Паунд Эзра

Кукулин Илья Владимирович

Canto XXXVI

Эзра Паунд

Canto XXXVI

В поисках света и справедливости

Эзра Паунд стоял у истоков европейского и американского модернизма, выдвинув идею обновления языка и образа («make it new» — сотворить заново) и вместе с Р. Олдингтоном, X. Д. [Хильдой Дулитл] и Ф. С. Флинтом основав авангардные литературные течения имажизм, а затем вортицизм. Более полувека он писал свои «Песни» (первые были опубликованы в 1917 году) — эпические по размаху и модернистские по форме, в которых сочетал принцип кинематографической фрагментарности, сравнение и противопоставление разных эпох, социальных и экономических систем, как основанных на справедливости (конфуцианский Китай, Америка времен войны за Независимость и первых президентов), так и на деспотизме и стремлении к наживе. Он пытался объять всю мировую культуру, историю и цивилизацию с древнейших времен до современности, перемежая цитаты из Гомера, древнекитайской поэзии и поэзии трубадуров. В «Cantos» множество языков, голосов, отголосков, тем — от сошествия в мир теней и странствия до злободневной политики и экономики. «Красота трудна», — писал Паунд в «Canto LXXIV», предвосхищая упреки в чрезмерной усложненности «Песен».

«Cantos» — это еще и своего рода «эпический перевод», или «эпос перевода», многоязычное интертекстуальное переплетение культур, где Паунд объединяет все виды перевода: от «маски» до аллюзии или цитаты и даже пародии. При этом для позднего Паунда важен «не столько перевод с одного языка на другой или из одной культуры в другую, сколько метаморфический переход из культуры в культуру или взаимодействие между ними. Таков метод „идеограммного“ перевода Паундом жизненно важных культурных фрагментов и ценностей», — как замечает канадский исследователь творчества Паунда этнический китаец Мин Се[1]. Целью Паунда является слияние сжатых фактов и идей из разных культур в универсальную пайдеуму (paideuma) — термин, который Паунд позаимствовал у немецкого антрополога Лео Фробениуса, определив его как «клубок или комплекс глубоко коренящихся идей любой эпохи»[2].

Странствие, причем не в пространстве, а во времени, в истории — не лейтмотив «Cantos», а их поэтический мотив[3]: совокупность основной темы и «поэтически понятого» отношения личности художника к действительности, то есть не имитация окружающего, но создание особой, поэтической, художественной реальности. Личность художника, его отношение к пространству и времени, а если шире — к бытию выступает доминантным признаком поэтического мотива. Воплощение поэтического мотива есть его словесно-синтаксическая реализация в конкретном произведении, «разыгранная при помощи орудийных средств» (Мандельштам).

«Эпос — это стихотворение, вмещающее в себя историю», — писал Паунд в «Make It New»[4] и преуспел в этом. Его «Песни» вмещают историю от античности и Средневековья до Войны за независимость и провозглашения США и до современной истории, очевидцем и участником которой был поэт. Вместе с тем реальная история переплетается с мифом, а миф вплетается в действительность.

«Канто XXXVI», перевод которой я предлагаю читателям, во многом является переложением канцоны старого итальянского поэта Гвидо Кавальканти. Кавальканти олицетворяет для Паунда ясность мысли и творческую мощь, источником которой у него, как позднее у Данте, выступает любовь. Однако канцона — гимн не только любви, но и энергии, свету и знанию, источником которых она служит. Примечательно, что Паунд возвращался к переводу этой канцоны в течение 25 лет и задолго до данного варианта опубликовал в журнале «Dial» за 1928 год другой перевод той же канцоны, в котором следовал строфике Кавальканти и почти везде сохранял концевую, а нередко и внутреннюю рифму.

В журнальной публикации Паунд приводит оригинал канцоны и дает два собственных комментария. В первом он разбирает смысл и философские идеи, где сравнивает интерпретацию света у Кавальканти и у английского мыслителя XIII века Роберта Гроссетеста, который, отталкиваясь от метафизики света у неоплатоников, трактовал свет как изначальную «телесную форму», принцип движения физического мира и всеобщей иерархии вещей. Паунд отметил, что Кавальканти вряд ли читал труды епископа из Линкольна, но он знал близкую литературу, в частности Аверроэса и Альберта Великого, и по убеждениям был неоплатоником и эпикурейцем. Паунд замечает также, что Кавальканти необычайно точен в выборе слов и передаче оттенков смысла, но там, где он намеренно темен, не следует пояснять и просветлять смысл, так как это грозит упрощением. Во втором комментарии Паунд разбирает версификационные особенности канцоны, утверждая при этом, что канцона в поэзии — то же, что фуга Баха в музыке и что итальянский одиннадцатисложник ошибочно, по его мнению, переводится на английский язык пятистопным ямбом.

Переводя на русский, я отдавал себе отчет в том, что предлагаемый перевод является переложением переложения или имитацией имитации. К тому же нужно добавить, что Паунд нередко видоизменяет тексты, которые цитирует. Так в конце «Canto XXXVI» он вставляет в письмо папы Климента IV королю Неаполя и Сицилии Карлу I слова: «КАРЛУ, Паршивцу из Анжу…/…то, как вы обращаетесь с людьми, постыдно…» Как справедливо заметила Марджори Перлофф, у Паунда«…текст становится плоскостью лингвистических искажений и противоречий, заставляющих читателя участвовать в стихотворении, как в действе… Паунд сдвигает язык, чтобы создать новые языковые пейзажи». Более того, как далее пишет Перлофф, Паунд нередко сознательно искажает латынь, либо дает не совсем верный перевод, или переводит на современный разговорный английский, едва ли не слэнг, а нередко помещает рядом все три текста — латынь, итальянский и английский — параллельно, причем подтексты, а нередко и основные значения, различаются. Когда же Паунду нужно усилить мысль или образ, он, напротив, дает абсолютно точные цитаты и переводы из них[5].

Перевод с английского, вступление и комментарии Яна Пробштейна

Canto XXXVI

Коль просит донна[6]

о той бездонной

Поведать страсти, что рвет на части,

Она любовью зовется гордо, и даже тот,

Кто отрицает ее, сейчас

Услышит правду, но мой рассказ

Для посвященных, я не надеюсь

Явить причины и свет глубинный

Душою низким и не желаю

Ни убеждать их, ни посвящать их

В ее истоки и смысл глубокий,

В чем virtu[7], сила сего явленья,

Того волненья и восхищенья,

Что выражает глагол «любить»,

Изобразить кто мог бы чувство?

Лишь память — место,

где обретает

Любовь прозрачность[8], как свет на тени,

Лиясь из Марса[9], вживаясь в имя,

Тень облекает и зримый образ

В душе рождает,

а в сердце волю;

Из формы зримой и постижимой

Неуловимо живет в сознанье,

Не застывает, но невесома,

Не иссякая, сияет вечно

И из себя же самой рождает

Не восхищенье, но мысли свет,

Но ей подобья в природе нет.

Хотя не vertu, но рождена

Из совершенства, что ей не разум

Внушил, но в чувстве она видна.

Спасенья выше, она в сужденьях

Стремится разума внять советам,

Но в рассужденьях слаба, и в этом

Пособник слабость ее, а сила,

Когда мятется она в сомненьях,

Нередко к смерти ее ведет —

И не борьба с ней тому вина,

Лишь отклоненье от совершенства.

Но да не скажет никто, что случай

Любовь рождает или что власть

Способна память у ней отнять.

Ее рождает

избыток воли

Она не знает границ и меры,

Не украшает себя покоем,

Всегда в движенье, меняет краски,

Ее бросает то в смех, то в слезы,

Страх искажает ее лицо,

неугомонна,

Но посмотрите, почти всегда

Достойнейшими окружена,

И свойством странным рождает вздохи

Тем заставляя искать в сознанье

Сей зримый след со страстью огнеродящей.

Непосвященный представить образ

Ее не в силах, сама недвижна,

Но все влечет, не шевельнется

За наслажденьем иль с упованьем

То ль за великим, то ль малым знаньем.

Лишь из подобной природы лепит

Себе подобье, тем наслажденье

Неотразимей, никто не смог

Найти укрытье от красоты,

Но стрел поток ее не слишком пока жесток —

Научен страхом, идет пронзенный

За благородным сим духом следом;

С незримым ликом, дух постижим лишь,

Когда всецелым потоком белым

Достигнет цели. Кто призван духом,

Не видит формы, лишь эманацией

Его ведом. От сути, цвета

Он отделен и различимый

В кромешной тьме, касаньем света

Все проникает, отъединенный,

Не знает лжи и потому он

Достоин веры, и благодать

Лишь он единый способен дать.

Иди же, песня, вольна идти ты

Куда желаешь, столь ты нарядна,

Что знатоки лишь тебя оценят,

А с остальными не надо знаться.

«Престолами зовутся, рубины иль топазы»[10]

Не понят был при жизни Эригена[11],

«поэтому, возможно, его не заклеймили»

И посему искали манихеев[12],

Но не нашли, насколько знаю, манихеев,

А потому с проклятьями копали под Скота Эригену

«Дается власть лишь верным рассуждением

и никогда иначе» —

Вот посему и медлили клеймить его.

Аквинский в вакууме головой поник[13].

Где, Аристотель, в вакууме путь?[14]

Sacrum, sacrum, illumination coitu[15].

Lo Sordellos si fo di Montovana[16]

Из замка под названием Гоито[17].

«Пять замков!

Пять замков!»

(король ему пять замков подарил)

«Что, к дьяволу, я знаю о крашенье?!»

Его святейшество изволил написать письмо:

«КАРЛУ, Паршивцу из Анжу…

…то, как вы обращаетесь с людьми, постыдно…»[18]

Dilectis miles familiares… castra Montis Odorisii

Montis Sancti Silvestri pallete et pille…

In partibus Thetis[19]… виноградники

земля возделанная

земля невозделанная

pratis memoribus pascius[20]

с законной властью

Его наследникам обоих полов,

…Продал чертовы угодья через шесть недель

Сорделло де Годио.

Quan ben m’albric е mon ric pensamen[21].

Илья Кукулин

Подрывной эпос: Эзра Паунд и Михаил Еремин

ЭЗРА ПАУНД — один из значительных поэтов XX века. Однако радикальная поэтика Паунда, с одной стороны, и его длившееся несколько лет сотрудничество с режимом Муссолини, с другой, максимально затрудняют возможность вписать его в европейский литературный канон, контекстуализировать его работу. Впрочем, попытки такой контекстуализации предпринимались неоднократно[22].

Автор наиболее разработанной теории «литературной канонизации» Харолд Блум считает главной ценностью канона эстетическую. Создатели входящих в него произведений могли придерживаться противоположных и равно неприемлемых для современного человека политических и общественных взглядов. «Что бы ни представлял собой Западный Канон, это не программа социального спасения. <…> Если бы мы читали Западный Канон, для того чтобы сформировать наши политические, социальные или персональные нравственные ценности, я уверен, мы бы превратились в чудовищ эгоизма и эксплуатации. Читать, служа идеологии, — значит, по моему мнению, не читать вовсе. Восприятие эстетической мощи дает нам возможность учиться, как говорить с самими собой и как терпеть себя»[23].

Эта «деполитизация канона», полемически направленная против любых социологических и политических прочтений литературы — марксистских, феминистских, «нового историзма» — предполагает все же, что авторов «канонических» произведений теоретически можно оправдать — прежде всего исторически: все они были «людьми своей эпохи». Но фашизм слишком близок к нам по времени и оказывает слишком сильное влияние на сегодняшний мир, чтобы Паунда можно было определить просто как человека, разделявшего одну из влиятельных в его время иллюзий. Тем более что Паунд, хотя и отказался в поздние годы от поддержки фашизма, настаивал на том, что историософские взгляды имеют принципиальное значение для его творчества. Американский историк литературы Мутлу Конук Блэсинг сравнила Паунда с другим выдающимся поэтом-модернистом, представителем противоположного политического лагеря — коммунистом Назымом Хикметом, и заметила, что обоих «ангажированных» поэтов сегодня интерпретируют на основании их эстетических достижений, обходя их политико-исторические идеи, тогда как сами они считали, что их стихи как раз и являются выражением этих идей[24].

В истории литературы принято считать, что поэт может быть лично носителем разрушительного или саморазрушительного начала (Поль Верлен, Артюр Рембо), но предполагается, что значительные литературные достижения являются универсалистскими и не могут быть основаны на ксенофобской идеологии. Вероятно, именно в России это культурное «слепое пятно» осмыслить нужнее, чем где бы то ни было, а работа по изучению стоящего за ним противоречия, как ни странно, является наиболее привычной: помимо Достоевского с его антисемитизмом, в нашей литературе был еще один несомненный классик, который поддерживал идеологию большевизма в ее радикально-антигуманистической форме — Владимир Маяковский.

Фашистские увлечения Паунда было бы недостаточно трактовать как сугубо личную культурно-психологическую идиосинкразию, хотя такое объяснение «срабатывает», например, в случае другого известного писателя-коллаборациониста, Луи-Фердинанда Селина. Причина этому — в эстетике грандиозного цикла стихотворений «Cantos», главного произведения, которое Паунд писал всю жизнь, с 1917 года до смерти в 1972-м. «Cantos» — произведение универсалистское, сам его замысел вроде бы противоречит фашистскому партикуляризму, ставившему на первое место в мире частную национальную принадлежность, верность «почве и крови». Стихотворения «Cantos» в своей совокупности стремятся представить единый образ мировой культуры, но это чаемое единство непоправимо разрушено, высказывания на языках разных народов и личных «диалектах» персонажей предстают как конфликтующие, спорящие друг с другом кадры авангардистского фильма в стиле 1920-х годов.

Эта «кинематографичность» была следствием сознательных усилий Паунда, который энергично пропагандировал принципы монтажа в литературе и фотографии (в 1910-е он участвовал в создании «вортографий» — фотографий, полученных методом наложения разных изображений) и в начале 1920-х обсуждал эти принципы с знаменитым французским художником-авангардистом Фернаном Леже (к слову, впоследствии — членом Французской компартии)[25]. Такой образ мира совсем не похож на отчаянный, гиньольный мир героев Селина, которые доверяют своим чувствам и физиологическим импульсам и крайне подозрительно относятся к любым абстракциям и общим идеям.

«Cantos» могут быть описаны как новый эпос, в котором смысл мировой истории придается с помощью политико-экономического аргумента: история — вечная борьба с человеческой алчностью (авторский термин Паунда для ее обозначения — «узура»); в годы фашистских увлечений он приписывал это качество преимущественно евреям. Способом противостоять нивелирующему действию алчности Паунд считал индивидуализацию смысла каждого явления, но эта индивидуализация, согласно «Cantos», никогда не приводит к установлению окончательного и единственного смысла человека, слова или поступка.

Сегодня спорящий сам с собой универсализм Паунда, противореча антисемитизму автора, отчетливо перекликается с постмодернистской картиной мира — с представлениями о культуре и обществе, которые стоят за сюжетами произведений Борхеса, Томаса Пинчона, Милорада Павича. Паунд по своей поэтике современен, эстетически он опережал свое время. Резкое противоречие между эстетической и этической составляющей творчества Паунда и их смысловая взаимосвязь затрудняют осмысление его места в истории европейской культуры XX века. В литературоведении эта трудность уже стала предметом рефлексии: французский филолог Жан-Мишель Рабате, который написал работу о Паунде как — одновременно! — сексисте, фашисте и выдающемся поэте, счел, что для него вопрос «примирения с Паундом» не может быть решен средствами научного дискурса, и поэтому завершил статью большим собственным стихотворением, посвященным такому примирению[26].

По-видимому, понять историческое место Паунда можно, если контекстуализировать его творчество не в рамках такого масштабного явления, как Западный Канон (тем более что, в отличие от Блума, я считаю канон принципиально множественным и изменчивым), а в рамках более частных направлений в литературе XX века. До настоящего времени Паунд представал в критике как автор, множеством нитей связанный с традициями европейского романтизма, модернизма, но в зрелые годы эстетически совершенно одинокий: «Cantos» по своей поэтике лишь отдаленно перекликаются с творчеством его друга и при этом идейного оппонента Томаса С. Элиота (с которым они в годы Второй мировой войны оказались по разные стороны фронта) или Осипа Мандельштама — одного из немногих русских поэтов, которых доныне сравнивали с Паундом[27]. Но в современной отечественной литературе есть еще один автор, Паунду неожиданно близкий. Это ныне живущий петербургский поэт Михаил Еремин (р. 1936), который в советское время публиковался только в «самиздате» и «тамиздате», относился к неподцензурной литературе — и тоже в литературе стоит особняком. Сравнение поэтик Паунда и Еремина позволяет выявить особую, малоисследованную эстетическую тенденцию в европейской поэзии XX века. Следует оговорить, что политические взгляды Еремина несопоставимы с воззрениями Паунда.

Принадлежность Еремина к неподцензурной литературе имеет принципиальное значение. Как уже не раз отмечалось в критике, неподцензурная словесность в СССР 1950–1980-х годов обнаруживает множество параллелей с европейскими литературами этого времени и не столько даже по политическим взглядам ее авторов, которые не обязательно были «западническими», а именно по эстетике. Всеволод Некрасов, Генрих Сапгир и другие поэты «лианозовской школы» нашли методы работы с языком, напоминающие поэтическую рефлексию немецких конкретистов, австрийского «Grazer Versammlung» и чешского подпольного авангарда, «стихи на карточках» Льва Рубинштейна сопоставляли с поисками Жоржа Перека и других членов УЛИПО, Павел Улитин разрабатывал технику литературно-визуальных коллажей (в его терминологии, «уклеек») одновременно с появлением метода «cut-up» в творчестве Уильяма Берроуза и Брайана Гайсина, Владимир Казаков в 1972 году написал цикл пьес «Врата», говоривший о расширении возможностей человеческого восприятия — через семь лет после того, как в Лос-Анджелесе была создана рок-группа «Doors», лидер которой Джим Моррисон имел в виду приблизительно такое же расширение.

Михаил Еремин пишет стихи с конца 1950-х годов. Он публиковался еще в первом известном самиздатском журнале «Синтаксис». Вскоре после начала сознательного творчества Еремин пришел к твердой форме, которой придерживается на протяжении нескольких десятилетий, — восьмистишию. Данила Давыдов писал, что рифмованное восьмистишие, состоящее из двух четверостиший, в русской поэзии второй половины XX века стало такой же устоявшейся формой, как сонет[28], но у Еремина восьмистишия — особые: они почти никогда не рифмованные и не разделены на две строфы. Многие из его стихотворений построены как одно длинное предложение, разбитое «изнутри» разнообразными дополнениями и комментариями. Еремин — поэт «трудный», использующий сложные метафоры, редкие слова, научную терминологию:

* * *

У ней особенная стать…

Ф. И. Тютчев

Лихву в процентах — выгодность

Коллатеральных связей между

Мотонейронами — прикинув или вычислив,

Что знания ничтожней знания,

Освоить

Бег — цве́та гладких мышц — на месте и —

Поличное смирение — профессией считать

И палача и жертву.

Стихотворения Еремина описывают процесс бесконечного изменения, становления, выбора, происходящий сейчас, сегодня не с конкретным героем, а с обобщенным «я». И изменение, и выбор чаще всего выражены использованием глаголов в неопределенной форме, инфинитиве[29]. Еще один грамматический метод усиления «многовекторности» текста — представления описанной в нем ситуации как выбора из многих возможностей. Причем у Еремина эти возможности словно бы сосуществуют. Для выражения их одновременности он использует вопросы с отрицательными конструкциями:

* * *

Не быть — осуществимо ли? —

Одним из шествующих (О, непротолченная

Труба отечества!), ведо́мых и

Гонимых конативной[30] анфиладой,

Подобной (Каждая из предстоящих

Не на замке — дверей

Прозрачней пройденной, устойчивей в проеме.)

Склонению местоимения «ты».

1989

В совокупности стихотворения Еремина могут быть описаны как эпос внутреннего пути. Но это путь не конкретного «лирического героя», как в лирической трилогии Блока, а некоторого открытого, принципиально незавершаемого и биографически не конкретного — но конкретного исторически — «я».

Построение стихотворений Еремина точнее всего было бы называть концентрическим. «Основные» фразы играют роль рамки. Разрывающие их пояснения — роль внутренних фигур. Но еще глубже их, как пустотелая сердцевина шара, находится то самое воображаемое пространство, «внутрь» которого говорит стихотворение.

Что это за пространство, какова его природа? Для того чтобы это объяснить, нужно сделать отступление. Американский лингвист Филип Уилрайт предложил различать два вида метафор: диафору и эпифору[31]. Эпифора (от греческого слова, означающего перенос) основана на сравнении, которое выражено в явном виде, например: «жизнь есть сон». Диафора (неологизм, который по-гречески мог бы означать движение сквозь, движение через) — соположение «встык» совершенно разных элементов опыта, без слов «как» или «есть», вообще без явных признаков уподобления, так что новое значение возникает как раз из самой их встречи. Уилрайт приводит в качестве примера строки из стихотворения Эзры Паунда «На станции метро»:

The apparition of these faces in the crowd;

Petals on a wet, black bough.

Эти лица, проступающие из толпы.

На мокрой, черной ветке цветы.

Перевод Д. Кузьмина

Это стихотворение, несмотря на скромные размеры, в английской литературе настолько известно, что в «Википедии» ему посвящена отдельная статья. Перед нами, по сути, произведение-манифест, представивший в европейской литературе новый тип метафорической ассоциации. Семантический разрыв в этом двустишии, в котором читатель волен устанавливать новые смысловые связи, может быть назван «внутренним пространством». Известно, что Паунд пришел к идее этого семантического разрыва, переводя японские хай-ку, в которых два образа сополагаются рядом без эксплицитного «проговаривания» семантической связи, и наблюдая за развитием европейского изобразительного искусства начала XX века — например, кубизма с его неожиданными «стыками» разных образов.

Подобного рода внутреннее пространство — основа всех стихотворений Еремина. Самостоятельным элементом диафоры в них становится каждая фраза, а еще точнее — каждое отдельное слово (кроме разве что служебных частей речи). Если присмотреться к стихотворениям Еремина, то видно, что в них почти все слова взяты из разных стилистических рядов и семантических областей, от научных терминов до жаргона и редких диалектизмов, и поставлены так, что контраст между этими рядами становится заметным. Каждое слово в стихотворении Еремина ассоциативно представляет — как фрагмент представляет целое — большую область реальности, целое пространство смыслов. Такие подразумеваемые пространства и оказываются элементами диафоры.

Поэтому для достижения максимальной концентрации смысла в стихах Еремина должно быть соединено очень большое количество языков. Чтобы увеличить число языков, представленных отдельными «осколками», Еремин использует иностранные слова, японские иероглифы, индийское письмо и даже математические формулы.

Странный, запутанный синтаксис Еремина приводит к тому, что каждое слово в минимальной степени связано логикой фразы и может вступать во взаимодействие со всеми словами стихотворения, образуя многочисленные диафоры. Юрий Тынянов писал о «тесноте стихового ряда»: слова в стихотворении соединяются не только по грамматическим правилам, но и благодаря ассоциациям, которые порождаются соседством слов в строке. У Еремина такое сопоставление «через голову» синтаксических связей происходит во всем восьмистишии.

Заметна перекличка между стихотворениями Еремина и паундовскими «Cantos», в которых использовано множество языков, китайские и египетские иероглифы, цитаты на итальянском, латыни, греческом. Для «Cantos» характерны сложный синтаксис с многочисленными эллипсами и сложносочиненными оборотами и экзотическая для английского языка фонетика. Цитаты, иероглифы, речевые обороты играют роль метонимии целых культур и исторически характерных для них форм мышления. Разнородность и контрастность этих цитат со временем, кажется, нарастают.

«Из цвета природы

И от природы знак»![32]

Благословенные духи сплетаются воедино

как в ясени Иггдрасиля.

Бавкида, Филемон.

Касталия — имя ключа в складках горы,

море внизу,

узкая бухта.

Templum aedeficans[33], еще не мраморный,

«Амфион»![34]

А из Сань Гу[35]

в залу Пуатье, где человек может стоять,

не отбрасывая тени[36],

Это Sagetrieb[37],

это традиция.

Строители соблюли пропорцию,

Знал ли Жак де Моле[38]

пропорции?

и был ли Эригена нашим?[39]

Барка луны над молочно-голубой водой

Киферея δεlvά[40]

Киферея sempiterna[41]

Ubi amor, ubi oculus[42].

Vae qui cogitatis inutile[43],

quam in nobis similitudine divinae

reperutur imago[44].

«Мать-земля, в твое лоно», —

сказал Рэндольф…[45]

Canto ХС.

Перевод Яна Пробштейна

Американский литературовед Норман Уэкер в блестящей статье «Эпос и поэма Нового времени»[46] пишет, что для поздних «Cantos», объединенных в цикл «Rock-Drill», принципиально важны мотив метаморфозы и представление разновременного (диахронического) как одновременного (синхронического). Все это сближает Паунда и Еремина, несмотря на то что «Cantos» состоит из очень длинных стихотворений, несопоставимых по размеру с ереминскими восьмистишиями.

Паунд считал «Cantos» современным аналогом «Божественной Комедии» Данте. Последнюю часть «Cantos», «Престолы», он интерпретировал как «Рай». В интервью 1962 года Паунд говорил: «Престолы в Дантовом ‘Рае’ — души тех, кто [в земной жизни] хорошо правили. <…> ‘Престолы’ отсылают к состоянию сознания тех, кто ответственен за что-то большее, чем их собственное поведение». (Впрочем, здесь досконально помнивший поэму Данте Паунд допустил контаминацию: в действительности благочестивых правителей Данте поместил на шестой уровень Рая, соответствующий небесному чину Господств, а следующая за ней, седьмая сфера Престолов у Данте — место пребывания богословов и монахов-мистиков.)

Уэкер описывает «Cantos» как эпос нового типа — многоголосый, внутренне разноречивый, подрывной — то есть направленный против общепринятых представлений о власти, о структуре общества, о священном. В этом смысле «Cantos» структурно противостоят фашистскому и вообще характерному для тоталитарных государств требованию единогласия. Уэкер отмечает, что его взгляд противоречит представлениям Михаила Бахтина, который считал эпос монологическим и коллективистским произведением. Однако возможен и другой тип эпоса, восходящий к Вергилию с его сложным, скрыто противоречивым отношением к римской государственности. В истории новоевропейской поэзии перелом в понимании эпоса происходит в творчестве Блейка: его «Бракосочетание Неба и Ада» — «мифологическая антисистема», совокупность многих голосов, спорящих между собой и в этом споре ставящих под вопрос общепринятое понимание христианства.

Изменение эпической поэзии после Блейка связано еще и с тем, что неотъемлемым элементом такого эпоса становится современность. Это очень заметно по «Cantos» — несмотря на то что в значительной части вошедших в этот цикл стихотворений никакие недавние события, формально говоря, не упоминаются. Уэкер пишет, что в «многоголосом эпосе» «…читатель больше не может [просто] следовать [за сюжетом произведения], рекомбинируя отдельные знаки внутри предшествующих контекстов. В терминологии Бахтина, никакое предшествующее [эстетическое] завершение не может содержать в себе зону встречи поэта с незавершенностью настоящего времени. Работа… состоит в том, чтобы переоткрыть знак в „процессе“ его формирования и его постоянной трансформации. Это ведет к появлению эстетики, в которой образы — центральные точки внутри движения, точки, которые являются не центрами, а различимыми единствами внутри меняющегося энергетического поля»[47]. Описание такой «зоны встречи с современностью» и трансформации знаков, которая вызвана этой встречей, — один из значимых мотивов в стихотворениях Еремина.

* * *

В глазницах по зеленой мыши,

Оскала узок звук. —

Бескоштный особист, шестидесятник

Шестнадцатого века, натянул,

Жилое место по железу опознав, невещный повод

И отпустил (По теменные кости конский череп

В росе.), невидим из

(Не вскинуться ни автоматам, ни овчаркам.) бельведеров.

1984

«Единство внутри энергетического поля» — несколько громоздкое определение смыслового «вихря» (vortex), — особого рода трансформации образа, которая, как полагал Паунд в 1910-х годах, станет новым центральным элементом поэзии. Однако читателю, знакомому с русской литературой, легко заметить, что эстетика «послеблейковского» эпоса, как ее описывает Уэкер, разительно напоминает принципы письма «доблейковского» Данте, как их описывал Осип Мандельштам:

«Поэтическая речь есть скрещенный процесс, и складывается она из двух звучаний: первое из этих звучаний — это слышимое и ощущаемое нами изменение самих орудий поэтической речи, возникающих на ходу в ее порыве; второе звучание есть собственно речь, то есть интонационная и фонетическая работа, выполняемая упомянутыми орудиями.

В таком понимании поэзия не является частью природы — хотя бы самой лучшей, отборной — и еще меньше является ее отображением… но с потрясающей независимостью водворяется на новом, внепространственном поле действия, не столько рассказывая, сколько разыгрывая природу при помощи орудийных средств, в просторечье именуемых образами. <…>

Смысловые волны-сигналы исчезают, исполнив свою работу: чем они сильнее, тем уступчивее, тем менее склонны задерживаться.

Иначе неизбежен долбеж, вколачиванье готовых гвоздей, именуемых ‘культурно-поэтическими’ образами».

Не сопоставляя историко-литературного значения Данте, Паунда и Еремина, позволю себе заметить, что это отношение к поэтическому языку, которое Мандельштам называл орудийным и считал открытием Данте, в высшей степени свойственно и Еремину и очень заметно по его грамматике: из середины одного предложения вдруг начинает расти другое, как если бы предложение разветвлялось в четвертом измерении — может быть, в том «возможном пространстве», о котором шла речь выше.

По-видимому, и Мандельштам, и внимательно читавший его Еремин обращаются к идее эпоса личной трансформации, в европейской поэзии восходящего к Данте. Но Еремин, в отличие от Мандельштама — и подобно Паунду, — сделал строительство нового эпоса делом всей жизни (я затруднился бы назвать это дело «проектом», так как его исход труднопредсказуем.) Однако для Паунда идея трансформации «я» была, кажется, глубоко чужда: там, где есть трансформация, там уже нет «я», а есть совокупность бесконечно меняющихся местами смысловых вихрей-vortex’oв, лишенных субъектности в общепринятом смысле слова, там же, где есть «я», там оно не меняется, а вступает с миром в безнадежную битву. Эта воинственность очень заметна в печально известных фашистских «Cantos» LXXII и LXXIII, созданных в 1943–1944 годах на итальянском языке; в нынешние издания «Cantos» они не включаются. (Впрочем, вероятно, истоки этого отношения к миру можно возвести к свойственному раннему Паунду культу средневекового воинственного поэта Бертрана де Борна, которого тот же Данте поместил в Ад как сеятеля вражды.)

Описанная двойственность поэтического мира Паунда, возможно, преодолевается только в начале «Canto CXVI» — последнего, которое поэт завершил; оно было издано в 1969 году, когда Паунду было уже 84 года.

Я бросил огромный хрустальный шар;

Кто сможет его поднять?

Сможешь ли войти в огромный желудь света?

Но красота — не безумие,

Хоть и ошибки мои, и крушенья — вокруг меня,

И я — не полубог,

Не могу соединить.

И у Паунда, и у Еремина в их эпических циклах, и у Мандельштама в его трактовке Данте и в его собственных стихах речь идет о новом понимании места человека в истории, хотя все три поэта понимали это место очень по-разному. Александр Генис полагает, что «…непосредственной причиной возникновения ‘Cantos’ послужила Первая мировая война. Паунд и его друзья, прежде всего Т. С. Элиот, считали войну симптомом еще более страшной болезни — распада единого культурного образования, которым на протяжении веков был Запад. Новое время родило новые народы. Лишенные общего языка, культуры и веры, они обречены воевать. Исторические катаклизмы вызваны не политическими причинами, а утратой внутренних ценностей: мир, забывший о красоте и благодати, становится жертвой бездуховного технического прогресса.

История — главная героиня ‘Cantos’, но, прежде чем отразиться в зеркале поэзии, ей следовало воскреснуть»[48].

И для Данте, и для Мандельштама было очень значимо чувство разрозненности мира и мечта о его восстановлении (для Данте — надежда на возрождение Римской империи и в еще большей степени — на единение душ в Боге, для Мандельштама — «тоска по мировой культуре»), но она как раз связывается с необходимостью трансформации «я». Тем не менее и Мандельштам, и тем более Еремин хорошо понимали, что такого восстановления быть не может или, точнее, что оно является предельной надеждой на всеобщий «апокатастасис смыслов». Для Еремина чаемое единство, которое нужно создать — это не империя, не культура, а вечно неготовое «место человека во вселенной», пространство, немыслимое без субъекта, который, однако, всегда должен сделать следующий шаг.

Еремин крайне редко говорит в интервью о своих политических взглядах, однако из его немногочисленных признаний понятно, что по своим взглядам он скорее либерал и в этом принципиально отличается от Паунда. Но среди художественных проблем, которые эти два поэта решают в своем творчестве, одна является общей. Оба они в своих «эпосах» стремятся последовательно подрывать те отношения власти и общественной привычки, которые выражаются в литературном языке, — во имя выстраивания все новых и новых связей между фрагментами явлений и фрагментами текстов. Стихотворения их обоих ставят читателя/читательницу перед неединственностью его/ее существования и языка. Паунд считал, что за этой неединственностью может быть усмотрен универсальный, общий для всех, образ красоты. Еремин, судя по его стихотворениям, полагает, что истина, стоящая за множественностью мира, создается Богом, и человек не может ни овладеть ею, ни претендовать на ее окончательное или уникальное выражение. Но оба они показывают, как сегодня история может быть восстановлена из переживания настоящего времени.

Сегодня, когда интеллектуальное переживание «большого времени» сводится к одной из двух возможностей — моральному осуждению сегодняшнего дня ради эскапистского стремления в прошлое или жизни только в ситуации «сейчас» — политических и общественных новостей и ежедневной рутины, особенно важным становится то конфликтное, лично переживаемое единство истории и настоящего, которое выражают в своем творчестве Еремин и Паунд, при всех их существенных расхождениях.

«Эпос — это НЕ холодная история», — сказал Паунд в письме к Льюису Мэврику от 2 сентября 1957 года[49].

Примечания

1

Ming Xie. Pound as Translator // The Cambridge Companion to Ezra Pound / Ira B, Nadel ed. — Cambridge: Cambridge University Press, 1999. — P. 218.

2

Ezra Pound. Guide to Kulchur. New York: New Directions, 1968. — P. 57. Сейчас так («Paideuma») называется журнал, посвященный изучению творчества Паунда.

3

Мы пользуемся понятием поэтического мотива, которое было впервые введено Вильгельмом Дильтеем, а в отечественном литературоведении разрабатывалось А. Веселовским, П. Богатыревым, Б. Гаспаровым, Б. В. Томашевским, В. Микушевичем, В. Рудневым и др.

4

Literary Essays of Ezra Pound // Edited and with an introduction by T. S. Eliot. — New York: New Directions, 1954, rpt. 1985. — P. 86.

5

Marjorie Perloff. The Poetics of Indeterminacy: Rimbaud to Cage. — Princeton: Princeton University Press, 1981.

6

Первая часть «Canto XXXVI» является переложением знаменитой канцоны Гвидо Кавальканти «Donna mi priegha», написанной ок. 1290 г.

7

Паунд сохраняет староитальянское слово «virtu», обозначавшее скрытую, тайную власть или мощь, в отличие от современного итальянского и английского (добродетель). В «Canto XXXVI» Паунд употребляет два написания этого слова: «virtu» и «vertu», в то время, как в журнальном варианте везде употреблено «virtu», а у Кавальканти — «virtu» и «virtute».

8

В оригинале и в обеих версиях переложения Паунда употреблено слово «diafan» (прозрачность как свойство), восходящее к Альберту Великому (1193–1280), средневековому философу, который писал в «De Anima» («О душе»): «Ибо мы видим не свет сам по себе, но в особом субъекте, и это — диафан». В древнегреческом «diaphaneia» означает прозрачность, «diaphanes» (откуда собств. diafan) — прозрачный, букв, явный насквозь (сообщено мне А. Марковым).

9

Марс здесь употреблен как символ мужского начала в противопоставлении Венере, женскому началу. Сам Паунд заметил, что в канцоне Кавальканти имеется неоплатоническая иерархия человеческих способностей, построенная на предположении, что сознанье снисходит в материю через семь сфер сквозь ворота Рака: в Сатурне заключен разум, в Юпитере — практичность и нравственность, в Марсе — духовное начало, а в Венере — чувственное.

10

Аллюзия на IX (61, 69) и XXX (66) Песни «Рая» Данте, который назвал Престолами седьмую сферу Рая, являющуюся частью райского космоса, в честь одного из девяти Ангельских чинов (по счету третьего сверху). Впоследствии Паунд назовет «Престолами» раздел «Cantos».

11

Иоанн Скот Эригена или Эриугена (ок. 810 — ок. 877) — философ и теолог, ирландец по происхождению, но проживший большую часть жизнь во Франции при дворе Карла II (Лысого) и по преданию умерший странной насильственной смертью: его убили собственные ученики, а труп затолкали в винную бочку. В Средние века Эригену считали нетрадиционным философом и богословом, едва ли не еретиком, в особенности его труды о Предопределении и о Евхаристии, которую он считал не более чем символом. Паунд приписывает ему изречение «Власть происходит лишь от верного рассуждения», считая Эригену важным звеном в философии света неоплатоников. На самом деле «копали» не под Эригену, а под его ученика Амальрика из Бена (Амори Шартрского).

12

Манихеи — христианская секта, считавшаяся еретической.

13

Св. Фома Аквинский (1225–1274) — известный философ и теолог Средневековья, автор «Summa Theologica» («Сумма Богословия»). Паунд считал, что Аквинат слишком уповал на логику, риторику и отвергал «тайное» и поэтому все ставил с ног на голову и, таким образом, в своих построениях «пребывал в вакууме».

14

Паунд относился со скепсисом к «Никомаховой этике».

15

Свято, свято озаренье в соитии (средневеков. лат.). И Эригена, и Кавальканти понимали соитие как откровение и выражение священной тайны.

16

Все Сорделло родом из Мантуи (итал.).

17

Сорделло (1185?—1255?) — знаменитый итальянский трубадур, родом из Гоито, города и замка неподалеку от Мантуи.

18

В 1266 г. папа Климент IV написал королю Неаполя и Сицилии Карлу I, упрекая того в негуманном и постыдном обращении со своими вассалами и воинами (разумеется, слово «паршивец» вставлено Паундом), в частности, папа корил Карла за то, что тот не наградил своего верного воина Сорделло, отличившегося в битвах при Беневенто и Тальякоцци. Через три года, в 1269 г., Карл начал раздавать поместья и награды и даровал Сорделло пять замков (Паунд цитирует и перефразирует указ Карла), рядом с одним из которых была деревушка Палена, славившаяся своими тканями и красильнями до XIX в. Сорделло же воскликнул: «Какого дьявола!» (За помощь в этом комментарии благодарю А. Маркова.)

19

Возлюбленному и известному воину… крепость Монте Одорисио / Монте Сан-Сильвестрос Пальете и Пилой…/В районе Фетиса… (лат.) — Крепости, которыми Карл наградил Сорделло.

20

Лугами, лесами и пастбищами (средневеков. лат.) — здесь и далее перифраз того же указа Карла.

21

Когда я глубоко погружен в свои богатые размышленья (прованс.) — строка из 21-й канцоны Сорделло.

22

Так, известный канадско-американский историк литературы Хью Кеннер (Н. Kenner. The Pound Era — University of California Press, 1971) считал Паунда центральной фигурой европейского модернизма. Критики указывали, впрочем, что на протяжении всего этого объемистого тома Кеннер ни разу не обсуждает антисемитизм Паунда.

23

X. Блум. Элегия Канону / Пер. с англ. С. Ломинадзе [с изм.] // Вопросы литературы, 1999, № 1. — С. 85.

24

М. К. Biasing. Nazim Hikmet and Ezra Pound: «To Confess Wrong Without Losing Rightness» //Journal of Modern Literature, 2010, Vol. 33, No. 2.

25

Chr. Townsend. The Purist Focus: Lager’s Theory of the Close-Up and Les Gueules Casses // Angelaki: journal of the theoretical humanities. 2011. Vol. 16. No. l.-P. 161–180.

26

J.-M. Rabaté. Sagetrieb: The Forgetting of Ezra Pound // South Central Review, 2010, Vol. 27, No. 3. — P. 133–144.

27

Это сравнение предложил Александр Генис в посвященной Паунду передаче радио «Свобода» в 2003 г.: http://archive.svoboda.org/programs/ОТВ/2003/ОВТ.101103.asp.

28

Д. Давыдов. Глубокое дыхание (предисловие) // Н. Горбаневская. Чайная роза. — М., 2006.

29

Интересно, что столь значимый образец «инфинитивного письма» не проанализировал его первооткрыватель Александр Жолковский. На значение «инфинитивного письма» в неподцензурной поэзии обратил внимание Антон Нестеров: А. Нестеров. Герменевтика, метафизика и «другая критика» // Новое литературное обозрение, 2003, № 61.

30

Конативный (от лат. «conatus» — попытка, усилие, стремление) — психологический термин, относящийся к внутрипсихическим (мотивационным и волевым) и интерпсихическим процессам регуляции поведения.

31

Ф. Уилрайт. Метафора и реальность / Пер. с англ. А. Д. Шмелева // Теория метафоры / Сост., ред., вст. статья Н. Д. Арутюновой. — М.: Прогресс, 1990.

32

Из сочинения английского мыслителя-оккультиста Джона Хейдона (1629–1667) «Святой поводырь» (иначе — «Священноводитель»). Хейдон полагает, что, так же как цвет, форма и размер являются знаком («автографом») определенного растения, любовь и способность любить являются знаком души или божественной метой человека. Здесь и далее использованы (с изменениями и дополнениями) комментарии Я. Пробштейна и А. Маркова.

33

Строя храм (лат.).

34

Гермес научил Амфиона столь хорошо играть на лире, что, когда тот стал царем Фив, он возвел крепостную стену, построенную музыкой по волшебству: под звуки его лиры камни сами ложились на место.

35

Китайские идеограммы: «Сань» — три, Гу — «одинокий». Сань Гу — тайный совет в Древнем Китае. Паунд связывал его с орденом тамплиеров и Элевсинскими мистериями.

36

Речь идет о зале ратуши французского города Пуатье, который некогда входил во владения герцога и первого трубадура Гийома Аквитанского.

37

Неологизм Паунда на основе немецких слов «рассказ» и «тяга», означает передачу традиции от отца к сыну или культуры от поколения к поколению. В контексте означает передачу священнослужителями таинств Элевсинских мистерий.

38

Жак де Моле (между 1244 и 1250–1314) — последний великий магистр ордена тамплиеров, сожженный на костре по обвинению в ереси. «Строители» — намек на масонов, многие из которых считали тамплиеров своими непосредственными предшественниками, передавшими священную традицию через века.

39

Иоанн Скот Эригена — см. сноску X на с. 145. «Наш» — в смысле участник многосотлетнего процесса передачи оккультной традиции.

40

Вселяющая ужас (δεlvά) — один из эпитетов Афродиты, другой ее эпитет — Киферея, от названия острова Кифера (в другом произношении — Цитера), который греки считали местом обитания богини.

41

Вечная (лат.).

42

Там, где любовь, там око, т. е. зрение (лат.). — Из сочинения теолога Ришара (Ришарда) Сен-Викторского (ок. 1123–1173) «О приготовлении к созерцанию, или Книга, глаголемая Вениамин Малый».

43

Горе вам, кто размышляет бесцельно (лат.). — Ришар Сен-Викторский, там же.

44

Целиком фраза звучит следующим образом: «Bona voluntatis per quam in nobis similitudinis divinae imago reperietur», которую Паунд переводил так: «Добрые деянья (порожденья) воли, через которые в нас будет найдено подобие божественного образа» (Ришар Сен-Викторский).

45

Джон Рэндольф из Роунока (1783–1833), штат Виргиния, — американский плантатор и член конгресса США, был известен как выдающийся оратор, даровал свободу своим рабам. Паунд считал, что на таких людях, как Рэндольф, держится честь и достоинство нации.

46

N. Wacker. Epic and the Modern Long Poem: Virgil, Blake, & Pound // Comparative Literature, 1990, Vol. 42, No. 2 (тематический выпуск «Virgil and After»).-P. 126–143.

47

В тех случаях, когда переводчик не указан, перевод цитат выполнен автором статьи.

48

А. Генис. Передача, посвященная Паунду.

49

Цит. по: J. Mark Smith. The Energy of Language(s): What Pound Made of Philology // ELH, 2011, Vol. 78, No. 4. — P. 769.

Content

Паунд Эзра и др Canto XXXVI

Эзра Паунд Canto XXXVI

В поисках света и справедливости

Canto XXXVI

Илья Кукулин Подрывной эпос: Эзра Паунд и Михаил Еремин

Примечания