек. Мы снимали дачу в поселке литераторов под Москвой, на Пахре, у вдовы писателя Кремлева. Там мы встречались на дорожках с Рязановым и другими знаменитостями тех лет. У нас был громадный участок, мы все дружно следили за Аленой. Но она, как ртуть, раз — и исчезала, зато срывала самый красивый цветочек. Это повторялось на протяжении трех месяцев каждое утро. Подходила к хозяйке дачи, открывала ладошку и говорила: «О, цветочек». Далее следовала нотация, что нельзя рвать цветочки. Нотации звучали громко и предназначались прежде всего нам, поэтому каждый член семьи глаз старался от ребенка не отрывать. И Сашка, и я, и нянечка, и бабушка. Но все равно она регулярно срывала цветок, и мы выслушивали выговор. Почему я это вспоминаю? Мне мама рассказывала, что когда мы жили в коммунальной квартире, там было два коридора: один длинный и светлый, второй покороче и темный. В этом темном коридоре стояла тумбочка нашей соседки. Я каждый раз из этой тумбочки вытаскивала старый чайник и ходила с ним по квартире. У меня его отнимали, все за мной следили, но я эту процедуру проделывала постоянно. Поэтому когда Алена пошла по моим стопам, это было для меня, с одной стороны, смешно, с другой, удивительно непонятно — как это все передается?

У Алены абсолютный музыкальный слух. Она хорошо поет и играет на фортепьяно. Ей было всего два года с небольшим, когда нам врачи посоветовали, поскольку она слабый ребеночек, обязательно везти ее на море, а там она должна ходить по гальке. Мы на майские праздники поехали в Крым. Мы все время с ее горшком путешествовали, даже в Америку с ним поехали. Разместились в гостинице, она сидит на горшке, мы вокруг крутимся: Сашка, я с Миньковским, бабушка с дедушкой, родители Лени, нянечка. В окнах роскошный вид на Черное море. Она, сидя на горшке, нас всех пальчиком обвела и заявила: «Я буду маленькая принцесса, а вы будете помогать мне». Это ее настрой. Она всегда настроена на то, чтобы радоваться. Никому не усложняет жизнь, совершенно не скандальный ребенок.

Сашка очень тяжело пережил наш с Зайцевым развод, он на нас вымещал все свое непонимание ситуации, устраивал массу самых разнообразных скандалов. Когда то же самое произошло у меня с ее отцом, Алена удивительно себя повела. Она очень любит отца и очень любит меня. Никогда ни ему, ни мне она отдельно ничего не говорила, осуждая кого-то из нас двоих. Если же я поднимала этот разговор, то она его тут же пресекала. И то же самое делала у отца, если он высказывался в мой адрес. Будучи еще совсем маленькой, она оказалась удивительным дипломатом. Ее ощущение всего происходящего — «Жизнь прекрасна и удивительна, и надо ее прожить так, чтобы всем было хорошо». Вот главное, что в ней присутствует. Она легко со всеми знакомится, всегда с улыбкой, всегда у нее хорошее настроение. Я говорила, что у меня утром всегда хорошее настроение, пока мне его не испортят. Действительно, я всегда просыпаюсь с хорошим настроением. Алена — то же самое. Я считаю, меня Бог наградил, что у меня двое детей, к тому же мальчик и девочка, причем такая долгожданная. Хотя, конечно, сейчас меня с ней разделяют другой язык, другая культура, это огромное расстояние, на котором мы с ней живем друг от друга. Но так получилось. Есть опыт с Сашей — сначала мы его привезли в Америку, поменяли ему язык и школу, потом он вернулся в Россию, вновь менялись и язык, и образование, — с Аленой я такие эксперименты уже не провожу.

Саша вернулся домой на два года раньше, чем я, и у меня начался особый период, поскольку он уже жил и готовился к поступлению в институт в Москве. Как только получалось, что у меня накапливались выходные или проходили соревнования в Европе, я летела в Москву. Теперь у меня другой период: как только в Москве появляется окно в делах, я лечу к Алене в Америку. Я теперь ничего не успеваю толком нигде посмотреть. Нормальные люди, как только у них появляются деньги и время, летят путешествовать. А я на протяжении многих лет изучала только один маршрут — из Америки в Россию, из России в Америку. Из Америки я рвалась в Россию, потому что занималась Центром своего имени и не могла забросить Сашу. А теперь я рвусь в Америку, потому что там живет Алена. Поддерживать отношения с детьми по телефону — неправильно и ненормально. Мы отвыкаем друг от друга, у нас появляются бреши, где я мало знаю про ее жизнь, а она про мою. Даже темы разговора становятся какими-то совершенно банальными: быт, как, что, куда, зачем? Исчезает возможность поговорить по душам. Тем более влияет и совершенно разное образование. Прежде я никогда не задумывалась о таком феномене. Так как Сашка живет в Москве, то в общем взгляды на жизнь у нас одинаковые, но с Аленой уже восприятие мира совершенно иное.

Одним из самых больших для меня подарков к юбилею стал приезд из Америки Алены. К тому времени уже больше полугода она работала на канале «Russia Today», даже выходила в эфир. Сколько раз Оксана с ней раньше на эту тему разговаривала, но у Алены не было никакого желания вставать перед камерами. Ей нравилось писать заметки, быть режиссером репортажа, зарисовки. Но вот появляться на телеэкране она не хотела. Теперь у Алены собственная программа, выходящая пять раз в неделю. Я в Штатах в августе 2009-го посмотрела несколько ее программ. Ее специализация — политика.

Она живет в Вашингтоне. Когда я к ней приехала, то встретила совершенно другого человека, уже совсем взрослого. Конечно, грустно, хотя и приятно видеть, как она превращается в молодую красивую женщину.

Если я раньше ей говорила: «Алена, так делать нельзя, так не одевайся», она отвечала: «Ой, мама, это все твои российские заморочки». Сейчас она уже прекрасно ориентируется, что можно надеть, а что нельзя, поскольку это не будет хорошо выглядеть с экрана. Уже понимает, что и жизнь надо менять, точнее, ритм жизни. То есть если раньше хотелось вовсю погулять, то теперь она знает, что не может себе такого позволить — ей надо подготовиться к новым съемкам и выглядеть с утра хорошо. Она уже другой человек, самостоятельный. Но это произошло так неожиданно. Вроде была у меня младшая дочка, пусть и не ребенок, но все же студентка университета. А тут уже рядом не молоденькая девушка, которая весело проводит время и хорошо учится в университете в Санта-Крузе, изучая политические науки. Алена хотела пойти на телевидение всего лишь на год-другой.

Она собиралась учиться дальше. Но сейчас ее желание получить степень, похоже, немного откладывается. Телевидение затягивает. Ей интересно, у нее живое дело, которое, что немаловажно, еще и получается. У нее достаточно простора для творчества. Даже ее первые репортажи, когда она еще сильно нервничала и мало что умела, несли четкую мысль, идею и имели ясную форму отображения. Ее самый первый репортаж рассказывал про американскую армию. Второй и довольно большой — о президенте Обаме. Недавно она работала над программой о проблемах медицинского страхования, поднятой Обамой.

Канал, где она трудится, демонстрирует русский взгляд на события, которые происходят в мире. Взгляд достаточно претенциозный и вполне российский. Естественно, требования к журналистам соответствующие. Поэтому первое время ей в этой компании было очень интересно, но не очень комфортно. Потому что она ведь совершенный америкос. У нее фамилия отца, она — Алена Миньковски. Меня не раз спрашивали, почему она не Роднина. Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы она носила мою фамилию. Но, с другой стороны, я за то, чтобы дети носили фамилию отца. Я не брала ни при первом, ни при втором замужестве фамилию мужа, я оставила себе фамилию своего отца. А потом, мне кажется, что груз известных родительских фамилий может стать непосильной ношей для детей. Наверное, свое дело или свою жизнь нужно начинать с чистого листа. Можно под нашей опекой, опираясь на наши плечи, но все-таки идти по жизни со своим именем. Я не любила и не пойму, когда, особенно в советское время, а иногда и сейчас говорят: нам нужны новые яшины, новые роднины. И Яшин, и Роднина — это имя собственное, которое пишется с большой буквы, и во множественном числе оно не бывает.

Мне грех жаловаться. Теперь я чаще стала летать не в Лос-Анджелес, где прожила тринадцать лет, а в Вашингтон. А что делать? Дети выросли, у них своя жизнь.

Я человек со своим мнением. Но мне всегда казалось, что если я на работе веду борьбу, то дома ее быть не должно. Я считала естественными преданность, уважение, чистоту отношений и совместные планы. Мне казалось, я никого не душила и не давила. У меня действительно есть собственное мнение, но я свои поступки мотивировала и объясняла. А главное — я никогда не соглашалась на вторые роли. Даже когда Леня стал хорошо зарабатывать, а я в тот период ничего не получала и не работала. Как-то он увидел, что его мама (а у меня с ней всегда были хорошие отношения) мне давала деньги. Он на нее начал шипеть: «Мама, у нас есть деньги, только пускай она меня попросит». На что та ему ответила: «Леня, ты до сих пор не понял, что она просить не будет?» Я совершенно спокойно на эту ситуацию смотрела. Потому что я всю жизнь хорошо зарабатывала. И мои деньги всегда шли в семью. Конечно, я их могла свободно тратить на себя. Но в первую очередь они шли в общий котел.

У меня однажды произошла такая ситуация. Решили мы с Аленой отправиться в Диснейленд. Но Диснейленд — это уже не Сан-Бернандино каунти. Значит, я должна у бывшего мужа получить разрешение. Но ни один телефон Миньковского не отвечал. И в последний момент я, понимая, что уже не найду его, пошла, купила цветы, и мы с Аленой стали сажать их вокруг дома, чтобы ее как-то занять, отвлечь от идеи ехать в Диснейленд. Но поскольку она ему уже по телефону сказала, что мы с мамой едем в Диснейленд, на следующий день мне от его юриста пришла здоровенная такая «телега». Счастье, что мы не поехали, и эта бумага была написана впустую. Меня подлавливали на каждом чихе. Поэтому радостным для меня пребывание в Штатах трудно назвать.

Изначально Миньковский не хотел развода. Он требовал, чтобы мы сохранили семью, но при этом он хотел иметь для себя свободу! Я не понимаю и не приемлю таких отношений. Я просто не понимаю, зачем тогда называться семьей. Мы с ним договорились, что детям какое-то время не будем ничего говорить. Я выдержала, наверное, месяца полтора. Потом поняла, что просто издеваюсь сама над собой. Кому нужна эта пытка? И детям от нашей «деликатности» не лучше и не хуже, потому что наше напряжение они прекрасно чувствуют.

Наступил момент, когда полагалось что-то предпринять: взять деньги, оставить мне дом, но очень странно все это было сделано. Начались воспитательные меры по укрощению строптивой. Вплоть до того, что была сказана такая фраза: «Будешь хорошо себя вести, буду деньги давать, не будешь себя хорошо вести — закончишь жизнь под забором». Я сказала: «Я пойду в «Макдоналдсе» мыть полы, но такого никогда не будет». Для чего он это делал? Думаю, что таков характер человека. Он всегда говорил всем своим друзьям-приятелям: «Все хорошо в моей жене, есть только одно маленькое «но» — она слишком известная». Похоже, быть мужем Иры Родниной ему не очень хотелось. Не меня знали как Миньковскую, а его — как мужа Родниной.

Миньковский хотел, чтобы его дочь получила либо диплом врача, либо юриста, потому что как журналист ты будешь бегать и искать себе работу, а если ты врач или адвокат, работа сама к тебе приходит, — во всяком случае, он так считал. Но ни врачом, ни юристом Алена становиться не хотела категорически. Она говорила: «Папа, я этого не хочу, люди этих специальностей к тебе приходят с отрицательной энергией. И тех и других надо лечить». Но от желания заниматься журналистикой она вдруг перешла к молодежной политике. Так что она специалист по политологии. В принципе, достаточно широкая получилась профессия: это и журналист, и политолог, и специалист по промоушену и рекламе.

Она, конечно, американка, но при этом абсолютно не стесняется русских корней. Я с ней на эту тему не раз говорила, а она мне объясняла: «Мама, все равно пока я в Америке, я — русская. Ты известный человек, когда ты ко мне приезжаешь, все с тобой хотят общаться. Когда папа появился в университете, на меня стали смотреть как на дочку представителя русской мафии». Что я могу сказать? «Алена, значит, одна задача — завоевывать этот мир самой».

У нее свой взгляд на жизнь. Я когда-то пыталась заманить ее в американскую школу в Москве. Так как сын Оксаны и моя дочь имели грин-карты, мы могли их туда записать. Я привозила в Москву Алену, показывала ей школу. Но обратила внимание, что она побаивается. Побаивается сменить страну, сменить климат, сменить привычную жизнь. Я предложила: «Алена, давай тогда сделаем так — ты школу будешь заканчивать в Америке, а дальше будем смотреть, что получится.» Была сделана попытка еще раз привезти ее в Москву, мы съездили в МГИМО, она сдала все тесты. Но когда узнала, что там преподавание на русском языке, попросила: «Мама, давай я буду учиться на своем родном языке».

У нее хороший русский язык. Она живет в Москве летом по полтора месяца. Конечно, язык у нее не такой богатый, как у ровесницы-москвички, но она его очень быстро восстанавливает. Алена вообще к языкам способная, знает их уже несколько и достаточно легко переходит с языка на язык.

Миньковский в Москве продюсировал кино, и она у него работала. Москва ей нравится. Любому американскому, да и европейскому ребенку российская столица, как они говорят, по кайфу. Тусовки по полночи, курить — запросто, выпить — запросто. В Америке такое исключено.

Я не пыталась давить на Алену. Я видела, как у Сашки нелегко шел процесс перемещения из одной страны в другую. Не исключаю, что институт она выбирала по принципу, чтобы Миньковскому было тяжелее ее контролировать. Она ведь полтора года, может чуть меньше, проучилась в школе с проживанием, другими словами в интернате. Школа с очень жесткой дисциплиной, ей там было нехорошо. После вольной жизни в горах со мной она попала буквально под колпак и очень тяжело переносила такие порядки.

Потом ее оттуда забрали, она жила у Миньковского. В этот период я все чаще стала уезжать в Москву, и она, естественно, переехала к отцу. А он вдруг вспомнил, что ребенок вырастает, в нем заговорил «еврейский папа», и он начал контролировать буквально каждую минуту ее жизни: ты куда пошла, ты с кем пошла, ты что собираешься делать?..

У нас в Союзе все предметы в школе были обязательные, а там ты можешь выбирать только те предметы, которые хочешь изучать. Но есть четыре дисциплины, обязательные для всех школ Америки. Дальше — факультатив, и ты сам выбираешь. Но по окончании школы, чтобы поступить в колледж, ты должен иметь энное количество баллов. Помню, как меня поразило, что Алена пухнет над биологией. Я говорю: «Алена, зачем тебе она нужна? Это явно не твое направление». Она в ответ: «Мама, мне не хватает столько-то баллов, а биология мне сразу даст хороший рейтинг». Поэтому она весь одиннадцатый класс зубрила биологию.

Их учат самостоятельно принимать решения. У нас ребята выходят из школы, набрав приличное количество глубоких знаний, но совершенно не ориентируются в жизни. В Америке с шестого класса дети начинают выбирать себе предметы, перспективные для будущей жизни. С шестого класса! Алена, учась во втором классе, сказала: «Мама, а ты знаешь, что если правильно в банк положить деньги, они будут давать проценты?» Я говорю: «Ну я-то знаю, а ты где про это услышала?» Но их к этому готовят. К пониманию банковской системы, к пониманию, как и куда вкладывать деньги, к знанию законов, прав каждого гражданина и его обязанностей. И они это очень хорошо изучают. Я пришла к Сашке и передала ему разговор с одним своим учеником, который учился в восьмом классе. Такой весь умненький мальчик. Я его спрашиваю: «Ты почему сегодня такой плохой?» Он отвечает: «Я очень рано встал, потому что мне надо было посмотреть стоки (ставки) на европейской бирже.» Я: «А зачем тебе?» Он: «Да я уже давно там деньги делаю». Сашка мне говорит: «Да что ты, мама, начиная с восьмого класса большая часть детей куда-нибудь деньги вкладывает. Ты помнишь, ты мне деньги дала, я их вот в то-то вложил». И это нормально, этому обучают не только в школе, жизнь учит примерами и традициями. У наших ребят знания есть, а опыта практического применения этих знаний — никакого.

Американская самостоятельность меняет людей, они по-другому смотрят на вещи, они заранее знают, какую выбирать себе профессию, чтобы дальше строить жизнь.

Они хорошо учат, как владеть информацией, как ее получать, как применять. Там, чтобы получить высшее образование, если ты не очень хорошо закончил школу, надо уметь повысить уровень своих оценок. А если у тебя нет денег, то следует знать, как получить кредит на образование. Нет ничего страшного, если ты в сорок лет меняешь профессию и получаешь другое образование. Другими словами, они более мобильные не только в передвижении по стране в поисках работы, но и в получении знаний. Я считаю это плюсами.

В Америке личность учителя не сильно влияет на формирование ребенка. Набирается поток детей в первый класс, человек в двадцать пять, учится у одной учительницы. На второй год у них уже другая учительница, к тому же поток все время тасуют. Они не идут десять лет одним классом, как у нас.

В чем смысл таких перемещений? Дети учатся общению не в маленькой постоянной группке. С одними ребятами они могут встречаться на математике, с другими — на английском языке. Там нет понятия «двоечник». Ты, например, английский знаешь отлично. Детей, у которых английский идет на высшем уровне, собирают в одном классе. Детей, у которых английский идет на среднем уровне, собирают в другом классе. Если ты хочешь уровень знаний поднять, повышай оценки, и тебя переведут к лучшим. То же самое и с математикой, и с физикой. А значит, тебе при всем классе не говорят, что ты — двоечник и у тебя мозги не так устроены, как это часто делается у нас. Хотя там тоже есть популярные учителя и непопулярные.

Русские и американцы

Наши эмигранты считают, что в Штатах не с кем дружить, американцы, мол, дружить не хотят, но я с этим не согласна. Американцы, как правило, держат свой дом закрытым. У них популярно выражение: «Свои проблемы я ни на кого не вешаю», или «Я не беру чужие проблемы на себя». Но должна сказать, что когда я оказалась в сложной ситуации и ни к кому не обращалась ни за помощью, ни за сочувствием, мне помогали, и очень помогали, американцы. Но, конечно, дом нараспашку, как у нас, сели на кухне, поговорили, выпили, а потом то же самое — выпили, поговорили, но уже на другой кухне, и везде рассказали всё о себе — это исключено. В чем наша хваленая задушевность, я не знаю. Я не вижу ее принципов.

Американцы создали негласные и гласные законы, и все живут сообразно с ними, а не по понятиям. Любая сделка охраняется юридически. У тебя всегда есть шанс добиться правды. А мы все время ходим по приемным начальников, правду ищем, жалуемся, плачемся, а юридические действия, как правило, не предпринимаем. Они создали в своей жизни конкретные рамки, и их не переступают. Да, многих наших бывших соотечественников они не пускают в свои семьи. Меня тоже. Прошло, наверное, года два, если не три, когда меня начали приглашать в гости, и не меньше пяти, прежде чем я стала бывать на семейных праздниках.

Из этого нельзя делать вывод, что они не умеют дружить. Ничего подобного, у них есть «парти», когда приглашают многих, и это ни к чему не обязывающая общая тусовка. Но есть закрытые семейные праздники. Я проработала в Америке пять лет, когда меня первый раз пригласили на День благодарения в семью. У меня на эту тему был разговор с тогдашним, к несчастью ушедшим из жизни, главным редактором «Аргументов и фактов» Старковым. Он говорит: «Ира, скажи, ты долго в Америке прожила, ведь есть такое мнение, что элитного, высшего общества у них нет. Но я побывал в таких домах, где есть огромные библиотеки, и в этих домах жили очень образованные люди». Я спрашиваю: «Вы с делегацией приезжали?» Он: «Да, мы были с такой-то делегацией, и нас принимали в таких-то домах». — «Что ж, — говорю, — я с вами совершенно согласна. Просто наших, которые приезжают в эмиграцию, кто бы они ни были, сразу в общество не пускают. Вот вы москвич?» Он говорит: «Нет». — «Вы когда стали учиться или работать в Москве, вы сразу попали в то общество, в котором сейчас вас принимают в Москве?» Он: «Первые семь-восемь лет я даже не знал таких людей». Мы со временем обрастаем связями. То же самое и в Америке. Мы приехали, и нам сразу двери открыли? Никогда! Да, нас могут пригласить на какие-то официальные мероприятия, но исключено, что тебя пустят сразу, кем бы ты ни был, в привилегированный круг.

Впрочем, если тебя и примут как своего, это еще не значит, что жизнь у тебя сложится по американским стандартам. Лена Черкасская совершенно случайно встретила человека, который поддерживал отношения, даже не то что поддерживал, но знал, где и как можно разыскать Александра Годунова. Мы с Сашей Годуновым несколько раз встретились. И у меня создалось впечатление, что хорошо его жизнь не кончится. Хотя у меня самой происходил развод, и я вся была достаточно нервная и агрессивная, неудовлетворенная и в проблемах. Лена уже со мной работала, а Леня Трушкин, ее муж, приехал к жене на лето. И на Сансет-Плазе, есть такое место в Лос-Анджелесе, Годунов недалеко от него жил, мы встретились. Долго говорили, спорили. И я очень часто с ним не соглашалась, потому что он, хваля Америку, в общем-то защищал себя, свой выбор. Не столько даже выбор, сколько поступок. Когда его жену, Милу Власову, вернули в СССР, был период, когда ее там охраняли, и она, просто сбежав от слежки, несколько недель жила у Лены. И мы с ней в Москве не раз встречались, потому что уже тогда я работала с Леной.

В Калифорнии есть одна особенность — ты можешь ходить в рваных штанах, джинсах, носить какие-то смешные туфли на один палец, но по тому, на какой машине ты ездишь, какие у тебя часы и какие у тебя очки, про человека все можно понять. Все остальное, что на тебе, не имеет значения — вытертая майка, выгоревшая или застиранная, одетая наизнанку. Ну, есть детали, которые показывают действительно твой уровень жизни и твои взгляды на жизнь. А ездил Годунов на плохой машине. Я увидела ее, когда мы после нашей встречи спустились на паркинг. Может, она ему и не сильно была нужна, потому что он жил напротив студии. Если он снимался, то его возили на съемку на лимузине, а может быть, он не придавал этому значения. Хотя. В Голливуде невозможно не придавать этому значения.

Мила давно и успешно была замужем, а он остался ни с чем, не принятый Голливудом, с красавицей-кинозвездой Жаклин Бисе они разошлись, из театра, точнее, из труппы, которой руководил Барышников, он тоже ушел. По-моему, даже частные контракты у него закончились. В момент нашей встречи он уже не танцевал, но помогал нашей паре танцоров, которые были на свободном контракте в Америке. Существовала какая-то студия, в которую он приходил и с ними репетировал. А потом несчастный случай. Сердце.

Жуткая была ситуация: где хоронить, как хоронить? Годунов оказался ничей — человек, к которому на похороны никто не смог приехать. Жаклин чуть ли не одна была. Она прочитала потрясающие стихи, которые сама ему написала. Она держалась и хорошо о нем вспоминала и говорила. Ясно было, что этот человек оставил в ее жизни громадный след. Мать и брат не могли приехать, потому что они живут в Латвии, но не имеют латвийского гражданства, так как их отец был военный. И если бы они приехали на его похороны, обратно в Латвию вернуться бы им не дали.

Мне он объяснял, что с таким характером, как у меня, не встанешь на ноги, мол, ты не приживешься в Америке, Америку надо уважать. Я отвечала: «Да, надо уважать, но свое «я» всегда останется своим «я». Я сюда приехала не жить постоянно, я здесь работаю и ценна тем, что сумела и сумею своими знаниями сделать, а не тем, сумею ли к Америке приспособиться. Конечно, если я здесь работаю, то должна учитывать их менталитет, но совсем себя втаптывать в асфальт я не собираюсь». Мы с ним ужасно спорили на эту тему. Он утверждал: «С такими взглядами здесь, в Америке, у тебя ничего не выйдет». Я в ответ: «Ну и не надо, потому что я и не ставлю перед собой задачу здесь сидеть до старости».

Видно было, что у него оказалась масса свободного времени. Жаклин его из балета привела в кино, а в кино он мог играть только роли эмигрантов, язык его выдавал. Он много читал. Он хорошо знал русскую литературу, точнее русскую классику. Видно, в ней он искал для себя какое-то утешение и занятость, и было видно, как много у него всяких нелегких мыслей. Я думаю, что сердце-то у него остановилось, потому что жизнь его не очень устраивала. Изначально он был действительно человеком большого таланта. Все, что я видела, когда он танцевал в Большом театре, и потом уже на кассетах те балеты, которые были записаны, конечно, полностью подтверждали его прозвище — «золотой мальчик». В последний раз мы виделись незадолго до его смерти, буквально за несколько дней.

В Лос-Анджелесе эмигранты в основном с Украины. Естественно, главным образом эмигранты по еврейской линии. Эмигранты из Москвы, Питера, то есть художественная интеллигенция, техническая интеллигенция, оставались в Нью-Йорке, Вашингтоне, в Сиэтле. А в Лос-Анджелесе в основном украинцы и армяне, причем у армян собралась большая община, они с девятьсот там какого-то года, с начала прошлого века поселились в Калифорнии. Русских, а тем более москвичей, было очень мало.

Я слетала в Москву и увидела, что мне возвращаться с двумя детьми (а был девяносто второй год) бессмысленно — что я буду в Москве делать? Я оказалась заложницей ситуации. Я поняла, что какое-то время мне предстоит жить в США, потому что здесь я, по крайней мере в данный момент, имела работу и хорошие условия для детей. Естественно, я себя сажала на голодный паек в общении. Я же понимала, что не могу, пока имею работу в горах, часто бывать в городе. Круг общения почти исчез, а я никогда не держала в мыслях, что могу связать свою судьбу с американцем. Я мечтала о человеке своего языка и своей культуры. И к тому же я видела, как дети любого кавалера воспринимают. Я сознательно сформировала для себя жизнь, в которой есть только работа и дети. Если я оставалась здесь жить, то в общем-то ради детей, хотя понимала, что дети с их языком и с чужим образованием будут от меня отдаляться все дальше и дальше. Я оказалась в золотой клетке. А в судьбе Годунова я увидела подтверждение своих мыслей, что даже знаменитый и востребованный человек, который тут остался, получил гражданство и работу, все равно не будет удовлетворен. Его пример мне ясно показывал: я не буду счастлива в этой стране.

В один из приездов дочери в Москву я ее спросила: «Какие у тебя впечатления о России?» Она ответила: «Очень странные здесь женщины, они так себя несут!» Алена говорит по-русски, но некоторые слова употребляет как-то по-английски. У нас говорят — «накрасить губы», а она мне советует — «надень помаду». Так же и здесь: «очень женщины себя несут». Я: «В каком смысле?» Она говорит: «Все на каблуках, все в макияже.» (она говорила про молодых). Может быть потому, что Алена из Калифорнии, а там все в сланцах, во вьетнамках. Она еще обратила внимание: им кажется, что они такие модные, фейшн, а на самом деле все одеты по какой-то не такой моде. «Во всяком случае, — подвела итог моя дочь, — для меня они выглядят странно и смешно».

После Калифорнии, куда ни поедешь, все кажется серым. Особенно для нас, поскольку мы жили в горах. Даже если над Лос-Анджелесом нависали тучи, облака или смог, мы оказывались над ними. У нас как с утра появлялось солнце, так оно и светило до вечера, если только не было каких-то особых аномалий, как они говорят, «шторма», то есть просто шел снег или капал дождь. В самом Лос-Анджелесе, конечно, постоянный смог, но я, переехав в город, жила неподалеку от океана, там дует бриз. К одиннадцати все, что могло, нагревалось, смог растворялся, и опять сверкало солнце. Конечно, ненастные дни были, но очень редко; в основном солнечные. Такой климат совершенно по-другому тебя настраивает, другое восприятие жизни, настрой большей частью оптимистический.

Люди приветливые — а почему не быть приветливым, если солнышко светит и птички поют? Я утром бегала вдоль океана. С одной стороны вода, с другой стороны пальмы, за ними выше — горы, покрытые снегом. Это картинка Лос-Анджелеса. Может быть, из-за этой погоды народ почти поголовно подтянутый и очень спортивный. Спорт — это стиль американской жизни, но особенно ярко он выделяется в Калифорнии. У многих стиль жизни, как они говорят, «активити». В школе нет уроков физкультуры, есть активити, час активности.

Калифорнийцы — люди мобильные, легко знакомящиеся, с ними нет проблем заговорить. Это не значит, что они тебя пустили в свое сердце или в душу. Они любят без труда сходиться, разговаривать, свободно идти на контакты, чтобы больше в жизни узнать. Люди настроены на то, чтобы общаться с людьми. У нас настроены, как бы так сказать, чтобы самой не было обидно: или предотвратить агрессию, которая на тебя идет, или самому учинить какое-то хамство. Мы все время в соответствующих позах: или в защите, или в нападении, но почти никогда не настроены на дружеский лад. Проблема наших людей — это, вероятно, проблема недружественного климата.

В самые первые свои выезды за рубеж, когда я возвращалась, меня спрашивали: ну как там, за границей, мы сильно отличаемся? Я отвечала: в нашей стране все хорошо, но вот с климатом нам не повезло. Как это объяснить? Низкое небо тебя буквально придавливает. Даже на меня с моими полутора метрами все равно давит. А осень в Питере такая, что я легко понимаю: только в этом городе можно было устраивать революцию. Там небо у тебя сидит на голове, как козырек кепки.

В Москве еще как-то модно загорать. Питер — большей частью белотелый, губы бесцветные, волосики у всех тоненькие. Несколько лет назад Сашка навещал Аленку. Прилетел в Штаты, не прилетел — не знаю, не звонит. Я сама набираю его номер: «Шура, ты как?» Он говорит: «Как ты думаешь, мать, где я сейчас нахожусь?» Я ему: «Сидишь на берегу океана». Он говорит: «Как ты догадалась?» Я же сама, как прилетаю, доезжаю до дому, раскладываю вещи и первое, что делаю, — иду на берег океана. И каждое утро думаю: как жаль, что мы этого лишены!

Я могу сказать, что у американцев меньше внутренней свободы, чем у нас. У нас, безусловно, лучше образование и есть цель в жизни. Я не видела в Америке людей из России, чтобы они стояли с протянутой рукой. Все как-то устраиваются, нелегко, конечно, поскольку почти все проходят через сложную адаптацию. Часть людей она ломает. Им казалось, что, затратив столько усилий, чтобы добраться до Америки, они тотчас должны получить красивую жизнь. А оказывается, надо работать в два, в три раза больше, чем в Союзе. Однажды я Карло Фасси в шутку сказала: не нравится мне ваш капитализм, я в нашем социализме работала меньше. А если кроме шуток, то мы имели охрану труда, большой оплачиваемый отпуск. Мне с трудом удалось ему объяснить преимущества советского строя для тех, кто не хотел вкалывать. В Америке совершенно иное отношение к труду, но, думаю, мы потихоньку идем в ту же сторону, хотя наши социальные гарантии, даже такие маленькие, больше, чем в Америке.

Что меня совершенно поразило за океаном — передвижение. Там без машины ты никуда не попадешь: ни на работу, ни в ресторан. На дороге масса всяческих ограничений. Машина — не только средство передвижения, но и реальная уголовно наказуемая ответственность. У нас люди совершенно по-другому относятся и к вождению, и к поведению за рулем. Наши юркие мужички как угодно пролезут, чтобы быть на полколеса впереди. Я в Москве поверила, что у нас в стране действительно хорошие шахматные традиции. Все ездят в шахматном порядке: как любой более или менее опытный шахматист, все делают ход, а три держат в уме.

Наши автомобильные вычисления американцам не то чтобы непонятны, они вне их логики передвижения по улицам. Ладно, я понимаю, молодые юнцы бесятся, или восточные наши народы должны показать себя людям. Но такое всеобщее вождение для меня загадочно, как пресловутая отечественная душа. Я раньше на американцев, которые не показывали поворот (в основном, как потом выяснилось, это были мексиканцы), ругалась: ковбои чертовы, сели на коня и поехали. Но езда в Москве куда как круче. Будто нет ни законов, ни правил. Городское автомобильное движение живет своей особой жизнью. Никогда не поймешь, где можно машины ставить, где нельзя. Там же полно указателей, и все до мелочей расписано. С одной стороны, нас, российских людей, такая аккуратность бесит, а с другой, приятно жить, когда вокруг порядок.

В Америке есть анекдот: русский вырвался на фривэй и летит во всю мочь. Его догоняет шериф с мигалками, останавливает, говорит: у вас скорость большая, вы нарушили правила. Русский: какая скорость? Везде же стоит знак «сто одна миля», я и не еду больше ста (то есть 160 км в час). Тот ему: это сто первый фривэй. Тут наш начинает дико хохотать. Полицейский у него спрашивает: а что вы так смеетесь? Тот в ответ: да у меня приятель поехал по четыреста пятому. Это скорее не анекдот, а быль, наших по скорости сразу можно на дороге вычислить.

Друзья

В молодости друзей было много, особенно в студенческие годы. А потом нас жизнь разбросала, осталось только несколько человек, с кем я часто общаюсь. Начало дружбам положила первая спецшкола, где полкласса у нас составляли дети из образованных еврейских семей, о чем мы тогда и не знали, но прежде всего и не задумывались. Как только появилась возможность, многие мои одноклассники и учителя уехали из Союза. Я встречалась с некоторыми из них в Америке, но у меня со школьными друзьями отношения не очень складывались, так как я всегда была сверхзанятой. Тем более после восьмого класса я ушла из спецшколы, несколько месяцев проучилась в обычной общеобразовательной школе, там вообще ни с кем не успела толком познакомиться. Потом я оказалась в вечерней школе в так называемом «моисеевском» классе. Все, кто занимался в те годы фигурным катанием на СЮПе, «Динамо» или в ЦСКА, прошли через эти классы, где главный контингент — будущие танцоры знаменитого ансамбля. Школа стоит на том же месте. Я мимо этого здания проезжаю по Каляевке чуть ли не ежедневно.

Рядом торговали «каляевскими бубликами», причем продавались они только здесь. Мы регулярно губили свои фигуры, но удержаться от такой пятикопеечной вкусности не могли. Сейчас этого магазина нет, на этом углу Познер построил свою телеакадемию. А раньше по всей Москве стояли такие длинные деревянные будки. В них продавался хлеб. На Таганке, рядом с нашим домом, точно такую же будку воткнули прямо на набережную, меня туда все время гоняли. На Каляевской рядом еще продавался молочный коктейль. Пара бубликов с молочным коктейлем — верх наслаждения!

Со мной в школе учились Лена Щеглова, Юля Богданова, Лена Котова, Галя Карелина — лучшие фигуристки моего поколения. Когда я первый раз пришла в школу, меня девчонки потащили в туалет на четвертый этаж. Я спрашиваю: почему на четвертый, когда туалет есть на втором и учимся мы на втором? Оказывается, на четвертом этаже в туалете стоял старый кожаный диван, а на нем девчонки курили. Тогда все повально начали курить и меня подбивать: ты чего отказываешься, выглядишь как белая ворона, никто не заложит, никому ничего не скажем! Я никак не могла их убедить, что я не хочу курить. Посчитали, что я еще не адаптировалась.

Эта школа многим помогла серьезно заниматься спортом, и не только спортом. В свое время, когда Моисеев набрал молодой балет, в нем оказались много ребят, которые еще не окончили школу. Вот почему в вечерней школе рабочей молодежи организовали два так называемых «моисеевских» класса. Но в эти классы записывали и спортсменов. Моисеев репетировал в Концертном зале имени Чайковского, поблизости располагалась и школа. Нам все равно, что ехать до Маяковки, где моисеевская база, что до ЦСКА или «Динамо» с СЮПом — все на Ленинградском шоссе. Годились и троллейбус, и автобус, и метро, — и, что очень важно, было удобно по времени. Если мне назначали утреннюю тренировку, то после нее я ехала на последние три урока в школу. В этот же день после небольшого перерыва я шла в школу на три первых вечерних урока. После чего еще отправлялась на вечернюю тренировку.

Честно говоря, учиться было не очень легко. Наступил период, когда я все уроки делала устно и только в метро. Но если возникал перерыв после тренировки, то я успевала что-то из заданного сделать прямо на катке, что-то, но очень редко, дома. Хотя в школе рабочей молодежи после спецшколы мне постигать школьную науку стало намного легче. Тем более я туда попала в десятом классе. В обычных школах уже вернулись к десятилетке, а в вечерней еще сохранялась одиннадцатилетка. Пришлось отучиться на год больше, чем ровесники. Я училась, конечно, тяп-ляп, немецкий мне сдавать не требовалось, а остальные предметы давались без особых трудностей. Мне часто потом снилось, что я никак не могу окончить эту школу — наверное, потому, что в реальной жизни я ее буквально проскочила. Но, с другой стороны, мы честно ее посещали, сдавали экзамены, сидели на этих полууроках, таких полусмешных, если говорить откровенно.

Я на тренировке отбила седалищный нерв и месяца три не могла сидеть, было очень больно. Поэтому на уроках я стояла. Этим стоянием я выводила учителей из себя, поскольку ничто, вероятно, так не раздражает, как постоянно торчащий перед тобой ученик.

Все, с кем я училась в этой школе, так дальше в спорте и остались. А те, с кем я девять лет ходила в спецшколу, попали в хорошие вузы, и потом я с ними нередко пересекалась, но уже в других странах. В общем-то школа выпала мне серьезная, но не могу сказать, что у меня остались друзья с той поры.

То же самое и в институте. Со студенческих лет у меня одна подруга. Но ведь институт у меня был заочный. Единственный раз, когда мы все дружно собрались, — это на выпускных экзаменах. До этого летники и зимники (то есть представители зимних и летних видов спорта) шли каждый по своему расписанию. Если я сдавала весной зимнюю сессию, то летники в этот момент успешно занимались, и наоборот. У нас в группе в основном собрались борцы и боксеры. Я садилась за их спинами и могла списывать все, что угодно. Только мы с Зайцевым были фигуристы, и еще парочка легкоатлетов затесалась. Такая сборная солянка. Жены боксеров и борцов только на выпускном облегченно вздохнули — они же писали и переписывали все эти курсовые и дипломы, поэтому и радовались больше самих выпускников, что их мужья наконец получили дипломы.

Из тех лет и по сию пору со мной осталась Таня Зеленцова, личность необычная, рекордсменка мира по бегу на четыреста метров с барьерами. Причем рекордсменка первая, она ею стала в тот год, когда ввели эту дистанцию. Она бегала обычные сто-двести с барьерами, потом на длинные дистанции, в конце концов перешла на тренерскую работу. А потом вернулась на дорожку и в первый же год стала чемпионкой Европы и мировой рекордсменкой.

Таня Зеленцова всего в жизни добилась сама, она по-своему немного авантюристка, но человек не без способностей, с амбициями. В спорте она добилась результатов не только как бегунья, но и как тренер: у нее были хорошие спортсмены, а теперь двое детей и жизнь в Америке. Для одной женщины много всего. Она к тому же еще такой человек, который умеет объединять. У нее на квартире (а надо учесть, что это была смежная двушка в Серебряном Бору) меньше, чем пять-шесть человек, никогда не ночевало. Постоянно жили ее ученики, другие спортсмены, какая-то перевалочная база. Легкоатлеты, впрочем, привыкли на сборах большими командами жить. У Тани если жарились котлеты, то сразу этих котлет делалось на кастрюлю. Двумя этажами выше жил баскетболист Жармухаммедов, оттуда несли вниз чугунок плова. Дом считался военным, но в нем выделили и квартиры для спортсменов.

Когда со мной вся эта бракоразводная ерунда в Америке случилась, Таня ко мне приехала, чтобы поддержать. Зеленцова тогда уже жила в Америке. Потом я продала дом в горах и купила новый внизу, у меня оставался месяц на переезд. И в эти дни я получаю известие, что в Москве умер папа. С Таниной помощью я за один день переехала из одного дома в другой. Только пианино мы с ней вместе перетащить не смогли. А так — собрали с ней все ящики. Она помогала вещи в них сложить, потом погрузить их и выгрузить, и я уехала на неделю на похороны к папе, а она вернулась к себе домой.

Как известно, в Америке есть специальная служба, которая все упаковывает и перевозит. Но с ней полагается договариваться заранее. А у меня даже не было возможности ее заказать. На меня давил агент. Меня торопили покупатели моего дома. Я с ними даже разругалась. Я им позвонила: вы извините, я в назначенные сроки не успею, мне как минимум на неделю надо улететь в Россию, у меня умер отец. На что мне пожилая пара американцев возразила: вы же подписали контракт? Я говорю: да, я подписала, но есть же форс-мажорная ситуация. От того, что вы на неделю позже въедете в дом, тем более вы живете недалеко, в полутора часах езды, и вас не выселяют, вряд ли что-то изменится. Нет, они стояли на своем: вы подписали контракт. Я тогда звоню своему агенту: «Я отказываюсь от сделки». Они меня привели в то еще состояние. Агент меня уговаривает: «Ира, зачем тебе терять деньги? Ты сейчас откажешься, но контракт подписан, значит, ты будешь платить неустойку». Мне было уже все равно. Саша уехал в Москву, оставив у себя в комнате все как было, ничего не собрав. Аленка уехала к Миньковскому, ничего не собрав у себя. Может быть, я оказалась в таком состоянии оттого, что папа умер, — мы все понимали, что он не жилец, но его уход все равно выбил из колеи. И в этой безнадежной ситуации мне никто так не помог и не мог помочь, как Татьяна.

Таня, если что-то надо срочно сделать, человек абсолютно надежный. Но порой я от нее устаю. Да, я ее люблю, но вместе с тем держу на расстоянии. У нас с ней происходили самые разные размолвки. Как мы познакомились? В родном институте в семьдесят втором году у меня образовалась задолженность по гимнастике. Но так как я перенесла сотрясение мозга, мне разрешили сдавать упражнение не на бревне, а на скамейке, на всякий случай, чтобы я не упала. И Тане, которая только-только родила дочку Ольгу, разрешили то же самое. На этой скамейке мы с ней и познакомились. Причем грудная Ольга спала в это время в раздевалке. Растягивали спортивную сумку на вешалке, и в этой люльке девочка спала, иногда укладывали ее в матах. Так что Олю я знаю почти с рождения.

Однажды Таня с Ольгой приехали ко мне на Рождество. К тому времени Оксана Пушкина уже была со мной не просто знакома — мы с ней дружили. У Оксаны проблема: надо ехать по работе в Москву, но не на кого оставить сына-школьника. Ребенок по-русски почти не говорит. Тут я обратила внимание на Олю и с ней поговорила: «Оля, какая тебе разница, где учиться? Ты можешь закончить свои университеты и в Сан-Франциско, там те же классы, которые ты посещаешь у себя в Джонсборо, а заодно посидишь с мальчиком, причем полдня он в школе. Не такая большая проблема». Ольга согласилась. А для Оксаны моя идея выглядела лучшим выходом из положения, потому что ей хотелось русскоговорящую няню, но с прекрасным английским. Зато Танька на меня страшно обиделась, она считала, что ее девочка, которая так хорошо учится, не годится в «няньки». Я ей: «Ты посмотри, девочка уже зачахла в твоем Джонсборо, девочка хочет жить в большом городе». А Джонсборо — это городок под Мемфисом. Мемфис — столица Арканзаса, глубокая провинция.

Муж у Тани — американец, тоже бывший легкоатлет. Его брат — один из самых известных прыгунов с шестом, участник трех или четырех Олимпиад. Познакомились они, когда он представлял компанию, которая организовывала легкоатлетический турнир. Их знакомство пришлось на начало коммерческих соревнований. Таня приехала на них со своими учениками. К моменту знакомства он уже был свободен, с женой разошелся, работал брокером на бирже.

Самым близким мне человеком была Лена Черкасская. У меня перечень близких людей не по важности, а в последовательности по времени, когда познакомилась. Лена старше меня, мы с ней встретились, так как жили рядом, а потом уже и работали вместе. Лена была человеком с фантастической энергией, причем энергией положительной. С ней я начинала свой тренерский путь. Она буквально все про меня знала. Она — единственный человек, с кем я всем делилась, но о котором сама знала очень мало. Я могла ей изливать все, что у меня накопилось в душе, она же, при внешней открытости, очень закрытый человек. Именно с Леной мы очень дружили. Она знала все мои взлеты и падения, она была в курсе моего морального состояния и в жизни, и в работе. Наши отношения начались в семьдесят восьмом году.

В начале лета выяснилось, что я беременна. Мы с Зайцевым на время перестали тренироваться, а Лена стала работать сначала только с Гараниной и Завозиным. Потом ее Тарасова подключила и ко всем остальным своим ученикам.

Черкасская работала с Тарасовой до восемьдесят первого. О том, как они расстались, я уже рассказывала.

С Леной у меня связана не только тренерская работа. Она была свидетелем нашего развода с Зайцевым и начала моей жизни с Миньковским. Когда мне в жизни стало очень неуютно, но я не могла уехать из Америки, она туда приехала и поддержала меня. Я звала Лену к себе с самого начала. И только поняв, в какой я жуткой ситуации, она прилетела. Мы с ней прошли через многое, и ни с кем я не была так близка, как с ней.

Лена ровно на двенадцать лет меня старше. Я ее учила, как заполнять чеки в Америке. Я ее учила, и она научилась в шестьдесят с лишним лет крутить руль, она начала ездить и по горам, и по фривэю. Мы с ней изучали американскую жизнь — как в нее вписаться и как там работать. И должна сказать, что в нашем Центре мы с ней не оказались в роли приехавших ради любого заработка русских.

У меня не было нужды ходить к психологу, потому что рядом была Лена. Я могла ей высказывать все свои проблемы и обиды, а она все держала в себе. Даже ее болезнь проявилась так, как у человека, который привык все держать в себе. Личностью она была эмоциональной и дружелюбной. Она из тех, которые врать не умеют, но могут наговорить кучу комплиментов, так как всегда стараются всех поддерживать.

С ее уходом я поняла, что не могу работать тренером. Ее похоронили в Москве, я вернулась в Америку, пришла в наш Центр, сижу на катке и не понимаю, что делаю.

Ее потеряли и мои дети, мы ведь долго жили вместе, в одном доме. И когда мы уже разъехались, то все равно жили рядом. С Леной дети очень дружили. Она умела их занять, они ей помогали. Когда она с собачками гуляла, то, естественно, собачки мимо моего дома не могли пробежать. Сначала у нее было два розовых пуделя. Потом один пропал, появился другой. И то, что пес пропал, это по большому счету Сашкина вина. Один пудель был ее, а второго Трушкин привез, когда мы жили вместе — вроде бы Аленке с Сашкой. Дети всегда хотят с собаками играть. Но Лена не могла с ним расстаться, переезжая, — он для нее был как ребенок. Леня привез пуделька, тоже мальчика, мы его Ленечкой назвали. Естественно, дети поиграли неделю, вторую, потом песика выводить стало всем неохота. Я не успеваю. И получилось само собой так, что обе собачки оказались на руках у Лены, она за ними и ухаживала. Маленький Ленька был невероятно веселый и общительный, а у Эмки, старшего, был пакостный характер. Для него на свете существовал только один хозяин — Лена.

И один из учеников, когда у Лены пропала собака, решил ей подарить другую. Она приняла подарок, хотя сначала возникли сложности, потому что взрослая собака била маленького пуделя. Потом они, конечно, сдружились.

Мы поехали к кому-то на день рождения в Лос-Анджелесе, как раз под самый Крисмас. Все еще говорили, как Ленка хорошо выглядит. Она ждала мужа, Трушкин должен был приехать на зимние каникулы. Мы сидим на этом юбилее, и вдруг звонок от Сашки, и он мне говорит: «Мама, Эмка пропал». Я: «Как пропал?» — «Я их повел гулять, а этот поганец выскочил из дома».

Пес очень шебутной был, его полагалось сразу брать на поводок. Я пару раз его уже искала, он сразу убегает, но потом возвращается. Слушался он только Лену. Мы с ней всю ночь его искали, кричали: «Эмма! Эмма! Эмма!» В течение следующих четырех дней Лена у нас на глазах постарела. Для нее он действительно был как ребенок. Красивая женщина, несмотря на возраст, стройная, подтянутая. А тут — раз, и все исчезло. У меня в это время жила Оксана с сыном Тёмой. Дня через два я еду утром на тренировку, они со мной в машине. Снег подтаял, и я вижу: на повороте около столба что-то лежит. Это был Эмка. Видно, когда он бегал, его сбила машина, потому что у него вся морда оказалась разбита. И надо такому случиться, чтобы мне он попался. Я Темке, который мне помог погрузить Эмку в машину, сказала: «Молчи, ты ничего не видел». Я отработала на катке, потом взяла Аленку, и мы поехали вниз, похоронить собаку, потому что у нас зимой землю не прокопать. А Лене мы говорили, что ищем собаку, что объявления всюду развесили. Я не могла ей сказать правду.

Может быть, я взяла грех на душу. Но зато она была уверена, что собака попала в хорошие руки, потому что породистая. Может быть, я не права, но она так и не узнала правды. А сказать ей, как погибла собака, было ужасно. Как не могли потом и ей самой сказать, что с ней происходит, чем она на самом деле болеет.

Третья моя подруга, с которой я познакомилась после Татьяны Зеленцовой и Лены Черкасской, — Наташа Куликова, с которой мы вместе рожали Сашек. С Наташей мы очень сошлись на вылеживании детей. Причем у нее родился Саша и у меня Саша. У нее Саша — муж, у меня Саша — муж. И мужья наши дружили. Когда у меня случился бракоразводный процесс с Зайцевым, они полностью взяли его сторону, как и моя мама. Мы на какое-то время разошлись. Потом я уехала в Америку.

Десять лет мы не общались. Только с Зайцевым Наташа впервые прислала мне письмо. Когда я приезжала в Москву, я ей не звонила, думая, что телефоны поменялись, а они оставались все теми же, как всегда. Говорят, что дважды на одном и том же умные люди не прокалываются. В спорте я дважды никогда одну и ту же ошибку не повторяла. Но в жизни такое со мной происходило не раз. Телефоны, телефонные книжки, ключи, документы — самые больные пункты в моей жизни. Дети знают: если я не звоню, то не потому, что со мной что-то случилось, а потому что у меня то ли сломался, то ли потерялся телефон. То же самое происходит и у детей. Если я начинаю на них рычать, почему вы мне не звоните, они тут же ехидно хихикают — мол, яблочко от яблони далеко не падает, у нас тоже телефоны мокнут, сим-карты пропадают, теряются записные книжки, и все остальное в том же духе.

Поэтому я приезжала в Москву и не знала, дома Куликовы или нет. Смотрела на их окна. Но так получалось, что я все время днем мимо них проезжала, а однажды попала под вечер. И когда увидела, что в окне та же люстра, у меня затеплилась надежда. Если бы они разменялись, то вряд ли новые жильцы ту же люстру оставили бы. Потом пришло это письмо с оказией. Теперь мы с Наташей снова вместе.

Последней в моей маленькой компании появилась Оксана. Теперь у меня все удачно сложилось. На Тверской живет Наташа, на Второй Тверской-Ямской — Оксана, на Новослободской — я. Очень удобно, все подруги рядом. Но первое время мои подруги меня ревновали друг к другу. Я задавала прямо вопрос — «почему?». Наташа (она наиболее открытый из нас человек) отвечала: «Я не скрываю своих чувств, потому что я тебя теряю». Мне было очень сложно выстраивать отношения Наташи к Оксане. Таню она спокойнее воспринимала, Лены уже нет, а к Оксане. Оксана же из всех моих подруг самая молодая. С Леной Черкасской у меня разница была двенадцать лет, Таня Зеленцова и Наташа Куликова меня на год старше, а Оксана — на четырнадцать лет моложе. Она с шестьдесят третьего. Детки шестьдесят третьего года рождения все такие результативные, успешные, но особенные. Присмотритесь ко всем, кто шестьдесят третьего года рождения, — интересный год, похоже, случился в нашей стране.

С Леной, которая была старше меня, я никогда не чувствовала себя моложе ее. Наверное, потому что я отвечала за всю группу и все вопросы — финансовые, юридические, административные — были на мне. Лена была не очень приспособленным к жизни человеком. Но в какой-то момент я все же усомнилась, насколько ее наивность настоящая. Она, вероятно, чисто по женской интуиции не брала на себя решение тех проблем, с которыми могут пусть не лучше, но справиться другие. Рутина повседневных вопросов не делала ей жизнь интереснее, и она в них не собиралась разбираться. Поэтому билеты, гостиницы, питание к ней никакого отношения не имели.

Я с ней начала работать, когда она только-только развелась с первым мужем. Леня, с которым они начали совместную жизнь, нигде не работал, раз в месяц в очередь играл «Чайку» в театре имени Маяковского. В нашу компанию входили еще Костя Райкин, он дружил с Трушкиным — они оба из Питера и вместе учились в институте, Лайма Вайкуле и Леша Гончаров, сын главного режиссера Театра Маяковского. Такая человек в десять компания. То вместе, то врозь, но как-то все общались. Лена ценила деньги и не любила лишних трат. Тогда же всё копейки стоило, и если мы ехали поездом, я обязательно брала СВ, хотя оплачивали нам только стоимость билетов в купе. Конечно, я платила и за нее, и за себя. Если мы жили в гостинице, я брала люкс, приходилось доплачивать, предположим, за двадцать дней. Я считала, что это — небольшие траты, она — нет.

В то время денег у нее просто не было. Мы едем на сборы в Минск на двадцать дней, у нее в кошельке всего пять рублей! На сборах, конечно, талоны на питание, бесплатное проживание. Лена ничего не ест, она эти талоны меняет на деньги. Она действительно всегда следила за фигурой, мало ела, знала, что фигура — это ее достояние. А потом это уже и балетная привычка. Для нее еда на день — кусок сыра и кофе, все, больше ей ничего не нужно. Она меняла талоны и с этими деньгами ехала обратно. У них с Трушкиным в то время было тяжелое положение.

Я к ним приходила, дома — ничего, у него работы никакой. Один раз я на него крепко наехала. Мы так разругались, что полгода не разговаривали. Лена ужасно мучилась, оттого что два самых дорогих для нее человека друг друга не замечают. Мы же регулярно встречались, но не общались. Он заявление в театре написал, что уходит с работы, Лена страшно переживала. Я высказалась в таком духе, что раз не можешь работать актером, раз у тебя нет способностей, признайся в этом хотя бы сам себе и пойди, я не знаю, ящики грузи, что ли. А то ты пристроился в квартире с видом на Кремль и ничего не делаешь! Мы разругались вусмерть. Я приходила и каждый раз: то принесу банку кофе, то оставлю бутылку вина, то кусок сыра, то пакет сахара. Если я открыто еду приносила, Лена ужасно обижалась, такие подарки нужно было делать очень тактично. Я приходила и тут же начинала все, что принесла, резать. Все равно, говорю, я дома завтракать не успеваю, давай у тебя посидим, спокойно кофе попьем.

Прошло несколько лет, у Лени теперь как у режиссера пошли свои спектакли. Кстати сказать, на первый спектакль Трушкина деньги дал Миньковский. Леня поставил «Вишневый сад», и в конце восьмидесятых это был самый модный спектакль в Москве. Потом, когда мы уехали, Миньковский передал Трушкина другим людям, которые помогали Лёне, финансировали его следующие спектакли.

С Лаймой у нас до сих пор хорошие отношения. Лайма тоже училась в ГИТИСе вместе с Трушкиным.

Хорошая была компания. Все мы были разные, может, оттого нам было друг с другом очень интересно.

Если с Таней или с Наташей я ощущаю себя на равных, то и с Оксаной не чувствую, что на поколение старше. Наша дружба сделала меня сильнее, хотя бы потому, что у меня полностью отсутствует такая черта характера, как жажда приключений, в отличие от нее. К тому же весь свой запал на конечный результат я потратила в спорте, а в обычной жизни я в общем-то не сильно упрямый человек. Оксана стала меня «накручивать». Причем она знает, как меня надо настропалить и в какие моменты. Дальше, после ее подготовки, я уже иду сама и бьюсь. Оксана начала работать в Москве, а я еще жила в Штатах, и наше общение — это бесконечные телефонные счета. Потом я стала к ней летать, потому что платить за телефон восемьсот долларов — все равно что купить билет из Лос-Анджелеса в Москву туда и обратно.

Судьба свела нас с Оксаной очень смешно. В Лос-Анджелесе мы встретились у Ильи Резника. Илюша жалуется: «Жить здесь ужасно, моя жена Мунира задыхается». Они там действительно поселились в самом жарком месте города. Я предложила Илье: «Приезжайте ко мне в горы. Воздух свежий, чистый, дети разъехались. Лето. С шести утра до девяти вечера меня дома нет». Они приехали ко мне и прожили у меня с ребенком недели две: Илья, Мунира и их сын Артур.

Но началось все с того, что у Илюши проходил творческий вечер и он меня на него пригласил. Вела вечер Оксана, которая с Резником знакома еще с Питера. В свое время на питерском телевидении она сняла о нем передачу, примерно такую же, как сейчас делает в «Женском взгляде».

На своем вечере Илья меня познакомил с Оксаной. Через два дня Оксана приехала ко мне в горы. Потом сделала обо мне передачу. Недели через две она присылает мне кассету. Я ее посмотрела. Жук, спорт и жизнь меня хорошо научили, что вызывать у людей жалость — последнее дело. А по отношению ко мне жалость никогда не работала. Люди привыкли видеть меня успешной и сильной. Если начинаются какие-то сопли в рассказе обо мне — это вызывает недоверие. Но прежде всего я никогда не позволяла ставить себя в подобную ситуацию. Оксана сделала передачу для своего цикла «Русские в Америке» в таком сострадательном ракурсе. Я посмотрела кассету и так за себя расстроилась! У меня, как правило, заканчивается в девять часов последняя тренировка, я прихожу домой, успевая только чаю выпить и перекусить. В десять часов вечера она в течение двух дней начинала со мной интервью. И получилось, что в кадре я совершенно черная, осипшая, потому что весь день на катке. Начинала она свою передачу так — стоит наверху, с горы сумасшедший вид на океан, и говорит: я здесь встретила нашу звезду, которая вкалывает с утра до ночи.

Оксана объявилась через несколько дней. Мы с ней на вы. Она: «Ира, почему вы мне не звоните? Вам не по-нравилось?» — «Оксана, — я отвечаю, — неужели я вызываю такую жалость? Вы человек, который меня не знает? Я посмотрела, как в ваших глазах выгляжу, мне страшно стало. Я уже сама чуть не плачу, сама по себе поминки устраиваю. Да, ситуация у меня в жизни сейчас нелегкая. Но неужели она у вас вызвала только такую реакцию?» Она мне: «Знаете, я частично свои эмоции вам приписала». В тот момент, когда она уезжала в Америку, она узнала, что у Вадима, ее мужа, связь с другой женщиной и там родился ребенок.

Мы объяснились. Она обещает: «Я, конечно, подправлю, я понимаю. Слишком сильно я там минор дала. Но у меня еще сложный вопрос: скажите, сколько вы хотите, чтобы я вам за эту программу заплатила?» Я: «Оксана, если бы я думала о деньгах, мы говорили бы о них, наверное, до съемок. Раз мы гонорар не обсуждали, значит, меня деньги за эту работу не интересуют. Мне важнее, чтобы вышла обо мне программа. Если не вся Россия, то хотя бы питерская ее часть, тем более вы говорите, и Москва этот канал смотрит, чтобы про меня вспомнили». Она удивленно: «Да? А Резник поставил меня перед фактом, что Родниной надо заплатить за программу». Илюша решил помочь мне заработать, а может и себе, он оказался в Америке в тяжелом положении. Оксана у Ильи прожила несколько дней, пока вела его программу и меня снимала. И она ему отдала деньги.

Но к Илье нет никаких претензий. Наоборот, мы ему очень благодарны за то, что он нас познакомил. Рядом с Оксаной хорошо и легко, я ее люблю, хотя первое время мне было с ней очень непросто. Меня шокировало и поражало ее умение прямо в лоб задавать вопросы, она не ждет, когда наступит удобный момент. Я, например, поначалу любую проблему в себе начинаю тихо переваривать, вспоминая, почему и как такое произошло. Первое время в спорте я тоже прямо говорила, что мне не нравится. Чем это заканчивалось? Мы с партнером переругаемся, время, выделенное на работу, уходит, тренировка пролетела впустую, к соревнованиям мы не готовы. Со временем я научилась свою первую реакцию прятать. Мы приходим на лед: кто-то не выспался, у кого-то что-то болит, а кто-то, может, голодный пришел на тренировку, — масса всяких причин, чтобы вести себя неадекватно. И у меня за долгие годы (а это, наверное, моя беда) этот навык перешел в обычную жизнь. Я или законченный экстремал — «убиваю» напрочь, или долго в себе коплю. Коплю, сама себя съедаю, особенно с родными людьми. С теми, кто для меня не близок, я, как мне кажется, веду себя в общем-то обычно. Но с родными, не в смысле родственников, а с кем я иду по жизни рядом, мне очень трудно. Я боюсь близкого человека обидеть. Обидеть легко, наладить потом отношения — тяжело. А Оксана сразу не то чтобы обижает, а вычищает ситуацию. Она во всем экстремал. У нее выскочил маленький прыщичек, она не будет с ним ходить, она его тут же выдавит. Точно так же и в жизни — она быстро все проблемы выдавливает.

«Дворец Ирины Родниной»

Идея строительства Центра фигурного катания и школы Ирины Родниной принадлежит нам с Оксаной. Как возникла эта мысль? Году в девяносто шестом приехала в Лос-Анджелес делегация правительства Москвы. Тогда я в первый раз встретилась с Лужковым и префектом Центрального округа Музыкантским. Неожиданно через два дня часть делегации решила навестить меня в Лейк-Аэрохетт. Звонят, спрашивают: как до тебя добраться? Я объяснила. Водитель у них оказался местный, они сразу и приехали. Музыкантский и еще несколько человек. Приехали, внимательно осмотрели Центр, сказали: «Что, мы такое в Москве построить не можем?» С этого дня и началась многолетняя эпопея. Я всегда понимала, что в Америке жить не собираюсь, но домой хотелось вернуться с каким-нибудь делом. Когда мы с Оксаной познакомились и стали продолжать взаимоотношения, то, поскольку и ей там не особо жилось, мы гадали, считали, мечтали. Она написала массу проектов различных программ, с которыми хотела приехать. У меня в основном зрела идея создания спортивного комплекса по тому же принципу, что и Центр. А тут совершенно кстати оказалась делегация московского правительства, которая нас убедила, что моя мечта реальна и возможна.

В тот же год я приехала в Москву, мы встретились с Музыкантским, он предложил участок земли — Шлюзовая набережная, Красные холмы. Мы снова встретились, чтобы обсудить, как продвигать проект. Я приехала на встречу вместе с Оксаной, и вот почему. Она, переговорив с Первым каналом, решила сделать о предстоящем событии передачу.

Оксана, приехав из Америки, пришла к Любимову, с которым была хорошо знакома как питерский корреспондент, со всеми своими прожектами. Он ей предложил: давай, сделай «Возвращение Родниной». Я прилетаю из Лос-Анджелеса, встречает меня в полной боевой выкладке Оксана и кричит: «Делай лицо, мы тебя снимаем!» Я ничего не могу понять. Первые три дня меня буквально смех разбирал. Две аферистки из Америки, при этом с камерой. На следующий день после Музыкантского мы попали уже к Ястржембскому, в то время помощнику президента Ельцина, который чудно с нами поговорил.

Камеру поставили, он все воспринимал абсолютно адекватно. Спрашивает: ну а чем я вам могу помочь? Я, поскольку вообще не ориентируюсь в новой власти, молчу, а Оксана говорит: помогите встретиться с Лужковым. Тот звонит — это происходит в субботу утром, когда Юрий Михайлович объезжает свои владенья — и договаривается, что мэр Москвы встретит меня буквально в понедельник. Назначили встречу на утро, я посчитала, что успеваю в этот день на самолет.

Мы попадаем к Юрию Михайловичу, и опять с камерой! Надо было видеть Юрия Михайловича, который встал, нас встречая, и не может понять — зачем звукооператор кидается к нему и вешает микрофон? С другого конца бежит на нас его пресс-секретарь Сергей Цой, и только потому, что мы вроде никого не убиваем и в общем-то две женщины, нас не вышвыривают. Встреча, как говорится, пошла, надо задавать вопросы. Мы, конечно, не готовились, поэтому не знали, с какого конца подойти к разговору. Единственное, что мы в тот момент имели — это полное расположение Юрия Михайловича. В конце концов нам помог пришедший в кабинет Музыкантский.

Но закончился этот мой бизнес при таком бодром начале достаточно плачевно. Почему? Все оказалось просто. Вопрос уперся в участок земли в центре Москвы. Первоначальную стоимость проекта оценили в двенадцать-четырнадцать миллионов долларов, потом она начала расти. Как выяснилось, геодезия участка давно имелась, и проектировщики знали, что на нем строить невозможно. Тем не менее они сделали проект, который получил массу всяких премий. Юрий Михайлович сам завелся, поскольку каток выглядел сверхнеобычным — на сваях над набережной, машины шли бы под ним, как под мостом.

Дворец в проекте выглядел фантастическим. Только в укрепление грунта надо было вбухивать такие же фантастические средства. Проект с четырнадцати миллионов вырос до тридцати трех. А Юрию Михайловичу такой же точно проект показали, но на нем стояла стоимость — двадцать семь миллионов. Мы пригласили компанию из Германии, которая, все посчитав, сообщила нам, что проект настолько убыточный, что его только в России можно реализовать. Более шестидесяти процентов денег должны быть закопаны в грунт, чтобы он не поплыл. То есть весь участок расположен на «плавуне». Мало того, через него проходила куча всяких коммуникаций, в том числе кабелей, которые ни при каких условиях трогать нельзя.

Мы вновь встретились с Лужковым, и я предложила: «Юрий Михайлович, мы на такой участок не найдем инвесторов, это раз. Проект никогда не окупится, это два». Он: «Я от такого проекта отказываюсь». Я ему: «Я, естественно, тоже, потому что не только я, но и мои дети сядут в долговую яму». Но учитывая, что торжественная закладка капсулы была произведена, я хочу дожить и посмеяться, когда лет через пятьдесят капсулу откопают, достанут из нее бумагу и прочтут текст. Кстати, на этой церемонии всюду висели транспаранты, что здесь будет «Центр Ирины Родниной».

Должна признаться, руки у меня опустились. Я же из-за этого проекта жила в диком графике. Например, у меня заканчивается чемпионат Америки, я знаю, что в ближайшую неделю никто ко мне тренироваться не придет, и прямо с чемпионата лечу в Москву. Тринадцать часов полета, одиннадцать часов разницы. И так все время, я при любой возможности на перекладных летала в Москву. Это продолжалось два с половиной года.

Оксана уже работала на Первом канале, у нее появилась программа «Женские истории». А перед премьерой она показала фильм «Возвращение Родниной в Россию». И уже дальше пошел цикл ее авторских программ. У нее тоже не все легко складывалось. Переезд в Москву произошел, а жить негде. Сначала она у кого-то из родственников поселилась. Потом звонит: «Ира, нет жизни, нет сил, денег нет квартиру снимать!» Я попросила людей, которые снимали мою квартиру, съехать, и она там прожила два с половиной года. Потом привезла сына, который по-русски почти не говорил, устроила в школу. Тут к ней и муж переехал из Питера. Ей-богу, всё в жизни, даже самым успешным людям, дается нелегко и не сразу.

Когда идея с моим дворцом обломилась, честно говоря, у Оксаны руки не то что опустились, а уже не доходили, ей нужно было свою работу делать. А у меня через какое-то время, наоборот, взыграло. Я подумала: ну ладно, первый блин комом.

Мы пришли к Матвиенко, тогда вице-премьеру. Она сказала: «Девочки, подыщите участок земли». Мы снова обратились к московским властям, и там нам предложили замечательный участок на улице маршала Ермолова. Началась новая эпопея, теперь в районе Кутузовского проспекта. Свободных участков земли в центре Москвы не осталось. Плюс земля с каждой минутой начала дорожать. И вроде участок выделен, но ничего дальше сделать не получается. Тогда Полтавченко, представитель президента в Центральном федеральном округе, пообещал помочь. Земля относилась к числу федеральных, была на балансе у военных, и чтобы разрешить проблему, меня познакомили с Сергеем Чемезовым, тогда — главой «Рособоронэкспорта».

Там, на улице Ермолова, стоял маленький стадион. Кстати сказать, на нем многие известные советские хоккеисты начинали кататься. Назывался стадион «Метеор». Новый виток этой истории длится уже несколько лет. Визы от всех начальников получены, есть поручение президента (тогда, как и теперь, им был Путин) решить этот вопрос. Но теперь территориальная проблема перешла в хозяйственную, потому что я лично, собственной рукой подписала, что эта земля на сорок девять лет оформлена на «Рособоронэкспорт». Они тут же забыли про наши интересы, хотя те ясно и четко были записаны на бумаге. Бумага эта, как водится, пропала.

Началось это приключение летом 2003 года. С тех пор поменялись премьеры и президент. Я подписала землю «Рособоронэкспорту», потому что мне объяснили, что это единственный способ проталкивать свою идею. Причем Владимир Иосифович Ресин нас предупредил: «Девочки, вас надуют». Так и оказалось. Нас надули. И теперь, поскольку земля в аренде, на ближайшие сорок девять лет, сейчас уже поменьше, все проекты, которые «Рособоронэкспорт» представляет Москве, она зарубает, поскольку на территории Москвы строить можно только с разрешения города. В планах Москвы на этом месте утверждено строительство «Центра Ирины Родниной». Патовая ситуация.

Выборы в Олимпийский комитет

Я спустилась с гор, когда наш Центр начал потихоньку сдавать свои позиции. Сашка уже уехал жить в Москву, а я понимала, что приближается тот момент, когда и мне наступит пора перебираться домой. Я все чаще уезжала из Центра в поисках, чем мне в Москве заниматься. Потому что вновь попадать в родное фигурное катание под чуткое руководство Валентина Николаевича Писеева мне совсем не хотелось. Нельзя было сбрасывать со счетов еще одно обстоятельство. Прожив в родной стране много лет и все эти годы отстаивая свое «я», причем в такой компании, где все постоянно дружат против кого-то, я понимала, что мне никогда не захочется вернуться в «дружную» семью специалистов.

Конечно, такая потогонная работа, как в Америке, мне тоже надоела. Скорее всего, я устала от фигурного катания. Я очень люблю свой вид спорта. Но мне его в своей жизни в таком количестве уже не хотелось. Особенно после смерти Лены. Я понимала, что мне тяжело будет работать без нее, потому что сколько я проработала тренером, столько она находилась рядом. Она меня понимала, как и я ее, с полуслова, а порой и без слов. Человек, которому я могла все доверить и обо всем поговорить. В нашем профессиональном содружестве я могла ей целиком довериться как специалисту высочайшего уровня. Я считаю, что в нашем виде спорта хореографа такого класса не существовало. Она уникально работала с детьми. Своих детей Лена не имела, но у нее был огромный запас энергии на возню с малышами. Часто говорят, что те, у кого нет своих детей, люди черствые. К Лене такое высказывание никак не относилось. Она обожала детей.

Мы с ней много лет здорово работали. И с ее уходом я поняла: во мне что-то перегорело.

Я вернулась в Москву одновременно со Славой Фетисовым, может чуть раньше, и сразу получила от него предложение работать в одной команде. Планы у меня тогда были четкие — заняться строительством своего Дворца, но пришлось подключаться к организации общества «Спортивная Россия», где я позже стала председателем исполнительного комитета. Мы создали национальную премию «Слава», я вошла в Президентский совет по спорту, а позже — еще и в Общественную палату, помогала Ладе Фетисовой в благотворительном фонде «Республика Спорт». Было еще множество всяческих комитетов и комиссий, куда я входила. Но хотелось работать по максимуму, к этому меня приучил спорт. И я ввязалась в две избирательные кампании — в Думу и в Олимпийский комитет России. Я прекрасно понимала и отдавала себе отчет, что вступаю на чужую территорию. Но то, с чем я столкнулась, оказалось за границей моего разума, далеко не сильно испорченного американской демократией, — я к ней всегда относилась скептически. Но родная действительность превзошла все ожидания.

Начнем с Олимпийского комитета. В декабре 2005 года в нем по уставу должны были проходить выборы президента. Осенью 2004-го Фетисов и Тарпищев встречались с Самаранчем, и наиболее влиятельный в олимпийском движении человек сказал, что лучшей кандидатуры, чем моя, он в России не видит, добавив, что МОК всегда будет поддерживать трехкратную олимпийскую чемпионку, тем более все, кого он знает в Олимпийском комитете (а знает он, естественно, всех), ко мне расположены.

Я начала собирать команду и объявила о своем выдвижении. Газета «Известия» устроила опрос среди читателей. Напомню, что скандальный Солт-Лейк еще был у всех в памяти. Дальше, при Фетисове, Олимпиады прошли гораздо успешнее и, что самое важное, без скандалов, что как-то примирило общественность с «вечным» президентом Тягачевым. Но тогда читатели «Известий» проголосовали со счетом то ли 96: 4, то ли 97: 3 в мою пользу. Запахло жареным, и Тягачев исчез в кремлевских коридорах. Кого и как он уговаривал, мне неизвестно. Я даже доводов за него придумать не могу, но вот что происходило дальше.

Мои соперники оказались неумными, но очень хитрыми, давно в этом бульоне варившимися и в этом лесу кормящимися. Прежний президент ОКР Виталий Георгиевич Смирнов помогал в свое время Тягачеву выйти на первые позиции, но потом команда Тягачева его, можно сказать, отодвинула. Я собственными глазами видела, как велик его вес в Международном Олимпийском комитете, где он тогда занимал пост вице-президента. Это невероятно, но в МОКе он выглядел намного представительнее, чем дома. Там с ним считаются, его мнение там далеко не последнее, а здесь его загнали в закоулки Национального олимпийского комитета. Вся нынешняя верхушка, которая долго там рулила, на него никакого внимания не обращала. Не учитывать колоссальный опыт и знания такого человека, если это не сознательная позиция, исключительная глупость. Я совершенно четко почувствовала, особенно в последние дни перед Олимпийским собранием, что он очень хотел нам помочь.

По большому счету, если рассматривать все, что происходило на Лужнецкой набережной, с точки зрения Олимпийской хартии, нарушений набралось слишком много, и далеко не мелких. Другой вопрос, надо ли было превращать в скандал это «Олимпийское собрание»? Может, и надо, но эта свара не должна была исходить от меня. Это мероприятие превращалось в базар. Выборы, особенно те, когда определялся исполком, носили абсолютно непристойный характер.

Собственно, собрание началось с того, что высокопоставленный сотрудник Администрации президента заявил, что она поддерживает Леонида Васильевича. Удержавшийся Тягачев разыграл это собрание по своим картам. Грустная вышла картина, когда появился расстроенный и подавленный Александр Попов и снял свою кандидатуру. Потом металлургический магнат Лисин забежал на минутку — без галстука, в красном свитере, — и снял свою кандидатуру, затем сделали красивый шаг считавшиеся запасными вице-президенты НОК Хоточкин и Кузин, царство ему небесное. Я сидела, смотрела на все это и понимала, что, по большому счету, здесь борются только со мной. Близкий к Фетисову человек, который уже знал, чем все закончится, сказал: «Ира, здесь делать нечего, пойдем домой. Не будем устраивать им праздник». Но я отказалась. Хотела увидеть все до конца.

Поведение Валентина Балахничева тоже носило странный характер. А ведь Попов, Балахничев и я договаривались действовать вместе. Получилось, что мы показали, что у нас нет кулака. А если и есть, то плохой. Хороший кулак показывает, что людей объединяет, и они бьются за каждый голос. У нас же получилось, что у Саши Попова взыграли чистые амбиции. Я с ним разговаривала, он что-то мне объяснял, но красной нитью через весь разговор проходило, что ему без разницы все это олимпийское собрание. Главное — удержаться в Международном Олимпийском комитете. Через выдвижение он собирался продлить свое пребывание в МОКе. В последний момент собрали свою команду депутаты: Александр Карелин, Владислав Третьяк, борец Фадзаев, сенатор Лавров — все олимпийские чемпионы, плюс динамовская верхушка. Когда я стала разговаривать с Лавровым, он говорит: «Мне вообще это собрание по барабану». Я к Третьяку, он: «Ира, я вообще не знаю, что там происходит». Получается, что и их команда — чистая фикция.

Зато в той ситуации раскрылись абсолютно все. В самом глупом положении оказалась Татьяна Анатольевна Тарасова, не понявшая, что ее использовали. Так она еще и дальше себя опустила своими собственными руками, выступив с разоблачениями, какая я плохая и как пагубно это для замечательного органа, если я его возглавлю. Мне она больно не сделала, я слишком хорошо ее знаю. Я даже соглашусь со своим бывшим тренером, что я плохая, но почему со всеми остальными своими учениками, причем любимыми, она не общается? Исходя из этого я думаю: может, я не совсем уж негодный человек. Так что меня не сильно удивило и поразило ее выступление. Когда Таня заходится в экстазе, у нее с логикой делается плохо, это мы и раньше проходили.

Мы вышли с предложением, чтобы во все комиссии, в том числе и в счетную, вошли независимые люди. Естественно, их тут же безо всяких объяснений из всех списков убрали. Поэтому я даже не помню, с каким счетом меня победил Тягачев. Счет мог быть любым, кто это мог проверить? Когда первым выступал президент легкоатлетической федерации Балахничев, в том помещении, куда собрали прессу, звук выключился. На мне же не только звук выключился, но и изображение пропало. Скакал между этажами пресс-атташе Олимпийского комитета — из зала к прессе — и рассказывал, что происходит на собрании. Я слов не нахожу подобное комментировать. Знаю, что люди за меня переживали. Они видели, что с приходом Фетисова в Федеральное агентство, с приходом новых людей в государственные структуры происходят изменения к лучшему, того же движения ждали и в Олимпийском комитете. Молодые ребята, те, которые сейчас выступают и соревнуются, те, которые смотрят на меня как чуть ли не на легендарную фигуру, всегда поддерживали мои позиции, поддерживали мою борьбу с олимпийскими чиновниками, мои требования о прозрачности в финансовой деятельности ОКР. Для молодого поколения я перешла совершенно на другой уровень. Я ими воспринималась не как ветеран спорта, а как публичная личность, как человек, который может отстаивать их права и интересы.

У меня лично к Тягачеву нет ни симпатии, ни антипатии. Интриги перед выборами в ОКР шли только на одну тему: я был у президента, я поговорил с президентом, мне президент сказал. Все это, честно говоря, выглядело очень смешно.

Для меня выступление на Олимпиаде, особенно на первой Олимпиаде семьдесят второго года, о которой я так долго мечтала, оказалось самым тяжелым. Все сошлось: и катались мы плохо, и с Улановым плохие отношения. Я была совершенно одна, только Жук меня поддерживал. Я была вне коллектива, я была не с партнером, я понимала, что это наше последнее выступление, но шла вперед. Я столько работала все эти годы, что имела право выступать на Олимпиаде. Меня все в Саппоро потрясло: и открытие, и клятва олимпийца. Я пошла на закрытие, потому что считала, что, расставшись с партнером, больше никогда не попаду на Олимпиаду. После своих соревнований я пыталась как можно больше всего посмотреть: и хоккей, и прыжки с трамплина, и биатлон, и коньки. Везде, куда только можно было, пробивалась. Но и программа тогда была все-таки меньше, чем сейчас.

Когда ты уже на второй Олимпиаде, то понимаешь: человек, который представляет свою страну, действительно воин. В семьдесят шестом году в Инсбруке хоккеисты бились просто насмерть. Только четыре человека тогда в команде не заболели. Все остальные с гриппом. Дикая сложилась ситуация — в последние дни на Олимпиаде все оказались больны, эпидемия. Но как мужики бились!

Это совершенно особое состояние — представлять свою страну, биться за свое дело после клятвы олимпийца: бороться честно и уважать соперников. Но тут я столкнулась с чиновниками, а у них свои чиновничьи игры, они никогда на себе не испытывали то, что знаем мы. Они, да, переживают за нас, потому что большинство из них продлевают благодаря спортсменам свое пребывание в должности, а если мы провалимся, им эту сладкую жизнь могут и перекрыть.

Ты проходишь к вершине колоссальный путь, и я не знаю никого, кто мог бы сказать, что у него когда-нибудь Олимпиада или какой-то чемпионат мира прошел гладко. Мол, готовился, готовился, а потом приехал и выиграл, поскольку затратил на подготовку много сил, времени и здоровья. Не бывает такого, все проходят еще и через страшную борьбу. Люди по-настоящему сражались, шли к победам, теряя здоровье, теряя родных, не видя и не зная другой жизни, заодно теряя и друзей, потому что те уходили вперед и в карьере, и в образовании, пока ты за страну бился, у них другое отношение к твоим мукам.

По большому счету, Фетисов стал первым национальным героем, тяжело, вопреки системе выехавшим в НХЛ и ставшим там одним из лучших защитников. Я была первым тренером из Советского Союза, отправившимся за океан по частному контракту. Даже здесь мы оказались с ним впереди, за нами уже другие последовали. С той стороны нас не сразу признали, долго смотрели — можно ли с русскими работать, можно ли нас приглашать, что мы из себя представляем, насколько мы профессиональны, насколько можем работать в их условиях?

Мы там представляли не только себя, мы представляли нашу отечественную спортивную систему, все наши достижения, все наши знания, заложенные еще в Советском Союзе. Уже только поэтому мы больше государственники, чем любой спортивный функционер, просиживавший дома штаны. Пафосно я говорю, но это так.

То, что я пошла на выборы, — это утверждение нового в родном спорте. Наши противники пытались сохранить прежний баланс «спортсмен — чиновник». Радио, пресса, телевидение — все интересовались, чем дело кончится, но не развернулись в мою сторону, не писали в мою поддержку. Но и мы не потратили на рекламу ни одного рубля. И крики — сколько может стоить пиар-кампания Родниной? — полный бред. Никогда прежде в нашем спортивном движении такого не происходило. Первая попытка альтернативных выборов. В последнюю секунду все противники Тягачева снялись. И если бы за ними последовала я, они бы превратились в безальтернативные, что и случилось через пять лет.

И теперь я понимаю, что в тот момент, когда нам не дали устроить реальные выборы, и начался обратный отсчет времени Фетисова. Система меняться не стала, а нам ее поменять не позволили. Надежды сохранялись после победы Сочи в Гватемале, далеко не без нашего участия, но и они скоро исчезли.

Выборы в Думу

На Олимпийском собрании большинство выборщиков мужчины. Но если говорить об обычных избирателях, то у нас, конечно, в основном голосуют женщины. Но вот в чем незадача: у нас, как правило, женщины не голосуют за женщин! У женщин в России нет солидарности. Мужчины, естественно, не голосуют за женщин, все же страна большей своей частью находится на азиатском континенте. При этом женщин с высшим образованием у нас значительно больше, чем мужчин. Но почему-то женщина с лучшим образованием, чем мужчина, работает на менее оплачиваемой работе. Даже в советское время, где все было отмерено и взвешено, сохранялся представительский регламент — тридцать процентов женщин в государственных органах. Даже не половина, хотя женщин в стране больше, а треть. Впрочем, сейчас у нас и того нет. Число женщин в Государственной думе с каждыми выборами сокращается. Наша страна не готова к тому, что женщина в ней может занять первую позицию. Как я уже рассказывала выше, когда я работала в ЦК комсомола, мне сказали: никакой у нас с тобой культурной программы не получается. Поскольку чуть ли не все дела решаются в бане, где мужики между собой договариваются.

В русло этих рассуждений ложится и моя первая попытка баллотироваться в Государственную думу. Я в тот год оказалась единственной из всех женщин-кандидатов, кто представлял спортивное движение, со мной, правда, в питерскую городскую думу избиралась и прошла олимпийская чемпионка Люба Егорова, она своя, лыжница, зимница, — больше никто. У нас мужики мужиков выдвигают, а женщина считает, что ей ничем руководить не нужно. Женщину предает ее же женская среда. То, что женщина может стать президентом Олимпийского комитета, вообще в мозгах наших спортсменов никак не укладывается. Общее мужское мнение сводится к тому, что я, конечно, симпатичный человек, я, без сомнений, человек публичный, но свои симпатии избиратели должны на реальную кандидатуру направлять. Почему-то им кажется, что они могут определять, куда мне полагается направлять свои силы.

Мы приехали в Карелию, встречаемся с правительством республики и его главой Катанандовым. А у него немало министров — женщины. Я говорю: господи, что за чудо! И он совершенно ясно отвечает: женщины меньше подвержены коррупции, больше работают и более ответственные. Это действительно так, но неприятие женской кандидатуры сказалось и на выборах в Думу, и на выборах в ОКР. У нас на сегодняшний день нет ни одной федерации, которой руководит женщина. Несмотря на то, что большинство лучших результатов, то есть золотых медалей, нашему спорту дают женщины. У нас больше и лучше результатов дают тренеры-женщины. Даже самую первую олимпийскую медаль для Советского Союза у нас тоже выиграла женщина.

На выборы в Госдуму от Петербурга я пошла, не сильно понимая, во что я влезла. Я ведь очень дисциплинированная, во что никто никак не может поверить. При моем вроде бы упрямом характере я очень послушная. Мне сколько говорили делать, я ровно столько и делала. Мне говорили: это нельзя, — я этого и не делала. Но самое глупое, что есть в моем характере — я привыкла доверять людям. Когда Вячеслав Фетисов надавил на меня как на одного из руководителей «Спортивной России», у которой существовало соглашение с «Единой Россией», я сдалась. Прежде всего, самая большая ошибка, какую мы смогли допустить, — выбор города. Не потому что я Роднина, или женщина, или бывшая фигуристка, просто Москва и Питер всегда антагонисты, и избираться в северной столице — все равно что надеяться на выигрыш лотерейного билета. Причем если питерцы легко и быстро адаптируются в Москве, то москвичам очень неуютно в Питере, поскольку этот город может принять кого угодно, только не москвичей.

Я очень долго задавала себе вопрос: почему в Питере такие красивые мужчины и такие невзрачные женщины? Хотя понимала, что истинных питерцев в городе осталось примерно столько же, сколько в Москве москвичей. Может, даже и значительно меньше, всё же город пережил блокаду. Москва в войну пострадала несравнимо меньше. Но для себя я нашла ответ, не могу, правда, утверждать, что он верный. Дело в том, что в Питере огромное количество высших военных учебных заведений, куда со всего северо-запада съезжалась действительно та самая знаменитая военная «косточка», краса и гордость армии и флота.

Конечно, мнение Вячеслава Александровича сыграло определенную роль в моем решении. Он мне четко объяснил, что сейчас мы должны идти широким фронтом, занимая, как говорится, места и позиции, чтобы было легче решать вопросы восстановления, а порой даже подъема спорта, которые давно уже назрели. Не проталкивать свои бизнес-планы, а блюсти государственные интересы. Действительно, много очень известных в прошлом спортсменов начали выдвигаться на различные выборные должности. Кто-то шел по списку партий, кто-то самостоятельно, как я или Третьяк.

Наверное, самая большая наша ошибка заключалась в том, что очень поздно все решалось, буквально в последний день подачи заявлений. Мне же в «Единой России» предложили выдвигаться по Камчатке, но это десять часов лёта туда и столько же обратно. Хотя сейчас я больше чем уверена, что на Камчатке я бы победила безо всяких проблем. Но я человек ответственный. Я понимала, что если я депутат, то должна представлять интересы людей, проживающих в том избирательном округе, где тебя выбрали. Следовательно, полагалось регулярно летать на Камчатку. Но я уже налеталась в Америку и не представляла, как вновь переживу такие перелеты. А Питер вроде рядом. Я все же поддалась определенному давлению. Я же понимала, что Питер для выборов — самый сложный вариант. Конечно, сказалось и то, что я шла по тому округу, по которому на предыдущих выборах победила Ирина Хакамада, тоже москвичка. За четыре года она ни разу не появилась перед своими избирателями. Это тоже очень сильно сыграло против меня. Я оказалась в районе, который считается спальным. Почти пятьсот тысяч населения, очень большой процент пенсионеров, живущих в старых коммунальных квартирах. Район на другом берегу Невы, от центра один из первых районов массовой застройки. То, что было новостройками в шестидесятые годы, естественно, спустя сорок с лишним лет выглядит ужасно.

Построили посреди района за огромные деньги ледовый Дворец спорта, который никакой полезной нагрузки для людей, живущих рядом, не несет. Ни спортивных школ, ни спортивных площадок, ни просто нормальных условий для жизни людей там не наблюдается. Этот суперсовременный стадион по-своему даже раздражает жителей района. Когда в нем идут какие-то мероприятия, то перекрывают метро, и на улицы выкатывается громадный поток транспорта. Район, где достаточно большой процент людей без высшего образования, — это тоже показатель. Район, где раньше люди работали на близлежащих предприятиях, которые ко времени выборов оставили у себя в штате тридцать-сорок процентов от прежнего числа людей.

Вместе со мной выдвигалось двенадцать человек. Среди них был известный питерский депутат Томчин, он уже избирался в Госдуму, но от другого округа. Был такой Морозов, депутат ЗакСа (Законодательного собрания города). Я сначала не врубилась, когда мне говорили: этот из ЗакСа, и этот из ЗакСа. Я думаю: господи, что же это столько работников ЗАГСа пошли в депутаты?

С Морозовым проще всего было разобраться, хотя в результате, когда проходили довыборы, именно он и прошел в Госдуму. Хотя у этого человека два липовых высших образования, что было нами доказано! При этом оба диплома он получил одновременно, закончив институт физической культуры где-то в тьмутаракани, самый северный, который у нас есть, а другой институт был по холодильным установкам, и тоже в далекой провинции. Надо быть полным идиотом, или, наоборот, совсем не идиотом, чтобы принять его документы, потому что невозможно учиться на дневном отделении в двух институтах, которые между собой географически разделены тысячами километров. Даже не удосужился организовать себе дипломы как-то поаккуратнее. Естественно, имелась и кандидатская степень.

Я так понимаю, что на меня обиделись в питерском отделении «Единой России», потому что я сказала, что буду проводить предвыборную кампанию с человеком, которому доверяю. В ответ я получила полную обструкцию. В тот же день, когда стали известны предварительные результаты, питерская «Единая Россия» тут же договорилась с тем самым Морозовым, которого мы сняли с выборов. Говорю безо всякой обиды на свой несостоявшийся электорат, так как из всех людей, кто выдвигался по этому району в депутаты Госдумы, а их, напомню, было двенадцать, я единственная, которая уходила с каждой встречи с букетами цветов.

Случались порой и очень резкие выпады во время моих выступлений, но они были направлены не на меня лично, а на ту ситуацию, которая сложилась в жизни людей. Подошла ко мне женщина, и я слышу буквально крик ее души. Она головы на две выше меня ростом, и, сгибаясь ко мне, говорит, что сын погиб, муж умер, у нее два высших образования — и мучительная жизнь в коммунальной квартире. Она говорит, говорит, мой водитель, помощники хотели ее увести. Я им: подождите, подождите. Минут семь эта женщина говорила, остановиться не могла. Я просто стояла и гладила ее по руке. Она мне жаловалась, что ее кто-то выслушал, но не сделал ничего. Огромное количество обездоленных людей, которыми никто не занимается. И только когда наступают выборы, у них есть возможность кому-то высказать все, что у них в жизни не сложилось. Это с одной стороны. Но с другой, народ у нас в политике безграмотный, он не желает понимать, какие должны быть обязанности у депутата Государственной думы, какие — у депутатов их местного ЗакСа, какие — у районного депутата.

Пользуясь почти нищенской, во всяком случае, очень тяжелой ситуацией людей, их можно дешево приманить. Причем к самим людям, наверное, нельзя предъявлять претензии, поскольку большая часть из них — пенсионеры. Может, я ошибаюсь, но я общалась на своих встречах в основном с пенсионерами. Всякие карикатуры на меня рисовали, писалась несусветная чушь и грязь, стены нашего штаба постоянно чем-то пачкались, и приходилось чуть ли не через день их закрашивать.

Руководителем штаба я пригласила мужа Оксаны Пушкиной Вадима Коновалова, который прекрасно знал Питер, знал питерских журналистов и все, что связано со СМИ, знал людей, которые могли помочь, потому что мы оказались в тяжелой ситуации. У большинства моих соперников уже были готовы плакаты, наглядная агитация, и нам полагалось в экстренном порядке напечатать свои плакаты и листовки. Также в экстренном порядке нам пришлось устраивать встречи с избирателями.

Мне эти выборы дали бесценный опыт общения с народом. Я видела, что воспринимаюсь людьми нормально, мы вели серьезные разговоры. Главная моя тема, что через спорт можно многое решать, прежде всего вопросы здоровья молодежи. Но и для пожилых людей, которые сидят в своих коммунальных квартирах и смотрят телевизор с бесконечными драками, с убийствами, можно организовать насыщенную жизнь через занятия физкультурой. Конечно, любой депутат Госдумы понимает, что самое важное в его деле — законотворческая деятельность. Но у него должна быть своя программа, он ее выносит на суд людей. Мне строить программу для выборов на вопросах здравоохранения или образования — смешно. Естественно, мои тезисы были сделаны с большим упором на спорт. Но не на спорт высших достижений, а именно на массовую физическую культуру. Избирателями она воспринималась очень хорошо. Для любого человека привлекательно, если его ребенок или внук занят, учится, здоров и нигде не болтается.

Когда устроили опрос, чтобы высчитать категорию моих избирателей, оказалось, что это возрастная группа от сорока и старше. Средняя группа имела меньше моих сторонников, молодежь вообще никак не реагирует на выборы. Но случилось удивительное. Я действительно в последнюю неделю перед выборами совершенно не попадала в молодежный рейтинг. Тяжелее всего привлекать к выборам тех, которым восемнадцать лет, — они уже не знают, кто я такая, откуда свалилась на их голову. Как ни странно, они голосовали за меня. Может быть, наконец увидели более или менее нормальное лицо? Я, конечно, по возрасту не попадаю и в среднее поколение, но, наверное, в их глазах не выглядела как старуха или уродина и была не похожа на местных политиков. Надо думать, они хотели выбрать более или менее прогрессивного и нормального человека. Как ни странно, самым низким у меня оказался рейтинг как раз среди шестидесятилетних. Причем на них подействовал черный пиар, что я американская шпионка, что я бросила своих малолетних детей.

Но когда я с ними общалась, то ощущала, что по их понятию депутат должен быть серьезным человеком, занимающимся или политикой, или производством, а при чем тут спорт? Тут, как ни странно, сработала старая советская пропаганда, что спорт у нас что-то вроде развлечения. После нас только погода. Когда я с ними говорила, то пыталась объяснить: я со спортом закончила, занималась им двадцать пять лет назад, уже двоих детей вырастила и кое-что другое в жизни умею. Что же меня все время спортсменкой величать? Я и в комсомоле работала, и тренером работала, много чего произошло за двадцать пять лет. Нет, все равно в их глазах я только-только со льда сошла. А если ты фигуристка или хоккеист, то в сознании людей происходит принижение наших человеческих способностей и качеств. Мол, у вас такой уровень, что лучше бы вам сидеть на катке и тренировать детей. Какой бы большой спортсмен ни был, каких бы результатов он ни добился, у него одна дорожка — приходи на стадион, сиди там и не высовывайся. А если ты начинаешь наверх рваться, тебя надо отодвинуть, потому что ты своим примером представляешь угрозу.

Комсомол, как это ни странно сейчас звучит, давал много. Я по собственному опыту это знаю. Во всяком случае, прививал организаторские навыки уж точно. Сейчас бы это назвали школой менеджеров. Вот почему из прежних комсомольских руководителей и активистов так много в нынешнее время выросло богатых людей.

К тому же комсомольская братия очень дружная. Все, кто работал в нашем отделе, до сих пор (а уже прошло столько лет — двадцать пять, а то и больше) встречаются. Может быть потому, что эти годы связаны с молодостью, а может, это была школа жизни. Кто-то выдвинулся в руководители, кто-то ушел в бизнес или в политику. Но все равно они держатся вместе. Держатся, несмотря на то, что люди оказались разбросаны по всей стране. Но каждый, кто прошел через это горнило, все же имеет понятие плеча и братства.

Спортивная политика

В новой России в спортивной политике руководство страны первое время шло по тому же пути, что и в Советском Союзе. Брали каких-то чиновников, выдвигали их на ведущие позиции в спортивном министерстве в надежде, что те смогут удержать спортивное хозяйство в руках. Я считаю, что с приходом Фетисова застоявшееся, можно сказать, спящее царство как-то воспрянуло. Но большей частью проснулись те, кто никогда не был чиновником, зато, с другой стороны, напряглись все чиновники от спорта. По моим понятиям, где-то год-полтора Фетисов если не сталкивался с явным саботажем, то упирался в выжидательную позицию спортивных начальников всех рангов. Людей можно было понять, потому что до Славы руководители менялись один за другим, всего их было за двадцать лет одиннадцать. Я помню, что меня совершенно убил выход российского начальства: сначала я его увидела в Лиллехаммере на Олимпиаде в 1994-м, а потом в Солт-Лейк-Сити в 2002-м. Господи, подумала я, им же всем давно пора на пенсию, у них же мозги по-другому работают. Дело не в том, что мы лучше или хуже, — у нас опыт совершенно другой. Мы пожили и поработали в других странах. До последнего времени то комсомольское поколение задержалось в Олимпийском комитете. Я же говорю не о возрасте, пенсионном или нет, а о полном ощущении отстоя, когда приходишь в дом на Лужнецкую с запахами восьмидесятых. С ними тяжело даже не бороться, а просто сосуществовать. Народ, прожженный в аппаратных играх, интригах. Дело, которому он служит, всегда на втором месте, личное благополучие — на первом.

Совершенно точно мне ситуацию обрисовал Смирнов: «Ира, они будут против тебя так сражаться, как ты не боролась ни на одной из своих Олимпиад. Здесь объединяется группа людей, которые, если их сейчас не изберут, уже ничего в жизни больше не могут, а главное — ничего из себя не представляют. Они все окажутся выброшенными из почетных кресел на свалку. А жизнь в спорте им нравится. Они сами никогда не ловили тот драйв, что чувствует тренер или переживает спортсмен. Они ловят свой кайф, сидя на виповских трибунах. И кому такая жизнь не понравится?»

В какой-то момент мне показалось, что начинает создаваться противостояние из тех молодых ребят — замечательных спортсменов и чемпионов, — которые уже закончили заниматься спортом: кто чуть раньше, кто чуть позже. Это те люди, что должны стать новым поколением в спортивном руководстве. Чиновники в лучшем смысле этого слова, менеджеры нового века. Это ребята, которые результативны как спортсмены, современные люди, причем финансово независимые. Страха, что откуда-нибудь вычеркнут или не пошлют за границу, у них нет. Они что на Западе, что на Востоке нормально себя чувствуют. Они, как правило, свободно говорят на английском и прекрасно общаются с кем угодно. Но главное — у них есть вес в международных организациях, прежде всего в тех видах спорта, где они выступали. И мне казалось, что именно на них мы сумеем опереться. Не потому, что мне так уж хотелось сесть в кресло президента ОКР, а потому, что это поколение могло быстрее прийти на смену моим ровесникам. Если бы мы шли единым фронтом, никто не смог бы нас остановить. Но, к сожалению, выяснилось, что мы все большие индивидуалисты.

Вот борцы всегда побеждают! Они идут всегда плечо к плечу: от веса мухи и до веса слона. Если взять историю советского и российского спорта, то неслучайно самое большое число представителей, добивающихся после спорта каких-то высот, оказались борцами. Не всенародно любимые игровики, не представители индивидуальных видов спорта, а борцы, которые всегда умели объединяться.

Может, оттого, что они все в разных весовых категориях, друг с другом не борются, но всегда и везде действуют командой. Меня всегда поражало: идет маленький борец, а за ним три-четыре гигантских человека — плечи, руки, грудь. Или наоборот, идет громила, а за ним человек пять маленьких. Зрелище сумасшедшее. Мы же больше индивидуалисты. Мы привыкли бороться только за себя. Мне было легче, потому что я работала пусть в очень маленькой, но команде. Мне приходилось все время наблюдать: что и как с партнером, какая у него реакция? Нынешние чемпионы этого не понимают. Оттого и у Фетисова были с ними проблемы. Он надеялся, что это поколение будет ему помогать несколько больше, чем оказалось на самом деле. В этом есть малоприятный момент.

Если взять прежнее руководство Национального Олимпийского комитета, там больших спортсменов почти нет. Какая-то организация пенсионеров. Причем часть из них нормальные, миролюбивые пенсионеры, а часть — злобствующие, да еще и великие интриганы. Такие, предположим, как некий Тихомиров. Он уже давно никакой не вице-президент ОКР, но всем иностранцам представляется как вице-президент, а они от него отскакивают, как от чумного. Из-за таких личностей многие международные организации не хотят иметь с нами дело. И если посмотреть беспристрастно, нас благодаря таким функционерам легко выпихнули из большинства международных федераций. Если результаты спортсменов из России и не сильно упали, а в некоторых видах даже начали расти, то на фоне их успехов, на фоне все большего внимания к спорту общества, понимания, что спорт — школа гражданственности и патриотизма, нас перестают воспринимать в международных организациях. Буквально по пальцам можно посчитать, где наши ребята представлены. Самый яркий показатель то, что Сашу Попова в комиссию спортсменов Международного Олимпийского комитета выдвигали австралийцы! Наш Олимпийский комитет давно уже не выдвигает в международные организации представителей от России.

Дорога во власть

Честно говоря, после странных выборов в Питере я искренне считала, что в таком деле никогда больше не буду участвовать. Наверное, мне уже и не по возрасту оказалась такая борьба. К тому же выборы все больше и больше стала, как во всем мире, определять партийная система. Но я не ставила перед собой задачу вступать в какую-либо партию. Главным тормозом, конечно, было то, что я испытала в Питере. Для того чтобы объяснить, что за выборы там происходили, подходит только одно определение — непристойно.

Моя работа после неудачных выборов, и прежде всего в «Спортивной России», привела к тому, что мы вместо нечетко прописанного договора подписали настоящий акт о сотрудничестве с «Единой Россией». Мы и прежде работали в контакте, но никак не могли определиться: где мы можем быть интересны партии, а где партия нам может помочь? Скорее всего, такое происходило, потому что в самой партии проходил период становления. Но последние четыре года у нас началась плотная совместная работа как в области школьного, детского спорта, так и в деле строительства спортивных комплексов. К этому моменту я уже вошла в состав Общественной палаты.

Мы все время искали новые возможности для создания нормативной и законодательной базы в детском спорте. Я не говорю о спортивных школах — речь идет о физкультуре в школьной системе. Вообще внедряться в школьную систему очень сложно. К тому же некоторые работники Агентства по физической культуре и спорту основательно испортили отношения с Министерством образования. Тень недоверия ложилась и на нас: вроде бы вы, олимпийские чемпионы, занимайтесь своим делом, а к нам не лезьте, у нас своя корзина. Наверное, впервые за последние годы мы задумались, что без нормативно-правовых актов мало что можно решить. А так появляется возможность лоббировать и получать финансирование в бюджет детского спорта. Мы в «Спортивной России» ничего не придумывали: «Золотая шайба», «Кожаный мяч», «Белая ладья» — все эти турниры были в свое время в Советском Союзе, но тогда они курировались комсомолом и получали государственное финансирование. Никакого отношения к Спорткомитету СССР эти турниры не имели. А также к учреждениям образования. Они были связаны только с молодежными организациями. Мы пошли по проторенной дороге.

Из всех местных отделений «Спортивной России» наиболее активно и конкретно общество действовало в Омской области. В первую очередь, благодаря отношению к нему губернатора. Во вторую, потому что министр спорта и молодежи области — олимпийский чемпион велосипедист Сергей Шелпаков — занимал активную позицию. Омская область — чуть ли не единственный регион в стране, сохранивший полностью массовое спортивное движение, то есть зимнюю и летнюю спартакиаду на уровне районов. И не фиктивно, на бумаге, а реально. Там, что уж совсем невероятно, присутствует сельский спорт. Именно в этой области мы начинали многие наши проекты. Даже федеральная целевая программа строительства спортивных объектов тоже сделала свой первый шаг в Омской области. Я стала приходить к мысли, что пора для пользы дела занимать какую-то должность, которая помогла бы продвигать наши проекты. Так возникла идея депутатства от Омской области.

Еще до думской выборной кампании мы на областных и муниципальных выборах хорошо поработали с партией «Единая Россия», и это дало определенный толчок к поддержке моей кандидатуры. Наши предложения на спортивном форуме, который прошел в Одинцове накануне выборов в Государственную думу, были реализованы партией. Через несколько месяцев мы организовали спортивный форум, который прошел в Казани перед президентскими выборами Дмитрия Медведева. В Казани был последний этап его агитационного тура. Так что первый всероссийский спортивный форум, по гамбургскому счету, провели мы, а то, что Министерство спорта устроило в 2009-м, кстати, в той же Казани, — это уже третий. Напомню, что «первый» шел в рамках выборной кампании в Государственную думу, «второй» — выборной кампании президента. Но именно мы эту модель отработали. Нам удалось убедить руководство «Единой России» (а оно почти целиком состоит из людей, любящих спорт и занимающихся спортом), чтобы они отстояли в бюджете финансирование семи детских турниров. Хотя, конечно, мы список представили больше, но хотя бы семь турниров сохранили.

Я считаю большим успехом, что мы смогли пролоббировать и получить государственное финансирование на студенческий спорт. Отныне есть отдельная статья в бюджете Министерства спорта на Всероссийскую универсиаду. В прошлом году мы ее уже провели. Прежде в СССР существовали соревнования, которые назывались первенством Центрального совета «Буревестника». Но на международные универсиады ехали, как правило, члены сборной команды страны. Объяснялось такое решение просто — престижем страны. К сожалению, в 2009 году Студенческий союз не стал проводить Универсиаду, даже имея финансирование. Не помогло даже то, что у нас этот год был объявлен годом молодежи. У них была такая логика: мол, в 2009-м пройдет Всемирная универсиада, которая проходит раз в два года. Но в положении Всероссийской универсиады записано, что в ней не должны участвовать ни члены сборной, ни члены профессиональных команд, то эти два движения совершенно друг другу не мешают и не пересекаются. В 2010 году Российская универсиада прошла в Казани как городе, выигравшем право проведения Всемирной универсиады в 2012 году. Плюс мы вместе с фондом Лады Фетисовой «Республика Спорт» организовали еще и Спартакиаду детей-инвалидов, которая стала на сегодняшний день международной и проходит под эгидой ЮНЕСКО. Забавно, что мы заявили ее международной, но выяснилось, что не можем принимать международные команды. Остановить Спартакиаду смог в Министерстве спорта некий бухгалтер, имя которому никто. Он затормозил финансирование. Мелкий бухгалтер вряд ли может взять на себя такую ответственность, скорее всего руководство министерства хочет создать свои систему и турниры, чтобы продемонстрировать собственную деятельность.

Мало того, благотворительный фонд «Республика Спорт» попросили освободить помещение, которое он арендовал в министерстве. Я их взяла под свое крыло, то есть посадила в свою комнату. Но их в итоге выгнали, а нас, «Спортивную Россию», уплотнили. Конечно, это глупость — душить организацию, которая занимается детьми-инвалидами, только потому, что «Республику Спорт» возглавляет Лада Фетисова, жена бывшего руководителя нашего спорта. Как ни грустно, но мотив понятен.

Вся эта активная работа нашла логическое продолжение в моей биографии. Я переговорила с губернатором Леонидом Полежаевым и с главой «Единой России» Борисом Грызловым и получила их общее согласие — меня партия будет выдвигать в депутаты от Омской области. Объездила я эту область перед выборами вдоль и поперек. А там есть города и поселки на расстоянии трехсот километров друг от друга. Месяц накануне выборов я, можно сказать, оттуда не вылезала.

По три-четыре встречи за день. Причем все время куда-то едем, и везде не меньше чем час-полтора. Едем, встреча на час-полтора, снова едем, опять встреча. Народ там самый разнообразный. Я с удивлением узнала, что Омская область — многонациональный регион. Есть немецкие поселения — потрясающе чистые деревни, прямо как в Германии. Есть казахские деревни, есть татарские, украинские, русские. И везде они обустроены в соответствии со своей культурой, каждая имеет свою особенность. Но к спорту везде принципиальное отношение. Мне было легко с людьми разговаривать о спортивных программах, которые мы делаем для детей. Объясняла, почему партия стала так много внимания уделять спорту, как проходит программа спортивного строительства — и федерально-целевая, и отдельная «Единой России». Мы прекрасно понимаем: страна подошла к той черте, когда уже волнуют не просто вопросы демографии, а физическое и психологическое состояние населения.

Омская область имеет одну из самых протяженных государственных границ. А наркотики через нашу восточную границу проникают в большом количестве. Давно во всем мире известно: единственное средство, кроме запрета, которое предупреждает желание попробовать наркотики, а тем более их регулярно принимать, — это спорт. Постоянные занятия спортом. Это моя тема, и я с избирателями легко о ней говорила, мы понимали друг друга. В какую глубинку я ни приезжала, в школе может быть совершенно допотопный спортивный зал, но всегда видно, что замазана в нем каждая щелочка. На проблемы спорта население живо откликается. Может быть, поэтому и строительство новых стадионов в области не прекращается, и эта работа реальная, а не для справки. Возникла другая проблема — где взять специалистов? С тренерами в фигурном катании я, приложив некие усилия, помогла, нашла тех, кто согласился поехать в Омскую область. На сегодняшний день все катки области, конечно, заняты хоккеем, но теперь еще есть и тренеры по фигурному катанию.

В области живет около трех миллионов человек, в Омске — миллион триста. Может быть не самое густонаселенное место, но на спортивной карте страны известное. Во-первых, Университет физической культуры. В Сибири он единственный. Интересно то, что в Омске жили судьи, причем одни из лучших в фигурном катании. Омича Сашу Когана до сих пор привлекают на все крупные международные соревнования.

Поначалу мне казалось, что в избирательной кампании мне не на кого будет опереться, кроме как на себя. Конечно, еще и на моих ребят из «Спортивной России», и они на славу отработали выборы. Но в первую очередь мне помог губернатор Полежаев. Леонид Константинович сразу в меня поверил. Наверное, решил, что как депутат я больше принесу ему пользы, чем те, кто вместе со мной выдвигался. У него одна из коронных фраз: «По крайней мере, я точно знаю, что этот депутат никуда не сбежит. А так, он объяснял, депутат избирается здесь, уезжает в Москву, там обживается и обратно не возвращается. А Роднина никуда убегать не будет, она и так в Москве живет». Конечно, очень мощно в мою поддержку работало Министерство спорта и молодежи, и больше всех его глава. Мне повезло, регион очень спортивный. Мощная школа художественной гимнастики еще со времен Советского Союза. Омская школа биатлона всегда давала сборной олимпийских чемпионов. Великолепная команда в велосипедном спорте. Губернатор хоккейную команду «Авангард» пестует как собственного ребенка. На Олимпиаде в Пекине Омская область отметилась тремя чемпионами. Правда, никакой благодарности от прежнего руководства Олимпийского комитета России за это она не получила. Если другим регионам ОКР раздал всякие почетные грамоты и благодарности, то Омской области будто в природе нет.

Если их волнует, кто там депутат, то при чем здесь Роднина? Люди работают, дают стране результаты. Причем какие олимпийские медали! Тищенко — двукратный олимпийский чемпион по боксу! Канаева — абсолютная чемпионка в художественной гимнастике! То есть медали сами по себе этапные. Эти спортсмены — наша надежда на Лондон. Здесь же дается оценка не моей работе депутата, а отмечается руководство области, которое смогло создать условия для спортсменов высокого класса и их наставников. В Омске потрясающее училище олимпийского резерва, одно из лучших в стране. Именно там совершенная форма управления, когда училище развивается на базе физкультурного университета.

При всей вышеописанной поддержке выборы для меня прошли тяжело. Физически тяжело. Мне никогда не приходилось за такой короткий срок столько проехать и побывать в таком количестве населенных пунктов. Но зато я убедилась, что отношение ко мне большей части людей очень хорошее, я не имею права, если меня выберут, их подводить. Понятно, что народ шел не просто на встречу с кандидатом, а, естественно, посмотреть на меня — кумира их молодости. Мне задавали очень много жизненных вопросов, далеких от спорта. Было, конечно, несколько тяжелых районов, где сильны коммунисты, а они в Омской области — достаточно сплоченная организация. В свое время там росли и богатели совхозы-миллионеры, множились герои соцтруда, развивался «Газмяс», то есть «Омский бекон». Зажиточный был в советское время регион, и до сих пор там в большинстве вполне благополучные люди. Сам Омск — это военная промышленность, космос, переработка нефти. Следовательно, его населяют люди с очень высоким уровнем знаний. Поэтому ко мне на встречу шли не просто поглазеть, а задавали вопросы. Если про спорт или детство, я легко отвечала. Но вот что касалось жизни пенсионеров. Я понимала, какая ситуация в стране, но не была готова, что будут такие болезненные вопросы. А от тебя ждут желаемого ответа, не понимая, что и за три, и за пять лет сделать резкий рывок невозможно. Держалась благодаря поддержке штаба, губернатора, регионального отделения партии.

В день голосования все очень нервничали, и особенно руководство области. В итоге только две партии и прошли: «Единая Россия» и КПРФ. Были села очень активные, в отдельных районах явка доходила до девяноста с лишним процентов. В городе, конечно, такого быть не могло.

Провокационных высказываний: «Когда мы мучились, вы в Америке прохлаждались», которыми отличались выборы в Питере, здесь я не услышала, даже когда приводила какие-то примеры из своей работы в Америке. Я рассказывала об отношении родителей к волонтерской работе с детьми. Говорила об организации спортивных занятий с детьми в Америке. Как ни странно, люди с интересом слушали, какая жизнь в других странах и что полезного мы можем у них перенять. Потом я поняла, что в Питере это был конкретный ход, чтобы выбить меня из колеи, и возможность мне что-то приписать, — так вроде никакого криминала за мной не водилось.

Люди на селе живут намного скромнее и беднее, чем в городе, но в отличие от городских жителей явно свое неудовольствие не выражают. Низкий уровень жизни, особенно в таком месте, как Санкт-Петербург, сильно влияет на психику людей. С одной стороны, амбиции знаменитого города, в прошлом столицы государства, с другой — обида на то, что Питер свели к провинциальному уровню. Во всяком случае, они себя сами называют то культурной столицей, то северной столицей, то еще и криминальной столицей. А я так думаю, что прилагательного к слову «столица» нет. Столица всегда одна. Но это болезненный момент для жителей Питера.

Конечно, за четыре года, с прошлых моих выборов, изменения в стране произошли очень большие. И по вниманию к пенсионерам, и по возвращению наших золотых страниц истории, и по уважению власти к старшему поколению, к людям, которые пережили войну. Меня поразило, что в Омской области в какой поселок или село ни приезжаешь, в полном порядке памятник погибшим землякам. Так как вся область заселялась сто с небольшим лет назад, то деревни складывались из выходцев с Поволжья, Украины, Крыма. Даже их названия об этом говорят: Таврическая, Одесский район. Даже есть Москаленки.

В один из первых моих приездов в регион я сразу попала — даже не к памятнику, к целой скульптурной группе. Стоит женщина-крестьянка. У нее ушли на войну муж, восемь сыновей и два зятя. И никто не вернулся. Одиннадцать мужских фигур стоит за ней. Меня поразило, что в каждом райцентре есть свой краеведческий музей. В каждом собраны исторические документы.

Есть единственный в нашей стране в районном центре зоопарк всероссийского значения. Начинался он с живого уголка в школе. У них нет только слона и жирафа. Зато масса совершенно сумасшедших историй про животных. Когда бегемотов вывели в летний вольер, они сделали подкоп под забором и пошли купаться в Иртыше. Рано утром сидит мужик с удочкой, а перед ним вдруг пасть бегемота раззявилась. Он сложил удочки и на трое суток запил от испуга.

Я присутствовала на открытии первого в России искусственного катка в деревне под Омском. Не село и не поселок. Деревня. В Омске проходит фестиваль «Душа России». В каждом районе идут соревнования творческих коллективов. А потом от всех тридцати шести районов приезжают в областной центр лучшие коллективы. И все поют — заслушаешься. У меня такое впечатление сложилось, что это сплошь поющий край. Куда ни приедешь, все пляшут и поют. Просто удивительно, но все это сохранилось и развивается. Конечно, в трудные годы произошел отток населения, особенно много уехало немцев в Германию. Правда, частично возвращаются, особенно пожилые люди. Население области пополнилось за счет русских переселенцев из Казахстана и Средней Азии.

Расписание на сегодня

Как строится моя нынешняя жизнь? Настолько по-разному, что я порой сама не знаю, как она строится. Я сейчас уже и член партии, и вхожу в Генеральный совет «Единой России». Теперь, когда где-то в стране проходят выборы или происходит открытие спортивных объектов, которые «Единая Россия» курирует, партия сказала — садишься в самолет и летишь, куда отправляют. Сколько я, предположим, в феврале 2009-го, когда шли довыборы, объездила и облетела, даже не могу подсчитать. Думала, что не выживу. Садишься в самолет утром или ночью, летишь ночь или летишь день, проводишь на месте сутки или двое и возвращаешься в Москву. В Абакан дважды летала. Была на Саяно-Шушенской ГЭС, до аварии, причем стояла около того злополучного второго агрегата. Ничего не почувствовала, ничего не екнуло. Но самое ведь ужасное, я у главного инженера спросила: а какая надежность у станции и были ли на ней какие-то аварии? Он мне ответил: построено так, что не один век простоит. И заметил, что всю технику и агрегаты мы получили, слава богу, до распада Советского Союза. То есть техника, как он сказал, хорошо отработана. Поразительно, как в таком морозе, в таких условиях выросло это гигантское сооружение. Гигантское и по исполнению, и по мысли. Там у них музей — инструменты, чертежи. Все расчеты сделаны на логарифмической линейке и на арифмометре, никаких компьютеров не существовало.

Я летала во Владивосток, Мурманск, Архангельск, Челябинск.

Теперь я в Думе зампред Комитета по образованию. Меня должны были включить в Комитет по спорту, но по моей личной просьбе перевели в Комитет по образованию, поскольку все проекты, которые мы вели в «Спортивной России», связаны с образованием. К тому же не хотелось из Комитета по спорту делать заповедник олимпийских чемпионов. Очень правильно, что нас всех распределили по разным комитетам, поскольку спорт — дело разностороннее и даже политическое. Это взаимоотношения со странами СНГ, международные отношения, это семья и дети, это молодежь. Сейчас на моем столе материалы, документы и проекты, которые связаны исключительно с общим образованием, то есть со школой. Это физическое воспитание в учебных заведениях. Вот какой я себе кусок в Думе «отхватила». Плюс — дополнительное образование. Поскольку львиная часть дополнительного образования — это детские спортивные школы.

Раньше в моей спортивной карьере — и спортсмена, и тренера — существовала ясная цель: выиграть. Теперь, в нынешней моей жизни, появились иные цели.

Уже несколько лет на советах по физической культуре и спорту при президенте я начинала разговор про уроки физического воспитания в школе.

Три жизни

Мне сейчас жить интересно. Во-первых, чувствую свою востребованность. Во-вторых, есть какие-то планы и идеи, которые реализуются. Не просто, сразу могу оговориться, совсем не просто. Но ничего в нашей стране легко не дается. Надо убедить, надо выжидать, надо надеяться. Любая, даже самая полезная инициатива всегда требует выхода на следующую ступень — государственное решение. Получить для нее финансы. Доказать, что на нужное дело. Это требует прорву времени и уйму работы. Значит, есть чем заниматься. В любом случае, это лучше, чем сидеть на своих медалях. Я знаю много женщин моего возраста, которые уже не первый год на пенсии. Да, я мало вижу внучку, но надеюсь, что я больше начну с ней общаться, когда она станет гугукать хотя бы на своем языке. Надеюсь, что она будет и не последней моей внучкой, очень хочется, чтобы появился и внук.

Я всегда боялась остановиться. Один раз я это состояние испытала, когда закончила кататься. Я посидела дома месяц с небольшим, и мне вдруг стало страшно, что темп жизни замедляется и что-то важное мимо меня теперь проходит. Очень четко мне сформулировала это состояние Клара Шагеновна Каспарова. Я как-то ее спросила: «Клара Шагеновна, ну как вы так можете жить — здесь суп в кастрюле кипит, здесь шахматную партию разбирают, тут люди ходят среди ночи, целый день какой-то колхоз». Я к ним попала в гости в советские еще времена, когда они жили в гостиничном номере представительства Азербайджана в Москве. Я смотрела на этот базар и не понимала: как так можно готовиться к чемпионату мира? Из одной комнаты в другую плов переносят, на кухне друзья сидят. В комнате Гарик заседает со своим тренерским штабом. Звонки бесконечные — то по поводу политики, то по вопросам бизнеса, то какая-то бакинская семья на улице без денег оказалась. Куда-то приходилось их всех пристраивать. Вот я ее и спросила: «Как так можно жить?» Она отвечает: «Ирочка, я один раз застонала и сказала Гарику, что я не могу, я устала. И Гарик с его прямотой сказал: «Мама, устала — сходи с поезда!» Он это говорит, а я совершенно четко себе представляю, что я осталась одна где-то на полустанке. И только вижу, как уезжает поезд и удаляется от меня последний вагон».

Вот то же самое испытала и я. Мне кажется, почему женщины так держатся за детей? Я в спорте добилась того, о чем даже не мечтала. Может быть, мне хотелось более интересных программ, чтобы со мной чуть-чуть по-другому работали, не только — прыгай, бегай, поднимай! Но все равно я, в общем, абсолютно удовлетворена. Мне было легко уходить, у меня уже Сашка был маленький. Женщина, если она нормальная, всегда понимает, что ребенок — ее продолжение, ее занятость, ее нужность. Женщина без ребенка жить не может, иначе в ее жизни возникает пустота. Кому-то она должна отдавать время, силы, тепло, любовь, знания. Цепляние за детей — это продолжение жизни. А когда они уходят, то, естественно, это означает: поезд ушел. Ведь с детьми мы проживаем другую жизнь. Мы с ними моложе становимся, потому что своя молодость прожита, но рядом молодость твоего ребенка. Они, честно говоря, нас еще и очень подталкивают. И с интернетом, и с модой, и с другими делами ты за ними тянешься. Я помню, как Алена закричала: «Мама, почему ты никак не можешь интернет освоить?» Я отвечаю: «Да черт его знает». Я никак не могла запомнить, на какую кнопочку нажимать. Она мне приклеила на клавиатуру красным — что не трогать, зелененьким — куда можно тыкать. Ну в общем дамор (дурак) я полный, дамор во всем, что касается техники. И этот ее последний крик: «Уже в Индии люди знают, как пользоваться интернетом!» Пришлось осваивать интернет, подтягиваться за ними.

Когда мама умерла, я попала в жуткую ситуацию. Я не могла приехать в Москву ни когда она болела, ни даже на похороны. Я приехала только через полгода, и эта боль остается со мной до сих пор. Прошло уже двадцать лет, а до сих пор внутри чувство боли, что не была, не была. Но появилось и совершенно неожиданное ощущение. Раньше я знала, что за мной следят родители, коллектив, родственники, тренер, наконец вся эта громадная страна, как карта во всю стену моего кабинета. А когда мама умерла, может потому, что я жила в Америке, я совершенно четко поняла, что у меня за спиной пустота. Что на меня, физически ощутимо, опираются два моих ребенка, а мне назад шаг сделать нельзя, иначе мы все вместе полетим в пропасть. Что я теперь осталась с совершенно неприкрытой спиной.

Поэтому я так за свое здоровье сейчас борюсь, чтобы, не дай бог, мои дети это пережитое мною чувство раньше времени не испытали. Борьба идет ежедневная. Возраст. Организм не молодеет. Мама у меня была полная, папа — коренастый. У меня конституция располагает к тому, чтобы раздаться. Плюс у меня такие широкие плечи, которых при моем росте в обычной жизни быть не могло. Это всё нагрузки. Спинища такая, потому что когда была травма позвоночника, мне пришлось ее так закачать, что я поднимала штангу, и у меня «становая» была двести. Не у всякого мужика такая спина. Естественно, все еще усугубляется тем, что здоровье подорвано спортом. Любой профессиональный спортсмен имеет очень мощные сердечные мышцы. Если их не держать в тонусе, то они начинают атрофироваться. Все говорят: ну как же, он такой здоровый, он же спортсмен! А какое количество спортсменов в возрасте сорока-пятидесяти лет получили обширные инфаркты и операции на сердце. Потом, если мышечный аппарат нес большие нагрузки, то сейчас они резко снизились, и организм начинает сигнализировать — болят кости, связки, вылезают старые травмы.

Поэтому я сейчас поднимаюсь каждый день на час раньше, заставляю себя бегать или ходить на тренажере. Потому что в Москве, к сожалению, воздух далеко не чистый и нет условий для бега. Даже не потому, что климат плохой, — культуры такой нет. Город не приспособлен для жизни и тем более для занятий спортом. Если я вырываюсь на природу, начинаю заниматься спортом как подорванная.

У нормальных людей обычно две жизни: одна — это карьера, или, другими словами, работа, другая — личная. У меня еще была третья — спортивная. Она сложилась так, как мало у кого из спортсменов складывается. Что касается личной жизни, она тоже удалась: двое толковых взрослых детей, наверное, позволяют это сказать.

Пришло ли время подводить итоги? Если пришло, то главный из них таков: итоги подводить рано.

Иллюстрации

1988 г. В Загребе

1948 г. Евпатория. Папа и мама — еще до меня

1955 г. Снова на Черном море — папа, мама, сестра Валя и я

Папа, Константин Николаевич Роднин

Мама, Юлия Яковлевна Роднина. Оба снимка сделаны в 1946–1947 году

Мама всегда старалась одевать нас с Валей одинаково

На катке в парке им. Жданова

1969 г Ленинград, чемпионат СССР, первое место Москвина — Мишин, второе Белоусова — Протопопов, третье Роднина — Уланов

1969 г. Делегат съезда ВЛКСМ

1969 г. В поездке по Сибири. В центре кадра — мы с Улановым и Татьяна Тарасова

1973 г. Кёльн, чемпионат Европы. Позируем после награждения

1973 г. Совсем начинающий

1973 г. Обязательная программа, тодес назад внутрь

1974 г. Примерка костюмов к программе на музыку из кинофильма «Неуловимые мстители»

1973 г. Кёльн, чемпионат Европы. Подарки победителям

1974 г Спартакиада народов СССР. Команда Москвы: Роднина, Горшкова, Гаранина, Баконина, Пахомова, Моисеева, Алексеева, Шеваловский, Коварев, Кокора, Зайцев, Миненков, Бойчук, Завозин. Последним в этой колонне стоял Горшков, но он не попал в кадр

1975 г. Чемпионат мира. Мы с Михаилом Мишиным развлекаемся

Летние сборы в Томске. Выходной день за городом

1974 г. Севастополь, отдыхаем после бурного сезона

1974 г. Москва, показательные выступления

1975 г. На тренировке

1975 г. Копенгаген, чемпионат Европы. В модном салоне

Москва, декабрь 1976. Короткая программа «Время, вперед»

Слежу за весом

1976 г. На тренировке

Все элементы сначала отрабатываются в зале

1976 г. Бал после окончания победного для нас чемпионата мира

1976 г. Чемпионат СССР, уже привычный путь к пьедесталу

1976 г. Москва. Официальная тренировка перед соревнованиями на приз газеты «Нувель де Моску»

1976 г. «Время, вперед!», финальная поза

1976 г. «Калинку» много лет приходилось катать на бис

1976 г. «Цыганский танец», короткая программа

1976 г. Олимпиада в Инсбруке, «Венский вальс»

1976 г. Награды, полученные после Олимпиады, еще не «привиселись»

1976 г. Новосибирск. С Линичук, Карпоносовым и Тихоновым — в гастролях по Сибири

1978 г. Вильнюс, чемпионат СССР, перед прокатом произвольной программы

1978 г. Вильнюс, чемпионат СССР — произвольная программа и ожидание оценок с Татьяной Тарасовой

1978 г. Очередное турне по Сибири. Показательные выступления

1977 г. Отрабатываем парный пируэт

На встрече с болельщиками

30 апреля 1975 года. Свадьба

С Саньком в «Волге»

Внимание журналистов привлек Сашка-маленький

Декабрь 1979 г. Фотосессия на Красной площади перед Олимпиадой

Весна 1979 г. Мы с Сашей-большим и Саньком-маленьким

Весна 1979 г. Папины коньки пока велики

1979 г. Одна из первых тренировок после рождения Саши

1980 г. Олимпиада в Лейк-Плэсиде, олимпийская деревня. В комнате Зайцева

1980 г. Олимпиада в Лейк-Плэсиде, пьедестал почета. Мы — первые

1980 г. Лейк-Плэсид, гимн в нашу честь. Съемка с экрана телевизора

Декабрь 1980 г. Москва. Прощальный вечер на льду Лужников. Съемка с экрана телевизора

Декабрь 1980 г… И прощальные объятия со Станиславом Алексеевичем Жуком. Съемка с экрана телевизора

1981 г. Я — тренер, и у меня новая пара Худяков — Буткова

Проводы из спорта Л. Пахомовой и А. Горшкова. А. Горшков, С. Волков, Ю. Овчинников, Л. Пахомова, И. Роднина, А. Зайцев

1984 г. Лужники, каток «Кристалл». На тренировке с подругой и коллегой — хореографом Еленой Черкасской

Стала известной, много почты — еще не электронной

Фотосессия со Станиславом Жуком. В кадр попал и наш «штатный летописец» Д. Донской

1988 г. Прогулка по Загребу. Хорошая компания

1996 г Сан-Франциско. Случайная встреча с Алексеем Улановым

2000 г. Встреча в Кремле после вручения наград российским женщинам

50-й день рождения. С Н. Ельциной, Л. Кучмой, А. Цой

2005 г. С Николаем Пархоменко, одним из руководителей советского и российского спорта, перед заседанием коллегии Федерального агентства по физкультуре и спорту

2009 г Поздравление с юбилеем от моего друга Юрия Посаженникова, с которым мы осуществили не один серьезный проект в «Спортивной России»

2009 г. Со Славой Фетисовым мы много лет и сотрудничаем, и дружим

1995 г. Мексика. Алена и Саша

2005 г. В Калифорнии. Втроем нам всегда хорошо

Content

Ирина Роднина
Слеза чемпионки

От автора

Часть первая

«Калинка» в шестьдесят

Мама, папа, Валя и я

Первые коньки

Тренерская элита

Шестидесятые. Вместе с Улановым

Музыка победы

Впервые за границей. Триумф в Гармиш-Партенкирхене

Я не только каталась, но и пела

Открытие Америки

Два мира, две столицы

Год после чемпионства

Моя кровь

Уход от Жука

Начало у Тарасовой. Судьба Жука

Три соавтора моей спортивной биографии

«Калинка» для Генсека

Коньки, на которых мы катались

Костюмы для льда

Часть вторая

Олимпийский дух

Плановое катание. Я хочу завершить карьеру

Предолимпийские сборы: Хабаровск и Запорожье

И тут появляется Зайцев

Братислава. Без музыки

Партнер становится другом

Свадебный сезон

Семья на льду

Команда моей молодости

Олимпиада-80 в Лейк-Плэсиде. Конец спортивной карьеры

Работа в комсомоле

Я — тренер

Часть третья

Стать невозвращенцами?

Развод с Зайцевым

В ожидании перемен

Американский контракт

Гора, озеро, каток

Центр Уолтера Пробста

Моя перестройка

Надоевшая гора и американский дом

Снова с Зайцевым

Черкасская в Америке

Сын

Дочь

Русские и американцы

Друзья

«Дворец Ирины Родниной»

Выборы в Олимпийский комитет

Выборы в Думу

Спортивная политика

Дорога во власть

Расписание на сегодня

Три жизни

Иллюстрации