Макс Фрай

Гнёзда Химер

Хроники Овётганны

Хайо Банцхафу и его толмачу, прекрасному монстру, с немым изумлением.

Глава 1

Великий Рандан

Сначала не было почти ничего, только темнота, сильный запах паленого и жгучая боль. Потом ко мне вернулась способность видеть. В полумраке белело смутное пятно; несколько томительных секунд спустя пятно превратилось в лицо пожилого мужчины. Его неподвижные серые глаза, выпученные, как у извлеченной на поверхность глубоководной рыбы, смотрели на меня с невыразимым восторгом.

— Маггот! Йох! Хваннах![1] — хрипло пробормотал он.

Я оценил пафос, но напрочь не понимал, что означает сие бессмысленное сочетание звуков. Это настораживало: я — далеко не полиглот, но обычно иностранная речь кажется мне хотя бы смутно знакомой. Почти в каждом языке есть слова, понятные иностранцам без вмешательства переводчика.

Тем не менее звучание человеческой речи повлияло на меня благотворно: по крайней мере, я пришел в себя настолько, что начал осознавать происходящее. Понял, что лежу на холодном полу, а запах паленого исходит от моих собственных волос и одежды. Рубашка на мне все еще тлела, и я судорожно задергался, отдирая клочки потемневшей ткани от обожженной кожи.

Пучеглазый иностранец с нездоровым любопытством созерцал мою паническую борьбу с огнем, но и не подумал прийти на помощь. Когда я наконец избавился от рубашки, он удовлетворенно кивнул, словно в этом была и его заслуга.

— Мне нужна вода.

Я сам не узнал свой голос, но судя по всему, эти скрежещущие звуки издала именно моя гортань.

Дядя уставился на меня, наморщил лоб. Он силился понять, чего я хочу. Я скрипнул зубами: эти филологические недоразумения были как нельзя более некстати. Меня мучила сильная жажда и, кажется, мне позарез требовалась квалифицированная медицинская помощь.

Пришлось заняться пантомимой: я собрал жалкие остатки воли, чтобы приподняться, принять сидячее положение и придать своим движениям хоть какую-то четкость. В конце концов я кое-как уселся на полу и старательно изобразил этюд с невидимой чашкой.

Я так демонстративно чмокал, имитируя глотки, что незнакомец довольно быстро понял, что от него требуется. Он с энтузиазмом кивнул и заорал что-то неразборчивое в невнятный сумрак за своей спиной.

Некоторое время ничего не происходило. Выполнять мою просьбу явно никто не торопился, пучеглазый продолжал пялиться на меня как баран на новые ворота, я по-прежнему не соображал, кто я, собственно говоря, такой и что происходит. Труднее всего было выдерживать пульсирующую боль в обожженных руках. Думаю, я не кричал только потому, что у меня не было на это сил. Кажется, я просто тихо поскуливал, как старый умирающий пес.

Наконец предо мною возникло какое-то нелепо одетое существо неопределенного пола. Увидев меня, оно взвыло — то ли от страха, то ли просто от неожиданности. Я услышал грохот бьющейся посуды, на мою обожженную кожу полетели прохладные брызги. Судя по всему, непутевое существо с перепугу благополучно уронило на пол посудину с предназначенной мне водой. Пучеглазый что-то прорычал и наградил своего неуклюжего слугу такой оплеухой, что бедняга едва удержался на ногах. Он виновато залопотал, пучеглазый внимательно слушал его объяснения. Обо мне они, кажется, забыли.

— Черт, ребята, я хочу пить, — настойчиво напомнил я и сам поразился своему грозному реву. А ведь только что казалось, что я и застонать не могу.

Существо жалобно пискнуло и брякнулось на пол. Судя по всему, оно потеряло сознание. Каменное лицо пучеглазого слегка перекосилось, и он поспешно удалился.

Прошла минута. Надо полагать, это была одна из самых длинных минут в моей жизни. Мне по-прежнему не удавалось активизировать вялотекущий мыслительный процесс, так что я с энтузиазмом мучился от жажды и боли за неимением иных развлечений.

Наконец пучеглазый вернулся. Молча протянул здоровенную миску. Мне пришлось взять ее обеими руками, одной я ни за что не удержал бы! Руки мои взвыли от боли, но посудину я все-таки не уронил.

Воды в этом объемистом сосуде было совсем немного, не больше стакана. Жидкость показалась мне довольно затхлой и теплой, но она была мокрая, и это с лихвой компенсировало прочие недостатки.

После нескольких глотков я понял, что вкус воды был не столько затхлым, сколько чужим. Совершенно незнакомый вкус, словно бы в дело вмешались какие-нибудь марсианские водоросли. Тем не менее я выпил все до последней капли. Жажда отступила, но боль, кажется, только усилилась.

Я снова услышал свой голос, как бы со стороны, словно какая-то часть меня не решалась вернуться в тело и взволнованно наблюдала происходящее с безопасного расстояния. Голос звучал на удивление твердо и властно — иногда я сам себе поражаюсь!

— Мне нужна какая-нибудь мазь от ожогов. Только очень быстро, а то я загнусь.

Пучеглазый снова наморщил лоб. Разумеется, он не понял ни слова. Я заставил себя встать — меня шатало из стороны в сторону, словно я только недавно начал брать уроки пешей ходьбы, но я все-таки приблизился к нему и поднес к его носу свои обожженные руки. Дядя испуганно отшатнулся, машинально схватился за пояс — я отметил, что там у него болтается здоровенный кинжал в монументальных ножнах. Потом понял, что я не собираюсь драться, и изумленно уставился на мои многострадальные конечности.

Что ж, у этого дяди было как минимум одно неоспоримое достоинство: он умудрялся каким-то образом интерпретировать мои жалкие попытки объясниться и выполнял все требования по мере их поступления — по крайней мере, пока.

Через несколько минут у меня в руках оказалась здоровенная склянка, до половины заполненная темной, резко пахнущей слизью — именно так, надо думать, могла бы выглядеть медуза, умирающая от чумы. Прикосновение к этой мерзости показалось мне отвратительным, но боль в обожженных руках сводила с ума, так что я опасливо обмакнул палец в вонючую жуть и осторожно провел им по запястью. Мгновение спустя с изумлением понял, что крошечный кусочек моей плоти зажил отдельной от меня благополучной жизнью, совершенно не увязывающейся с общим скверным состоянием дел в метрополии. Мазь действовала, и еще как!

Я тут же забыл о брезгливости и поспешно намазал благословенной дрянью обожженные места. Потом с наслаждением наблюдал, как уходит боль. Она отступала удивительно быстро, так тает кусочек льда, брошенный в кипяток.

Только теперь я понял, что мои зубы выбивают мелкую дробь — то ли в помещении было холодно, то ли меня просто знобило. Пучеглазый тоже это заметил. Не дожидаясь моего очередного выступления, принялся шарить по углам. Поиски увенчались успехом: он с торжественным полупоклоном вручил мне нечто белое и бесформенное. При ближайшем рассмотрении загадочное «нечто» оказалось чем-то средним между просторной рубашкой и коротким банным халатом. Мне показалось, что сей наряд уже давно нуждался в хорошей стирке, но сейчас было не до жиру, годилось все что угодно, лишь бы согреться.

Толстая ткань рубахи действительно оказалась теплой и вполне уютной. Меня все еще колотило так, что я боялся лишнее слово сказать, чтобы не прикусить язык, но теперь я отлично знал, что температура воздуха тут ни при чем. Я постарался расслабить мышцы и дышать медленно и глубоко. Это немного помогло — по крайней мере дрожь почти унялась, а на большее я и не рассчитывал.

По мере того как проблемы моего тела худо-бедно утрясались, я принялся понемногу обдумывать происходящее. Сказать, что оно мне не нравилось, — значит не сказать ничего! «Не нравилось» — это бы еще полбеды. Хуже другое: я по-прежнему ничегошеньки не понимал. Ни где нахожусь, ни кто этот пучеглазый мужик, любезно одолживший мне свою одежду, ни что было со мной несколько минут назад, прежде чем я обнаружил себя в этой полутемной комнатушке, освещенной только пламенем камина. Я вообще ничего не мог вспомнить, даже обстоятельства, при которых получил ожоги. Какое там, собственное имя оставалось для меня загадкой!

Пучеглазый тем временем снова удалился и тут же вернулся с кувшином. От кувшина исходил резкий запах перебродивших фруктов. Я принюхался и решительно помотал головой.

— Не буду я это пить. Лучше просто дай мне еще воды. — Я вспомнил, что он не понимает ни слова, взял в руки миску, в которой недавно была вода, и выразительно помахал ею в воздухе, как бы зачерпывая невидимую жидкость.

Мой новый знакомый в отчаянии воздел руки к небу, словно призывал невидимого свидетеля отметить в своей записной книжке, что он сделал все что мог. Потом он снова сунул мне под нос кувшин. Я начинал злиться: этот дядя немного напоминал мою бабушку, которая бросалась разогревать обед, если я пытался просто получить в единоличное пользование горбушку хлеба. Объяснить ей, что мне больше ничего не требуется, было совершенно невозможно!..

Я ожесточенно замахал перед носом пучеглазого пустой миской. И победил: тот залпом выпил сомнительное содержимое своего кувшина, забрал у меня миску и удалился.

На сей раз он наполнил свой чудовищный сосуд до краев — выразить не могу, как меня это радовало! Пить хотелось так, словно я только что закончил утомительный пеший поход через пустыню.

Теперь, когда мое тело было обеспечено необходимым для выживания минимальным набором жизненных благ, я решил как-то объяснить пучеглазому, что мне позарез требуется остаться в одиночестве. Я был готов на все, лишь бы он оставил меня в покое. Мне почему-то казалось, что стоит немного полежать, закрыв глаза, и мой ополоумевший чердак вернется на место. Я вспомню, как здесь оказался, пойму, что происходит и, самое главное, — как устранить неполадки, которые явно имели место в моей внезапно перекособочившейся жизни. Вместо памяти о прошлом у меня сейчас имелось только смутное ощущение, что раньше все было иначе и, самое главное, гораздо лучше, чем сейчас!

Я призадумался: на сей раз мне предстояло объяснить доброжелательному пучеглазому незнакомцу довольно сложную штуку. Наконец я выразительно постучал себя по груди, потом развел руки, как бы обнимая пространство, и в финале продемонстрировал ему одинокий указательный палец.

Бедняга не сразу разгадал мою шараду. Хмурился, чесал затылок, озирался по сторонам. Потом его внезапно осенило, он понимающе кивнул и направился к выходу. Мои глаза уже привыкли к царившему здесь полумраку, и я смог разглядеть маленькую дверь в глубине помещения, такую низкую, что мне наверняка пришлось бы согнуться чуть ли не вдвое, чтобы ею воспользоваться. На полпути он остановился и с пафосом душевнобольного священнослужителя провозгласил:

— Хелле куньль вэй урле эсте гер, нэхем маггот йонхет! Унлах![2]

— Усраться можно! — растерянно откликнулся я и поморщился от резкой боли в висках. Я был совершенно уверен, что боль вызвана нелепым сочетанием звуков в речи пучеглазого. «Какой „куньль“, какой такой к черту „хваннах“, — устало подумал я, — это же язык поломать можно! Господи, неужели я навсегда утратил способность понимать человеческую речь?! Только этого не хватало!»

Незнакомец наконец-то ушел, глубоко удовлетворенный своим пламенным выступлением. Я остался один и принялся осматриваться.

Небольшая комната освещалась только красноватым огнем камина. Обстановка напоминала дешевую декорацию к «Фаусту». У входа стоял неприветливый остов, который я принял за скелет большой обезьяны, приземистый и широкоплечий, его длинные руки касались земли. Мебели было немного, но ее монументальные размеры с лихвой компенсировали небольшое число предметов: их хватило, чтобы загромоздить все пространство. Огромный шкаф у стены, с которого на меня равнодушно пялилось потрепанное чучело незнакомой мне птицы, гигантский сундук посреди комнаты, здоровенный стол, уставленный колбами и ретортами, — словно с картинки из научно-популярной книжки о жизни средневековых алхимиков.

Забавно: зловещий вид комнаты оставил меня совершенно равнодушным. Вся эта мистическая дребедень, вроде скелета у входа и связок мелких сушеных тварей неопределенного происхождения над камином, даже заставила меня улыбнуться: ни дать ни взять театральная декорация!

Ничего похожего на кровать в комнате не было, поэтому я улегся на толстый ковер, которым был устлан пол. Спать мне не хотелось, но для того чтобы бодрствовать, не осталось сил, поэтому я просто впал в оцепенение: лежал, тупо уставившись на пляшущие язычки пламени.

Скажу честно: я даже не пытался вспомнить, кто я такой и что было перед тем, как я обнаружил себя в незнакомом месте наедине с этим пучеглазым красавчиком. Более того, я очень не хотел вспоминать. Я смутно подозревал, что после этого моя жизнь станет адом.

Так оно и вышло в конце концов.

Какое-то время я не мигая смотрел на огонь. Потом меня охватила печаль. Она была похожа на физическое неудобство, что-то вроде зарождающегося флюса, только ныла не десна, а та загадочная часть организма, каковую именуют душой. Через некоторое время «нарыв» прорвался: я все вспомнил. Жизнь замечательного меня промелькнула перед внутренним взором за одно мгновение, и я чуть не захлебнулся от изобилия ярких подробностей.

А потом этот фейерверк превратился в несколько файлов информации. Обработав данные, я тихо заскулил от тоски, поскольку с ужасом понял, что моя жизнь закончилась и изменить сей прискорбный факт невозможно.

Ощущения, понятное дело, свидетельствовали, что я все еще жив. Насколько мне известно, мертвых не мучает жажда, а я уже успел вылакать чуть ли не все содержимое оставленной мне миски и хотел еще. Но мои драгоценные ощущения в настоящий момент не имели никакого значения, поскольку все рухнуло к чертям собачьим, и у меня не осталось ничего, чем я мог дорожить, — кроме разве что врожденной способности делать вдохи и выдохи…

Всего несколько часов назад жизнь моя была прекрасна и удивительна.[3] Настолько, что я все время боялся проснуться и обнаружить, что на самом деле ничего не было. И ведь не зря боялся, оказывается!..

Впрочем, я не «проснулся». Скорее уж наоборот — погрузился в какой-то невразумительный, потусторонний бред. Сейчас я достаточно четко помнил, каким образом оказался в этой полутемной комнате.

Да тут и помнить особо было нечего. Я сидел дома и ждал одну очаровательную леди, которая обещала мне долгую прогулку при самой что ни на есть полной луне. Разумеется, я позволил себе удовольствие составить приблизительный план развития событий. По правде говоря, план, который меня полностью устраивал, не производил впечатления реалистичного, но меня это не слишком беспокоило: в последнее время все шло так, как я хотел, и я обнаглел настолько, что решил, будто теперь так будет всегда.

Я не то клевал носом, не то просто мечтал, сидя в удобном кресле, когда случилось нечто неописуемое: земля ушла у меня из-под ног, кресло куда-то подевалось из-под задницы, а обитаемый, видимый мир начал беспорядочно дергаться, словно его взбивали в невидимом шейкере. Потом я отключился, а когда кое-как оклемался, привычная реальность сменилась совсем другой картинкой. Так один кадр кинофильма сменяется другим: только что герой задумчиво бродил по саду, хлоп — и он уже бороздит просторы Вселенной на каком-нибудь идиотском звездолете…

Впрочем, я-то уж точно не бороздил никаких просторов. Я лежал на полу, рядом с этим чертовым камином, а моя рубашка дымилась, недвусмысленно собираясь вспыхнуть. Потом я увидел пучеглазого и попытался вступить с ним в диалог — одним словом, начал играть в новую игру, так и не ознакомившись с правилами. Меня не покидало смутное предчувствие, что правила мне не понравятся.

— Идиотство! — жалобно сказал я вслух и позорно всхлипнул. По щеке медленно поползла мокрая дрянь.

Впрочем, для того чтобы страдать, требуется куча сил, которых у меня не было. Поэтому я просто лежал на ковре и смотрел на огонь. Пляска невидимых саламандр всегда меня успокаивала; этот безотказный прием сработал и сейчас.

Больше всего на свете я хотел заснуть, а потом проснуться дома и напрочь забыть этот кошмарный сон.

Первый пункт программы я худо-бедно выполнил. Через пару часов впал в жалкое подобие забытья, и мне снились все те же мигающие языки пламени в камине и все те же сумбурные воспоминания о доме, который я потерял. Со вторым пунктом ничего не вышло. По правде сказать, не слишком-то я и надеялся!..

* * *

Меня разбудили пронзительные вопли. Орали, впрочем, не в помещении, а где-то еще. Через несколько секунд я понял, что эта адская какофония доносится с улицы. Кое-как встал. Сперва — на четвереньки, но потом героически поднялся на ноги, которые как на грех оказались чертовски длинными. В первое мгновение мне показалось, что я еще никогда не смотрел на собственные ступни с такой невообразимой высоты.

Впрочем, это неприятное ощущение очень быстро прошло. Я благополучно вернулся в стройные ряды прямоходящих приматов и подошел к длинному узкому окну. Стекла в окне не было вовсе. То ли его разбили, то ли хозяин комнаты обожал свежий воздух.

Я выглянул во двор, удивляясь своему прекрасному самочувствию. Этой ночью мне было так хреново, что я впервые в жизни был готов добровольно сдаться на милость первого попавшегося лекаря, если бы он обнаружился где-то поблизости, а теперь меня распирало от избытка энергии. Настроение, правда, оставалось паршивым, но по крайней мере меня больше не тянуло скулить и жаловаться. Я был твердо намерен искать — и найти! — какой-то выход. Для начала, впрочем, требовалось понять, в какое именно дерьмо я влип.

Зрелище, которое открылось моему взору, не внушало особого оптимизма. Вымощенный крупным булыжником двор, окруженный высоченной каменной стеной, был довольно просторным и донельзя запущенным: повсюду валялись какие-то предметы, смутно напоминающие примитивные орудия сельскохозяйственного труда. Никаким сельским хозяйством тут, впрочем, и не пахло, растительности вообще не было, даже каких-нибудь чахлых пучков травы.

Почти прямо под окном стоял невысокий деревянный помост с отверстием в центре. На помосте топтались крупные, пестрые, удивительно толстые птицы с хвостами общипанных павлинов. Клювы тем не менее у них были длинные и острые, это я издалека приметил.

Птицы, впрочем, не шумели, они спокойно клевали какую-то дрянь, что-то вроде черной каши, щедро размазанной по всему сооружению. Крики доносились из-под помоста. Сверху мне не было видно, что происходит под помостом, но я быстро сообразил, что там активно страдает настоящий живой человек. Сначала я не мог понять, почему он так орет, но потом разглядел, что из отверстия торчит совершенно голая задница. Она, несомненно, принадлежала несчастному мученику и была густо перемазана все той же черной кашей. Время от времени какая-нибудь птица клевала горемычную часть тела, после чего следовала новая серия воплей. Приходить бедняге на помощь явно никто не собирался, из чего я сделал вывод, что сия мистерия развивалась согласно утвержденному сценарию.

— Бред какой-то! — растерянно сказал я.

Некоторое время я наблюдал за происходящим: ждал развязки. Во дворе постепенно появлялись люди в нелепой, как мне казалось, одежде. Они начали неохотно наводить какое-то подобие порядка: складывали свои загадочные орудия труда в одну большую кучу, тихо и односложно переговаривались, то и дело взрываясь хохотом. Никогда прежде я не слышал столь дружного, дебильного и в то же время жизнерадостного ржания — возможно, впрочем, потому что никогда не служил в армии.

Никто не обращал внимания ни на крики, ни на задницу в центре помоста. И уж тем более никто не спешил на помощь великомученику. Очевидно, кто-то «самый главный» считал, что задница страдальца должна по-прежнему оставаться на месте.

По правде сказать, сие прискорбное зрелище немного подняло мне настроение. Не потому, что я такой уж великий садист, просто происходящее было настолько нелепым, что никак не могло быть частью моей жизни, не могло случиться НА САМОМ ДЕЛЕ. Поэтому я немного расслабился. Если я сошел с ума, есть шанс, что меня рано или поздно вылечат. В конце концов, медицина развивается, умники в лабораториях то и дело изобретают новые лекарства, так что не все потеряно…

Тем не менее пронзительные вопли обладателя голой задницы здорово действовали мне на нервы, и без того порядком потрепанные. Я решил покинуть свое временное пристанище. Во-первых, я здорово надеялся, что в коридоре не так шумно, а во-вторых, решил разыскать своего пучеглазого приятеля и вообще разведать обстановку.

* * *

Обстановка была та еще. В коридоре оказалось так темно, что я вспомнил дурацкую шутку своего детства: «Как у негра в жопе». Это неполиткорректное сравнение подходило как нельзя лучше.

Некоторое время я брел наугад, придерживаясь рукой за теплую шероховатую стену, потом увидел вдалеке за поворотом свет и решительно зашагал в ту сторону. Пройдя пару десятков метров, я остановился на пороге огромного зала, освещенного отчасти скупой порцией дневного света, проникавшего в помещение через узкие окна, а отчасти — бледным мерцанием немногочисленных изящных светильников, украшавших стены.

Инстинкт самосохранения не позволил мне сразу же сунуться в центр этого открытого пространства: мало ли что… Поэтому я прижался к стене рядом с дверью и осторожно заглянул в зал: а ну-ка, что там происходит?

Ничего особенного, собственно говоря, не происходило: в помещении было пусто. Через несколько минут мне надоела собственная осторожность и я переступил порог. Прошелся по залу, разглядывая немудреные детали интерьера, стараясь сохранять отрешенное — если не настроение, то хотя бы выражение лица, как у туриста, слегка утомленного долгой экскурсией.

Откровенно говоря, ничего я толком не разглядел: я был настолько выбит из колеи, что едва воспринимал действительность. Разве что ее общие очертания или особо выдающиеся подробности, вроде давешней голой задницы, облепленной птичьим кормом.

Моя прогулка по залу была прервана скрипом дверных петель. Я подскочил как ужаленный, но мои тревоги не шли ни в какое сравнение со стрессом, который пережил вошедший. Он замер на месте в нелепой, на редкость неудобной позе, словно бы мой взгляд парализовал его, как взор Горгоны. Одна нога стояла на полу, вторая повисла в воздухе, стопа вывернулась вовнутрь, одна рука прикрывала лицо, другая — объемистое брюхо, обтянутое ярко-красной курткой, явно сшитой не по размеру. Наконец человек пришел в движение, подскочил на месте, пронзительно взвизгнул: «Демон!» — и испарился, звонко пукнув напоследок — с перепугу, надо понимать…

А я удивленно хлопал глазами. Прошлой ночью мне решительно не удавалось объясниться с пучеглазым, зато вопль давешнего пузана был мне совершенно понятен: демон — он и есть демон. Разумеется, этот чудесный человек имел в виду меня, так мило с его стороны!

А потом до меня дошло еще кое-что. Толстяк в красной куртке не произносил слово «демон». Он сказал: «маггот»[4] — но я сразу понял значение этого слова, даже не затрачивая время на синхронный перевод, как это бывает, когда слушаешь знакомую, но все-таки чужую речь.

«Вот это да, — изумленно подумал я, — кажется, я знаю местный язык! С чего бы это?»

Потом мне стало совсем нехорошо. Подумалось: а ведь вполне может статься, что я родился и вырос в этом неуютном месте, а потом на время утратил память, вернее, обзавелся совершенно шикарными, но фальшивыми воспоминаниями о том, чего со мной никогда не происходило… А теперь я начинаю выздоравливать, так что в скором времени непременно вспомню свое, вне всяких сомнений, безрадостное детство в замке Альтаон (я уже откуда-то знал, что нахожусь не в доме, а именно в замке, и замок этот носит гордое имя Альтаон) и юность, проведенную в этих же стенах. А потом меня окружат толпы счастливых родственников и друзей, которые ужасно обрадуются, что я наконец-то вернулся к реальности.

Я чуть не рехнулся от такой перспективы, даже дышать перестал, испугавшись, что еще одна порция воздуха окончательно свяжет меня с этим местом. Но потом взял себя в руки и решил не сдаваться. Ни одна реальность не способна долго оставаться таковой, если ты в нее не веришь. У меня была возможность выбирать, во что верить, и я сделал свой выбор. «Это неправда, Макс, — твердо сказал я себе. — Что бы тебе ни мерещилось, это не может быть правдой, поскольку твое сердце принадлежит другому небу. И какая, к черту, разница, куда занесло твою кожу с костями и несколько килограммов кишок!»

Мне стало легче. Настолько, что я мужественно вдохнул новую порцию воздуха и принялся выяснять, что еще я знаю об этом месте — из какого бы источника ни взялось это загадочное знание.

Через несколько минут я с облегчением (и даже некоторым неуместным разочарованием) обнаружил, что не так уж много мне известно. Кроме того, что я находился в одном из залов замка Альтаон, я не знал почти ничего. Например, загадочная кормушка для птиц во дворе с голой задницей в центре по-прежнему оставалась для меня неразрешимой загадкой. Да и рожа моего давешнего пучеглазого знакомца тоже не вызывала даже смутных воспоминаний. Я понятия не имел, кто этот смешной, в сущности, дядя!

Я подошел к окну, и земля снова ушла у меня из-под ног: в небе сияло целых три солнца.[5] Одно большое, другое поменьше и третье совсем маленькое, чуть больше привычной моему глазу луны. Это уже было слишком! Я судорожно вцепился в подоконник, но это не помогло: я грузно осел на пол.

В моей голове не осталось ни одной мысли, и это было величайшим из благ. А потом я почувствовал, что меня охватило какое-то странное ледяное безразличие к происходящему и к своей собственной судьбе. Меня больше не волновали такие насущные проблемы, как количество солнц в небе. Это не имело никакого значения. Вообще ничего не имело значения, в том числе взволнованный голос пучеглазого, достигший моих ушей. На сей раз я не нуждался в услугах переводчика, но никаких эмоций по этому поводу не испытывал.

Оно и к лучшему.

— Ты преодолел дверь, запертую моим заклинанием, всемогущий! — почтительно сказал он.

Я больше не удивлялся, что понимаю его речь. Ну, понимаю — и что теперь делать?!

— А дверь была заперта? Не заметил…

— Ты все-таки можешь изъясняться! — восхитился пучеглазый. — Нынешней ночью я подумал было, что язык кунхё непонятен демонам…

— Не знаю, понятен ли ваш язык демонам, но лично я этой ночью не понял ни единого слова. А теперь понимаю. Хотел бы я знать, почему?

— Ты провел ночь перед моим камином, ну конечно же! — Он с энтузиазмом хлопнул себя по лбу. — А в моем камине всегда горит правильный огонь …

— Что значит — «правильный огонь»?

— Правильный огонь достался нам в наследство от Ургов. Этот огонь — источник знания, мудрости и прочих благ для ума. Ты молча созерцал его, когда остался в одиночестве, и поэтому теперь тебе ведомы многие вещи, которым в противном случае пришлось бы долго учиться — даже тебе.

— Так все дело в огне? — уточнил я.

Вообще-то это было похоже на правду: я помнил, как заворожила меня пляска оранжевых искр в глубине камина. Они мельтешили перед моими глазами даже во сне. Это действительно было похоже на гипноз или еще какую-нибудь паранормальную дребедень в таком духе.

— Конечно, все дело в огне, — подтвердил пучеглазый. — Правильный огонь дает доступ к знаниям, а неправильный может сжечь память неосторожного. Поэтому разумный муж ни за что не станет созерцать огонь в незнакомом месте.

— А есть еще и «неправильный огонь»? — насторожился я.

— Увы, это так. Сейчас пришли плохие времена, и во многих очагах горит огонь, добытый неумелыми хурмангара.[6] Он почти так же опасен, как моя Метла Рандана…[7]

У меня голова шла кругом от такой информации, особенно от некоторых словечек вроде «рандана» или «хурмангара», значение которых я не понимал. Странно, если учесть, что язык, на котором мы говорили, казался мне если не родным, то, во всяком случае, твердо усвоенным с детства.

— Может быть, этот ваш огонь действительно дает доступ к знаниям, но я по-прежнему почти ничего не понимаю, — сердито сказал я. — Есть много вещей, о которых я хотел бы узнать.

— Что именно? Я с радостью отвечу на твои вопросы.

Пучеглазый развел руки в жесте, который, очевидно, должен был символизировать гостеприимство: дескать, добро пожаловать! Но особой радости на его раскрасневшейся физиономии я не обнаружил. Только напряженное внимание, словно он ожидал нападения. Позже я понял, что так оно и было: в моем обществе этот дядя всегда чувствовал себя так, словно сидел верхом на атомной боеголовке.

— Отлично, — вздохнул я. — Вопрос первый: кто вы такой? Вопрос второй: где я нахожусь? Вопрос третий, самый главный: что вообще, черт побери, происходит?! Рассказывайте!

— У тебя странная манера изъясняться, — осторожно заметил пучеглазый. — Ты говоришь со мной так, словно перед тобой не один собеседник, а по меньшей мере двое.

— Ладно, перехожу на «ты», нет ничего проще! А как насчет моих вопросов? На них существуют хоть какие-то ответы?

— Ответы всегда существуют, — философски заметил он. — Но они не всегда могут понравиться… Я боюсь, что мои ответы могут тебя прогневать.

— Если меня что-то и может прогневать, так это молчание.

Я почувствовал, что этот внушительный дядя относится ко мне с заметным опасением, и на всякий случай скорчил зверскую рожу. Это произвело впечатление: он согнулся в глубоком поклоне и торопливо заговорил.

— Я уже представился тебе вчера, но в тот момент ты не понимал мою речь…

— Да, действительно, я вспомнил!

Глупо получилось: я спрашивал о том, что и так знал. Этого человека звали Конм Таонкрахт, он был Великим Ранданом Альгана и заодно владельцем этого веселенького местечка — замка Альтаон и хрен знает какого количества акров бесплодной земли и непроходимых лесов вокруг.

Со мной творились странные вещи: я откуда-то совершенно точно знал, что земли вокруг замка — именно бесплодные, зато понятия не имел, что означает слово «рандан», хотя смутно подозревал, что мой новый приятель — большой начальник… Создавалось впечатление, что, глядя на пламя в камине, я действительно получил доступ к необъятному источнику полезных знаний, но не искупался в этом источнике, а довольствовался тем, что на мою кожу попало несколько ледяных брызг: некоторые фрагменты нового полотна реальности были для меня совершенно ясны и очевидны, но их было слишком мало, чтобы сложить целостную картину.

— Твое имя Таонкрахт, и я нахожусь в твоем замке, да? — на всякий случай спросил я.

Он кивнул и снова уставился на меня немигающим тяжелым взглядом своих выпученных глаз.

Мне вдруг показалось, что Таонкрахт очень стар, хотя он не был похож на старика: его массивное тело казалось подвижным, а на властном и, откровенно говоря, отталкивающем лице было не так уж много морщин.

— Но я по-прежнему не понимаю, как сюда попал, — завершил я и выжидающе уставился на своего потенциального информатора.

— Я расскажу тебе, — пообещал он и снова надолго умолк. Потом неожиданно спросил: — А ты не страдаешь от голода?

— Не страдаю. Может быть, позже начну страдать, но не сейчас… Я опять хочу пить. Кофе у вас, конечно же, не варят?

Он посмотрел на меня с таким неподдельным удивлением, что я сразу понял: слово «кофе» для господина Таонкрахта — такая же абракадабра, как слово «рандан» — для меня.

— Ну да, значит, не варят, — печально кивнул я. — Этого я и боялся… Про чай и прочие радости жизни даже спрашивать не буду. Ладно, хоть воды дайте! Если можно, горячей.

Мой заказ произвел на Таонкрахта неизгладимое впечатление.

— Ты все время требуешь воды! — изумился он. — Вот уж не думал, что демоны питают такое пристрастие к воде!

Я окончательно уразумел, за кого меня принимают, и уже открыл было рот, чтобы возразить, но в последний момент передумал. Правду сказать всегда успею, сначала надо принюхаться. Возможно, в этом месте демоны пользуются какими-нибудь особенными привилегиями. Например, привилегией оставаться в живых…

Не то чтобы я размышлял о возможных опасностях, скорее у меня просто пробудились какие-то дремучие, но полезные инстинкты хищника, выросшего в мире таких же хищников, как он сам. Что ж, вовремя!

— Знать ничего не знаю, хочу воды, и все тут! — тоном избалованного наследника какого-нибудь восточного халифа заявил я.

— Могу ли я пригласить тебя в главный зал замка? — заискивающим тоном спросил Таонкрахт. — Там уже накрыт стол и… Конечно, я непременно прикажу принести горячую и холодную воду для тебя. Столько, сколько захочешь!

— Это радует, — вздохнул я. — Ладно, пошли…

Мы вышли в коридор. Возле двери топталось несколько ребят в чертовски нелепых разноцветных костюмах и смешных тряпичных туфлях. Их манера одеваться разительно отличалась от костюма самого Таонкрахта. Он-то был закутан в роскошный черно-белый плащ, под которым я заметил металлический блеск самых настоящих доспехов, а его сапоги из тонкой белой кожи казались настоящим произведением искусства.

Любопытствующие граждане уставились на меня с неподдельным страхом, но один из них вдруг глупо ухмыльнулся. Таонкрахт тут же залепил ему мощную оплеуху, бедняга жалобно вякнул и отлетел к стене. Такие же убойные оплеухи достались еще двоим, остальные разбежались, завывая от страха. Социальный статус этих ребят не вызывал у меня особых сомнений: судя по всему, мне посчастливилось познакомиться с местными смердами.

— Не гневайся на неразумных урэгов, Маггот! — смущенно попросил Таонкрахт.

Я уже знал, что слово «маггот» значит — «демон», но в данном случае оно прозвучало как имя собственное.

— Они готовы пялиться на что угодно, — добавил мой пучеглазый друг. — А уж после того, как дурачок Цуцэл раззвонил по всему замку, что видел тебя в большом зале…

— Так это были «урэги»? — переспросил я.

— Да. Самая бестолковая каста! — сокрушенно сообщил Таонкрахт.

— Ну и черт с ними, — вздохнул я, — не будем отвлекаться. Если я правильно понял, ты собирался меня кормить, поить и отвечать на мои вопросы. Давай этим и займемся!

Он кивнул и торопливо зашагал по коридору. Я шел следом, изо всех сил стараясь отогнать мрачные мысли и ностальгические воспоминания и сосредоточиться на главном: мне требовалось понять, каким образом можно покинуть это место и вернуться домой, чем скорее, тем лучше. Имелась у меня и программа-минимум — выжить. И уж ее-то я был просто обязан выполнить!

Экскурсия продолжалась довольно долго. Я старался запоминать дорогу. Получалось не очень-то: спортивное ориентирование на местности никогда не было моей сильной стороной.

Одна встреча совершенно выбила меня из колеи: мимо нас гордо прошествовал невысокий стройный мужчина в более чем странном наряде. На нем было что-то вроде пестрого сине-красно-зеленого комбинезона — впрочем, дело не в одежде. Содержимое ширинки этого, вне всяких сомнений, достойного представителя рода человеческого почти достигало земли. Можно было подумать, что парень зачем-то спрятал в своих штанах огнетушитель. Я остановился как вкопанный и пялился ему вслед, пока этот чудесный человек не свернул в один из многочисленных коридоров.

— Что это было? — спросил я Таонкрахта после того, как ко мне вернулся дар речи.

— Это мой старший бубэр, — охотно пояснил тот. — Не гневайся, что он не оказал тебе знаков особого почтения: не знаю, как в других землях, а у нас, в Альгане, бубэры обладают особыми привилегиями.

— Бубэр, — вздохнул я, — ну-ну… А зачем они нужны, если не секрет?

— Чтобы люди хурмангара, которые обитают в моем замке, были счастливы и довольны, — ответствовал Таонкрахт.

— Ишь ты! — хмыкнул я.

Наконец мы пришли в огромный зал, который, надо сказать, потряс меня до глубины души. Если внешний вид помещений, которые мне уже довелось осмотреть, не слишком отличался от немудреных фантазий художника-постановщика недорогого фильма о средневековье, то этот зал был отчаянным воплем неописуемого, бесстыдного великолепия.

Особенно хорош был пол, выложенный разноцветной мозаикой из мелких самоцветов. Сперва мне показалось, что это просто некая несимметричная абстрактная композиция, но приглядевшись повнимательнее, я понял, что на полу изображено подобие географической карты, вернее, топографического плана местности — очень красивое, но, скорее всего, вполне условное изображение.

— Это Альган, — сообщил Таонкрахт, заметив, что я разглядываю пол. — Мои владения. Я — Великий Рандан Альгана.

Продолжения не последовало: очевидно, мой собеседник был совершенно уверен, что все, в том числе и демоны, обитающие в темных глубинах ада, прекрасно знают, что такое «рандан» и «Альган» и как это круто…

— А мой стол стоит на том самом месте карты, где должен быть мой замок Альтаон, — заметил Таонкрахт. Словно бы в ответ на его реплику раздался громкий хохот. Он звучал со всех сторон сразу, будто нас окружала от души веселящаяся толпа. Я удивленно осмотрелся, но в зале никого, кроме нас, не было.

— Это смеются стены, — пояснил Таонкрахт. — Когда я только поселился в Альгане, мне порой не хватало хорошего собеседника, который понимал бы все мои шутки. Здешний народ… Ну да ты сам их видел! Глупые, никчемные существа. Они едва справляются с нехитрой работой по дому. Куда уж им веселиться вместе со мной!.. И тогда я околдовал этот зал. Среди этих веселых стен мне не так одиноко.

Я сочувственно кивнул: с подобными проблемами я и сам не раз сталкивался. Особенно в школьные годы, которые, к счастью, благополучно миновали черт знает сколько лет назад…

Таонкрахт тем временем подвел меня к столу и усадил в огромное кресло, которое вполне могло сойти за королевский трон. Мебель показалась мне не слишком удобной: когда спинка кресла отделана резьбой и инкрустирована драгоценными булыжниками, на нее не очень-то обопрешься!

Пока я ерзал по этому величественному сооружению, он уселся напротив, схватил здоровенный керамический кувшин и торопливо наполнил две посудины — не то небольшие миски для салата, не то непомерно огромные пиалы — темной густой жидкостью.

— Это сибельтуунгское черное вино, — пояснил он. — Попробуй.

Я осторожно понюхал жидкость, и меня передернуло: судя по запаху, это так называемое вино было крепче коньяка. Желудок тут же честно предупредил меня, что не намерен удерживать в себе это пойло. Я решил не рисковать, ибо чувствовал себя так, словно только оклемался после очень тяжелой болезни, бодрость и легкость, которые переполняли меня, казалось, не принадлежали мне, а были взяты взаймы под проценты максимальной осторожности. Поэтому я помотал головой.

— Демоны это не пьют, знаешь ли… Может быть, ты все-таки дашь мне воды?

— Прости, что я не сделал это сразу, — смущенно вздохнул Таонкрахт, — просто у нас, в Альгане, считается оскорбительным предлагать гостю воду, и я чувствую себя очень неловко…

— Но я же не гость! — усмехнулся я.

— Да, пожалуй, — нерешительно согласился он. Залпом осушил свою «пиалу», немного помедлил, потом забрал мою, отпил из нее несколько глотков и заорал так оглушительно, что у меня уши заложило: — Гыц, Ымба, Ялэу! Куда все запропастились?

Из-под стола вылезли два встрепанных мужчины средних лет. Через несколько секунд появился еще один. Судя по его припухшей и донельзя озадаченной физиономии, он только что проснулся. Все трое стояли на четвереньках. Надо понимать, ожидали приказаний.

— Принесите много воды, горячей и холодной, в самых дорогих сосудах — в тех, что подарил мне Ванд за вразумление сбрендивших Пэногальфов, да смотрите, ничего не разбейте! А не то в цакке состаритесь! — рычащей скороговоркой приказал им Таонкрахт. Троица поспешно направилась к выходу, не поднимаясь с карачек.

— А что, они не могут ходить? — полюбопытствовал я.

— В этом зале слуги не смеют подняться на ноги, если только их руки не заняты какой-нибудь ношей, полезной и приятной для сидящих за моим столом, — высокопарно пояснил Таонкрахт.

— Как интересно… — протянул я. — Но еще интереснее другое: как я здесь оказался? Рассказывай, ты обещал!

— Ты оказался здесь… — Таонкрахт запнулся, немного подумал, потом залпом допил остатки темного вина и решительно закончил: — Ты оказался здесь по моей воле, Маггот! Я призвал тебя силой своего магического искусства. Не сочти мое признание унизительным для себя: мне потребовались все мои познания и тридцать лет жизни, чтобы встретиться с тобой лицом к лицу. И если уж так вышло, не будешь ли ты столь великодушен, чтобы сообщить мне свое настоящее имя?

— Обойдешься! — буркнул я.

Конечно, можно было честно сказать ему, что меня зовут Макс, невелика тайна. Но я решил воздержаться от откровенности. Резонов было много: во-первых, я смутно помнил множество сказок, где герой получал власть над чудовищем, узнав его истинное имя. А ведь почти всякая сказка — это магическая история, искаженный до неузнаваемости отчет о чуде, которое где-то когда-то с кем-то случилось… Кроме того, я не был уверен, что уважающего себя демона могут звать просто Максом — срам, да и только! И вообще, у меня есть хобби: не говорить правду, когда можно соврать.

— Тогда я буду обращаться к тебе: «Маггот», — предложил Таонкрахт. И на всякий случай добавил: — Надеюсь, ты не сочтешь это оскорблением?

— А почему я должен счесть это оскорблением? — удивился я.

— Потому что так именуют всех демонов, в том числе и тех, что ниже тебя по званию и заслугам, — обстоятельно объяснил он.

— Ничего страшного, — вздохнул я. — Скажи лучше, на кой черт ты меня призвал? Небось хочешь вечной молодости, власти над миром и толпу красивых девок в качестве бонуса? Или еще о какой дивной хрени размечтался?

Таонкрахт снова потянулся к кувшину. Разговор наш был ему не слишком приятен, ну да не я ведь его завел!

— Меня не слишком тяготит возраст, — наконец сказал он. — Но мне не нравится, что я смертен…

— Это никому не нравится! — усмехнулся я. — Тем не менее смертность всего живого — это закон природы.

— Но ты же бессмертен? Демоны бессмертны, я знаю!

— Ты ошибаешься, — внушительно сказал я. — Просто демоны живут гораздо дольше, чем люди. Неизмеримо дольше. Но потом все равно умирают.

Я и сам не понимал, зачем ввязался в эту бредовую дискуссию. Впрочем, я всегда готов поспорить на отвлеченные темы с заинтересованным собеседником, разыгрывая из себя компетентного специалиста по всем вселенским проблемам.

— Вот и я хочу жить неизмеримо дольше! — тоном капризного ребенка заявил Таонкрахт. — Но если ты думаешь, что в обмен на эту услугу я собираюсь предложить тебе всего одну душу, ты ошибаешься. У меня несколько сотен слуг. Они — законченные болваны, но у них имеются души, я не сомневаюсь… И еще у меня есть жена и три сына, тоже законченные болваны, но их души — души самых родовитых альганцев. Если мы договоримся, ты получишь все! А в обмен на это я хочу не только продлить свою жизнь, но и увеличить свое могущество. Оно и без того велико, но мне хочется большего. — Он огляделся по сторонам, приблизил губы к моему уху и драматическим шепотом сообщил: — Я — Великий Рандан Альгана, но мир велик, и мне надоело повелевать столь малой его частью!

«Ну да, все как у людей, — устало подумал я. — И как, интересно, получается, что такие примитивные ребята достигают блестящих успехов в прикладной магии?! Понять, что все суета сует и томление духа у него ума не хватает, зато наворожить с три короба, чтобы заполучить меня в свой камин, — всегда пожалуйста!»

Мне снова стало жаль себя, но я взял себя в руки и успокоился. Спокойствие вышло тяжелое, равнодушное, безрадостное, но это настроение было наилучшим из возможных вариантов.

Сейчас мне требовалось не сердцем трепетать, а выработать стратегию поведения. Пучеглазый Рандан ждал от меня совершенно немыслимых чудес, совершить которые я был не способен. В то же время он ни на йоту не сомневался в моем могуществе, и это давало мне некоторые преимущества. Оставалось понять, смогу ли я убедить его отправить меня обратно домой — например, под тем предлогом, что мне требуется взять там бланки приходных ордеров, необходимых для оптовой закупки такого количества высококачественных душ…

— Ты сделаешь это для меня, Маггот? — с надеждой спросил Таонкрахт. — Знаю, я прошу о многом, но твой пламенный взор свидетельствует, что тебе под силу и не такое…

«Мой пламенный взор свидетельствует о том, что я хочу набить тебе морду, — устало подумал я, — и еще о том, что у меня со страшной скоростью едет крыша — эх ты, провидец хренов!» Но вслух я этого говорить не стал: мой новый приятель Таонкрахт производил впечатление опытного драчуна, а у меня никогда не было таланта к рукопашному бою.

— Я обдумаю твою просьбу, — сказал я Таонкрахту. И ехидно добавил: — Боюсь, ты что-то напутал, когда читал свое заклинание.

— Почему ты так говоришь? — встревожился он.

— Потому что я не испытываю никакого желания тебе помогать, — объяснил я. — А когда я не испытываю желания что-то сделать, я этого не делаю.

— Да, я мог ошибиться, — сокрушенно признал Таонкрахт. Он так разволновался, что отхлебнул добрый глоток своего пойла прямо из кувшина. — Я перебрал столько древних заклинаний в надежде найти среди них действенное… Скажи, я могу как-то вернуть себе твое расположение?

Его слуги тем временем вернулись, поставили на стол несколько сосудов с водой и, глупо ухмыляясь, полезли обратно под стол, в соответствии с требованиями дворцового этикета.

Я наполнил горячей водой здоровенную пиалу и сделал осторожный глоток. Если закрыть глаза и напрячь воображение, вполне можно внушить себе, что пьешь очень слабый несладкий чай — все лучше, чем ничего!

— Так что я могу сделать, чтобы ты проникся желанием выполнить мою просьбу? — настойчиво спрашивал Таонкрахт. — Неужели тебя не прельщают души моих слуг?

— Маловато будет! — ухмыльнулся я. — Какая-то пара сотен — нашел чем удивить!

— Я могу добыть больше! — Таонкрахт снова приложился к «сибельтуунгскому черному», звучно рыгнул и пообещал: — Сделаем! Мои соседи меня боятся. Если я потребую, чтобы они…

— А это кто такой? — перебил я его.

В зал вошло совершенно невероятное существо. Представьте себе человека, одетого в своеобразную паранджу до колен, сшитую из толстого войлока, этакий серый холм на худых ногах, обутых в матерчатые сапоги, с сумрачно-серьезным лицом, выглядывающим из овального отверстия в соответствующем месте.

— Здесь никого нет, — Таонкрахт огляделся по сторонам. — Тебе примерещилось, — решил он.

— Ничего себе — примерещилось! — возмутился я.

Меньше всего на свете мне сейчас хотелось, чтобы этот живой холмик оказался галлюцинацией. То, что мне волей-неволей приходилось принимать в качестве реальности, было способно свести с ума и без дополнительных наваждений. Я ткнул пальцем в сторону войлочного незнакомца и спросил:

— А это что за палатка на ножках?

Услышав меня, диковинный экспонат поспешно ретировался, а Таонкрахт непонимающе уставился на меня.

— Что ты имеешь в виду? Я никого не видел… А как он выглядел — тот, кого ты увидел?

— Я же говорю — палатка на ножках… Такой серый войлочный холм с дыркой, из которой выглядывала чья-то любопытная рожа.

— Да ведь это был Габара! — Таонкрахт смотрел на меня с суеверным ужасом. — И ты его увидел! Ты воистину всемогущее существо!

— Еще бы я его не увидел! Неужели ТАКОЕ можно не заметить?

— Да ведь он же невидимый, — упавшим голосом сказал Таонкрахт. — Все Габара в совершенстве владеют этим искусством.

— Так это был человек-невидимка? — развеселился я.

По всему выходило, что Таонкрахт действительно не видел войлочную «палатку». И не потому, что перебрал сибельтуунгского черного, а потому, что это каким-то образом согласовывалось с загадочными законами местной природы.

Я насел с расспросами на своего единственного информатора:

— А кто такой этот «Габара»? И почему он тут бродил?

— Соглядатай, — мрачно сообщил Таонкрахт и снова потянулся к кувшину.

— Чей соглядатай? Соседский, что ли? — усмехнулся я. — Сейчас расскажет твоему соседу, что ты раскатал губу на души его слуг?

— Ты что, какие соседи! Габара — это служитель касты Сох.[8] Они соглядатайствуют по приказу Ургов.

— Тех, которые оставили вам «правильный огонь»? — заинтересовался я. — А кто они такие? Местные правители?

— Да нет, если бы правители! Я сам правитель на своей земле, между прочим… Они скорее сродни тебе или даже Ему, — Таонкрахт ткнул пальцем в направлении неба. Насколько я понял, он имел в виду бога, но не решился произнести это слово в моем присутствии. А я-то полагал, что человек, живущий под тремя солнцами, должен быть свободен от суеверий…

— Урги уже давно исчезли с лица земли, покинули этот мир, но они всегда рядом… Одним словом, Урги — это Урги, — Таонкрахт перешел на свистящий шепот. — Плохо, что они уже пронюхали о тебе. Хотя… Ха! Жизнь — это борьба! Не было еще такого, чтобы настоящий альганец не договорился с Сох… А если договорился с Сох, считай, что договорился и с Ургами. Забудь о нем.

— Океюшки, — вздохнул я, — поверю тебе на слово.

— Но как, однако, ты его углядел! — снова изумился Таонкрахт. Покачал головой и в очередной раз приложился к кувшину. По моим подсчетам, он уже выдул не меньше литра своего крепкого пойла, и ничего, только рожа еще больше раскраснелась. Вот это я понимаю — великий чародей!

— А давай сделаем так, — осторожно предложил я. — Ты прочитаешь какое-нибудь заклинание, чтобы я вернулся назад, а потом, когда ты договоришься с этими ребятами — Сохами, Ургами и остальным начальством, я вернусь. Возможно, к этому времени мое настроение переменится, и мы сможем договориться…

— Но я не могу тебя отпустить! — растерялся Таонкрахт. На его раскрасневшейся роже появилось выражение неподдельного ужаса, но он быстро взял себя в руки и решительно помотал головой для пущей убедительности.

— Как это — не можешь? — опешил я. Нельзя сказать, что я действительно надеялся так легко его уговорить, но разочарование оказалось совершенно сокрушительным, как удар под дых. — Скажи прямо, что не хочешь.

Я старался говорить сердито, но боюсь, мой голос дрогнул от отчаяния.

— Я не могу отпустить тебя, пока мы не закончим сделку, — объяснил чародей. — Если демон не выполнит то, ради чего его вызвали, освобождающее заклинание не подействует…

Надо думать, на моем лице появилось выражение, не вполне подходящее для иллюстрации притчи о всеобщей братской любви. По крайней мере, заглянув мне в глаза, Таонкрахт торопливо добавил:

— А если демон убьет чародея, который его призвал, он навсегда останется в этом Мире, поскольку некому будет его отпустить.

— Врешь небось, — устало сказал я. — Ладно, ври, пока можешь.

— А может быть, ты просто даруешь мне бесконечно долгую жизнь и могущество, прямо сейчас? И сразу же отправишься туда, откуда пришел, — предложил этот прекрасный человек, звучно отхлебнув из своей посудины. — Триста душ тебе хватит?

— Мало, — твердо сказал я. — Могущество — это тебе не хрен собачий… Слушай, я устал. Я хочу остаться один. Мне нужно подумать.

— Я отведу тебя в лучшие покои этого замка, — согласился он.

— В лучшие не обязательно. Я хочу остаться в той комнате, где я провел ночь. Если уж там горит «правильный огонь»…

Таонкрахт едва заметно скривился. То ли комната была нужна ему для иных целей, то ли он сожалел, что был со мной не в меру откровенен, когда рассказал про огонь, то ли планировал поместить меня в такое помещение, откуда мне не удалось бы выйти без его помощи. Черт знает, что творилось в его безумной голове!

— Там тебе будет неудобно, — наконец сказал он. — Там нет даже кровати.

— Ну, прикажи, чтобы ее поставили. Я так хочу.

Я еще и сам не знал, почему решил поселиться именно в той комнате. Просто доверял инстинкту, который требовал, чтобы мое драгоценное тело оставалось на обжитой территории и не совалось в незнакомые места.

— Хорошо, если ты так желаешь, — вздохнул Таонкрахт. — Я прикажу поставить там кровать.

Я мысленно поздравил себя с маленькой победой. Хотя на кой черт она мне сдалась? Неведомо…

Пока Таонкрахт орал на своих горемычных слуг, которым, по его расчетам, в ближайшее время предстояло лишиться души, я понял, что проголодался. Взял со стола кусок толстой мягкой лепешки и осторожно отщипнул краешек. Вопреки моим смутным опасениям лепешка оказалась вкусной. Впрочем, в стрессовых ситуациях мой аппетит дезертирует первым, поэтому я не наслаждался едой, а методично загружал в топку необходимое количество калорий. Когда желудок перестал ныть, я отложил лепешку в сторону и вопросительно посмотрел на Таонкрахта.

— Ну что, все готово?

— Не знаю, — он поднялся с места. — Пойдем проверим. Этих лодырей, моих слуг, надо поторапливать, а то они до ночи будут возиться…

— Слушай, а ты твердо уверен, что у них есть души? — ехидно спросил я, когда мы добрались до моей комнаты. — По крайней мере мозгов у них нет, это точно!

Я не зря язвил. Дюжина здоровенных ребят отчаянно пыталась протиснуть в дверь громоздкое сооружение, отдаленно напоминающее кровать. Теоретически говоря, сие было вполне возможно. Для этого следовало просто развернуть злосчастный предмет обстановки, а не пихать его поперек.

Таонкрахт зарычал, на бестолковые головы его несчастных слуг посыпались затрещины. Между делом он все-таки как-то объяснил им технологию вноса мебели, и через несколько минут процесс был благополучно завершен. Я удовлетворенно кивнул, вошел в комнату и устало опустился на кровать. Больше всего на свете мне хотелось спать. Не удивительно: в глубине души я по-детски надеялся, что мне удастся проснуться дома…

— Я пришлю к тебе спокойноношного, — пообещал Таонкрахт.

Он зачем-то последовал за мной и даже уселся рядом на край кровати. Кувшин с сибельтуунгским черным он предусмотрительно прихватил с собой и теперь звучно отхлебывал очередную порцию горючего.

— Не надо ко мне никого присылать, — попросил я. — Мне нужно побыть одному. Ты можешь уйти? Мы еще успеем наговориться, будь уверен!

— Хорошо, как скажешь, — Таонкрахт грузно поднялся с моего ложа и направился к выходу. Уже стоя на пороге, он упрямо сказал: — Но спокойноношного я все-таки пришлю. Если он тебе не понравится — убей его, я не стану возражать! Самому надоел…

С этими словами он удалился, а я вытянулся на кровати и тихонько застонал от тупой боли в груди. Я был совершенно уверен, что это ноет моя собственная душа, хотя до сегодняшнего дня она казалась мне самой здоровой частью организма… Пострадав так с четверть часа, я наконец сделал то, с чего следовало начинать, а я все откладывал — отчасти потому, что у меня не было никаких сил, а отчасти потому, что я отчаянно боялся результата.

Дело в том, что в последние годы моя (только что, надо думать, завершившаяся) жизнь, к которой я так хотел вернуться, была не просто прекрасной. Она была по-настоящему удивительной, с большой-пребольшой буквы «У». Не хочу вдаваться в подробности, которые больше не имеют значения — если уж какая-то могущественная сволочь, приставленная записывать мои деяния в Книге Судеб, безжалостно залила эти главы густой черной тушью. Скажу только, что моя прежняя жизнь была переполнена невероятными чудесами, и я сам умел совершать некоторые из этих чудес. Уж не знаю, как мне это удавалось, но я обучался новым фокусам с легкостью, как цирковая обезьяна… Нужно было проверить, остались ли при мне хоть некоторые полезные навыки. И я проверил.

Случилось то, чего я боялся больше всего на свете. Боялся, поскольку в глубине души с самого начала знал, что именно так все и будет. Я обнаружил, что больше ничего не умею. Вообще ничегошеньки! Отныне я был совершенно безопасен для окружающих. И совершенно бесполезен. Легкомысленное могущество, доставшееся мне с удивительной легкостью, оставило меня, словно и не было ничего. «Великий и ужасный» сэр Макс закончился — я здорово подозревал, что навсегда.

«Бедный, бедный господин Таонкрахт, — с невольной усмешкой подумал я, — тоже мне вызвал „демона“! По всему выходит, что ты — не самый везучий парень в округе! А уж я — и подавно…»

Мне было по-настоящему паршиво, но я все-таки задремал, почти сразу же, словно спешил сменить причудливую реальность этого Мира, озаренного светом трех солнц, на хорошо знакомое, безопасное пространство сновидений.

Впрочем, меня тут же разбудил чей-то писклявый голосок. Отчаянно фальшивя, он пел какую-то дремучую колыбельную, способную усыпить разве что роту солдат после недельного марш-броска — просто потому, что эти ребята могут спать даже стоя на голове в оркестровой яме оперного театра во время репетиции.

— Заткнись! — сонно потребовал я.

В ответ раздалось тихое бульканье и отчаянный кашель: с перепугу певец подавился собственной слюной. Я разлепил глаза и увидел перед собой существо неопределенного пола в ярко-красном балахоне, украшенном пестрыми лентами, блестками и прочей прекрасной фигней, словно его костюм сооружала пятилетняя девчонка для своей любимой куклы. Я вспомнил обещание Таонкрахта прислать ко мне какого-то таинственного «спокойноношного» и понял, что это он и есть.

— Убирайся отсюда, — буркнул я. — Убивать тебя, так и быть, не стану, но чтобы через секунду здесь было тихо.

Существо попятилось назад, простодушно хихикая. Я сонно отметил, что все обитатели этого места, кроме разве что самого Таонкрахта, почему-то все время ржут не по делу, и снова провалился в милосердную темноту сна без сновидений.

Глава 2

Хинфа и другие радости жизни

Когда я проснулся, было уже темно. До меня снова доносились какие-то странные звуки, но они, по счастию, не походили на давешнее фальшивое мяуканье. Скорее уж на вечернюю мантру какого-нибудь буддийского монаха: тихий, почти монотонный гул, не лишенный, впрочем, некоторой приятности. Это умиротворяло, я почувствовал себя если не счастливым, то по крайней мере совершенно спокойным. В данных обстоятельствах это было щедрым подарком судьбы. Поэтому я снова закрыл приоткрывшиеся было глаза, чтобы не дать удивительному настроению покинуть меня через эти распахнутые форточки.

Через несколько минут я окончательно понял, что спать мне больше не хочется, и решил взглянуть на источник звука, оказавшего на меня столь благотворное воздействие.

Красноватого света пламени в камине было достаточно, чтобы разглядеть человека, стоявшего в изголовье моей постели. Он оказался точной копией того войлочного «холмика», которого мой приятель Таонкрахт считал невидимкой. «Еще один соглядатай? — удивился я. — Или тот же самый? С какой, интересно, стати он решил помедитировать в моем присутствии? Проверяет, увижу ли я его на этот раз — так, что ли?..»

— Чего тебе надо, чудо природы? — добродушно спросил я.

Гул тут же прекратился, а «холмик» рухнул на пол как подкошенный. Несколько секунд я растерянно хлопал глазами. Потом покинул свое ложе и склонился над незнакомцем: мне пришло в голову, что он тоже считает меня «демоном», а поэтому вполне мог хлопнуться в обморок от страха, обнаружив, что я проснулся и теперь ему предстоит остаться наедине с этаким чудищем. Я довольно долго искал его пульс, но так ничего и не обнаружил. Зато заметил, что в одной руке бедняга сжимает какой-то странный предмет: темный, довольно толстый, причудливым образом загнутый прут из неведомого материала. Счастливый обладатель вещицы вцепился в нее мертвой хваткой. Я потрогал было диковину, но тут же отдернул руку: ощущение было не из приятных. Какая-то странная, неритмичная вибрация, слабая, но определенно раздражающая.

Отказавшись от дальнейших исследований в этой области, я принялся похлопывать его по щекам, потом осторожно потряс за плечи. Все было бесполезно. Через несколько минут до меня начало доходить, что дело куда хуже, чем я мог вообразить. Никакой это был не обморок, в моих объятиях остывал самый настоящий свеженький покойничек. Я ощутил холодок, ползущий по позвоночнику, а потом — не слишком интенсивную, но противную тошноту, как всегда, когда мне приходится встречаться со смертью.

— Ты что, умер? — беспомощно спросил я у неподвижного тела.

Ответа не последовало. А я почувствовал такую слабость, что был вынужден снова опуститься на кровать.

«Надо бы позвать Таонкрахта и сказать, что у нас тут труп, — вяло подумал я. — Но как его позвать-то? Телефонов у них вроде нет…» После этого глубокомысленного вывода я заснул. До сих пор не могу поверить, что оказался способен заснуть рядом с остывающим трупом таинственного незнакомца, но именно это я и сделал. Думаю, я просто никак не мог осознать, что все это происходит со мной на самом деле…

На рассвете меня разбудили истошные вопли, знакомые мне по вчерашнему утру. Я даже не стал выглядывать в окно: и так было ясно, что длинноносые общипанные павлины снова клюют свою черную кашу, размазанную по голой заднице какого-то бедняги. Я решил, что это не мои проблемы. Что касается проблем, их у меня и без того хватало.

Начать с того, что на ковре лежал давешний мертвец. Сие было досадно: я-то сперва решил, что эта бредовая история мне просто приснилась. Однако нет. Действительность настойчиво совала мне под нос давешние кошмары и требовала считать их явью. Измененная, прости господи, реальность…

Имелись и проблемы другого рода. Мой организм решил, что чудеса чудесами, но ему необходимо побывать в уборной. Вчера я находился в таком глубоком шоке, что мне так и не понадобилось посетить это замечательное место. А теперь у меня не было времени на поиски — хоть в штаны валяй! Я судорожно огляделся по сторонам и внезапно обнаружил огромный ночной горшок, который торжественно стоял чуть ли не в самом центре комнаты, как раз напротив окна.

Я равнодушно удивился драгоценной инкрустации на внутренней поверхности сосуда — впрочем, она впечатлила меня не настолько, чтобы я отказал себе в удовольствии осквернить этот шедевр ювелирного искусства.

Стоило избавиться от самой насущной из проблем, как меня тут же плотным кольцом обступили все остальные: начиная от мертвого тела и заканчивая нормальным человеческим желанием почистить зубы и принять душ. Я решил, что в любом случае нужно позвать на помощь кого-нибудь из слуг, и выглянул в коридор. Под дверью топталось несколько ребят в пестрых обносках неопределенного фасона. Увидев меня, они поспешно отступили, застенчиво ухмыляясь до ушей.

— Так, — вздохнул я, — во-первых, отсюда нужно убрать горшок, а во-вторых — мертвеца. Не знаю, откуда он взялся, но он тут лежит уже довольно давно. Я его не убивал, если вам это интересно…

Один из слуг набрался смелости, подошел к порогу и заглянул в комнату. Он тут же отскочил на несколько метров, словно обнаружил в комнате голодного дракона.

— Хинфа! — пронзительно заорал он. — Там Хинфа! Мертвый Хинфа!

— И что? — растерянно спросил я. Но рядом уже никого не было.

Мне показалось, что ребята не просто убежали, а исчезли, раз — и нет. Оставалось надеяться, что у них хватит ума прислать сюда какого-нибудь специалиста по неприятностям. А еще лучше — позвать самого Таонкрахта, который, по крайней мере, не имел привычки испуганно верещать по любому поводу.

Я вернулся в комнату, сел на кровать и принялся ждать развития событий — а что мне еще оставалось? События не спешили развиваться. За окном по-прежнему вопила несчастная жертва репрессий, мертвец неподвижно лежал на ковре, а я изо всех сил старался сохранить остатки самообладания: у меня были все основания полагать, что оно мне еще понадобится…

Таонкрахт прибыл через полчаса, заспанный и хмурый, как зимнее небо над Лондоном. Житейский опыт подсказывал мне, что его мучает тяжелое похмелье, но мужик держался молодцом. По крайней мере не хватался за голову и не спрашивал у кого-то невидимого в районе потолка, за что ему ниспослано такое наказание. Мрачно осмотрел мертвое тело — я отметил, что он старается не приближаться к покойнику на расстояние вытянутой руки, — и изумленно уставился на меня.

— Ты одолел Хинфу,[9] Маггот! Что ж, значит, ты куда могущественнее, чем здешняя нечисть. Мне повезло! Йох! Унлах![10]

— А уж мне-то как повезло! — ехидно откликнулся я. — Кто такой этот Хинфа? И почему он, собственно говоря, умер? Думай что хочешь, но у меня и в мыслях не было его убивать. Он пел мне такую хорошую песню… Кого я действительно собирался убить, так это твоего спокойноношного, но пройдоха вовремя смылся…

— Хинфа пел тебе песню? — изумленно переспросил Таонкрахт. Потом понимающе кивнул: — Наверное, он хотел убить тебя взглядом. Я слышал, что самые могущественные Хинфа убивают, не прибегая к оружию. Выходит, это правда. У него нет при себе ничего, кроме священного жезла…

— Ты имеешь в виду этот прутик? — оживился я. — Неприятная игрушка. Я его потрогал. Ничего особенного, конечно, но мне не понравилось!

— Ты прикасался к жезлу Гремблех?[11] — уважительно переспросил Таонкрахт. — А знаешь ли, что в это мгновение против тебя должна была обратиться вся сила Сох?

— Прямо-таки вся? — усмехнулся я. — Ну, значит, не так уж ее у них много! Меня, правда, слегка встряхнуло — но это все… А с чего ты вообще взял, что он хотел меня убить? Никогда не видел, чтобы убийцы вели себя таким образом! Он просто стоял рядом со мной и пел… Вернее, не то чтобы по-настоящему пел, а издавал монотонные звуки, весьма, надо сказать, приятные для слуха.

— Хинфа появляются только затем, чтобы убивать, — внушительно сказал Таонкрахт. — Нет никаких иных причин, которые могли бы заставить Хинфа войти в человеческое жилище… Думаю, он умер потому, что никто не может убить такого могущественного демона, как ты, и его сила обернулась против своего обладателя.

Сделав сей глубокомысленный вывод, Таонкрахт внезапно помрачнел и объявил:

— Теперь мне придется крупно поссориться с Сох! Не было еще такого, чтобы их убийца появлялся в замке альганца без разрешения хозяина… А я — не простой альганец, не какой-нибудь задрипанный шархи[12] без кола и двора! Я — Великий Рандан Альгана!

Он очень быстро заводился: лицо раскраснелось, глазищи бодро полезли из орбит. Еще немного, и дядя, пожалуй, начал бы крушить мебель. Думаю, его сдерживало только мое присутствие.

— Прежде чем ты отправишься ссориться с этими, как их… Сох, скажи, могу ли я помыться? — вежливо осведомился я. — Мне это совершенно необходимо. И еще жрать хочется. Да, и самое главное. Объясни мне раз и навсегда, где у вас туалет?

— А тебе это тоже необходимо? — изумился Таонкрахт. — Воистину загадочна и непостижима твоя природа!

— Необходимо, — признал я. И понял, что придется придумать какое-то простое, разумное объяснение этого, с позволения сказать, феномена, дабы обитатели замка раз и навсегда уяснили, что моя демоническая природа не освобождает их от некоторых обязательств.

— Обычно я выгляжу, как жидкий огонь, и действительно не нуждаюсь ни в еде, ни в питье, ни в уборных, — сказал я. — Но поскольку ты что-то перепутал, когда читал свое дурацкое заклинание, я появился в твоем доме в человеческом теле. Что тут непонятного?

— Прости меня, Маггот, — кротко отозвался Таонкрахт.

Я так и не понял, за что он просил прощения: за ошибку в своих треклятых заклинаниях или за то, что мне пришлось столкнуться с бытовыми неудобствами.

— В твоей спальне всегда будет стоять великое множество самых лучших, самых драгоценных ночных горшков, — пообещал он. — И я прослежу, чтобы кравчие не забывали их опустошать.

Я прыснул: до сих пор мне всегда казалось, что кравчий — это тот, кто наливает вино, а не выносит горшки. Впрочем, в Мире, который озарен светом трех солнц, могли твориться еще и не такие недоразумения!

— Ладно, — все еще улыбаясь, сказал я, — с горшками вроде разобрались. Я уже понял, что на постройку канализации вашего могущества пока не хватает. А как насчет ванной? Если я не помоюсь, я начну впадать в ярость, примерно через полчаса, а то и раньше!

— Тебе постоянно нужно остужать свой жар, — понимающе кивнул Таонкрахт. — А я-то еще удивлялся, что ты все время требуешь воды…

— Остужать свой жар, вот именно, — обрадовался я. Мне, можно сказать, повезло: рядом с Таонкрахтом не приходилось напрягать воображение, выдумывая какие-то головокружительные подробности физиологии демонов: он и сам отлично справлялся.

— У меня есть хорошая большая ванна, — сообщил мой гостеприимный тюремщик. — Я сам иногда испытываю потребность освежить в ней тело. Думаю, она тебе понравится. Я прикажу слугам наполнить ее холодной водой…

— Ни в коем случае! — запротестовал я. — Только теплой! И сначала они должны хорошенько ее вымыть.

— Вымыть — что? Воду? — изумился он.

— Да нет, ванну…

У меня уже голова кругом шла от нашего идиотского диалога.

— Хорошо, все будет, как ты хочешь, — поспешно согласился он. — Но на это уйдет около получаса… Ты сможешь подождать, не впадая в ярость?

— Я попробую, — пообещал я. — Полчаса как-нибудь продержусь… И скажи своим слугам, что они должны готовить для меня ванну каждый день, утром и вечером… Да, и еще: у вас принято чистить зубы?

— А как же, — с готовностью отозвался он. Достал с одной из полок склянку толстого стекла, наполненную прозрачной красноватой жидкостью, и протянул ее мне. — Возьми немного, прополощи рот. Это очень хорошее средство. Только не глотай: если уж у тебя человеческое тело, живот может прихватить от такого пойла!

Я недоверчиво покосился на склянку, но потом вспомнил, как быстро исцелила меня давешняя чудесная мазь от ожогов, и решил, что местной фармацевтике, пожалуй, вполне можно доверять. Красноватая жидкость пахла медом и мятой одновременно, ее вкус тоже оказался приятным и освежающим.

Я прополоскал рот, огляделся, понял, что выплюнуть полоскание некуда, и вопросительно посмотрел на Таонкрахта. Он понял мою проблему и указал на окно. Я пожал плечами: уж если хозяин дома разрешает заплевывать свой двор, ему же хуже! — подошел к окну и наконец-то избавился от жидкости. К моему изумлению, она была уже не розовой, а темно-зеленой, а соприкоснувшись с пыльными камешками, которыми был вымощен двор, зашипела, как разъяренная гадюка, и испарилась, оставив на камнях едва заметные следы ожогов.

— Ничего себе! — присвистнул я.

— Это значит, что тебе досталось человеческое тело с больными зубами, Маггот! — заметил Таонкрахт. — Как это может быть?.. Впрочем, тебе повезло: теперь твои зубы будут очень долго оставаться здоровыми. Гораздо дольше, чем тебе понадобится сохранять этот облик, я уверен!

— Вот это, я понимаю, чудо! — одобрил я. Это была первая хорошая новость с тех пор, как я очнулся в камине Таонкрахта, и я преисполнился благодарности. — А ты молодец, сэр Таонкрахт! Сам изобрел это зелье?

— Ну, кое-что осталось от Ургов, — неохотно признался он. И гордо добавил: — Но я тоже над ним поработал. Зелье Ургов было очень невкусным, и его надо было носить во рту несколько часов кряду.

— Да, несколько часов — это неприятно. Так что ты действительно молодец, — улыбнулся я.

Сообщение о том, что у меня не осталось ни одного больного зуба, здорово подняло мое настроение. Вообще-то у меня железное здоровье, но злодейские зубы и их верные друзья стоматологи не раз умудрялись испоганить мою распрекрасную жизнь!

— Может быть, ты хочешь поесть, пока мои слуги будут греть для тебя воду? — предложил Таонкрахт. — Я сам как раз собирался позавтракать. Потом мне будет не до того: думаю, посланцы Сох заявятся сюда, чтобы забрать своего мертвого, а я собираюсь излить на них свой гнев.

— Да, излить гнев — дело стоящее! — подтвердил я. — Ладно уж, пошли завтракать, уговорил.

По дороге в главный зал — как я понимаю, Таонкрахт скорее дал бы себя убить, чем согласился принимать пищу в ином помещении! — у меня снова случился тяжелый приступ депрессии. Я осознал, что провел здесь уже больше суток. За это время я успел лишь выспаться, вылечить зубы и убедиться, что мой гостеприимный хозяин не собирается отправлять меня домой, по крайней мере не раньше, чем получит от меня могущество и бессмертие!

Но я уже стал закаленным бойцом с собственным настроением. Стиснул облагодетельствованные местной медициной челюсти и сказал себе: «Цыц!» А потом сочувственно добавил: «Теперь это и есть твоя жизнь, дружок!»

За завтраком Таонкрахт осушил несколько кубков какого-то очередного пойла — на сей раз оно было розового цвета и пахло, как хорошие дорогие духи. После этого он окончательно разрумянился и разразился гневной тирадой в адрес загадочных Сох, которых он называл не иначе как «ополоумевшими, зарвавшимися колдунами».

Я отщипнул по кусочку от каждого из многочисленных блюд и равнодушно отметил, что со жратвой под этим небом все в полном порядке. Правда, легче от этого мне не стало.

Наконец на пороге возник очередной слуга. В отличие от своих коллег выглядел он вполне прилично, да и морду имел не просто разумную — хитрющую, как у дюжины старых лисиц. Он сообщил, что хозяина дома ждут важные посетители, и с поклоном скрылся в коридоре. Таонкрахт тут же завернулся в свой роскошный черно-белый плащ, витиевато извинился за то, что лишает меня своего общества — пережить это огорчение, разумеется, было почти невозможно! — и отправился на переговоры.

А я пошел инспектировать его ванную комнату, каковая оказалась очень даже ничего — при условии, что ведра с водой таскает кто-то другой. Если бы у Таонкрахта не было такого количества слуг, на которых можно взвалить эту работу, я бы вряд ли остался ярым блюстителем личной гигиены!

Мне принесли чистую одежду и даже довольно удобное белье из тонкой прохладной ткани, похожей на небеленый шелк. Поначалу я сомневался: надевать все это или нет? Смешно сказать, боялся, что, напялив на себя местные тряпки, я окончательно растворюсь в этой чужой реальности.

В конце концов я махнул на все рукой и надел белье: покрайней мере, в отличие от моего, оно было чистым. Собрался с мужеством и натянул широкие сиреневые штаны. В другое время их покрой показался бы мне чересчур экстравагантным, но сейчас мне было плевать. Надел белоснежную рубашку из тончайшего полотна, а сверху — еще одну длинную, не то рубаху, не то куртку, тоже ослепительно-белую, из плотной ткани, похожей на бархат. Из прежних вещей при мне осталась только обувь. Ее я намеревался хранить как зеницу ока: перед тем как стряслось это безобразие, я собирался на долгую прогулку и надел самые удобные ботинки, какие нашлись в доме. Старые, проверенные дружки.

Переодевшись, я некоторое время прислушивался к своим ощущениям. Вроде бы все было в полном порядке. Я помнил, что меня зовут Макс. Не забыл и великое множество замечательных вещей, которые успели со мной случиться, прежде чем я попал в замок Таонкрахта.

Воспоминания пробудили мою горемычную подружку тоску. Та встрепенулась, залютовала, принялась грызть меня со свежими силами, словно я был спелым яблоком. Я вяло отбивался. В конце концов решил, что мне следует как-то отвлечься от трагического внутреннего монолога. Например, прогуляться по замку.

Я долго бродил наугад по сумрачным коридорам. Местные смерды, завидев меня, смущенно скалились до ушей и шустро разбегались, как тараканы по щелям. Несколько раз я пытался завести с ними интеллектуальную беседу, примерялся к роли студента антропологии, оказавшегося в дикой, экзотической стране. Но мое обаяние не действовало на коренное население Альгана: услышав звуки моего голоса, ребята впадали в ступор, даже ухмылки исчезали.

Наконец я обнаружил выход во двор. Из дверного проема мне в глаза брызнул ослепительный солнечный свет. Я немного поморгал, привыкая к этой перемене, и вышел из помещения.

Воздух, свежий и неописуемо ароматный, заполнил мои легкие. Только теперь я понял, в каком чаду живут, оказывается, обитатели замка. Светлое небо над головой показалось мне восхитительным: его голубизна имела сочный бирюзовый оттенок, и я невольно одобрил художественный вкус местного демиурга. Одно из маленьких солнышек, самое белобрысое, стояло в зените, а два других — янтарно-желтое и тускло-оранжевое — то ли уползали на покой, то ли наоборот — старательно карабкались наверх. Кто их разберет, где тут у них какая сторона света и каков порядок шествия небесных светил?..

Теперь, когда количество солнц больше не повергало меня в тошнотворный ужас, я был вынужден признать, что Мир, в котором я оказался, обладает совершенно особенным очарованием. А толку-то!.. Я хотел только одного: проснуться дома, в собственной постели, и никогда не вспоминать это бирюзовое небо, упоительно свежий воздух и чертова колдуна Таонкрахта, который устроил мне эту поучительную экскурсию!

Местная природа не скупилась на чудеса. Я убедился в этом, как только сделал несколько шагов по крупным неровным камням. Навстречу мне из-за угла выкатилось человеческое существо совершенно неземного вида. Высокое и непомерно широкоплечее, с мощной грудной клеткой и феноменально длинными руками, оно передвигалось на таких коротких ногах, что я восхитился могуществом Создателя, умудрившегося снабдить его нижние конечности коленями: разделить пополам отрезок, длина которого стремится к нулю, — совершенно особое искусство!

Вся эта роскошь была одета в длинную зеленую рубаху, и я почти сразу углядел, что, кроме рубахи, на нем ничего не было. Огромные ступни коротеньких ножек каким-то чудом втиснулись в растоптанные кожаные туфли, которые вполне могли бы стать подходящей обувью для молодого слоненка. Его физиономия была столь же ужасна, как и прочие подробности, но на ней лежал отпечаток неописуемого дебильного добродушия и почти мистического спокойствия. Создавалось впечатление, что ужасающее существо пребывало в полной гармонии с окружающим миром.

— О, Маггот! — осклабился он. — Кудой пышло, Маггот? Пы-пы пышло? Пы-пы — тудом! — Он указал своей чудовищной ручищей в направлении высокой стены, окружающей двор.

Сначала я ничего не понял и просто наслаждался неземными звуками его мощного баса. Потом до меня дошло, что этот лепет — искаженная, но вполне поддающаяся дешифровке версия местного языка. Кажется, существо решило, что мне необходимо «пи-пи», и предусмотрительно указало мне место, где это следует делать.

— Спасибо, пока не требуется, — вежливо сказал я. — А кто ты?

— Я Тыбака, я здеся самый гламный, — охотно объяснило сие небесное создание.

— А Таонкрахт как же? — удивился я.

Скажу честно: в первое мгновение я ему почти поверил. Мало ли как у них тут все устроено! Вполне могло случиться, что пучеглазый чернокнижник Таонкрахт — всего лишь заместитель этого голозадого красавчика, который, в свою очередь, является главным местным святым или даже царем, которого избирают на год, чтобы потом торжественно принести в жертву каким-нибудь кровожадным покровителям урожая…

— Иде Таонкрахт? — переполошилось существо. — Кудом пышло? Меня здеся нету! — С этими словами оно поспешно засеменило своими коротенькими ножками и скрылось за тем же углом, откуда только что вынырнуло. Я озадаченно смотрел ему вслед.

— О, да ты решил прогуляться! — одобрительно сказал Таонкрахт из-за моей спины. Оставалось только удивляться: бывают же ребята, до такой степени легкие на помине!

— Тут только что бегало такое чудное создание в зеленой рубахе на коротеньких ножках, — сообщил я. — Говорило, что оно «здеся» самое «гламное». Что это было?

— А, это Тыбака, мой скотник, — Таонкрахт расплылся в улыбке. — Самое глупое существо, которое когда-либо рождалось на этой земле, щедрой на дураков. Настолько глупое, что это меня забавляет, а не злит… И ты на него не гневайся. Он — ёлба,[13] да еще и муммайх[14] всех ёлб Альгана. Думаю, этим все сказано!

«Да уж! — ядовито подумал я. — Воистину все сказано, сказанней не бывает…»

Но расспрашивать Таонкрахта я не стал, поскольку понял, что на самом деле меня совершенно не интересуют ни ёлбы, ни муммайхи. Обладание такими сведениями вряд ли могло помочь мне вернуться домой, а прочие чудеса были мне сейчас без надобности…

— А ты уже излил свой гнев? — поинтересовался я. — Или у тебя обеденный перерыв?

— Да, с Сох я разобрался, — похвастал Таонкрахт. — Ко мне являлись сразу пятеро Зиг-зликов — веришь ли?! Ну да, ты же, наверное, не знаешь, что это у них не принято… Зиг-злики — очень большие люди в касте Сох, выше их только Кинхэшина, которые так долго крутились возле Ургов, что сами на людей не похожи… Чтобы подчеркнуть свое величие, Зиг-злики обычно повсюду ходят в одиночестве. А вот ко мне сегодня пришли сразу пятеро. Они сказали, что таким образом проявляют свое уважение, хотя я думаю, они просто испугались, что ты захочешь на них напасть… Поэтому и вели себя столь подобострастно. Они даже попросили прощения за то, что послали ко мне Габару. А ведь Сох имеют полное право посылать своих соглядатаев, куда сочтут нужным…

— А они попросили прощения за то, что по твоему дому шляются наемные убийцы?

— А как же!.. И при этом клянутся, что не посылали Хинфу в мой дом.

— Что, он сам пришел?

— Нет, не сам. Габара очень испугался…

— Кто испугался?

— Габара. Ну, этот невидимый соглядатай, которого ты вчера вывел на чистую воду. Это же невозможно! Вот он и испугался. И самовольно вызвал сюда Хинфу… На его месте я бы, пожалуй, и сам так сделал.

— И что ему за это будет? — полюбопытствовал я.

— Да ничего ему не будет. В цакку, по крайней мере, не посадят: у них это не принято… А зря! — неожиданно заржал Таонкрахт. — Пошли, выпьем, Маггот!

— Пошли, — согласился я: тоже какое-никакое, а развлечение… Да и вообще, что мне оставалось делать? Если честно, я был настолько глуп, что в глубине души все еще надеялся убедить Таонкрахта отправить меня домой. «Главное, — думал я, — напоить его до нужной кондиции…»

Я так еще и не понял, с кем имею дело!

— Зиг-злики хотели на тебя посмотреть, — говорил Таонкрахт, пока мы брели в его гостиную. — Так просили! Они очень любопытны и живут ради того, чтобы созерцать всевозможные чудеса… Но я решил, что обойдутся! Надо было с самого начала вести себя подобающим образом, тогда я еще поглядел бы…

— Правильно, — одобрил я. — Нечего всяким проходимцам на меня смотреть, да еще и бесплатно!

— А сколько ты хочешь от них получить? — живо заинтересовался Таонкрахт. — Я могу устроить! Они на все пойдут, чтобы взглянуть на тебя.

— Я хочу получить все сокровища мира, никак не меньше, — усмехнулся я. — Что ж на пустяки размениваться!

— Сох очень могущественны, но они не владеют всеми сокровищами мира, — серьезно сказал Таонкрахт. — Даже все сокровища Альгана им не принадлежат. Думаю, у Сох вообще довольно мало сокровищ. Они больше любят знания и власть, чем вещи.

— Тогда представление отменяется! — заключил я.

Когда мы переступили порог гостиной, мне стало не до шуток. Меня ожидало новое испытание. Выдержать его оказалось куда труднее, чем смириться с троицей солнышек на здешнем небе. За накрытым столом восседал человек с двумя головами.

Дядя выглядел в точности как Джо-Джим из «Пасынков Вселенной» Хайнлайна. Одно плохо: он был не в книжке, а на самом деле. Судя по всему, это чудовище твердо намеревалось стать неотъемлемой частью моей единственной и неповторимой жизни, одним из моих воспоминаний и — я был в этом совершенно уверен! — постоянным персонажем грядущих ночных кошмаров.

К моему величайшему изумлению Таонкрахт не стал принимать меры, чтобы избавиться от жуткого наваждения. Напротив, он чрезвычайно обрадовался этому чудищу.

— Гальт, Бэтэнбальд! — завопил он, потрясая руками над головой. — Йох! Унлах! Давно не виделись!

— Потому я и решил заехать, — кивнула одна из голов.

— Не так уж давно, — проворчала вторая. — Недели еще не прошло.

Слово «неделя» добило меня окончательно. С какой бы это стати двухголовому чудовищу измерять время милыми моему сердцу неделями?! Моя бедная голова наотрез отказалась обдумывать эту неразрешимую проблему и попыталась всучить мне пессимистическую, но спасительную гипотезу: «Все-таки у тебя галлюцинации, дорогуша!»

Надо отдать мне должное: кажется, я неплохо держался. Во всяком случае, не убежал, не заорал дурным голосом, не стал закатывать истерику. Просто стоял и не мигая смотрел на двухголового. Если честно, я терпеливо ждал, когда он исчезнет, как и положено всякому уважающему себя наваждению.

Но он никуда не исчез, к моему величайшему разочарованию. Вместо этого головы затеяли между собой спор: одна утверждала, что они целую вечность не видели своего лучшего друга Конма Таонкрахта, другая долдонила, что сие радостное событие имело место в их жизни чуть ли не позавчера.

— Кто это? — наконец спросил я Таонкрахта, ткнув перстом в нашего дорогого гостя. Думаю, этот хамский жест как нельзя лучше согласовывался с моим демоническим имиджем.

— Это Гальт и Бэтэнбальд Ромрахты, наши соседи, владельцы замка Ромок и мои старинные друзья, — охотно объяснил он. — Не гневайся, что я не стал скрывать тебя от их глаз, Маггот! Эти ребята — проверенные люди. Мы прошли вместе через такое, что даже ты наверняка изумишься, если узнаешь нашу историю…

— Может быть, изумлюсь, — равнодушно согласился я. — Но почему они… он… почему эти братья так выглядят?

— Что ты имеешь в виду? — искренне удивился Таонкрахт. — Они одеты как подобает знатному альганцу…

— Возможно, они одеты самым наилучшим образом. Но насколько мне известно, у человека должна быть одна голова, — осторожно заметил я.

— Вовсе не обязательно, — пожал плечами Таонкрахт. — То есть в других Мирах так оно и есть, наверное, но у нас, в Альгане — кому как повезет. Гальт и Бэтэнбальд — не единственные. У них и дети двухголовые. Дочки, между прочим, красавицы… Две головы на одном теле — это еще что! Бывает и больше. Вот старший Эндонхэмт, к примеру, вообще трехголовый — и ничего. Живут, можно сказать, душа в душу…

— Душа, говоришь? — язвительно переспросил я. — Да еще и в душу? Забавно!.. А у них одна душа на двоих или все-таки две?

Я старался взять деловой тон торговца недвижимостью, который имеет полное право узнать, сколько спален в доме, выставленном на продажу.

— Две, разумеется, — совершенно серьезно ответил Таонкрахт. — Они ведь не родились такими. Когда-то у каждого из них было собственное тело… Но ты не думай, что они тоже собираются заключить с тобой сделку! Ты — мой, Маггот! Я тебя призвал, и никто больше не посмеет беспокоить тебя своими просьбами… Разве что если сам пожелаешь, после того как покончишь с моим делом.

— Там видно будет, — неопределенно буркнул я.

— Сегодня хороший день! — подытожил Таонкрахт. — Ты одолел Хинфу, а ведь до сих пор они считались неуязвимыми; Сох принесли мне извинения, как должно; ты сам не гневаешься на меня за то, что эти непутевые колдуны причинили тебе беспокойство. К тому же ко мне в гости пожаловали лучшие друзья. А посему будем веселиться!

Таонкрахт тем временем извлек из-под стола троицу ухмыляющихся слуг и принялся командовать:

— Пугыц, Ымба, Утюк, быстро несите сюда сибельтуунгские и халндойнские вина из малого погреба. Да, и кувшин сиреневого пусть нацедят непременно. Но если я узнаю, что кто-то слизнул хоть каплю… Одной цаккой дело не обойдется, своими руками придушу!

Лакеи, испуганно ухмыляясь, удалились. Я зачарованно следил за тем, как виляют их упитанные зады, пока они проворно пересекают зал, не поднимаясь с четверенек. Боковым зрением я наблюдал за двухголовым монстром, который тихонько препирался сам с собой глухими, немного гнусавыми голосами.

«А что, вот возьму и напьюсь! — обреченно подумал я. — Находиться в таком обществе на трезвую голову — еще чего не хватало! Да и вообще…»

Скорость, с которой я капитулировал, пугала меня самого. До сих пор я предполагал, что вполне способен бороться с обстоятельствами до последней капли крови, и искренне гордился этой чертой своего характера. Жизнь показала, что моя гипотетическая стойкость гроша ломаного не стоит. Просто до сих пор мне доводилось бороться исключительно с благоприятными обстоятельствами…

— Что ж, веселиться — так веселиться, — мрачно сказал я.

В зал вернулись улыбчивые слуги. На сей раз они передвигались на задних конечностях, поскольку передние были заняты многочисленными кувшинами. Они разместили свой груз среди прочей посуды, шустро юркнули под стол и затихли.

— Я приказал подать для тебя лучшее вино, — проникновенно сказал Таонкрахт, подвигая ко мне здоровенную чашу. — У меня в погребе хранится бочонок с сибельтуунгским сиреневым. Когда я впервые попробовал это вино, я понял, ради чего мы пришли сюда, преодолев темноту бесконечности.

— Куда это вы пришли, «преодолев темноту бесконечности»? — равнодушно спросил я, опасливо принюхиваясь к содержимому посудины. Я старался найти в нежном аромате прозрачной бледно-сиреневой жидкости хоть что-то отталкивающее, но он был выше всяких похвал. Наверное, так могли бы пахнуть гиацинты, если бы они были съедобными.

— Как это — куда? Сюда и пришли. — Таонкрахт залпом осушил свою посудину и ткнул пальцем в направлении пола, для пущей наглядности. — В Альган мы пришли, Маггот!

— Так вы не уроженцы этих мест… А откуда вы сюда пришли? — поинтересовался я, пробуя хваленое сибельтуунгское вино. Оно оказалось столь восхитительным, что я чуть было не подавился — от удивления.

— Оттуда! — Одна из голов чудовищного Ромрахта вмешалась в нашу беседу, его рука с пафосом указала на потолок.

— Заткнись! — другая голова тут же зашипела на своего братца. — Сам не знаешь, о чем болтаешь, балбес!

— Мы пришли из другого Мира! — драматическим шепотом сообщил Таонкрахт. — Думаю, для таких, как ты, это сущий пустяк… Но ведомо ли тебе, чтобы дети человеческие могли преодолеть тьму, что разделяет Миры?! Думаю, я был первым! — гордо добавил он.

Я совершенно ошалел от его признания. Ничего себе ребята развлекаются! А я-то еще удивлялся, что у этого дяди хватило могущества похитить мое драгоценное тело оттуда, где ему было чертовски хорошо, и неаккуратно поместить его в свой камин…

— Я был великим чародеем! — объявил Таонкрахт, шумно осушив свой кубок. — Возможно, величайшим из всех! Это не нравилось святошам, которые называли себя моими собратьями по вере и завидовали моему сану. И однажды они ополчились против меня. Они хотели сжечь мои книги, мои снадобья, да и меня самого заодно. Но они не знали самого главного: в одной из древних рукописей я нашел заклинание, открывающее кратчайший путь в иные земли. Мне пришлось твердить его три дня кряду, не двигаясь с места и не умолкая ни на мгновение, но в конце концов мне удалось открыть Дверь во Тьму! Оказалось, что уйти туда, где нет этих невежественных скотов, проще, чем их убить: слишком уж много их было!.. И я ушел. Тогда я еще не знал, куда иду. Вполне могло случиться, что Дверь ведет прямехонько в преисподнюю. Но мне повезло: она вела в Землю Обетованную! Потом я еще несколько раз открывал Дверь для своих товарищей, а после здесь стали появляться незнакомцы, родившиеся на свет через много лет после моего ухода… Видишь ли, пергамент с заклинаниями остался на земле и прошел через великое множество рук. Думаю, в конце концов его все-таки уничтожили: по крайней мере здесь уже давно никто не появлялся… А поначалу чужаки приходили один за другим, чуть ли не каждый год. Некоторым удавалось совершить чудо самостоятельно, но чаще всего я был вынужден приходить им на помощь… Вот Гальту и Бэтэнбальду, например, не повезло: они заблудились во тьме, бестолковые, а когда я нашел их там, мне удалось увлечь к свету только одно тело. С тех пор они так и живут…

— Да уж, ты мог бы постараться получше, Конм! — буркнула одна из голов.

— Не гневи провидение, Бэтэнбальд! Если бы не Конм, нас бы уже давно не было среди живых, — вмешалась вторая голова.

Я залпом допил сибельтуунгское вино и потянулся за новой порцией: мне чертовски понравилось тепло, разлившееся по телу, и веселое спокойствие, которое оно принесло.

«Дурак, это пройдет не позже, чем к завтрашнему утру, и тебе станет еще хуже!» — честно предупредил маленький мудрец, обитающий в одном из закоулков моей души. «Без тебя знаю. Плевать! До завтра еще дожить надо…» — хором огрызнулись все прочие составляющие моей замысловатой личности. Я подумал, что это ужасно похоже на непрерывную свару голов Гальта-Бэтэнбальда и улыбнулся. Улыбка получилась не вымученная, а совершенно искренняя, к моему величайшему изумлению.

— Вот так-то, Маггот! — подытожил Таонкрахт. — Я искал способ скрыться от инквизиции, а нашел нечто гораздо большее: эту чудесную землю…

На сей раз я действительно подавился и позорно закашлялся, выплевывая крошки какой-то неопознанной вкуснятины растительного происхождения, которую только что утянул в рот.

— От кого ты хотел скрыться? Повтори!

— От инквизиции, — послушно повторил Таонкрахт. — А чему ты удивляешься? Так называли себя святоши, которым были ненавистны обладатели чудесных знаний…

— Да, я так и понял…

У меня голова кругом шла — не то от сибельтуунгского сиреневого, не то от удивительных открытий. Оказывается, Таонкрахт был моим, с позволения сказать, «земляком», мы с ним издали свой первый крик под одним небом, кто бы мог подумать! Правда, по моим расчетам, он должен был родиться лет на семьсот раньше меня…

Во мне вяло зашевелилось любопытство. Захотелось расспросить Таонкрахта поподробнее, но мысли путались, и я никак не мог сформулировать хороший вопрос, так что вместо этого я снова приложился к своей посудине. Таонкрахт расторопно подлил мне еще немного, а потом предложил:

— Попробуй халндойнское оранжевое, Маггот. Думаю, тебе понравится.

— Понравится, наверное, — согласился я. — Давай свое оранжевое.

Некоторое время я сосредоточенно накачивался вином: мне очень понравился веселенький сумбур в голове, и я искренне надеялся, что после нескольких новых порций он сменится полным анабиозом. Ха, я был готов заплатить любую цену за восхитительную возможность какое-то время вообще ничего не соображать!

— Ой, а чего вы тут сидите? — жизнерадостно спросил звонкий женский голос.

В зал вошла крупная высокая женщина с роскошной рыжей шевелюрой. Ее толстощекое лицо показалось мне образцом добродушия и жизнерадостности. Умом, впрочем, эта милая дама явно не отличалась: ее маленький ротик был приоткрыт, как у аквариумной рыбки, а круглые глаза казались блестящими голубыми бусинами.

— Пьете вино? — приветливо спросила она. — Вот и молодцы! Но ведь вино нужно пить вечером. А днем нужно обедать. Разве уже вечер?

— Вечер, вечер, — хмуро кивнул Таонкрахт. — Можно сказать, уже ночь, так что ступай спать, дорогая!

— Ой, правда что ли, ночь? А почему еще светло? — простодушно удивилась она.

— Потому что вот такая хреновая ночь! — встрял я.

— Вот как! — искренне огорчилась женщина. — Ой, тогда я лучше и вправду пойду спать…

— Вот и ступай, — нетерпеливо сказал Таонкрахт.

— А это и есть твой демон? — с опасливым любопытством спросила она, указывая на меня.

— Ага, — ухмыльнулся я. — Я самый, кто же еще!

— А на вид совсем мальчик, как какой-нибудь юный шархи! — умилилась рыжая. — Ой, Конм, а давай его женим! У Наоргалей как раз дочка подросла, а не понравится она, другую найдем… Глядишь, поживет, как человек, и остепенится. А то такой славный мальчик, и почему-то демон!

Я расхохотался, уронив голову на руки. «Такой славный мальчик, и почему-то демон», — да уж, лучше и не скажешь!

— Не гневайся на мою жену, Маггот, — попросил Таонкрахт. — Она дура дурой, но добрая женщина.

— Да я и не гневаюсь…

— Ступай спать, Росрогниа, пока беду не накликала, — велел жене Таонкрахт.

— Да иду уже, иду.

Напоследок она отобрала у супруга посудину с вином, одним глотком выдула ее содержимое, небрежно зашвырнула опустевший сосуд в дальний угол зала, громко заржала — такой хриплый раскатистый хохот удается не всякому пьяному боцману! — и неторопливо пошла к выходу, плавно покачивая бедрами.

— Росрогниа — улльская княжна, — пояснил мне Таонкрахт, — во всяком случае, ее дед был улльским военачальником или что-то в этом роде… У них там свои обычаи.

Гальт и Бэтэнбальд дружно захохотали, словно услышали хорошую шутку. Впрочем, вполне возможно, так оно и было: я-то не знал, какие там обычаи у земляков этой рыжеволосой толстушки.

Смех смехом, а я последовательно осуществлял свой генеральный план: напивался. Кажется, еще ни одно дело в своей жизни я не доводил до конца с такой яростной одержимостью. В какой-то момент я обнаружил, что уже поглощаю розовую жидкость с резким запахом парфюма, ту самую, с которой начал сегодня свое утро мой приятель Таонкрахт.

— Это вино хоть и местное, с болотных виноградников, но тоже ничего, — прокомментировал гостеприимный хозяин.

— Только башка после него с утра трещит, как после удара моргенштерном, — неожиданно посетовал двухголовый.

Его жалоба вызвала у меня приступ гомерического хохота, и я долго уточнял, с трудом поворачивая непослушный язык: «А какая именно башка, правая или левая?» Гальт-Бэтэнбальд, по счастию, не обиделся. Впрочем, думаю, он просто не разобрал, что я там бормочу…

Потом творилось нечто невообразимое. Я уже почти не осознавал происходящее, только некоторые фрагменты реальности почему-то привлекали мое внимание. Помню, что Таонкрахт с мрачной одержимостью отплясывал какой-то немыслимый танец, размахивая невесть откуда взявшейся метлой. Пляска сопровождалась громом доспехов и заунывной песней, мотив которой казался мне смутно знакомым. Но исполнитель так отчаянно фальшивил, что определить наверняка было совершенно невозможно. Время от времени Таонкрахт притоптывал ногой, стучал по полу древком метлы и громко восклицал: «Йох! Унлах!» — что можно приблизительно перевести как «Так точно! Аминь!» или «Хорошо! Да будет так!» Впрочем, перевод мне тогда не требовался, а само звучание этих слов здорово поднимало настроение.

Гальт и Бэтэнбальд хрипло переругивались: один из них очень хотел сплясать со своим другом Конмом, а второй бурчал, что его и без пляски ноги не держат. Поскольку тело у них было одно на двоих, разрешить конфликт не представлялось возможным.

Что касается меня, я закончил этот замечательный вечер, рыдая на плече у своего «лучшего друга» Таонкрахта. Я горячо убеждал Великого Рандана, что ему попался самый задрипанный демон во Вселенной, и умолял его отпустить меня домой. За эту небольшую услугу я клятвенно обещал прислать к нему целую бригаду профессионалов, которые в два счета снабдят его бессмертием и могуществом по сходной цене. Смертельно пьяный Таонкрахт в свою очередь заверял меня, что я — самый крутой демон всех времен и народов. А если даже и не самый, то он уже согласен как-нибудь обойтись без могущества и даже без бессмертия, лишь бы я остался жить в его замке. Ему, оказывается, было чертовски одиноко все эти годы, а моя компания — именно то, что ему требуется.

— А как же Гальт и Бэтэнбальд? — печально вопрошал я.

— Они болваны, — не менее печально отвечал Таонкрахт.

— Я тоже болван, — признавался я, на что мой друг великодушно говорил: «Это ничего…»

Потом мы почему-то вспомнили инквизицию и начали строить планы страшной мести. Тот факт, что упомянутая институция давным-давно прекратила свое существование, нас совершенно не смущал.

— Мы им еще покажем, этим козлам! — с энтузиазмом обещал я Таонкрахту. — Это надо же додуматься — колдунов жечь! Их… то есть нас… то есть вас — и так мало!

Из коридора доносился нестройный хор местных смердов. Ребята проявляли солидарность с господином: если уж он нажрался в дым, значит, им сам бог велел следовать по его стопам.

В конце концов я отключился прямо в кресле, положив голову на стол. Последнее, что я слышал, был фантастический храп двухголового: Гальт и Бэтэнбальд воистину виртуозно чередовали вдохи и выдохи.

* * *

Утро все-таки наступило, к моему величайшему сожалению.

Я с самого начала знал, что за все придется расплачиваться, но не подозревал, что цена будет настолько высока! У меня болело все, начиная от головы и заканчивая мизинцем левой ноги, на которую, очевидно, кто-то наступил. О душе и желудке я уже не говорю: этим составляющим моего организма пришлось особенно туго.

Единственное, на что меня хватило, — потребовать, чтобы меня отнесли в постель. На самом-то деле мне хотелось только одного: повеситься, но я прекрасно понимал, что это слишком сложная и утомительная процедура.

По счастию, слуги Таонкрахта больше меня не боялись. Решили, очевидно, что похмельный демон не может быть по-настоящему опасен. Несколько дюжих ребят подхватили меня на руки и быстренько доставили в спальню.

К моему несказанному ужасу, Таонкрахт поплелся следом за мной. Кажется, он решил, что теперь мы с ним — такие великие друзья, что разлучаться нам не следует ни на секунду! Он еще и бубнил что-то душеспасительное: дескать, у него есть хорошее средство от такой беды, как похмелье. Впрочем, я все-таки снова уснул, несмотря ни на что.

Разбудил меня все тот же злодей Таонкрахт. Он совал мне под нос миску, наполненную черной вязкой дрянью, похожей не то на смолу, не то на расплавленный асфальт.

— Выпей, — настойчиво говорил этот гад. — Выпей, Маггот, и все будет хорошо.

— Не будет, — буркнул я, — потому что я не стану это пить!

— Как знаешь, — вздохнул он, — тогда я выпью это сам.

— На здоровье! — промычал я, натягивая на голову одеяло. — Чтоб тебя разорвало!

Перед тем как отрубиться, я услышал громкое бульканье, за ним последовало удовлетворенное кряхтение. Судя по всему, черная дрянь начала действовать, но я предпочел ухватиться за уникальную возможность навсегда покинуть мир живых. Впрочем, оказалось, что не так это просто…

Мое следующее пробуждение было столь же безрадостным, как все предыдущие. В моем изголовье по-прежнему сидел Таонкрахт, и это было ужасно: его рожа надоела мне пуще головной боли. Мне даже казалось, что сие зрелище является одной из основных причин моего скверного самочувствия.

— Ты в порядке, Маггот? — озабоченно спросил он. — Вот уж не думал, что тебе может быть плохо, как обыкновенному человеку…

— Сам виноват! — буркнул я. — Колдовал как попало, всучил мне это дурацкое человеческое тело. Хорошо хоть не двухголовое, как своему приятелю, как их там, не помню… В следующий раз будь осторожнее с ворожбой!

По мере того как я говорил, я сам начал верить в обоснованность своих претензий. «Я был таким хорошим демоном, а этот болван заключил меня в хилую телесную оболочку! — совершенно искренне думал я. — Ну, попадешься ты мне в лучшие времена, колдун-недоучка!»

— Ты гневаешься? — Таонкрахт изо всех сил старался сохранять спокойствие, но у него не слишком убедительно получалось.

— Гневаюсь, — честно сказал я. — А ты как думал? Прежде у меня никогда не болела голова.

Тут я немного приврал, но не слишком: ТАК она у меня действительно никогда не болела!

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Таонкрахт. — Может быть, ты все-таки попробуешь мое средство?

— Все, больше никаких экспериментов с неизвестными химическими соединениями! Хватит! — решительно отказался я. — Скажи своим придуркам, пусть принесут мне воды. И мне нужно остаться в одиночестве. Позарез нужно! Иначе я просто сдохну, и никто никогда не купит у тебя триста идиотских душ по сходной цене.

Мое пожелание имело неожиданные последствия. Я-то просто хотел послать своего радушного хозяина куда подальше. Но он решил, что мне нужно нечто большее.

— Хочешь сказать, тебе необходимо оказаться в месте, где вообще никого нет? — заинтересовался Таонкрахт. — Но зачем?

В моей раскалывающейся голове огненными буквами вспыхнула мысль: «Это твой шанс, парень!» Я сам не понимал, какой такой «шанс» имеется в виду. Я вообще ничего не понимал, но обеими руками вцепился в эту идею. От нее исходил сладкий запах свободы.

Только сейчас до меня дошло, что я с самого начала мог бы просто сбежать от этого горе-чернокнижника, борца с инквизицией и прочими религиозными суевериями, Великого Рандана, будь он неладен. Все равно он не собирался отправлять меня домой… «Сбегу! — восхищенно подумал я. — Точно сбегу! Никаких Таонкрахтов и их двухголовых приятелей, никаких воплей во дворе по утрам, и вообще — никого!» Это казалось мне царской роскошью.

И я распахнул свой болтливый рот. Меньше всего на свете меня беспокоил тот факт, что через пару дней Таонкрахт поймает меня на вранье. Все равно рано или поздно он поймет, что с самого начала ошибался на мой счет, так что лучше всего просто сбежать куда глаза глядят…

— Я должен попытаться исправить твою ошибку, — сказал я. — Есть способ вернуть мне мое настоящее огненное тело и мое могущество. Но я не могу ничего делать в твоем доме. Здесь полно людей, начиная с тебя и заканчивая этим красавчиком, твоим скотником, а чудеса неохотно происходят в людных местах… Кстати о красавчиках, почему мне никто не несет воду? Я пить хочу.

— Сейчас, сейчас. — Таонкрахт поспешно распахнул дверь в коридор и что-то заорал своим невменяемым вассалам.

Вопли возымели действие: он вернулся со здоровенным кувшином, наполненным водой. Я сделал глоток и чуть от счастья не умер.

— Я знаю, что нужно делать, — вдруг сказал Таонкрахт. — Есть одно хорошее место. Гробница моих предков.

— Так, так, так, — оживился я, — гробница предков, говоришь? А откуда у тебя взялись предки, друг мой? Ты же вчера сам говорил…

— Я говорил тебе правду. Разумеется, мои предки похоронены в другой земле, — невозмутимо согласился он. — В той земле, о которой я никогда не стану печалиться… Но мне пришлось построить здесь фамильную гробницу. Считается, что у всех людей есть родители. Не объяснять же местной черни, откуда я тут взялся!

— Разумно, — невольно улыбнулся я. А потом вспомнил еще кое-что, углядел неувязку, которая ускользнула вчера от моих пьяных глаз. Кажется, я действительно возвращался к жизни!

— Между прочим, я хорошо знаю тот Мир, о котором ты вчера рассказывал, — сказал я Таонкрахту. — У тамошних обитателей просто какая-то мания продавать свои души за сущие пустяки!

— Да, это правда, — согласился Таонкрахт. И задумчиво добавил: — Полагаю, для них это единственный способ убедиться в существовании души, в котором они по скудоумию и невежеству своему сомневаются. А если душу кто-то покупает, значит, она все-таки есть…

Я озадаченно покачал головой: вот уж не думал, что он такой мудрый! Но сейчас меня интересовали другие вещи.

— Я все хотел спросить, а почему у вас такие странные имена? Ты — Конм Таонкрахт, а твоего двухголового друга зовут… Черт, как же его зовут?!

— Гальт и Бэтэнбальд Ромрахт, — подсказал он.

— Ага. В том Мире, о котором ты мне вчера рассказывал, людей так не называют!

— Разумеется, не называют, — согласился он. — Как-то иначе, а вот как — не помню. Я забыл свое имя, пока блуждал во тьме. И не только я, все забыли… Урги дали нам новые имена, когда мы поселились на этой земле. Во всяком случае, Сох, которые заявились, чтобы назвать наши новые имена, утверждали, что это подарок от самих Ургов. Не знаю, может, врали… Да какая разница, как называться!

Я кивнул, допил воду, попробовал подняться и снова рухнул на кровать.

— Наверное, демоны не могут подолгу жить в человеческих телах, — испуганно предположил Таонкрахт. — Что-то ты совсем плохо выглядишь, Маггот!

— Вот именно! — подтвердил я. — А где он, этот твой склеп? Далеко отсюда?

— Нет, что ты. Неподалеку от замка. Но там никто не ходит: эти дурни всего на свете боятся, — утешил меня он. — К тому же считается, что в склепе живут призраки. Я сам пустил такой слух, а они всему верят.

«Плохо, что этот чертов склеп близко, — подумал я. — Не очень-то и сбежишь! Хотя… Почему бы и нет? Даже если там стоит какая-то дурацкая стража… Плевать, я на них немного порычу, а еще лучше — скажу, что я и есть призрак. Небось поверят… И вообще, сначала надо попробовать».

Мне все больше нравилась идея насчет «попробовать», но на ноги я поднялся только к вечеру. Все-таки пойло, которое я умудрился поглотить накануне, оказалось слишком уж термоядерным, да и количество измерялось совершенно фантастическими цифрами.

Таонкрахт не отходил от меня ни на шаг. Его назойливое присутствие достало меня до такой степени, что я с трудом удерживался от желания запустить ему в голову чем-нибудь тяжелым: все-таки мой инстинкт самосохранения — это нечто! Мой приятель порядком нервничал: с одной стороны, не решался меня торопить, с другой — вбил себе в голову, что я должен немедленно отправиться в склеп. Его очень впечатлило предположение, что демоны не живут подолгу в человеческих телах. Все-таки со мной были связаны очень большие надежды!

Когда я понял, что готов отправляться — хоть в склеп, хоть на край света, последнее из солнышек уже скрылось за горизонтом, расчертив стремительно темнеющее небо яркими белоснежными полосами.

— Пошли, — скомандовал я.

Воздух был головокружительно сладок, в небе светили целых две луны, а когда мы вышли за ворота, где-то вдалеке истошно заорало существо, которое вполне могло оказаться птицей. Я решил, что это добрый знак — просто потому, что мне позарез был нужен хоть какой-то добрый знак…

— Как скоро ты сможешь вернуться? — спросил Таонкрахт, останавливаясь у небольшого приземистого сооружения, которое, судя по всему, и было его хваленым фамильным склепом. — Утром?

— Не знаю, — безмятежно отозвался я. — Как получится… Да, только не вздумай сам за мной приходить: я даже не знаю, что может случиться, если кто-то мне помешает!

Он скушал мою наглую ложь и не поперхнулся. С другой стороны — а что ему еще оставалось?..

Глава 3

Урги

Примерно полчаса я вовсю наслаждался жизнью: сегодня я не раз с ужасом думал, что теперь до конца дней своих обречен видеть перед собой бордовое лицо своего приятеля Таонкрахта и его блеклые глазищи, выпученные, как у глубоководной рыбы, вытащенной на берег.

Жизнь без Таонкрахта казалась мне почти прекрасной, по крайней мере поначалу. Потом я все испортил: зачем-то в очередной раз попробовал совершить хоть какое-нибудь завалящее чудо — какие только глупости не приходят в похмельную голову!

Разумеется, у меня опять ничего не получилось. Вообще-то я с самого начала предполагал, что фокус не выйдет, но убедившись в этом на практике, утратил жалкие остатки самообладания. В результате, вместо того чтобы действовать, принялся обдумывать свое прискорбное положение. Лучше бы и не начинал! Ничего путного я не придумал, зато с ужасом осознал, что потерял абсолютно все — кроме разве что жизни. Впрочем, даже в этом я не был уверен до конца: такое место, как замок Альтаон, вполне могло оказаться обыкновенной посмертной галлюцинацией. А что, я бы не удивился: один двухголовый Гальт-Бэтэнбальд чего стоил…

Еще несколько часов я потратил на своеобразный психологический тренинг, в ходе которого убедился, что настоящая тоска доставляет ощутимую физическую боль — не самое приятное открытие! Боль концентрировалась в области желудка и ритмично пульсировала в такт моим отчаянным мыслям.

В конце концов я привык и к этой боли, и к своему отчаянию. Я вообще очень быстро ко всему привыкаю. Ленивые мысли о том, что мне следует покинуть склеп, уйти куда глаза глядят и попробовать как-то жить дальше, больше не вызывали у меня никакого энтузиазма. Мне не хотелось жить дальше, вот в чем беда. Впрочем, умирать тоже не слишком хотелось. Мысли о смерти доставляли мне мучительное неудобство, такое же противное, как давешнее похмелье. А безмолвное, неподвижное пребывание в темноте было почти похоже на смерть — именно то, что требовалось! Я подтянул колени к подбородку, обнял себя и затих. Сначала ушли путаные мысли, потом куда-то подевались мои растрепанные чувства, но что-то от меня все-таки осталось. Оно равнодушно пялилось в темноту и отсчитывало песчинки секунд, неспешно осыпающиеся на земляной пол склепа.

Сие сомнительное удовольствие было прервано появлением нового действующего лица, которое с ходу наградило меня увесистым комплиментом — именно то, что требовалось!

— Макс — хороший мальчик, — отчетливо сказала взъерошенная птица.

— Без тебя знаю! — огрызнулся я. Только потом подумал, что надо бы удивиться.

Я внимательно посмотрел на это чудо природы. Больше всего на свете птица была похожа на большую ворону, недавно предпринявшую жалкую попытку замаскироваться под попугая.

— Ну и откуда ты взялась? — поинтересовался я. — Великий Рандан Таонкрахт давеча рубаху на себе рвал, мамой клялся, что меня никто не потревожит в его семейном склепе, даже неприкаянные тени его безвременно почивших родственничков, благо у него отродясь не было этих самых родственничков… И это была лучшая новость за последние несколько дней! Видишь ли, птица, время от времени мы, демоны, испытываем необходимость побыть в одиночестве.

— Ты — не демон, ты — хороший мальчик, — возразила птица.

— Ну, хоть кто-то здесь это понимает! — фыркнул я. — Кто ты, гений?

— Я не гений, я птица, — сообщил мой новый пернатый друг. — Люди называют нас Бэ[15] — всех, без разбора. Но когда здесь жили Урги, они знали каждого из нас по имени. У них хватало мудрости ладить с нами…

— Урги? — с любопытством переспросил я. — А кто они, эти Урги? Таонкрахт мне что-то о них говорил, но в последнее время я совершенно не был способен воспринимать информацию. Да и лектор из него неважный. Хотя колдун он грозный, если принять во внимание, что он со мной сделал…

— Твой Таонкрахт — дурак и ничего не смыслит в настоящей магии. А с тобой ему просто крупно повезло.

— А мне-то как с ним повезло! — фыркнул я. — И никакой он не мой, к слову сказать… Я же не виноват, что этому идиоту срочно приспичило пообщаться с нечистой силой!

Я понял, что в моем распоряжении наконец-то появился собеседник, которому можно как следует пожаловаться на судьбу. Ребята, с которыми мне довелось общаться в последнее время, совершенно не подходили для этой цели. А птица показалась мне разумной и доброжелательной. Поэтому я жалобно сказал:

— Представляешь, я сидел дома и ждал свою девушку, мы с ней собирались немного погулять по городу. Все было так здорово задумано… И вдруг грохот, дым, темнота, мне становится жарко, я ору диким голосом и позорно теряю сознание, а потом обнаруживаю себя в камине у Таонкрахта, будь он неладен, этот мистик-любитель! Достопочтенный Таонкрахт почему-то принимает меня за демона — чушь какая-то!

Я внезапно понял, что почти готов расплакаться, и прервал свою пламенную речь, чтобы не опозориться окончательно. А то — что обо мне подумают разумные представители местной фауны?..

— Да, похоже, Таонкрахт навлек на тебя большую беду, — согласилась птица. И оптимистически добавила: — Не переживай, он все равно скоро умрет.

— Можно подумать, мне от этого легче! — буркнул я. — Но откуда ты знаешь, что он скоро умрет?

— Так должно быть, — неопределенно объяснила птица. — Да он и сам это знает. Он потому тебя и вызвал. Думает, ты подаришь ему бессмертие…

— Да, я в курсе! — фыркнул я. — Подарю, как же! А потом догоню и еще раз подарю… Тоже мне, нашел к кому обратиться! Я бы и сам не отказался от такого подарочка. Беда в том, что бессмертие вообще никому не светит, в том числе и мне самому. Так уж все устроено… Вот если бы меня взяли на должность старшего менеджера проекта, когда создавали Вселенную, все было бы устроено иначе. Но поскольку этого не случилось, теперь уже поздно что-либо менять…

— Ты смешной мальчик, — снисходительно заметила птица. — Ты говоришь непонятные слова, от которых мне становится весело.

— Да уж, что умеем, то умеем, всю жизнь только этим и занимаюсь, — невольно улыбнулся я. — Жаль только, что бедняга Таонкрахт не понял, о чем меня на самом деле следует просить… А, кстати, откуда ты здесь взялась, птица? Ты что, живешь в этом склепе? Или специально пришла меня проведать? И откуда ты знаешь, что меня зовут Макс? Я об этом пока никому не говорил: решил, что имя — такая штука, которую лучше держать при себе, если есть возможность…

— Я просто знаю, — ответила птица. — И конечно, я здесь не живу. Где это видано — жить в склепе?! А ты сам-то зачем сюда забрался? Искал путь к Ургам?

— Да какой там путь! Какие, к черту, Урги?! Просто мне показалось, что это — единственный способ остаться в одиночестве. Таонкрахт от меня ни на шаг не отходит. А когда я говорю, что хочу спать, ко мне присылают какого-то идиота, который скрипучим голосом поет мне колыбельную. Почему-то считается, что это ужасно круто. И еще по ночам меня навещают какие-то таинственные убийцы, чтобы скучно не было. А по утрам меня будят истошные вопли во дворе… И, между прочим, на месте господина Великого Рандана я бы сначала изобрел канализацию и водопровод, а уже потом принялся вызывать демонов… Как он сам-то выдерживает!.. В общем, когда я понял, что больше не могу переносить общество Таонкрахта и этих неподмытых жизнерадостных болванов, его слуг, я придумал какое-то бредовое мистическое дело, ради которого мне непременно следует уединиться. Таонкрахт проникся и предложил мне посидеть в склепе — а где же еще следует вершить всякие темные дела?! Честно говоря, я планировал собраться с мыслями, выспаться как следует, а там — чем черт не шутит! — может быть, и удрать отсюда.

Я удрученно покачал головой, поскольку подумал, что у меня наконец-то появился по-настоящему разумный собеседник, впервые с тех пор, как я с ужасом обнаружил себя в камине этого горе-чародея Таонкрахта, да и тот — птица…

— Тебе не следует сердиться на этих людей — что тебе до них! — сказала мудрая птица. — Тебе вообще не следует о них думать. Тебя хотят видеть Урги. Поэтому я здесь.

— Урги?! — удивился я. — Ну-ну…

— Они скоро придут сюда за тобой. А меня послали сказать, чтобы ты не сопротивлялся. Урги обычно производят неблагоприятное впечатление при первом знакомстве. Но они не хотят с тобой сражаться. Только посмотреть на тебя и немного побеседовать. Может быть, вы найдете общий язык… Урги уже давно совсем не похожи на людей, но с ними тебе будет легче договориться, чем с Таонкрахтом. Обычно они все понимают.

— Редкий талант! — усмехнулся я. — Ладно, я не буду сопротивляться. Все равно здесь у меня ничего не получается, я уже пробовал колдовать. Бесполезно! У меня не больше шансов совершить хоть какое-нибудь завалящее чудо, чем у самого никудышного слушателя каких-нибудь платных курсов экстрасенсов…

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовалась птица. — Яне понимаю некоторые слова… Хочешь сказать, что ты раньше умел совершать чудеса? А теперь больше не умеешь?

Я удрученно кивнул.

— Ничего, не огорчайся. Так бывает, — утешило меня это великодушное создание. — Может быть, это не навсегда…

Удивительно, но разговор с птицей меня здорово успокоил, и я с изумлением понял, что вполне могу снова заснуть — единственное, что требуется жертве жестокого похмелья, проверено опытом! Я так обрадовался этому открытию, что тут же свернулся калачиком на земляном полу склепа, не утруждая себя напрасными сожалениями по поводу отсутствия одеяла и подушки.

Я действительно тут же уснул — вот это, я понимаю, чудо! — и мне снились изумительные сны о доме, опасно похожие на реальность. Нежась в теплом омуте сновидений, я смутно припомнил, что у меня были большие проблемы, а потом с удовольствием решил, что все уже утряслось…

Но этому неземному блаженству пришел конец. Я проснулся, дрожа от холода, и тут же вскочил, дико озираясь по сторонам. Первые несколько секунд я вообще не понимал, что происходит, поскольку никак не мог выкарабкаться из сладкого тумана сновидений. А потом вспомнил, как на самом деле обстоят дела, и тихонько охнул от обрушившегося на меня отчаяния. Думаю, именно так чувствует себя человек, очнувшийся после наркоза, когда понимает, что пару часов назад ему благополучно ампутировали обе ноги.

В каком-то смысле мне все-таки было легче: по крайней мере, мое тело пока оставалось в целости и сохранности. У меня «ампутировали» только прошлое, мою единственную и неповторимую жизнь, которая как раз начала казаться мне по-настоящему прекрасной и удивительной. Удивительной, впрочем, она вполне могла считаться и сейчас, но вот эпитет «прекрасная» теперь был совершенно неуместен…

— Очень эмоционален, верно? Склонен преувеличивать свои переживания и давать волю чувствам. Как избалованная женщина из касты Хигги.

Я чуть не грохнулся в обморок, услышав бесцветный глуховатый голос, раздававшийся откуда-то из темноты. Потом до меня дошло, что голос не просто звучит, но еще и дает мне не слишком лестную характеристику. Он тем временем невозмутимо продолжил:

— Впрочем, в некоторых случаях это даже полезно…

— Что полезно? Кому полезно? — возмущенно взвыл я. — Кого это еще сюда принесло?!

— Разве его не предупредили о нас? — озабоченно спросил голос.

— Почему же, предупредили. Я послал сюда Бурухи, а на него можно положиться, — ответил другой голос. Они были так похожи, словно таинственный незнакомец говорил сам с собой.

— Ну тогда ладно… Мы — Урги, — последняя фраза явно предназначалась мне.

— Выразить не могу, как меня это радует, — горько усмехнулся я. — А вы что, невидимки?

— Обычно нет. Просто мы не хотим тебя пугать.

— Щадите мое душевное здоровье? — вздохнул я. — Можете не стараться: от него все равно уже ничего не осталось! А где птичка? Тут была такая замечательная, мудрая птица…

— А, ты имеешь в виду Бурухи. Он улетел. Если ты уже проснулся, нам незачем оставаться в этом склепе, — заметил Ург. — Мы пришли, чтобы пригласить тебя к себе.

«К себе» — это куда?

— Вниз, — лаконично объяснил Ург. Немного помолчал и добавил: — Мы уже давно живем под землей. Можешь поверить, у нас тебе будет гораздо комфортнее, чем здесь. Нам — тем более. Нам тяжело подолгу пребывать так близко к поверхности. Спустимся поглубже, там и поговорим. Ты согласен отправиться с нами?

— А что, разве мое мнение принимается в расчет? — Я был приятно удивлен. — И если я не захочу идти с вами, вы не станете меня принуждать?

— Зачем? — в голосе Урга звучало недоумение. — Ни один человек не нужен нам настолько, чтобы тащить его к себе силой. Если ты не хочешь идти с нами, не надо! Оставайся здесь, или возвращайся в Альтаон, или ступай на все четыре стороны. Ты волен делать, что хочешь.

— Да уж, нечего сказать, выбор у меня шикарный! — усмехнулся я. — Полная неизвестность или мой сердечный друг Таонкрахт… Понятно, что я выберу неизвестность, да еще и спасибо вам скажу!

— Это ни к чему: мы не нуждаемся в словах, выражающих благодарность. Мы и сами можем произнести сколько угодно таких слов, — флегматично возразил мой все еще невидимый собеседник. — Если ты принимаешь приглашение, следуй за нами.

— Как я могу следовать за вами, если я вас не вижу?

— Тебе не обязательно нас видеть. Вполне достаточно, если ты будешь видеть путь.

Я хотел было сказать, что никакого «пути» я тоже не вижу, но вдруг заметил у себя под ногами тоненький прямой лучик света. Эта яркая путеводная ниточка ненавязчиво приглашала меня следовать за ней в темноту. Я пожал плечами и решительно зашагал в эту самую темноту. Тому, кто потерял все, легко быть мужественным. Почти так же легко, как мертвому…

Прогулка оказалась долгой, мои спутники — молчаливыми, зато пейзаж призывал дать волю воображению: я по-прежнему не видел ничего, кроме трещинки золотистого света, аккуратно разрезавшей темноту на две одинаковые половинки.

Сначала я зачем-то считал шаги, потом сбился и принялся обдумывать свое положение. Дело кончилось тем, что я позволил себе малюсенькую надежду — недопустимая роскошь! «А вдруг сейчас эти крутые подземные жители скажут, что мое присутствие поганит их прекрасный и совершенный Мир, и прикажут мне убираться! Да еще и пинка под зад дадут, чтобы максимально ускорить этот замечательный процесс. Мистического такого пинка, от которого я очухаюсь у себя дома…»

От таких мыслей мои губы, уже уставшие кривиться в скорбной гримасе, невольно расплылись в мечтательную улыбку. Я то и дело напоминал себе, что обольщаться не стоит, но это не очень-то помогало…

— Мы почти пришли. — Глухой голос одного из моих спутников положил конец сладким грезам о скором возвращении домой. — Я должен предупредить тебя, что многие люди считают наш облик устрашающим. Постарайся не пугаться: это ни к чему и может помешать беседе.

— Ладно, постараюсь не пугаться, — согласился я. — Меня вообще довольно трудно теперь испугать. Я, знаете ли, несколько дней провел в обществе Великого Рандана Таонкрахта — тоже не сахар!

— Не говори ерунду. Таонкрахт не слишком красив, даже по человеческим меркам, но в его облике нет ничего, что может породить страх, — возразил Ург.

— Зато в облике его бубэра имеется кое-что, вполне способное породить страх, — ехидно сказал я. — Вы, часом, никогда не видели этого дядю? Весьма рекомендую: величественное, черт побери, зрелище!

— Что устрашающего и уж тем более величественного можно углядеть в облике бубэра? Не понимаю! — удивленно отозвался он.

Мое остроумие не имело тут успеха, зато я так увлекся воспоминаниями о бубэре, что не заметил, в какой момент исчез мой путеводный лучик света. Обнаружив, что оказался в полной темноте, я остановился.

Темнота озарилась холодным бледным светом; мгновение спустя я понял, что свет исходит от огромных — метра по три, не меньше! — но вполне антропоморфных тел. Их было много, как минимум несколько десятков. Сияющие великаны смотрели на меня, а я вовсю пялился на них: зрелище того стоило! Меня совершенно потрясли их лица: широкие, скуластые, с курносыми носами и огромными круглыми глазами. Урги, как мне показалось, были похожи друг на друга, как родные братья. Женщин среди них не было… впрочем, возможно, среди них не было и мужчин. Но все они явно принадлежали к одному полу; вопрос — к какому?.. Просторные балахоны скрывали от моих любопытных глаз все анатомические подробности.

— Смотрите-ка, а гость нас не боится, — одобрительно заметил кто-то из Ургов.

— Я же говорил, что после нескольких дней в обществе Таонкрахта и его дворни меня уже ничем не испугаешь! — усмехнулся я. — А вы не верили!

— Ты любишь шутить, — отметил один из них. — Это редкий дар.

— Разве? — удивился я. — Мне-то всегда казалось, что этим «редким даром» обладает каждый второй! Другое дело, что не у всех хорошо получается…

— Возможно, там, откуда ты пришел, все обстоит именно так. Но не в мире Хомана. Любовь к шуткам здесь большая редкость.

— Да? Плохая новость! — хмыкнул я. — То-то я чувствую себя так неуютно в вашем Мире — как, вы сказали, он называется? «Хомана»? Красивое слово.

— Как все слова Истинной речи, — согласился Ург. — Если хочешь, можешь сесть. Позади тебя находится кресло. Насколько я понимаю, в отличие от нас, ты не привык вести долгую беседу стоя.

Я обернулся и увидел пушистое облачко. Осторожно его потрогал. К моему удивлению, облачко оказалось вполне материальным: очень мягкая пружинящая поверхность, не похожая ни на один из известных мне материалов. Я все взвесил и оптимистически решил, что сидеть на нем, пожалуй, все-таки можно. Аккуратно поместил туда свою задницу и вежливо сказал:

— Спасибо. А о чем, собственно говоря, мы будем беседовать?

— Нам известно, зачем Таонкрахт призвал тебя сюда… — начал один из Ургов.

— Представьте себе, мне тоже это известно! — фыркнул я. — Он хочет, чтобы я даровал ему могущество, бессмертие и еще дюжину сувениров в таком роде — всего-то!.. В обмен он готов предоставить мне свою душу и души всех своих слуг в придачу. Выгодная сделка, нечего сказать!

— Ты собираешься выполнить его просьбу?

К моему величайшему изумлению, Ург спросил меня об этом совершенно серьезно. Сияющие лица его товарищей стали напряженными и внимательными, куда только подевалась их отрешенность!

— Ребята, не сходите с ума! — попросил я. — Собираюсь, не собираюсь… Какая, к черту, разница, что я там собираюсь?! Как, интересно, я сделаю этого кретина могущественным и бессмертным, если даже себе, любимому, не могу организовать такой скромный подарочек на Рождество! Пока я не попал сюда, я еще мог исполнить пару-тройку простеньких чудес — ничего из ряда вон выходящего, но для начинающего, вроде меня, неплохо… А здесь у меня вообще ничего не получается, я уже проверял. Впрочем, даже если бы я привел сюда своих могущественных учителей, никто из них не смог бы удовлетворить потребности господина Великого Рандана. Что касается бессмертия — это вообще бред: даже звезды рано или поздно гаснут, а уж они — куда более совершенные конструкции, чем люди… А свою долю могущества каждый получает от рождения. Можно научиться его использовать, можно не научиться. Второй вариант, к сожалению, более распространен… Но одолжить могущество у чужого дяди в обмен на какую-то дурацкую «душу» — так просто не бывает!

— Ты — странное существо, — заметил один из Ургов. — Ты говоришь, как великий мудрец, но чувства, которые ты испытываешь, не свидетельствуют о мудрости, скорее наоборот… Мы видим тебя насквозь: ты волнуешься, тоскуешь и на что-то надеешься, а мудрый человек никогда не станет растрачивать себя на подобные чувства!

— Просто мы с вами очень разные твари, ребята, — примирительно сказал я. — Какой из меня, к черту, мудрец… Там, где я родился, о маленьких детях иногда говорят: «Он уже все понимает, только на горшок еще не просится». У меня тот же случай: я уже знаю кучу замечательных вещей и могу довольно бойко о них рассуждать. Но вот применять эти полезные знания на практике пока не очень-то получается…

— Странные вещи ты говоришь… Неужели ты до сих пор не просишься на горшок? Это очень плохо.

Увы, Урги приняли мою метафору за чистую монету и теперь искренне мне сочувствовали. Пускаться в объяснения мне было лень, и я решил оставить все как есть. Пусть себе пребывают в уверенности, что я способен напрудить в штаны: по большому счету, это ничего не меняет.

— Ладно, не будем отвлекаться. — Мои собеседники тоже решили великодушно закрыть щекотливую тему. — Итак, ты не собираешься помогать Таонкрахту, мы тебя правильно поняли?

— Правильно, — вздохнул я. — Во-первых, я ничем не могу ему помочь. Во-вторых, не хочу. Он мне не нравится, знаете ли. В его обществе мне захотелось напиться, впервые за черт знает сколько лет!.. Впрочем, вы не обязаны верить мне на слово. На мой вкус, самый простой способ уберечь ваш прекрасный и удивительный Мир от моих безобразий — это отправить меня туда, откуда я пришел. Я бы и сам уже давно сделал ноги, но у меня почему-то ничего не получается…

— Так ты не хочешь здесь оставаться? — удивился один из Ургов. Его товарищи изумленно переглянулись и зашептались.

«Не хочу» — это еще слабо сказано! Мне здесь очень плохо, ребята. Разве вы не заметили? Мне всю жизнь твердили, что я совершенно не умею скрывать свои чувства! Да я и сам думаю, что так оно и есть…

— Ты не хочешь остаться и не можешь уйти? Кто бы мог подумать, что такое возможно! Но нам показалось, что тебе уже доводилось открывать Двери между Мирами…[16]

— Доводилось. Только я никогда прежде не делал это самостоятельно. Мне помогали. Мои учителя, мудрые всемогущие умники, до сих пор всегда оказывались рядом, когда это требовалось, а вот сейчас за моей спиной никого нет, и это в корне меняет дело… Я же вам сказал: с тех пор как я обнаружил себя в камине Таонкрахта, у меня ничего не получается. Какие уж там Двери между Мирами, я вообще ни на что не гожусь! Сигарету из Щели между Мирами добыть не могу… Может быть, потому что я попал сюда не по собственной воле, а в результате чужих экспериментов? Так бывает?

— Все бывает, — неопределенно согласились Урги.

— Ты говоришь неправду. Или не всю правду, — внезапно вмешался один из них. — «Ни на что не годишься» — как же! Хинфа не смог тебя убить. Мы знаем, что Сох посылали к тебе одного из лучших Хинфа, и дело кончилось тем, что он умер, а ты так и не проснулся…

— Я-то как раз проснулся, — вздохнул я. — Да, у него ничего не вышло. Но я ничего не делал, чтобы ему помешать. Может быть, он просто был не в форме?

— Не говори ерунду. Все Хинфа — великие маги, — серьезно возразил Ург. — Просто твоя сила столь велика, что он не смог с тобой справиться.

— А почему, в таком случае, у меня ни черта не получается?

— Тебе виднее, — невозмутимо ответил он. — Это твоя жизнь. Откуда нам знать?

— Ладно, не знаете — и не надо… Но, честно говоря, я здорово рассчитывал, что вы захотите мне помочь, — признался я. — Вы можете отправить меня домой?

Я еще не успел сформулировать свой вопрос, а ответ уже был мне известен: этого они не могут. Они вообще были не слишком могущественными, эти удивительные существа. Странные, необычные, иные — да, но совсем не могущественные!

Сам не знаю, как мне удалось так быстро с ними разобраться. Вообще-то со мною такое бывает: я — человек чужого настроения. Я вполне могу впасть в депрессию, если окажусь в помещении, где страдает пара-тройка глубоко несчастных людей. А могу испытать головокружительный «приход», случайно усевшись в автобусе рядом с наркоманом. Хуже всего, пожалуй, чужое похмелье: мне не единожды приходилось расплачиваться за дурацкую привычку своих ближних мешать джин с пивом, а потом спать в той же комнате, что и я… Но вот так, как сейчас: оказаться наедине с совершенно чужими мне существами и почти сразу, без тени сомнения, понять, чего они стоят, — такого со мной еще никогда не было!

Тем не менее боль разочарования не свалила меня с ног. Вместо отчаяния я ощутил только холод и пустоту, да и они были где-то далеко, словно пришли не из моего собственного сердца, а приснились моему далекому двойнику, который иногда видит меня во сне, а потому их можно было не замечать. Наверное, в моем организме наконец-то благополучно перегорели какие-то полупроводники, ответственные за отчаяние. Ничего удивительного, в последнее время им пришлось работать с удесятеренной нагрузкой.

— Мы не можем отправить тебя домой, — после недолгого замешательства признался один из Ургов. — Мы действительно позвали тебя сюда, чтобы убедить покинуть мир Хомана или хотя бы Альган. Дело, конечно, не в том, что ты кому-то мешаешь. Во Вселенной не так уж много существ, чье присутствие может нарушить равновесие Мира, и ты — не одно из них. Но твое участие в судьбе Таонкрахта может помешать правильному развитию событий…

— В смысле, вашим планам? — уточнил я. Не без ехидства, надо сказать, уточнил. Но Урги хранили невозмутимость.

— Нет, не нашим планам, а правильному развитию событий. Мы опасались, что ты захочешь помочь Таонкрахту, а он — один из тех, кто должен умереть.

— Почему? — с любопытством спросил я. — Он мне тоже не понравился, но если все, кто мне не нравится, начнут умирать, Вселенная станет довольно пустынным местом…

«Нравится», «не нравится»… Ты удивительное существо, пришелец! Несколько минут назад ты говорил, как мудрец, а теперь бормочешь, подобно несмышленым хурмангара!.. Рандан Конм Таонкрахт — один из альганцев. А всем альганцам скоро придется умереть, поскольку они прокляты. Они пришли сюда из иного Мира, и поначалу нам показалось, что они — хорошие гости. Мы приняли их и даже даровали им имена взамен утраченных. Мы позволили Сох открыть им некоторые старинные секреты, чтобы продлить их век: тела пришельцев были слабыми и недолговечными, но в их сердцах горел настоящий огонь, который нам захотелось сохранить… Поначалу все шло хорошо: альганцы были любопытны и изобретательны, они принесли на эту землю свежий ветер перемен. Но потом, спустя годы, их настигло проклятие. Никто не знает, откуда оно пришло, но мы предполагаем, что с их настоящей родины. Не знаю уж, какого грозного колдуна они ухитрились прогневать… С тех пор альганцы начали утрачивать свою удачу, огонь в их сердцах угасал, а разум становился ленивым и равнодушным. Ты ведь сам видел Таонкрахта! Сейчас он пьет, орет на своих слуг, а перед сном мечтает о том, как он станет Вандом — как будто власть над сотней таких же несчастных, как он сам, вернет ему утраченную жизнерадостность… Все бы ничего, но проклятие альганцев отягощает землю, по которой они ступают. А мы здесь для того, чтобы присматривать за этой землей…

— Если все эти ребята, альганцы, похожи на Таонкрахта и его двухголового приятеля, я вполне могу понять того, кто их проклинал! — невольно улыбнулся я. — Ладно, это их проблемы… А мне-то как быть? Я уже понял, что вы не в силах мне помочь, но может быть, вы знаете того, кто может?

— Что может? Открыть для тебя Дверь между Мирами? — заинтересовался самый говорливый из Ургов, тот, который прочитал мне познавательную лекцию об альганцах. — Не думаю, что кто-то станет совершать такое великое чудо только для того, чтобы помочь одному чужеземцу вернуться домой… Но ты можешь попробовать. На твоем месте я бы непременно отправился во владения Вурундшундба. Они с начала времен сторожат Дверь между Мирами и открывают ее, когда захотят. И самое главное: они очень любят порядок! Если ты сумеешь убедить их, что способен нарушить правильный ход вещей в мире Хомана, Вурундшундба непременно захотят от тебя избавиться. Правда, они могут решить, что убить тебя проще, чем выпроводить. Так что сначала тебе придется доказать им обратное…

— Ничего себе! — присвистнул я. — А может быть, мне обратиться к кому-нибудь другому?

Урги немного посовещались, потом один из них с сомнением покачал головой:

— Есть еще Нусама Шапитук,[17] но он не станет тебя слушать… Да ты до него и не доберешься. Разве что поймаешь нужный ветер…

«Нужный ветер»? — опешил я. — Что это за штука такая?

— Ты можешь задать нам еще тысячу подобных вопросов и даже получить тысячу вразумительных ответов, — мягко сказал Ург. — Но ответ, полученный на словах, не является настоящим ответом: от него нет никакой пользы. Ты не узнаешь, что такое «нужный ветер», пока не поймаешь его. Или пока он сам не поймает тебя — так тоже бывает…

— Я ничего не понимаю! — устало вздохнул я.

— Что ж, по крайней мере, сейчас ты знаешь, что не понимаешь ничего, — заметил Ург. — А если я дам тебе какие-то разъяснения, ты все равно ничего не поймешь, но, чего доброго, решишь, будто все понял. Ничего не может быть опаснее неосознанного невежества!

— Да, наверное… — вяло согласился я. — Впрочем, мне уже по фигу, если честно. Что-то я устал, ребята! Можно, я немного посплю? А потом еще поговорим…

— О чем? — удивился один из Ургов. — Мы уже все обсудили, гость. Если ты хочешь отдохнуть, мы проводим тебя на поверхность. Тебе нельзя у нас оставаться и уж тем более — спать.

— А как насчет законов гостеприимства? — опешил я.

— Не знаю, о чем ты говоришь. Мы живем по своим законам, — холодно ответил он.

— Ладно, — вздохнул я, — черт с ним, с вашим гостеприимством! Но мы еще не все обсудили. Я же не знаю, как найти этих… вырушуба, так, что ли?

— Вурундшундба, — поправил меня Ург. — Если ты рассчитываешь получить что-то вроде карты, на которой стрелочками отмечен предстоящий тебе путь, то ее у нас нет. И не только у нас, имей в виду: на Мурбангоне вообще нет никаких карт. Это строжайше запрещено. Наша земля не любит, когда люди пытаются нарисовать ее искаженный портрет… Когда отважные, но недальновидные мореходы Хабода[18] с Мадайка попытались изобразить схему своих странствий по нашей земле, их постигло безумие, и они до конца своей жизни скитались по болотам Ягисто, тщетно пытаясь вспомнить свои длинные имена…

— А как же пол в главном зале Таонкрахтовых владений? Он хвастался, что там изображена карта Альгана…

— Эта, с позволения сказать, «карта» настолько не соответствует действительности, что мы позволили Таонкрахту увековечить ее на своем полу. Так что не советую тебе применять воспоминания об этом красивом узоре на практике… Ничего, если ты по-настоящему захочешь найти Вурундшундба, как-нибудь найдешь. Здешние дороги неравнодушны к искренним желаниям путников, тебе повезло!

— Да уж, повезло… — буркнул я. — Ладно, если мне нельзя у вас переночевать, проводите меня к выходу, пожалуйста. Надеюсь, я не обязан возвращаться в склеп Таонкрахта? Я бы хотел оказаться на поверхности как можно дальше от его владений. Хоть это вы для меня сделаете? Насколько я понял, это в ваших же интересах.

— Даже если бы ты умолял нас вернуть тебя в Альтаон, мы не стали бы это делать, — подтвердил один из Ургов. — Пойдем, я провожу тебя наверх.

Я покинул уютное облачко, великаны Урги молча расступились, давая нам пройти. Я затылком чувствовал их тяжелые равнодушные взгляды. Они смотрели мне вслед, как смотрят усталые крестьяне на незнакомца, бредущего на закате через их село: без враждебности, но и без дружеского участия, даже без особого любопытства — дескать, прошел стороной, и слава богу!..

Мой проводник шел впереди — огромный, сияющий и великолепный, как галлюцинация религиозного фанатика. Теперь, когда я не видел его карикатурную физиономию, парень вполне мог сойти за бескрылого ангела. Впрочем, с чего я взял, что лица ангелов непременно должны соответствовать моим представлениям о красивом?!

— Я знаю, что ты устал, но нам предстоит долгий путь, — сказал Ург. — Здесь, под землей, нет Быстрых Троп. Поэтому постарайся собраться с силами. Тебе нельзя спать в наших подземельях. Это не мой каприз, а необходимость. Если ты уснешь здесь, то утратишь память о себе и не приобретешь ничего взамен. Не думаю, что тебе хочется стать чистой страницей…

— Не хочется! — подтвердил я.

Его слова так меня напугали, что сонливость как рукой сняло. Я вспомнил, как мучительно возвращалась ко мне память в тот вечер, когда идиотские заклинания Таонкрахта привели меня в этот Мир…

— Не надо так волноваться. Тебе ничего не грозит, если только ты не уснешь в наших владениях. А я пригляжу, чтобы этого не случилось, — успокоил меня Ург.

Некоторое время мы шли молча. Наконец я решил, что совместные блуждания по подземелью дают мне шанс получить хоть какие-то ответы на бесконечное число вопросов, которые у меня скопились. Все лучше, чем считать шаги, тем более что я опять сбился со счета…

— А можно узнать, кто вы? Со слов Таонкрахта я понял, что вы, Урги, — что-то вроде богов. Это правда? — нерешительно спросил я.

— Головы альганцев забиты суевериями, — снисходительно отозвался мой проводник. — Впрочем, это простительно: отсутствие истинного знания всегда порождает суеверия, а знание альганцам недоступно… Мы — не боги, мы — Мараха.[19]

— А что это такое? — оживился я.

— В переводе с Истинной речи «Мараха» означает: хозяева, — любезно объяснил Ург. — Так оно и есть: люди Мараха рождены, чтобы оберегать землю, на которой живут, разумно использовать ее дары и поддерживать равновесие Мира. Впрочем, звери и растения Мараха созданы с той же целью.

— Звери и растения? — Его ответ окончательно сбил меня с толку.

— Разумеется. А что тебя удивляет?

— Все! — честно сказал я.

— Так и должно быть, поскольку участь Мараха удивительна: можно сказать, что мир Хомана держится на наших плечах.

— Ничего себе! — уважительно хмыкнул я. В этот момент я слегка засомневался в собственной оценке возможностей Ургов. Мало ли что мне там показалось при первом знакомстве… — Значит, в каком-то смысле Таонкрахт не ошибся?

— Он ошибся. Боги — это боги, люди Мараха — это люди Мараха. Мы ходим разными путями, и у нас разные судьбы. В отличие от Мараха боги вольны делать все, что им заблагорассудится, поэтому их присутствие нередко доставляет нам немало хлопот… Счастье, что хоть ты не оказался одним из них!

— Куда уж мне! — невольно рассмеялся я. — Я — просто парень из другого Мира. Возможно, не без причуд, но не более того…

— Нам не раз доводилось встречать богов, которые выдавали себя за обыкновенных людей, — возразил Ург. — Некоторые из них делали это столь искусно, что им удавалось провести даже самого Шапитука… Варабайба, например, до сих пор умеет остаться неузнанным, если ему вдруг взбредет в голову немного побыть простым человеком, — и это при том, что все прекрасно осведомлены о его причудах…

Я не стал спрашивать, кто такой этот Варабайба и на кой черт ему оставаться неузнанным, если уж он — бог… И куда подевалось мое знаменитое любопытство?! Голова наотрез отказывалась усваивать информацию, которую щедро изливал на меня мой проводник. Чем больше он мне рассказывал, тем меньше я понимал. Поэтому я решил сосредоточиться на главном.

— А кто такие эти, как их… шубы? Ну, те могущественные ребята, которые могут отправить меня домой?

— Если ты действительно вознамерился найти Мараха Вурундшундба, тебе следует хотя бы запомнить слово Истинной речи, которое они используют, чтобы именовать себя, — строго сказал Ург.

— А что, они тоже Мараха?

— Да, разумеется.

— И вы, и они?

— Ну да. И они, и мы, и еще несколько десятков народов, из тех, что населяют Хоману. Мир следует поддерживать во многих местах сразу.

— А что ты говорил насчет животных и растений Мараха? Какие они? Разумные?

— Все Мараха разумны, но это — не главное наше отличие от прочих. — Мой лектор пожал огромными сияющими плечами, как мне показалось, с некоторой досадой.

— А какое главное?

— Не спеши, — посоветовал Ург. — Слова ничего тебе не объяснят. После того как ты встретишь на своем пути многих Мараха, ты сам поймешь, чем мы отличаемся от иных существ.

— Пожалуй, ты прав, — неохотно согласился я. — Что ж, поживем — увидим… Слушай, я уже понял, что карту, на которой отмечено, где нахожусь я и где живут эти, — я замялся и старательно, по слогам выговорил: — Мараха Ву-рунд-шунд-ба, взять неоткуда… Но может быть, ты все-таки можешь дать мне хоть какой-то совет: как их искать? Вот, предположим, я окажусь на поверхности земли. И что дальше? В какую сторону мне идти? На север, на юг? Куда?

— Я не знаю, что такое «север» или «юг». Но я догадываюсь, что ты имеешь в виду: ты хочешь, чтобы я указал тебе направление. Ты очень примитивно рассуждаешь, пришелец. Такая наивность подобает человеку хурмангара, который никогда в жизни не забредал дальше окраины ближайшего болота, а не страннику, заблудившемуся в чужом Мире. Не имеет значения, в каком направлении ты пойдешь. Важно только твое желание добраться до цели. Если ты скажешь себе, что хочешь добраться до Мараха Вурундшундба, и будешь тверд в своем намерении, рано или поздно твои ноги сами встанут на верный путь. Если же тебя одолеют сомнения и колебания — что ж, тогда ты обречен до конца жизни скитаться по лесам Мурбангона… Впрочем, не думаю, что тебе это грозит. У тебя глупая голова неопытного человека, но твое мудрое сердце принадлежит совсем иному существу, с которым ты сам, возможно, еще незнаком. Доверься сердцу и ни о чем не беспокойся, так будет лучше для всех.

— Хорошо, я попробую, — растерянно согласился я.

— Видишь — там, вдалеке пятнышко света? — внезапно спросил Ург.

Я вгляделся в темноту и кивнул. Впрочем, «пятнышко» — это было громко сказано. Бледная светящаяся точка, крошечная, как самая далекая из звезд, не более того…

— Там — выход, — коротко объяснил Ург. — Теперь ты не заблудишься. Я не могу идти дальше.

— Почему? Тебе нельзя выходить на поверхность?

— Нельзя. Знаешь, я ведь уже очень стар, — неожиданно признался Ург. — В свое время мы ушли под землю, чтобы убежать от старости и смерти. Можно сказать, нам это удалось… Мы до сих пор живы и все еще почти молоды, но только до тех пор, пока остаемся под землей. Это — правило, которое нельзя нарушать.

— Бессмертие — отличная штука, — вздохнул я. — Вот только во всех книжках, которые мне довелось прочитать, пишется, что за него приходится очень дорого платить… Теперь я вижу, что это правда — а жаль!

— Не так уж дорого мы заплатили, — возразил Ург. Впрочем, мне показалось, что он убеждает не меня, а себя…

— Ладно, если ты не можешь идти дальше, я, наверное, должен попрощаться, — нерешительно сказал я.

Честно говоря, эта идея не вызывала у меня особого восторга. Мой новый приятель Ург не был самым компанейским парнем всех времен и народов, но к его обществу я уже вполне привык. А предстоящее одиночество меня здорово пугало — просто потому, что, когда учишься играть в незнакомую игру, очень хочется, чтобы за твоей спиной стоял кто-нибудь, в совершенстве владеющий ее правилами… Особенно если подозреваешь, что ставкой в этой игре вполне может оказаться твоя собственная жизнь.

Впрочем, никакого могущественного мудреца за спиной мне не светило, и с этим надо было смириться…

— Подожди, — вдруг попросил Ург. — Если ты все-таки не тот, за кого себя выдаешь… Я очень прошу тебя: постарайся не навредить этой земле. Возможно, первое знакомство с этим Миром доставило тебе не слишком приятные впечатления, но ты еще успеешь убедиться, что он великолепен!

— Ладно, — пообещал я. — Если вдруг окажется, что я не тот, за кого сам себя принимаю… Постараюсь!

— Хорошо, — серьезно кивнул он. Немного помедлил, потом извлек из-под своего балахона что-то вроде тонкого одеяла. — Это — мой подарок, — объяснил он. — Укроет тебя от холода и от недобрых глаз. Не в моих правилах делать подарки, но что-то заставляет меня отступить от правил. Твоя удача, наверное, весьма велика… Теперь иди.

Я молча взял одеяло и пошел вперед, туда, где мерцала маленькая точка бледного света. Через полчаса подземный коридор вывел меня в просторную пещеру, и я с изумлением обнаружил, что «точка» оказалась одной из двух маленьких разноцветных лун, которые появляются на ночном небе после того, как его по очереди покидают все три солнца. Сейчас, кроме этого ярко-желтого кружочка на темном ночном небе, не было ничего: ни звезд, ни второй луны.

Я огляделся по сторонам, пытаясь понять, подходит ли эта пещера для безопасного ночлега. По правде сказать, она для него совершенно не подходила: вход был гостеприимно широким, а земляной пол — жестким и безнадежно сырым.

Я вышел наружу и снова огляделся. Почва под ногами подозрительно хлюпала и чавкала: кажется, меня занесло в болото! Вокруг был лес, не слишком густой, но вполне мрачный. Высокие деревья с длинными гладкими стволами и редкими кронами были похожи на злых баскетболистов. Кажется, они внимательно присматривались ко мне, и я не был уверен, что мое хваленое обаяние на них действует…

Я все взвесил и вернулся в пещеру: какая-никакая, а все-таки крыша над головой! Укутался в подарок Урга — одеяло оказалось даже более тонким, чем я думал, но все-таки лучше, чем ничего! — и закрыл глаза. Удивительное дело: я сразу же согрелся. А через несколько минут уснул так безмятежно, словно лежал в своей постели, а не в глубине неприветливого леса, в каком-то дурацком чужом Мире, будь он неладен!..

Сначала мне снилась всякая невнятная чушь, но перед самым пробуждением я услышал голос, негромкий, бархатистый и завораживающий:

«Первый ветер дует из стороны Клесс, — нараспев говорил голос, — и он напорист, словно выпущен из грудей пышного улла; он дует шесть дней. Другой ветер — это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая. Он дует две луны, затихая лишь на время. Третий ветер приходит редко, из тех мест, где его вызывают к жизни бушующие Хэба,[20] среди дюн, скал и озер».

Мне померещилось, что я вижу обладателя этого дивного голоса — он оказался облачком золотистого тумана, сияющим и подвижным. Я протянул руки, чтобы окунуть их в это облачко — почему-то мне показалось, что прикосновение к нему подарит мне наслаждение, о котором я и мечтать не смел, — и проснулся. В пещере было довольно светло, но никаких золотистых облаков тут, к сожалению, не обнаружилось.

«Овётганна и как бы Хугайда», — снова услышал я и поразился тому, как изменился дивный голос из моего сновидения: теперь он стал хриплым и очень тихим. А потом я понял, что сам произнес эти чарующие слова, смысл которых был мне совершено непонятен.

«Овётганна», — теперь уже осознанно повторил я, испытывая острое физическое удовольствие от соприкосновения губ с этим волшебным словом, словно оно было сочной виноградиной, перекатывающейся в пересохшем рту. — И что это за хрень такая — «Овётганна»?..

— У меня хорошие новости. Тебя теперь зовут Ронхул. Это имя — подарок Ургов. Они не успели сообщить его тебе и попросили меня передать…

Я вздрогнул: на сей раз голос определенно принадлежал не мне. Оглянувшись, я увидел своего старого знакомого — обшарпанного «попугая», который навестил меня в склепе.

— Рад тебя видеть, Бурухи, — улыбнулся я. — А с чего это Урги решили, что мне требуется новое имя?

— Потому что твое старое имя здесь не годится, — лаконично объяснила птица. — Да и потом ты же сам говорил, что не хочешь, чтобы его кто-то узнал… А какое-то имя тебе все равно понадобится. У каждого человека должно быть имя.

— Резонно. Но почему именно Ронхул? Мне не очень-то нравится…

— Потому что это — твое имя, — безапелляционно заявила птица. — Уж Урги-то разбираются, кого как зовут…

— Ладно, Ронхул так Ронхул — хорошо хоть не «Грязная Задница»! — фыркнул я. — Слушай, птица, если уж ты здесь, может быть, ты дашь мне совет: как раздобыть что-нибудь пожрать?

— С этим у тебя будут проблемы, — честно сказала птица. — Только не вздумай съесть меня: мясо птиц Бэ совершенно не годится в пищу!

— Я не буду тебя есть, даже если выяснится, что ты — самый крутой деликатес на сто миль в округе, — пообещал я. — Не улетай прямо сейчас, ладно?

— Ладно, — согласилась птица. — Если хочешь найти еду, тебе не следует оставаться на месте, Ронхул. В этой пещере ее точно нет!

Глава 4

Мэсэн

Через несколько минут после того, как мы покинули пещеру, Бурухи обратил мое внимание на высокое дерево с толстым угольно-черным стволом, ровным, как мраморная колонна. Верхушка дерева венчалась ярко-алой кроной, среди листьев виднелись крупные оранжевые плоды.

— Это утуутма — или просто тутма,[21] как говорят местные жители. У нее очень вкусные плоды. Попробуй, не пожалеешь!

— И как, интересно, я их достану? — жалобно спросил я. — Думаешь, я тоже умею летать?

— Хочешь сказать, ты не залезешь на это дерево? Экий ты беспомощный, — удивилась птица. — Ладно уж, я тебе помогу.

— Что бы я без тебя делал! — прочувствованно сказал я.

— Без меня ты бы пропал, — совершенно серьезно ответил мой временный ангел-хранитель.

Через несколько секунд птица положила в мои протянутые руки гладкий оранжевый шар. Он оказался еще больше, чем я думал: едва поместился в пригоршне. Тонкая кожица лопнула, обнажая сочную мякоть угольно-черного цвета. Несмотря на смутивший меня черный цвет, вкус плода тутмы оказался совершенно неописуемым: немного похоже на очень спелую хурму, но гораздо круче.

Я не дурак пожрать, но с трудом одолел сие чудо природы. Потом благодушно улыбнулся: теперь, на сытый желудок, я был вполне способен оценить неописуемую свежесть воздуха и удивительную красоту окружавшего меня леса — не слишком густого, а посему залитого разноцветным светом трех неярких, но теплых солнышек. Почва под моими ногами была не просто темной, а черной, как тушь, а небо над головой — ярко-бирюзовым. Теперь, когда я кое-как справился с истерическим желанием отменить навязанную мне реальность и никогда о ней не вспоминать, я не мог не признать, что попал в восхитительное место.

— Если разобраться, мне еще крупно повезло, — задумчиво сказал я птице. — Меня вполне могло бы занести в какое-нибудь пекло — с моим-то сомнительным везением! А этот ваш Мир — вполне приличное местечко… Как он называется, кстати? Урги мне сказали, но я забыл…

— Хомана, — важно сообщил Бурухи. — Это не просто «приличное местечко», а совершеннейший из населенных Миров, уж ты мне поверь!

— Ну, если учесть, что в этом мире есть такие замечательные существа, как ты… Будем считать, что он и правда «совершеннейший»!

Я решил, что к Бурухи следует усиленно подлизываться. Во-первых, эта удивительная птица знала множество полезных и интересных вещей — этакий специальный летающий путеводитель для новичков. Во-вторых, жизнь показала, что я не способен добывать себе пищу в этом лесу. Если очень припечет, я смогу залезть на какую-нибудь ветвистую яблоню, но высоченные гладкие стволы местных деревьев лишали меня уверенности в завтрашнем дне. И самое главное: присутствие этого доброжелательного существа возвращало мне душевное равновесие.

— Спасибо, — вежливо сказал Бурухи. — Урги тоже иногда меня хвалят. А от людей обычно не дождешься…

— Кстати, о твоих приятелях Ургах, — вздохнул я. — Они сказали, что мне следует отправиться туда, где живут эти, как их там… — я наморщил лоб и старательно, по слогам выговорил: — Ву-рунд-шунд-ба! Но они не указали мне направление. Ты тоже не знаешь, в какую сторону я должен идти?

— Не знаю, — призналась птица. — Я умею летать, поэтому меня никогда не интересовали пути, проложенные по земле… Но это не беда: если ты действительно хочешь найти Вурундшундба, ты непременно их найдешь! Что-нибудь случится: или ты сам найдешь нужную тропу, или, по крайней мере, встретишь того, кто знает дорогу.

— Урги тоже так говорили, — хмуро сказал я. — Если честно, я бы предпочел более традиционный способ вести поиски… Ладно, скажи хоть, в какую сторону следует идти, чтобы не вернуться в Альтаон?

— Сейчас ты от него удаляешься, — сообщил Бурухи. — Так что можешь смело идти вперед.

И я «смело пошел вперед» — а что мне еще оставалось?.. Бурухи удобно устроился на моем плече, заявив, что нет дураков крыльями махать, когда можно прокатиться на таком покладистом человеке. Я не возражал, разумеется. Меня преследовало ощущение, что я стал похож на пирата — в экзотическом костюме из сундуков Таонкрахта, да еще и с таким пернатым другом на плече…

Через несколько часов мои ноги начали умолять меня дать им небольшую передышку. Я не возражал — что ж я, зверь какой? Уселся на густую желто-зеленую траву, вытянул свои многострадальные конечности — иногда выясняется, что человеку нужно совсем мало, чтобы стать счастливым!

— Тебе повезло, — неожиданно сказала птица. — Сюда едет Мэсэн. Я только что видел его сверху. Ты тоже скоро увидишь: он за теми деревьями и через несколько минут будет здесь.

— А кто это — Мэсэн?

— Как тебе сказать… Он — лесной житель, вольный человек. Таких людей в наших местах раз-два — и обчелся. Если сможешь с ним поладить, поедешь дальше с комфортом. У Мэсэна есть телега!

— Усраться можно, как круто! — от души рассмеялся я.

Бурухи несколько секунд глядел на меня круглыми блестящими глазами, а потом отвернулся. Мне показалось, что он на меня дуется.

— Эй, я не хотел тебя обидеть, — примирительно сказал я. — Я все время ржу по пустякам, не обращай внимания!

— А ты меня не обидел, — невозмутимо откликнулся Бурухи. — Смейся сколько хочешь, не в этом дело… Просто мне уже давно пора лететь обратно. Я все думал, что надо бы сказать тебе, что дальше ты должен идти один.

— Ой, а вот это действительно паршиво! — От моего хорошего настроения камня на камне не осталось. Без особой надежды я спросил: — А тебе обязательно улетать?

— Обязательно. Я — не какой-нибудь бродяга. Мое гнездо не может пустовать вечно!.. Я знал, что ты огорчишься, поэтому все откладывал прощание. Тебе сейчас будет очень трудно: ты — неопытный путешественник. Так что попробуй поладить с Мэсэном. Он хороший спутник. Сильный и сведущий. Возможно, он даже покажет тебе Быструю Тропу[22] — именно то, что тебе нужно.

— А что это такое — Быстрая Тропа? — спросил я. — Ург, который провожал меня, тоже что-то такое говорил. Дескать, под землей нет Быстрых Троп…

— Конечно, нет, — подтвердил Бурухи. — Где это видано, чтобы под землей были Быстрые Тропы?!

— Но что это такое?

— Есть разные дороги. Обыкновенные, вроде той, по которой ты сейчас шел. С ними все просто: всегда заранее знаешь, сколько времени отнимет у тебя путешествие в то или иное место, и все зависит только от крепости твоих ног. Есть дороги, по которым можно идти всю жизнь и никуда не прийти — моли свою судьбу, чтобы она уберегла тебя от такой участи! И есть Быстрые Тропы. Если ты пойдешь по такой тропе, тебе будет казаться, что ты идешь по самой обыкновенной дороге. Но через несколько дней ты можешь оказаться там, куда мне не долететь, и даже всадник на хорошем коне будет добираться до следующего года… Когда идешь по Быстрой Тропе, самое далекое путешествие становится коротким.

— Ничего себе! — я озадаченно покачал головой. — Полезная штука!

— Да — для тех, кто ходит по земле, — равнодушно согласилась птица. — До свидания, Ронхул. Не грусти, я не улечу, пока не уверюсь, что с тобой все в порядке. Посмотрю, поладишь ли ты с Мэсэном, — с верхушки вон того дерева. Все-таки он охотник, а птичье мясо считается деликатесом у некоторых неразумных людей.

— Хочешь сказать, что таких птиц, как ты, едят? — ужаснулся я. — Как это может быть? Ты же умнее, чем люди!

— Скорее уж люди глупее, чем я. В том-то и проблема, — печально сказал Бурухи. — Поди объясни дураку…

Потом мой пернатый приятель проворно замахал крыльями и скрылся в пестрой мешанине алой, черной и темно-зеленой листвы. А через несколько секунд из-за деревьев наконец-то показался обещанный Мэсэн.

Он действительно ехал на телеге. В телегу было запряжено удивительное животное: огромное толстое существо жизнерадостно розового цвета. Впрочем, мать-природа потрудилась расчертить эту тушу черными тигровыми полосами. Про себя я сразу окрестил его «свинозайцем»:[23] розовое тело зверя было вполне поросячьим, крошечные тусклые бусинки глаз довершали сходство, но кроме этого сие чудесное создание было украшено ушами Микки-Мауса и наделено двумя огромными передними зубами, которым мог бы позавидовать любой грызун. Думаю, каждый зуб был размером с мою ладонь, а то и больше.

Меня так потряс представитель местной фауны, что я не сразу обратил внимание на его владельца. Я вспомнил о Мэсэне только после того, как он сам подал голос.

— Ты кто? — весело спросил он. — Разбойник небось? Что-то твоя рожа мне незнакома…

— Никакой я не разбойник, — возмутился я. — Еще чего не хватало!

— Да вот и я гляжу — не похож ты что-то на разбойника, — неожиданно согласился он. Издал какой-то невероятный звук — местный вариант «тпр-р-ру». «Свинозаяц» послушно остановился, его хозяин ловко выпрыгнул из телеги и уставился на меня.

Я ответил ему полной взаимностью: во все глаза пялился на своего нового знакомого. Высокий, немного сутулый, крепкий и жилистый, одетый в широкие кожаные штаны, стоптанные сапоги с короткими рыжими голенищами и лохматый меховой жилет прямо на голое тело — вот уж у кого был самый что ни на есть разбойничий вид! — с хитрющей загорелой рожей, обрамленной копной спутанных кудрявых волос, и внимательными узкими зеленоватыми глазами — он мне скорее понравился, чем нет.

— Так кто ты все-таки? — наконец спросил Мэсэн. — Ты ведь не один из альганцев. Ты на них не похож, хотя одет, как сам Таонкрахт. А может, ты — его незаконный сын? — Он тихонько захихикал, тут же осекся и испытующе уставился на меня — а ну как я обиделся?

— Меня зовут Ронхул, если это тебе интересно, — я пожал плечами. — Я не альганец и уж тем более не сын Таонкрахта…

— Вот и хорошо, — обрадовался Мэсэн. — Не люблю я их племя! А где ты разжился таонкрахтовым шмотьем? В этих местах никто, кроме него, не одевается в белое и уж тем более в сиреневое. Рандан Таонкрахт издал закон, в котором говорится, что это его цвета, а всем прочим запрещено их носить — под страхом вечной цакки… И почему ты бродишь по лесу, да еще и в одиночестве? Ищешь клад? Я могу помочь. Я в этих лесах все знаю.

— Я действительно кое-что ищу, но не клад. Я ищу дорогу к людям Вурундшундба. Слышал о таких? Может быть, ты мне поможешь, если уж ты все знаешь? — Я понятия не имел, как мне вести себя с этим странным человеком, и поэтому решил использовать свое единственное смертельное оружие: убойную искренность в больших дозах.

— Ничего себе! — присвистнул мой новый знакомый. — А на кой они тебе сдались, эти ведьмаки? Ты хоть знаешь, кто они такие?!

— Понятия не имею, — искренне сказал я. — Но Урги сказали мне, что…

— Ты видел Ургов? И говорил с ними? — недоверчиво спросил он. — Как это может быть? Не завирайся!

— Делать мне больше нечего! Ну, говорил я с ними, не далее как этой ночью — и что с того?

— А какие они? — В его голосе звучало опасливое любопытство, которое оказалось сильнее недоверия.

— Большие, в два человеческих роста, если не больше. Курносые, круглоглазые, светятся в темноте. Они живут под землей и не могут оттуда выйти, поскольку на поверхности их настигнет старость, от которой они когда-то убежали. И вообще странные типы: не то люди, не то привидения — невесть что, — сообщил я, не слишком надеясь, что Мэсэн мне поверит.

Но он поверил.

— Высокие, говоришь? Светятся? Слушай, а ведь мне один послушник Сох то же самое твердил. Мальчик заблудился в лесу, когда его послали испытывать удачу, а я нашел его на болоте, накормил и проводил до опушки леса, так что, можно сказать, его удача действительно велика… А как ты к ним попал? — нетерпеливо спросил он.

— Они сами за мной пришли.

— Куда это они за тобой пришли?

— В гробницу Таонкрахта, — честно сказал я.

— Так ты — призрак его предка? — опешил он.

— Нет, — улыбнулся я, — не призрак. Всего-навсего демон, которого он вызвал. При этом Таонкрахт чего-то напутал в заклинаниях, так что теперь я пытаюсь найти того, кто поможет мне сделать отсюда ноги. Урги сказали, что Вурундшундба знают, что делать с такими, как я.

— Так ты и есть тот самый демон, о котором судачат птицы Бэ по всему Альгану? Я-то думал, что это враки: Таонкрахт вечно что-то выдумывает, чтобы его боялись еще больше…

— Похоже на него, — улыбнулся я. — Тем не менее ты-то его вроде не боишься…

— Я никого не боюсь, — просто сказал Мэсэн. — Я умею хорошо делать две вещи: драться и прятаться. Поэтому мне никто не страшен. Я даже вас, демонов, не боюсь! Ты, например, совсем не страшный.

— Да, к сожалению, — усмехнулся я. — Но может быть, ты все-таки покажешь мне дорогу? Одна птица сказала, что ты знаешь какой-то «быстрый путь»…

— Быструю Тропу, — поправил он. И ворчливо добавил: — Эти птицы вечно метут, что попало!..

— Так ты можешь показать мне эту самую тропу или нет? — нетерпеливо спросил я.

— Поехали со мной, — решил он. — Я накормлю тебя ужином, у меня много еды. А за это ты расскажешь мне, каково оно — быть демоном? И про Таонкрахта расскажешь: давненько я о нем ничего новенького не слышал!.. А потом мы поищем твою Тропу. Я не знаю, где она находится, но я знаю, как искать. Может, и найдем… Ничего, со мной не пропадешь, Ронхул!

Мне очень хотелось ему верить: не пропасть — это именно то, что мне требовалось!..

Я поднял голову — туда, где в гуще листвы затаился мой пернатый друг по имени Бурухи. Следовало сказать ему спасибо и попрощаться: кажется, с Мэсэном мы вполне поладили, так что мой опекун мог спокойно отправляться домой. Но, памятуя о том, что местные жители любят лакомиться птичьим мясом, я не стал орать вслух какое-нибудь дурацкое «до свидания». Я очень надеялся, что мудрая птица без всяких слов почувствует, как я ей благодарен.

— Скажи, пожалуйста, а «Мэсэн» — это имя или звание? — вежливо осведомился я, устраиваясь в телеге. «Свинозаяц» тут же зашагал вперед. Для существа такой комплекции он оказался вполне проворным, но, думаю, пешком у нас получилось бы быстрее…

— Мэсэн — это я! — гордо ответил мой новый знакомый. — Зачем мне еще какое-то имя или звание?

— Я хотел спросить: а что это значит? Кто ты? Чем ты занимаешься? Ты не похож ни на Таонкрахта, ни на его слуг.

— Спасибо на добром слове, — ухмыльнулся Мэсэн. — Еще чего не хватало! Я — не альганец, но я — вольный человек. Я живу в своем собственном доме в лесу и делаю, что хочу, а не то, что мне прикажут. Я поставляю дерьмоедов во все окрестные замки! — последнюю фразу он произнес так гордо, словно сообщал мне по секрету, что является советником какого-нибудь местного президента, как минимум!

Я не удержался от смешка.

— Что ты им поставляешь?

— Не «что», а «кого»! Я же сказал — дерьмоедов! Без меня все эти важные господа давно бы пропали… Я ловлю грэу и бэу на болоте, здесь, неподалеку. Из них получаются хорошие дерьмоеды: эти твари прожорливы и им совершенно все равно, что именно жрать. При этом сами они не гадят, только жиреют и растут… Знаешь что, Ронхул? Я возьму тебя на охоту, завтра же. Посмотришь, как я их ловлю. Получишь удовольствие! А потом поищем твою Быструю Тропу. Идет?

— Идет, — растерянно согласился я. И осторожно спросил: — Слушай, я так и не понял: что за дерьмоеды такие? Зачем они нужны?

Мэсэн заразительно расхохотался.

«Зачем они нужны» — это надо же! Экий ты непонятливый, Ронхул! А еще демон… Чтобы жрать дерьмо, разумеется. Должен же его кто-то жрать…

— Вот этого я и не понимаю. Почему кто-то обязательно должен жрать дерьмо?

— Ну а куда его девать? — удивился Мэсэн.

— Как это — куда? — Несколько секунд я хлопал глазами, а потом прочитал своему новому приятелю краткую, но емкую лекцию о канализациях. Мое выступление привело его в замешательство.

— Ты что?! — наконец вымолвил он. — Ну, сказанул! Как это можно — зарывать дерьмо в землю? Там же Урги живут! А они не любят чужое дерьмо. Это ведь Урги приказали, чтобы дерьмо никогда не лежало ни на поверхности земли, ни на дне водоемов, ни даже в болотах. А Сох за этим очень строго присматривают. Они вообще-то мужики не злые, но за такое убивают на месте!

— Что, Сох не разрешают людям ходить в туалет?

— Да нет, почему же… Разрешают. Это ведь такое дело, что не запретишь… Они только следят, чтобы дерьмо не оскверняло землю. В свой горшок каждый может делать, что душе угодно. Но потом будь добр, скорми это своему дерьмоеду, и чтобы ни крошки не упало на землю… Зато по малой нужде можешь ходить где хочешь.

— Так демократично! — расхохотался я. — Ну и проблемы у вас, ребята! Я-то думал, что эти Сох — крутые колдуны, а они — просто смотрят, кто куда гадит…

— Зря ты так, Ронхул. Они очень могущественные, — строго сказал Мэсэн. — Не гневи судьбу, а не то нарвешься на Хинфу ночной порой!

— А я уже однажды нарвался, — гордо сказал я.

— И что? — обалдел Мэсэн.

— А ничего особенного. Он умер.

На его лице появилось выражение откровенного недоверия. Я пожал плечами.

— Спроси у кого-нибудь из таонкрахтовой дворни, когда привезешь им очередную партию дерьмоедов!

— Ну да, ты же демон… — теперь Мэсэн смотрел на меня с явным опасением.

— Между прочим, я его не убивал, — честно сказал я. — Я просто спал. А вот он пытался меня убить. Что ему удалось, так это разбудить меня, а потом тихо скончаться в изголовье моей постели.

— Ну, дела! — растерянно сказал Мэсэн. Мне показалось, что он ужасно не хочет мне верить, но у него ничего не получается. — Выходит, с тобой лучше не ссориться, — решил он. — Ну да я и не собирался…

— Вот и хорошо, — улыбнулся я, — не люблю ссориться.

— Ну, это смотря с кем, — ухмыльнулся Мэсэн. — Вот с нашими разбойниками ссориться — одно удовольствие! Они совсем не умеют драться.

— Как же так? — удивился я. — Они же разбойники. Драка — это же их хлеб!

— Да какое там… Они просто беглые слуги альганцев. Ты же видел небось, какие у них слуги, — снисходительно сказал он. — А у этих хватило ума дать деру. Одним приспичило носить белую одежду, другие проворовались на кухне и испугались, что их посадят в цакку, третьим просто стало скучно сидеть за оградой… А в лесу им хорошо. Здесь даже последний болван прокормится. Болотная умала растет круглый год — хоть и мелкая, да вкусная. И стада литя[24] повсюду бродят, а такого неуклюжего зверя даже безрукий подстрелит. И ни одного альганца — чем не житуха!

— А что, разве их не ловят, этих разбойников?

— Да кому они нужны! Их бывшим хозяевам плевать, сколько никчемных болванов бродит по замку: несколько сотен или несколько сотен без одного десятка… Зря они так, конечно. Переловили бы своих красавцев — житья от них нет!

— Понятно, — кивнул я. — А чего ты с ними не поделил?

— Так у них же почти нет дерьмоедов, — он хлопнул рукой по колену и расхохотался. — Только в одной банде и есть: они его как-то с собой со двора сманили, молодцы! Крутые ребята: все в сиреневом — Таонкрахт бы их голыми руками задушил, если бы увидел… А остальным приходится складывать свое дерьмо в мешки и таскать за собой до лучших времен. Поначалу они пробовали гадить где попало, но после того как в лес пришли Хинфа и извели несколько десятков немытых засранцев, до всех дошло, что с такими вещами лучше не шутить… А у меня дерьмоедов полным-полно: я же их ловлю! Вот они губу и раскатали. Все время пытаются стащить хоть одного плохонького грэу: ловить-то их эти болваны не умеют, для охоты особая смекалка нужна. А я решил, что бесплатно у меня никто ничего не получит!

Я озадаченно покачал головой. Вся эта история с дерьмоедами совершенно не укладывалась в рамки моих представлений о человеческой жизни. Да уж, ну и проблемы у некоторых…

— А вот сейчас и посмотришь, как я развлекаюсь, — весело сказал Мэсэн. — Везучий ты, однако, Ронхул!

— Что ты имеешь в виду? — переполошился я.

— Вон там в кустах — засада, — жизнерадостно объяснил Мэсэн. — Эти дурни думают, что они хорошо спрятались!

Про себя я подумал, что на мой вкус «дурни» спрятались неплохо: лично я до сих пор никого не заметил. Свист летящего дротика тут же положил конец моим сомнениям. Впрочем, немудреное метательное оружие вонзилось в землю в нескольких шагах от телеги.

— Ничего не умеют, косорукие! Ну сейчас мы им зададим жару! Йох! Унлах! — Мэсэн одним молниеносным движением распряг своего «свинозайца».

— Чужие! — повелительно сказал он, указывая на густые заросли кустов впереди.

Огромный неповоротливый зверь перешел на какой-то неописуемый галоп. Через несколько секунд он вломился в кустарник. Оттуда немедленно раздались отчаянные вопли. Мэсэн ухмыльнулся, спрыгнул с телеги и устремился вслед за своим домашним любимцем, устрашающе размахивая здоровенной дубиной — я так и не заметил, как она оказалась в его руках. Не успел я и глазом моргнуть, а он уже вытаскивал из кустов двух отчаянно сопротивляющихся и громко визжащих типов, пестрые лохмотья которых были до боли похожи на сомнительные наряды таонкрахтовых слуг. Одного Мэсэн сразу же огрел своей кошмарной дубиной, другой, голову которого украшал не то шлем, не то причудливой формы ночной горшок, как-то умудрился вырваться и даже пробежал несколько шагов. Мэсэн настиг его одним прыжком и со всего размаха опустил свое грозное оружие на причудливый головной убор. Парень хлопнулся на землю, продолжая вопить и ругаться — тут ему явно не хватало интеллекта: до меня долетало исключительно слово «жопа» в самых разных падежах. Из кустов тем временем выскочили еще несколько разбойников. Я сразу заметил, что среди них была женщина — высокая, очень худая, что-то без умолку верещащая. Она показалась мне самой бесстрашной — или самой невменяемой — из них, поскольку сразу поперла на Мэсэна, кидая в него дротики, пучок которых сжимала в одной руке. Самое удивительное, что она умудрилась промахнуться даже с расстояния двух шагов! Дело кончилось тем, что Мэсэн огрел ее дубиной — мне показалось, что вполсилы: она бухнулась на землю, но явно не слишком пострадала. Последним из кустов вышел «свинозаяц». К моему безмерному ужасу, он вяло жевал окровавленный продолговатый предмет, который оказался человеческой рукой. Зверь огляделся по сторонам и направился к лежащим на земле людям. Он с явным удовольствием прошелся по телу отчаянно визжащей женщины, она задергалась и затихла — не то умерла, не то просто потеряла сознание. Остальные разбойники окончательно запаниковали и бросились в бегство. Кошмарный «свинозаяц» тем временем с наслаждением топтал еще одно лежащее на земле тело. Парень с горшком на голове отчаянно пытался подняться на ноги. Мэсэн неожиданно проникся к нему сочувствием: легко, как ребенка, поднял за шиворот, одним проворным движением обшарил его карманы, ничего там не нашел и укоризненно покачал головой, потом извлек из-за пояса своей жертвы связку дротиков, небрежным, но удивительно ловким движением зашвырнул их в телегу — дротики шмякнулись в нескольких сантиметрах от моей левой ступни. Закончив обыск, Мэсэн поставил парня на ноги и легонько подтолкнул в спину.

— Беги, дурак, а то умрешь! — с заметным сочувствием сказал он.

Горемычный разбойник старательно выполнил его инструкцию: на полусогнутых ногах припустил вслед за своими товарищами. Мэсэн одобрительно кивнул и лениво позвал свое ручное чудовище.

— Все, Куптик, иди сюда. Успокойся, чужие ушли.

Зверь тут же послушно прекратил топтать кровавую массу, в которую превратилось тело незадачливого разбойника, подошел к хозяину и подставил ему свою ушастую голову, требуя заслуженной ласки.

— Ты мой умник, — Мэсэн почесал его за ухом. — Молодец, хорошо поработал.

— Да уж, — растерянно подтвердил я.

— Ну как, тебе понравилось, Ронхул? — Мэсэн лукаво щурился, трепал по щетинистому загривку свою боевую скотину.

— На их месте я бы обходил тебя стороной, — признал я. — Или эти еще не знали, кто ты такой?

— Да знали они, знали, — отмахнулся он. — Просто эти дурачки тут же забывают, что с ними случилось. Уверен, уже завтра они будут гадать: куда подевались их дружки, а послезавтра даже не вспомнят, что те когда-то были рядом…

— Что, правда забывают? — изумился я.

— А то! С другой стороны, если бы они все помнили, их жизнь была бы совсем хреновой, — рассудительно заметил Мэсэн.

Он подошел к затоптанной женщине, деловито обшарил ее неподвижное тело, изъял еще одну связку дротиков и большой нож топорной работы.

— В хозяйстве пригодится, — пояснил он. И добавил, возвращаясь к только что прерванному разговору: — Когда у тебя такая хреновая жизнь, лучше забывать как можно больше!

— Тебе их жаль? — спросил я. — Тогда зачем ты так круто с ними обошелся?

— Докучают, — коротко объяснил он. Немного подумал и решительно сказал: — Нет, Ронхул, мне их не жаль. Еще чего не хватало! Просто я рад, что сам таким не родился. Сколько живу на свете, столько радуюсь. Моя мать была из касты Ханара,[25] а отец… кто его знает! Мать говорила, что какой-то шархи из Клохда. Думаю, так оно и было. Повезло дуре! Ну а мне-то как повезло…

Я не стал углубляться в дебри незнакомых терминов: если честно, мне было глубоко плевать и на генеалогическое древо своего нового приятеля, и на всякие там невразумительные «шархи», «клохды» и «ханары». Кровавая мазня на темной траве не давала мне сосредоточиться на процессе познания. Впрочем, Мэсэн мне по-прежнему вполне нравился, а расправа с несчастными разбойниками внушала уверенность, что этот дядя вполне способен оградить меня от всех неприятностей, которые ждут одинокого путника в незнакомых лесах. Больше мне ничего и не требовалось, кроме разве вот загадочной Быстрой Тропы, которую он обещал для меня поискать…

Мэсэн неторопливо запряг свое кровожадное чудовище в телегу. Я внутренне содрогнулся оттого, что был вынужден находиться в непосредственной близости от этого плотоядного бегемота с обманчивой внешностью плюшевой игрушки, но взял себя в руки — «не до истерик сейчас, барышни!» — и сделал вид, что мне абсолютно по фигу, кто там тянет эту телегу, лишь бы пешком не ходить. Мэсэн, к счастью, не заметил моей внутренней борьбы, уселся рядом, ободряюще похлопал кошмарное создание местной природы по жирной заднице, и мы отправились дальше.

Приближался вечер, в лесу быстро сгущались сумерки. Почва становилась все более топкой, колеса телеги то и дело увязали, и «свинозайцу» приходилось прилагать ощутимые усилия, чтобы тащить ее дальше. Я отметил, что здесь нет ни мух, ни комаров, ни их эквивалентов, и это был приятный сюрприз. Вскоре мы подъехали к высокой ограде, сплетенной из тонких древесных стволов. Впрочем, сооружение производило впечатление прочного и вполне надежного.

— Приехали, — объявил Мэсэн. — Это мой дом, Ронхул. Сейчас повеселимся!

— Что, еще одна засада? — понимающе спросил я. — Опять разбойники?

— Да нет, какая там засада! Жрать будем. Не знаю, как ты, а я проголодался.

Двор за забором оказался просторным и порядком запущенным: то тут, то там росли пучки странной изжелта-бледной травы, повсюду валялись обрывки веревок и старые тряпки, под высоким кривым деревом, усеянным огромными белыми цветами, стояли латаные сапоги.

Рядом с сапогами топталось совершенно голое, невероятно уродливое существо, отдаленно напоминающее человека. У него была темная кожа цвета хаки, гладкая и блестящая, словно ее смазали маслом. Тело казалось невысоким, но очень массивным, с широченной грудной клеткой, руки существа почти достигали земли, а ноги были непропорционально короткими, толстыми и кривыми, совсем как у полоумного Таонкрахтова скотника. Лицо существа даже нельзя было назвать топорной работой: топор — слишком ювелирный инструмент для такой работы! Скорее уж тут поработал экскаватор: выкопал две ямы для глаз, еще одну — для рта, а излишки ссыпал в центре лица, благодаря чему существо обзавелось большим плоским носом. Этот красавчик издавал тихие звуки, похожие на удовлетворенное ворчание. Кажется, он был нам рад.

— Кто это? — шепотом спросил я.

Мэсэн насмешливо покачал головой.

— Кто, кто… Ну не жена же! Дерьмоед мой, разве не видно?

— А я еще никогда их не видел, — объяснил я.

— Ну и дела! — удивился Мэсэн.

— Я был у Таонкрахта всего два дня. А у Ургов — несколько часов…

— Да ну тебя! Зачем Ургам-то дерьмоеды? — испуганно сказал он. — Не гневи судьбу, Ронхул! Ну и язык у тебя…

— Язык как язык, — вздохнул я. — Слушай, а он — человек?

— Он — дерьмоед, — авторитетно объяснил Мэсэн. — А пока я его не поймал, он был болотным бэу.

— Значит, не человек, — с непонятным мне самому облегчением заключил я.

— Ты уже налюбовался? — вежливо осведомился он. — Пошли жрать, Ронхул. А то я один пойду, а ты осматривайся.

— Лучше я пойду с тобой. Будем считать, что я уже налюбовался…

В глубине двора стоял небольшой одноэтажный домик с жизнерадостной остроконечной крышей и маленькими окошками. Его стены были увиты толстыми черными стеблями каких-то вьющихся растений, которые я не мог отождествить ни с лианой, ни с лозой: почти без листьев, зато усеяны многочисленными красными цветами. Домик произвел на меня хорошее впечатление: он был обшарпанным, но уютным, как старая дача, хозяева которой предпочитают отдыхать на природе, а не заниматься бесконечным ремонтом.

Внутри царил типичный холостяцкий беспорядок. Посреди большой комнаты стоял длинный узкий стол на коротеньких ножках. Возле стола примостилось такое же низкое ложе, покрытое рыжей шкурой какого-то огромного жесткошерстного зверя. Напротив ложа, с другой стороны стола — широкая деревянная скамья, тоже укрытая меховой подстилкой. В глубине комнаты стоял сундук, такой огромный, что в нем вполне можно было поселиться: в свое время мне доводилось жить и в более тесных помещениях! Повсюду валялся какой-то хлам, ценный и не очень, но меня никогда не смущал беспорядок в чужих жилищах. Так даже лучше: стеснительный гость, вроде меня, в неприбранном доме чувствует себя свободнее, чем в стерильной гостиной, больше похожей на музей мебели.

Мэсэн огляделся по сторонам, прошелся по комнате, то и дело пиная ногами свое добро, — явно что-то искал. Наконец извлек из-под скамьи большую свечу, куда-то вышел и через мгновение вернулся. Теперь свеча в его руках горела ярким красноватым пламенем. Он торжественно водрузил ее в центре стола.

— А это «правильный огонь» или как? — опасливо спросил я. — А то Таонкрахт мне говорил, что есть такой огонь, который лишает памяти… Не хотелось бы разделить печальную участь этих ваших забывчивых разбойников!

— Я что, похож на идиота? — возмутился Мэсэн. — Это обыкновенный огонь. Я сам его разводил. Он приносит только свет и тепло — и ничего больше. Мой огонь не даст тебе новых знаний, как огонь Ургов, но и дураком не станешь, не бойся.

Я испытующе посмотрел на Мэсэна. Он действительно не был похож на идиота. По правде сказать, он производил впечатление самого нормального человека в этом Мире, так что я расслабился.

— Садись. Или ложись, если хочешь поваляться. Не стесняйся! На кухню я тебя все равно не пущу: не люблю, когда мне мешают хозяйничать, — добродушно сказал Мэсэн.

Я с удовольствием принял его предложение и вытянулся на рыжей шкуре. Ноги, утомленные долгой прогулкой, а потом еще и вынужденной неподвижностью во время поездки в телеге, тут же принялись объяснять мне, что я плохо с ними обращаюсь. Впрочем, через несколько минут их возмущение превратилось в приятную тяжесть, я окончательно расслабился и чуть было не задремал.

Задремать мне не дал Мэсэн. Он вернулся, большой, шумный, чрезвычайно довольный собой и жизнью, водрузил на стол невероятных размеров блюдо с огромными кусками жареного мяса. Аромат, исходивший от блюда, кружил голову и заставлял желудок болезненно сжиматься от сладких предчувствий: то ли мой новый приятель был обалденным поваром, то ли я так проголодался.

За едой мы молчали. Собственно говоря, у Мэсэна просто не было возможности говорить: он ел с такой невероятной скоростью и столь глубокой концентрацией, словно поглощение пищи было своего рода боевым искусством, в котором он достиг невиданных высот. Я всю жизнь был не дурак пожрать, особенно после долгой прогулки на свежем воздухе, но рядом с этим дядей мои усилия были почти незаметны. Впрочем, я наелся до состояния анабиоза: понял, что просто не смогу встать из-за стола и вообще ничего не смогу — никогда.

— Йох! Хорошо повеселились, — наконец вымолвил Мэсэн, отваливаясь от опустевшего блюда и утирая пот с раскрасневшегося лица. Посмотрел на меня и умилился: — Эк тебя сморило! Ладно уж, дрыхни здесь!

— А ты? — вяло спросил я.

— А у меня есть хорошее ложе на кухне. Заодно присмотрю, чтобы дерьмоед туда не забрался…

— А что, бывает? — Я не удержался от кривой улыбки.

— Один раз было, — мрачно сказал Мэсэн. — Сожрал все мои припасы, коврик, скатерть и два табурета, сволочь… Я его тут же продал, конечно, и завел нового — а толку-то! Убытки были большие… Ладно, я пошел. Завтра еще наговоримся.

Я положил под голову одеяло, подаренное Ургом, и заснул прежде, чем хозяин дома задул свечу, — вот это, я понимаю, наркоз! Ужин Мэсэна подействовал на меня куда сокрушительнее, чем давешняя попытка утопить свои беды в Таонкрахтовом пойле: на какое-то время я стал человеком без проблем, просто куском сытой, довольной спящей плоти, и это было восхитительно…

Мэсэн поднял меня на рассвете. Он был бодр и свеж и жаждал отправиться на охоту — непременно в моем обществе. Послать его подальше я, разумеется, не мог: обещание поискать для меня Быструю Тропу связало меня по рукам и ногам. Это было чертовски неприятно: ни тебе возмутиться, ни тебе кофе в постель потребовать. Впрочем, какой уж тут кофе!..

Пришлось ограничиться умыванием. Никакой ванной комнаты тут, понятное дело, не было, так что я предавался водным процедурам во дворе, где обнаружилась бочка с холодной водой, прозрачной, как слеза человека-невидимки. Мои страдания были вознаграждены еще при жизни. Во-первых, умывшись, я почувствовал себя так, словно только что на холяву разжился новым телом, которое всю жизнь делало утреннюю зарядку, исповедовало раздельное питание по Бреггу, никогда не курило, ложилось спать на закате, поднималось с петухами и исполняло еще несколько дюжин утомительных ритуалов, продлевающих жизнь в среднем на пятнадцать суток… А во-вторых, хозяин дома ждал меня за накрытым столом, чтобы напоить почти настоящим чаем. Вообще-то это был прозрачный темно-красный отвар из местной растительности, но он произвел на меня неизгладимое впечатление: чертовски вкусно! Эту роскошь следовало закусывать светло-оранжевым медом, большие, почти идеально круглые комки которого лежали в огромном тазу. Мед тоже был совершенно изумителен: не такой сладкий, как знакомые мне версии, с кисловатым привкусом лесных ягод и тонким ароматом цветов.

— Йох! Поехали! — решительно сказал Мэсэн, когда я покончил с третьей кружкой его божественного утреннего пойла. — Путь неблизкий, а дело хлопотное.

Он запряг в телегу своего кошмарного «свинозайца», и мы отправились в путь.

— Страшный все-таки у тебя зверь! — искренне сказал я, припоминая вчерашнюю расправу с разбойниками. — Такого в лесу встретить — невелика радость…

— Куптик, что ли? Да ну тебя, Ронхул! Эти звери — самые безобидные создания! Они боятся не только людей, а вообще всего, что движется, даже питупов.[26] Просто своего я хорошо выдрессировал, — объяснил он. — А что делать, когда такая жизнь?

— А кто такие «питупы»? — поинтересовался я.

— Питупы — это наш сегодняшний обед, если повезет. Толстые глупые птицы, которые с перепугу сами падают в руки хорошему охотнику…

— Не говорящие, часом? — встревожился я, вспомнив своего приятеля Бурухи.

— Да ну тебя, тоже мне сказал! — ухмыльнулся он. — Говорящие — это только птицы Бэ, других говорящих птиц здесь нет… Слушай, так ты что, вообще ничего не знаешь?

— Почти ничего, — вздохнул я. — По крайней мере, ничего такого, что могло бы мне здесь пригодиться. Может, хоть ты меня просветишь?

— А я-то думал, что ты меня будешь развлекать, — огорчился он. — Ладно, давай так: сначала ты расскажешь, как живут демоны, а на обратной дороге я буду языком молоть. Сообщу тебе все, что захочешь.

— Ладно, — согласился я, — могу и рассказать. Дурное дело нехитрое!

Часа два я трепался, не закрывая рот. Получился этакий дикий коктейль из воспоминаний детства и последних страниц славной истории Тайного Сыска.[27] Это звучало так нелепо, что я сам себе не верил — а ведь говорил чистую правду, словно поклялся на Библии с утра пораньше. Мэсэн слушал меня, затаив дыхание. Сначала он то и дело перебивал меня недоверчивыми репликами типа «Врешь небось», «Ну, не заливай!» — но потом добровольно прекратил комментаторскую деятельность: очевидно, понял, что ТАКОЕ придумать никому не под силу.

Наконец мой бенефис подошел к концу. Телега остановилась: почва под колесами к этому времени стала уже такой топкой, что даже могучий «свинозаяц» не смог тащить нас дальше.

— Хорошо ты рассказывал, — мечтательно сказал Мэсэн. — И жил ты, видать, неплохо. Знал бы заранее, сам бы демоном родился! Ну да чего уж теперь жалеть: дело сделано… Ладно, пошли. Попробую тебя удивить.

Я подумал, что лучше бы не надо, но промолчал: все равно ведь удивит, даже если специально стараться не будет…

Мэсэн тем временем достал из телеги целую кучу хлама: сначала на свет божий была извлечена давешняя дубина, потом — круглый металлический шлем, похожий на казан для плова, и ветхая шапка из толстого войлока. Шапку он напялил на свою кудрявую голову, сверху водрузил «казан» — вид у него при этом стал совершенно идиотским! Напоследок он вывалил на траву огромные сапоги, столь уродливые и бесформенные, что я их почти испугался.

— Надень, — великодушно предложил он. — У тебя вон какая красота на ногах. Не убережешь. Это же болото!

Я все взвесил и понял, что он прав. Мои башмаки были мне дороги не только как память о доме: ни летать, ни тем более ходить босиком я не умею.

Я быстро переобулся, удивляясь тому, что не поместился в один из этих чудовищных сапог целиком, и мы занялись пешей ходьбой по болоту. Сделав несколько шагов, я понял, что мой приятель оказал мне неоценимую услугу: ноги увязали почти по щиколотку. Я заметил, что у самого Мэсэна была совершенно особая, нелепая, но идеально подходящая для данных условий походка: он шел короткими шагами, высоко поднимая ноги, чуть ли не касаясь коленями подбородка, но очень быстро, так что каким-то чудом не успевал увязнуть. Создавалось впечатление, что он весит раз в пять меньше, чем я, или же земное притяжение не очень-то над ним властно. Я попробовал скопировать его манеру ходьбы — не могу сказать, что очень удачно, но через некоторое время заметил, что ноги проваливаются уже не столь глубоко.

— А теперь стоп! — жизнерадостно скомандовал Мэсэн.

Я послушно остановился.

— Что, пришли?

Он кивнул и указал пальцем вперед.

— Видишь кочки? Вот там они и сидят. Хорошие взрослые грэу, худые и голодные. Из таких получаются самые лучшие дерьмоеды! Бэу тоже ничего, но их сначала надо дрессировать: очень уж глупые, все норовят земли нажраться, а потом от дерьма нос воротят. Впрочем, для себя я всегда оставляю бэу: их гораздо меньше, поэтому мне все завидуют…

— Еще бы, — с сарказмом сказал я. — Как такому счастью не позавидовать!

Мэсэн с энтузиазмом закивал. Он абсолютно не уловил моей иронии — оно и к лучшему!

— И как ты их будешь ловить? — с любопытством спросил я.

— Сейчас увидишь… Только держись в стороне и помалкивай: у тебя же нет шлема…

— А это обязательно? — встревожился я.

— Как тебе сказать… В общем-то совершенно необязательно, если только ты не собираешься поохотиться на грэу.

Любезно подарив мне сие объяснение, Мэсэн — я глазам своим не поверил! — принялся лупить дубиной по своему шлему. Он выдерживал какой-то своеобразный ритм, от которого мне стало не по себе: начало подташнивать, да и голова тут же заныла, словно ко мне вернулось давно позабытое похмелье — сколько можно-то?! Сам же Мэсэн, судя по всему, чувствовал себя просто великолепно: он еще и пританцовывать начал, так увлекся!

Ближайшая к нам кочка тем временем зашевелилась. Только сейчас я понял, что на ней сидело трое существ, очень похожих на дерьмоеда, которого я видел вчера во дворе у Мэсэна. Правда, эти были повыше и гораздо тоньше. Грэу, как он их величал, были голые, безволосые, с блестящей кожей цвета хаки, они сливались с темным мокрым грунтом и такой же темной растительностью — не удивительно, что я не сразу их углядел. «Мимикрия называется», — насмешливо подумал я и внутренне содрогнулся, поскольку вдруг осознал, какая невероятная, непреодолимая пропасть отделяет меня от того мальчика, который когда-то узнал это мудреное слово в средней школе, на уроке зоологии, по которой у него всегда были пятерки… Да уж, вот это, я понимаю, достижение!

Грэу тем временем неторопливо брели навстречу Мэсэну. Я заметил, что в своих тонких, свисающих почти до земли руках они сжимали дубинки — не такие огромные, как у моего приятеля, но все-таки вполне внушительные. Впрочем, судьба Мэсэна не вызывала у меня ни малейшей тревоги: я отлично помнил подробности «великой битвы» с разбойниками, а эти несчастные болотные жители с длинными тощими телами и паучьими конечностями выглядели куда более жалкими и беспомощными, чем наши вчерашние недоброжелатели. Они были похожи на больных обезьян: такие же человекообразные и длиннорукие, но при этом напрочь лишенные обезьяньей жизнерадостности и тяжелой, но мощной природной энергии, которой обладают только звери, не испорченные длительным общением с человеком, а иногда — годовалые дети, выросшие на природе. Грэу показались мне вялыми и апатичными, как старые обитатели обнищавшего захолустного зоопарка.

Наконец один из них добрел до Мэсэна и несколько раз огрел его своей дубиной по голове. Удар был не слишком сильным, хотя голове, не защищенной шлемом, такие испытания явно противопоказаны. Что касается Мэсэна, он и бровью не повел, а ответил своему оппоненту полной взаимностью: пустил в ход свое грозное оружие. Грэу тут же свалился к ногам победителя. К моему величайшему изумлению, его товарищи не пустились наутек. Они по очереди подошли к Мэсэну и обменялись с ним некоторым количеством ударов. Через минуту на земле валялись три неподвижных тела, а Мэсэн с довольной улыбкой повернулся ко мне.

— Йох! Унлах! Вот так я ловлю грэу! — гордо сказал он. Ну прямо Геракл, только что одолевший Гидру…

— Круто, — уважительно сказал я. И тактично поинтересовался: — А почему ты позволил им бить тебя по голове? Ты же легко мог увернуться!

— Ха! Конечно, мог, — согласился он. — Но в том-то и вся хитрость, чтобы не уворачиваться от их ударов — если, конечно, хочешь добыть больше одного грэу зараз. Если бы я увернулся от первого грэу, его приятели тут же удрали бы обратно в болото. А так они видели, что мы с их сородичем беседуем, значит, все в порядке…

«Беседуете»?! — изумился я. — А мне показалось, вы просто лупили друг друга дубинами по голове.

— Ты не поверишь, Ронхул, но именно таким способом они разговаривают! — Мэсэн одарил меня снисходительной улыбкой, обнажив желтые, но крепкие зубы, заостренные, как у зверя. — И я знаю их язык. У грэу не слишком сильный удар, и они немногословны, поэтому их вполне устраивает такой способ общения. Но долгий разговор с ними мало кто выдержит! Думаешь, зачем бы я стал надевать на голову эту тяжеленную дрянь? Я и шапки-то не люблю носить: голове тесно…

— И о чем вы говорили? — растерянно поинтересовался я.

— Грэу поздоровался, а потом спросил меня, чего мне нужно, — невозмутимо объяснил Мэсэн. — А я честно сказал ему, что пришел за ним, чтобы отвести его туда, где много еды. Дальше он не смог слушать, как видишь. С остальными я говорил о том же… Ничего, к ночи оклемаются, черепа у них крепкие! Пошли, поможешь мне допереть их до телеги… Я затем тебя и позвал на охоту: трудно одному троих утащить, а туда-сюда ходить неохота.

С этими словами Мэсэн подхватил двух бесчувственных грэу — по одному в каждую руку — и неторопливо пошел назад. Теперь его ноги то и дело погружались в зыбкую почву чуть ли не до колена, а длинные конечности его жертв волочились за ним, вычерчивая причудливую колею. Я с отвращением посмотрел на темное грязное тело, которое мне предстояло тащить на себе. Больше всего на свете мне хотелось все бросить и смыться, но деваться было некуда. Мэсэн был моей смутной надеждой быстро добраться до загадочных Вурундшундба, которые, в свою очередь, были моей еще более смутной, но единственной надеждой вернуться домой. Я окончательно запутался в паутине собственного производства, сотканной исключительно из многочисленных надежд…

Одним словом, у меня не было выбора. Поэтому я стиснул зубы и схватил в охапку мерзкую тварь.

К моему величайшему удивлению, от тела грэу исходил тонкий аромат каких-то неизвестных специй, совершенно не похожий на звериную вонь или даже на запах вспотевшего человеческого тела. Это была хорошая новость. Впрочем, меня поджидал и неприятный сюрприз: грэу весил несколько больше, чем мне бы хотелось. Промычав «Но пасаран!» сквозь стиснутые зубы, я кое-как приподнял его с земли и поволок по следам Мэсэна. Следующие полтора часа были чуть ли не самыми ужасными в моей жизни: я пыхтел, хрипел, чертыхался, потел, как борец на ринге, то и дело ронял бесчувственную тварь на землю, но все-таки допер тяжеленную тушу до телеги. До сих пор не знаю, как мне это удалось. Мэсэн смотрел на меня со снисходительной улыбкой: он-то, гад, даже не запыхался!

— Да, они тяжелые, — сочувственно сказал он, — а на вид и не скажешь… Это потому, что не гадят никогда: все, что сожрали, при них остается. Хорошо еще, что ты демон: обыкновенный человек его нипочем не дотащил бы!

— Ты-то двоих уволок! — завистливо сказал я.

— Так то я, — Мэсэн пожал плечами и просто пояснил: — Я же этим всю жизнь занимаюсь. Это мой хлеб… Кстати, о хлебе: пока ты там возился, я-таки поймал питупа. Так что живем, Ронхул! Знал бы ты, как я их жарю: обмазав глиной, чтобы ни капли жира не утекло. Эх, теперь поскорее бы до дома доехать!..

Его здоровый оптимизм оказывал на меня самое благотворное воздействие. На какое-то мгновение я поверил, что загадочный питуп, запеченный в глине, действительно способен сделать меня счастливым, и гори все огнем! Потом я, конечно, вспомнил, что мы так и не поискали путь к Вурундшундба, и решил, что сегодня нам уже будет не до того. Я слегка приуныл, но надо отдать должное Мэсэну: с тех пор как мы встретились, меня перестали терзать приступы депрессии, больше похожие на официальные дружеские визиты в ад. Мои беды, конечно, оставались со мной, но рядом с этим неунывающим дядей они казались вполне преодолимыми.

Мы уложили свою добычу в телегу. Я с удовольствием переобулся: тяжеленные болотные сапожищи к этому моменту вызывали у меня тихую, почти сладкую ненависть. Я забился в дальний угол телеги, подальше от начинающих шевелиться грэу. Мэсэн же невозмутимо уселся прямо на одно из тел, как на большую жесткую подушку. Зубастый «свинозаяц» прекратил обгладывать симпатичный колючий кустик, состояние которого к этому моменту было более чем плачевным, и мы наконец-то поехали.

— Ты обещал рассказать мне об этом Мире, — напомнил я Мэсэну.

— Ну, обо всем Мире я не так уж много знаю, — беспечно признался он. — Мне это ни к чему… А вот об этой земле — запросто! Я объездил весь Альган — от Грэнг Пастпта до Кейр Шантамонта.

— Таонкрахт все время говорил: «Альган, Альган». Дескать, он Великий Рандан Альгана, и все такое… Альган — это государство? — спросил я.

— Альган — имя этой земли, — авторитетно заявил Мэсэн. Немного подумал и добавил: — Вообще-то Альган — часть Земли Нао. Нао — большая земля, поэтому ее поделили на три части, и каждая часть как-то называется. Здесь — Альган. А еще есть Эльройн-Макт и Шантамонт, и в каждой из этих областей до хрена всяких местечек. Всех и не упомнишь, я ведь не путешественник — так, езжу по своим торговым делам от замка к замку, да иногда еще на ярмарку в Бондох, на берег залива Шан…

— А Земля Нао — это материк? — спросил я. Вообще-то у меня не было уверенности, что мой наставник поймет слово «материк», но он понял.

— Нет, — он покачал своей лохматой головой, — материк называется Мурбангон, это кто угодно знает… А Земля Нао — часть Мурбангона. Кроме нее, есть и другие земли, в том числе и земля, принадлежащая Вурундшундбам, которых ты ищешь. Но я там никогда не был.

— А кто тут у вас самый главный? — полюбопытствовал я.

— Как это — кто?! Урги, ясное дело! И Сох, конечно, — до тех пор, пока выполняют волю Ургов…

— Ну, это понятно… А есть тут самый главный человек? Таонкрахт, например, хвалился, что он — самый главный в Альгане.

— Оно так — до поры до времени, — неохотно подтвердил Мэсэн.

Чувствовалось, что к Таонкрахту у него какие-то личные претензии — за партию дерьмоедов тот с ним не расплатился, что ли?

— Эта пучеглазая задница, Таонкрахт — Великий Рандан Альгана, — продолжил он. — Это значит, что когда кто-то из альганцев нарушает волю Ванда, Таонкрахт должен приехать к непокорному и огреть его своей Метлой.

— Как это — метлой? — опешил я. До сих пор мне казалось, что метла — это примитивное орудие труда, приличествующее разве что дворникам — и старомодным ведьмам, которые используют ее, чтобы посетить вечеринку на Лысой горе…

— А то чем же! Страшная, скажу тебе, штука — Метла Рандана! От нее память отшибает посильнее, чем от плохого огня! И обычно навсегда… Так что он не совсем зря похвалялся…

— А кто такой Ванд, чью волю нельзя нарушать?

— Ну, он-то как раз и есть тот самый «главный человек» в Земле Нао, о котором ты спрашивал, — охотно объяснил Мэсэн. — Говорят, он ничего мужик: вспыльчивый, но отходчивый. Не знаю, я с ним никогда не виделся, хотя дерьмоедов в его замок возил, и не и раз, — важно добавил он. Очевидно, считалось, что это очень круто…

— Понятно, — кивнул я. — Значит, есть этот Ванд, который «самый главный», есть Великий Рандан Таонкрахт…

— Не только он, — перебил меня Мэсэн, — их трое. В каждой земле есть свой Великий Рандан, а кроме них, в каждой области есть Эстёр.[28]

— А это что за должность?

— Эстёр тоже следит за тем, как выполняется воля Ванда, — неопределенно пояснил он.

— А чем, в таком случае, Эстёр отличается от Рандана? — удивился я.

— Ничего себе! Ну, ты сказанул! — восхитился Мэсэн. — Как это — чем?! У Рандана — Метла, у Эстёра — Лопата.

— И что он проделывает с помощью своей Лопаты? — заинтересовался я. — Копает?

— Нет, не копает. Если Эстёр трахнет своей Лопатой какого-нибудь беднягу, тот оцепенеет и будет стоять как вкопанный целый день, а то и дольше, это смотря как огреть! — коротко хохотнул Мэсэн. — Ну, в общем, их боятся немного меньше, чем Ранданов: по крайней мере, дураком не станешь… А есть еще Пронты.[29] Этот может стукнуть Ложкой по лбу — тоже неприятно! Но от Пронта легко отделаться: накормил его хорошим обедом, и порядок! Они так и живут: ездят из замка в замок, их там кормят до отвала… О, а вот мы и приехали!

— Но я еще ничего толком не понял, — пожаловался я.

— Потом, потом! — отмахнулся Мэсэн. — Сначала — обед!

Мэсэн быстренько запер в сарае вяло упирающихся болотных жителей, которые как раз начали приходить в себя и теперь активно страдали ностальгией по родине. Потом извлек откуда-то из таинственных недр телеги здоровенную тушу питупа. Я сразу узнал его: точно таких же птиц я видел во дворе Таонкрахта, они клевали кашу и чью-то горемычную задницу заодно. С этой ношей Мэсэн устремился на кухню, а мне велел отдыхать.

В течение часа я клевал носом у стола: вся эта болотная эпопея здорово меня вымотала!

Наконец в комнате появился Мэсэн. Грохнул на стол здоровенное блюдо, на котором лежал обещанный питуп, запеченный в глине. Он был несколько меньше страуса, но гораздо крупнее индейки. Шеф-повар радостно провозгласил: «Йох! Хваннах!» — и ударил ребром ладони по твердой корочке. Куски глины разлетелись в разные стороны; один я чудом успел поймать в нескольких миллиметрах от собственной рожи. Потом мне в нос ударил упоительный аромат.

— Я забираю себе задницу! — безапелляционно заявил Мэсэн. — Нет возражений?

Я растерянно помотал головой. Он тут же разломил тушу на две более чем неравные части: мне досталось крылышко, хозяину дома — все остальное. Очевидно, считалось, что птица состоит исключительно из задницы и крыльев… Впрочем, я не возражал: размеры этого самого крылышка превосходили мои самые смелые представления о большой порции.

— Слушай, может, еще разик съездим на болото? — весело предложил мне Мэсэн на следующее утро. — Понимаешь, какое дело: маловато у меня пока грэу. Я меньше чем с десятком торговать не еду. А так наберем их побольше и поедем искать твою Быструю Тропу. По дороге я и торговлей займусь… Зачем делать одно дело, когда можно сразу два?

Мне не слишком понравилась эта идея, но я как-то не решился возразить: я был чересчур сонный, чересчур сытый… и, если совсем уж честно, не слишком спешил расставаться с Мэсэном, чье общество делало меня убийственно спокойным и почти равнодушным к собственной судьбе.

Как и следовало ожидать, одной экспедицией на болото дело не ограничилось. На следующее утро Мэсэн бодро сказал: «Ну, еще штук шесть поймаем — и хватит!» Потом он снова и снова повторял, что «маловато будет». Некоторые походы вообще не приносили результатов: насколько я понял, грэу неплохо умели прятаться от незваных гостей, так что иногда Мэсэн понапрасну лупил дубиной по своему идиотскому шлему по несколько часов кряду. Однажды мы забрели в самую глубь болота и поймали одного бэу, точную копию дерьмоеда, который жил во дворе у Мэсэна. От грэу он отличался только телосложением: те были высокими и худыми, а бэу — более приземистым и коренастым.

Я жил как во сне: долгие неторопливые поездки в тряской телеге и такие же долгие прогулки по болоту, регулярные физические нагрузки, обильная еда, ранние побудки — как, оказывается, мало надо человеку, чтобы забыться! Ежедневные незамысловатые беседы с моим новым приятелем не могли меня встряхнуть: я настолько отупел от такой жизни, что почти не воспринимал информацию, которую получал от Мэсэна, просто складывал ее в самый дальний сундук, пылящийся в одном из темных углов моей пассивной памяти. Время от времени я сам рассказывал ему какую-нибудь историю и сам себе не верил: эти изумительные события никак не могли происходить со мной, начинающим охотником на дерьмоедов, подающим, впрочем, большие надежды…

Я обзавелся новыми привычками — пугающе быстро, как всегда. Отвар из лесных трав по утрам — я уже не мог без него обходиться, совсем как когда-то без кофе, а потом — без камры; сытный ужин перед сном, который действовал на меня, как хорошее снотворное: никаких сновидений, заставляющих мучительно сжиматься сердце, только блаженная темнота и безмолвие… Я уже не морщился от необходимости выносить горшок и оставлять его под деревом, на радость вечно голодному дерьмоеду: эта процедура стала для меня чем-то очень обыденным, все равно что нажать на хромированную кнопку и спустить воду в кабинке общественного туалета. Я без содрогания смотрел на зубастого Куптика, который при близком знакомстве оказался похож не столько на «свинозайца», сколько на помесь бобра с бегемотом. Я даже научился кормить его из рук пучками бледной болотной травы, и он жрал ее с таким же аппетитом, как и окровавленную конечность несчастного разбойника, чья гибель в свое время потрясла меня до глубины души… Я окончательно отказался от романтической идеи, что любой живой человек должен ежедневно принимать душ, решительно расстался со шмотками моего пучеглазого «благодетеля» Таонкрахта и переоделся в кожаные штаны и меховой жилет, такие же, как у Мэсэна, благо он великодушно разрешил мне проредить его скудный гардероб.

Одним словом, я вполне обжился в мэсэновской хижине, и в этом было что-то пугающее.

Так прошло дней десять, а то и больше. Честно говоря, я сбился со счета. Но однажды ночью я проснулся — совершенно самостоятельно и внезапно. Создавалось впечатление, что в глубоких недрах моего организма сработал некий таинственный будильник.

— Все! — сказал я вслух и поначалу сам не узнал свой голос. — Пора выбираться отсюда, дружок!

Потом я разыскал белоснежную рубаху из Таонкрахтовых сундуков, отправился во двор и битый час стирал ее в бочке с питьевой водой с пугающим меня самого остервенением. Покончив со стиркой, я разделся и вымылся сам. Собственное тело я тер с такой же необъяснимой яростью, которая только что обрушилась на рубаху. С удивлением обнаружил, что здорово подкачал мускулы, перетаскивая контуженных грэу. Более того, я даже умудрился слегка растолстеть, чего со мной прежде не случалось ни при каких обстоятельствах.

— Боров, — сердито сказал я себе. — Смотреть на тебя тошно!

Разумеется, я здорово преувеличивал, но иногда стоит перегнуть палку: для профилактики.

Я надел мокрую рубаху на такое же мокрое тело: решил, что вместе им будет веселее сохнуть. Вернулся в дом и решительно отправился на кухню. Переступил через Мэсэна, спящего между окном и печкой на толстенной стопке меховых одеял, и начал крутиться перед огнем: у меня были все основания полагать, что так мы с рубахой быстрее высохнем. Мэсэн тут же учуял, что на его заповедной территории объявился чужой, проснулся и изумленно уставился на меня.

— Ты чего, Ронхул? — ошалевшим со сна голосом спросил он. — Проголодался?

— Сохну, — лаконично ответил я.

— А где ты намок?

— Я не намок. Я рубаху постирал, — объяснил я.

— Зачем? Ночь на дворе!

— Я знаю, что ночь. Что делать: рубаха была грязная, как не знаю что, а утром я должен уходить.

— Куда уходить?

— А ты забыл? Немудрено: я и сам чуть не забыл, — сердито согласился я. — Мне нужно найти этих, как их там… Вурундшундба. Ты обещал поискать для меня Быструю Тропу. Впрочем, это не так уж важно: не найдешь «быструю», пойду по обыкновенной. Как-нибудь доберусь…

— Эк тебе приспичило! — Мэсэн неодобрительно покачал головой. — Я как раз собирался отправиться на ее поиски, денька через два-три… Может, подождешь?

— Нет, — твердо сказал я. — Я ухожу сегодня утром. Это решено.

Он окончательно проснулся и теперь рассматривал меня так внимательно, словно мы только что встретились.

— Ладно, — неожиданно кивнул он. — Решено так решено. Что ж ты сразу не сказал, что тебе по-настоящему надо?

— А разве я не сказал? — удивился я.

— Нет, — невозмутимо ответил Мэсэн. — Ладно уж, сейчас поедем. Дай хоть горячего попить!

— Да я и сам не откажусь, — улыбнулся я.

Через полчаса мы пили традиционный душистый отвар, закусывая его комками янтарного меда. Со слов Мэсэна я уже знал, что здесь нет никаких пчел, а мед собирает некий таинственный зверь юпла:[30] каким-то образом высасывает его из сердцевины растений и прячет в дуплах. А некоторые проныры, вроде моего приятеля, периодически разворовывают его запасы. Я даже видел издалека черный хвост этого диковинного зверя, крупный и мощный, как хвост какого-нибудь доисторического ящера, но пышный и мохнатый, как у лисицы. Разглядеть все остальное мне так и не удалось: зверь поспешно скрылся в зарослях. Мэсэн объяснил мне, что юплы не трусливы, но чрезвычайно разумны и нелюдимы. Они прячутся, поскольку не любят заводить новые знакомства.

— Все, поехали, — решительно сказал я, отставляя в сторону здоровенную кружку.

— А может, добавки? — тоном змия-искусителя предложил Мэсэн.

Я упрямо помотал головой: с момента пробуждения у меня в заднице сидело здоровенное шило, и оно казалось мне настоящим благословением! Больше всего на свете я боялся, что мне опять удастся расслабиться.

— Ладно уж, — вздохнул он, — экий ты торопыга!

Потом на его лице появилось ангельское выражение, и он решительно сказал:

— Можешь оставить себе мою одежду, Ронхул. У меня ее не так много, чтобы раздавать всем желающим, но мне будет приятно знать, что в моих штанах ходит демон!

— Спасибо, — искренне сказал я.

Мэсэн оказал мне неоценимую услугу: кожаные штаны и меховой жилет куда лучше приспособлены для долгого путешествия, чем наряды, которыми снабдил меня Таонкрахт. К тому же я постирал только рубаху, которая была отличным дополнением к моему новому гардеробу, а все остальные вещи находились в плачевном состоянии.

— А Таонкрахтово шмотье оставь здесь, — предложил Мэсэн. — На кой оно тебе — в лесу-то?

Я тут же понял, что меня склоняют к неравному обмену, и улыбнулся: мне захотелось его подразнить.

— Вещи, конечно, дорогие, — нерешительно протянул я. А потом махнул рукой: дескать, была не была! — Ладно уж, мне тоже будет приятно знать, что ты ходишь по лесу в белом и сиреневом, назло этому пучеглазому эстету и его дурацким законам.

— Ну! Так я потому и хочу разжиться твоим нарядом! — жизнерадостно подхватил Мэсэн. Он так расчувствовался, что предложил: — Если хочешь, можешь даже сапоги забирать!

— Это те, в которых я ходил по болоту? — уточнил я. И вежливо отказался: — Спасибо, не надо. Мои ботинки не годятся для охоты на грэу, но ходить в них по твердой земле — одно удовольствие!

— Как знаешь!

Он так искренне обрадовался, услышав мой ответ, что мне захотелось отказаться от всего остального и уйти от него голышом, чтобы этот невероятно хозяйственный парень был счастлив. Но бродить по чужому Миру без штанов, пожалуй, не стоило, так что я взял себя в руки.

Наконец мы сели в телегу и поехали, на сей раз не к болотам, а в обратную сторону — туда, откуда Мэсэн привез меня к себе в гости.

— А как ты будешь искать Быструю Тропу? — полюбопытствовал я.

— А я не буду ее искать, — ухмыльнулся он. — Чего искать-то, если я знаю, где она!

— Как это? — опешил я.

— А вот так!

— Но ты говорил…

— Знаешь что, Ронхул? — Мэсэн уставился на меня с обезоруживающей улыбкой. — Я живу тут один уже очень много лет. Порой привезу себе бабу, бывает. Но долго они не задерживаются. Я их сам прогоняю: как ночь проходит, так морду становится видно, а если она еще и лопотать начинает… А мужики ничем не лучше, только от них еще и удовольствия никакого, лишь пожрать норовят! Мне тут словом перекинуться не с кем: ты же сам видел, какой здесь бестолковый народ! Каждый знает полтора десятка слов и при этом едва понимает, что они значат. Хурмангара, что с них взять! Да еще и отупевшие от неправильного огня… Есть еще Сох, они ребятки толковые, даже слишком, но им запрещено заводить приятелей вне своей касты. А хозяева соседних замков с радостью покупают у меня дерьмоедов, но чтобы выпить в моей компании и язык почесать — ни-ни! Я — не их поля ягода, сам понимаешь… Одним словом, я подумал, что не будет большой беды, если ты погостишь у меня несколько дней. Вот и наговорил тебе с три короба. Смешной ты, Ронхул, а еще демон! Сам шел по Быстрой Тропе и сам же у меня спрашивал, как ее найти…

Я подумал, что надо бы рассердиться. Но сердиться на этого парня было совершенно невозможно! Его признание вызвало у меня не гнев, а искреннее сочувствие.

— Ну ты и хитер, — вздохнул я. — А я-то хорош!

— Не злишься на меня? — обрадовался Мэсэн. — Вот и правильно!

— Я сам виноват, что дураком родился… Слушай, а как так вышло, что я шел по Быстрой Тропе и ничего особенного не почувствовал? Никакой скорости, и вообще…

— А что такого особенного ты должен был почувствовать? — удивился он. — Пока идешь по Быстрой Тропе, ничего не чувствуешь. Вот когда через несколько дней оказываешься там, куда по другой дороге до седых волос брести будешь, тогда и понимаешь, что к чему… Я по этой тропе за полдня во все окрестные замки успеваю заехать. Альганцы знали, что делали, когда строились: все до единого вдоль Быстрой Тропы осели! — Он умолк и неожиданно спросил: — Может, поедем обратно? Погостишь еще немного: какая разница! Нескольких дней тебе жалко, что ли? Ты же с этой Быстрой Тропой целый год времени сэкономишь…

Я упрямо помотал головой.

— Мне действительно надо делать ноги, дружище. Я сегодня вскочил среди ночи с таким чувством, что рехнусь, если немедленно не отправлюсь в путь.

— С причудами ты, как все демоны! — снисходительно сказал он.

— А хочешь — пошли со мной! — великодушно предложил я. — Сам же говорил, что многого не видел, вот и посмотришь. Опять же, со мной веселее, чем с твоими драгоценными дерьмоедами, разве нет?

— Так-то оно так, — растерянно протянул Мэсэн, — только как же я все брошу? У меня дом, хозяйство, полный сарай дерьмоедов на продажу… Что ж — пропадать всему? Да и зачем мне куда-то ехать? Дел у меня никаких там нет, а на баловство время тратить жалко…

— Как знаешь, — вздохнул я. — Мое дело — предложить.

Мне стало грустно и немного смешно — Мэсэн был чертовски похож на людей, среди которых прошла большая часть моей жизни: когда к ним в дверь стучится единственный и неповторимый шанс начать все сначала, тут же непременно выясняется, что у них «дом, хозяйство, полный сарай дерьмоедов на продажу» и совершенно нет времени на всякое «баловство»…

Остаток пути мы молчали: все уже было сказано. Даже немного больше, чем все. Я не очень-то хотел оставаться в одиночестве, но твердо знал, что мне нужно уходить. Судя по всему, Мэсэн тоже не очень хотел оставаться в одиночестве, но твердо знал, что никуда со мной не пойдет. Все было решено, о чем еще говорить?

Наконец Мэсэн прикрикнул на своего «свинозайца», тот послушно остановился и тут же принялся пережевывать круглые ярко-красные листья ближайшего кустарника. Я спрыгнул на землю и вопросительно уставился на своего проводника.

— Да вот она, твоя Тропа, — неохотно сказал он, указывая на узкую тропинку, едва различимую среди высокой травы. — Не бойся, не обманываю. Если пойдешь налево, уже в полдень снова будешь пьянствовать в гостях у своего приятеля Таонкрахта… Да погоди ты, не горячись, я сам знаю, что он тебе даром не нужен!.. Ступай направо: сам не заметишь, как окажешься в Эльройн-Макте. А там, глядишь, и до Вурундшундба твоих ненаглядных рукой подать… Погоди-ка еще минутку!

Он долго рылся в куче хлама, который равномерно покрывал дно его телеги. Наконец извлек оттуда чудовищный самодельный нож. Я узнал его: это был наш военный трофей, извлеченный из-под лохмотьев раздавленной разбойницы. Мэсэн несколько секунд вертел его в руках, искренне любовался этой «драгоценностью», потом решительно протянул его мне.

— На, держи, Ронхул. Нельзя бродить по этим лесам совсем без оружия, будь ты хоть тысячу раз демон!

У него был такой торжественный вид, словно он вручал мне какой-нибудь заколдованный меч или что там положено вручать великим героям в особо торжественных случаях…

Мне не очень хотелось становиться владельцем этого некрасивого громоздкого предмета, да еще и отнятого у покойницы. Но я не мог обидеть Мэсэна: этот прижимистый дядя только что совершил жест неописуемого великодушия. К тому же он был прав: бродить по этим лесам без оружия было бы совершенно непростительной глупостью! Поэтому я постарался изобразить на своем лице максимальную степень благоговения, на которую только способны мои послушные лицевые мускулы, и принял подарок.

— Спасибо, дружище, — я сам удивился собственной искренности. — Прощай, — добавил я после томительной паузы, которая явно собиралась затянуться надолго.

— Прощай, если не шутишь, — эхом откликнулся Мэсэн. И тут же почти злорадно спросил: — Как же ты выкрутишься в дороге без дерьмоеда?

— Ничего, — легкомысленно отмахнулся я, — обойдусь как-нибудь!

— В мешок, что ли, складывать будешь? — сочувственно спросил он.

— Еще чего! — возмутился я.

— Да ты что, Ронхул! — обалдел он. — А если Хинфа за тобой придет?

— Ему же хуже! — гордо ответствовал я.

Мэсэн укоризненно покачал головой, но так и не предложил мне взять с собой одного из многочисленных дерьмоедов, добытых, между прочим, нашими совместными усилиями. Очевидно, его хозяйственная жилка взяла верх: грех такое добро отдавать совершенно бесплатно первому попавшемуся демону! Впрочем, все к лучшему. Меньше всего на свете мне хотелось путешествовать в сопровождении болотного грэу…

Я спрятал разбойничий нож за пояс кожаных штанов, не удержался от ехидной ухмылки в собственный адрес — вот к чему иногда приводят детские мечты стать Робином Гудом! Накинул на плечи сложенное вчетверо одеяло, доставшееся мне от Урга, развернулся и пошел по Быстрой Тропе, в магическую силу которой до сих пор не очень-то верил…

Глава 5

Альвианта Дюэльвайнмакт

Я быстро свыкся с обрушившимся на меня одиночеством. Если честно, оно оказалось скорее приятным, чем нет, как свежий ветер, которого поначалу опасаешься — вдруг продует! — а потом просто с удовольствием подставляешь ему разгоряченное лицо, больше не беспокоясь о последствиях.

Впрочем, свежий ветер тоже имелся в моем распоряжении. Сколько угодно свежего ветра, хоть ложками его жри! К счастью, мой рацион не ограничивался одним только ветром. Общение с Мэсэном пошло мне на пользу. Теперь я знал, как искать во мху мелкую умалу — круглые желто-оранжевые плоды, покрытые причудливыми черными пятнышками. Эти шедевры ботанической каллиграфии в сыром виде походили на холодную жареную картошку, а в запеченном были сладкими и сытными, как сырный пирог. Я был в курсе, что утолять жажду лучше всего кислым соком бледно-розовых плодов, в изобилии облепивших высокие раскидистые кусты с темной до черноты мелкой листвой, которые Мэсэн называл «ху-ху». Я уже мог безошибочно находить деревья, в дуплах которых хранился мед, — по тонкому сладкому цветочному аромату. Я даже знал, как вести себя, если хозяин меда, огромный чернохвостый зверь юпла поймает меня с поличным. Мэсэн утверждал, что надо вежливо извиниться, и тогда юпла уйдет восвояси, не причинив тебе никакого вреда. Я был почти уверен, что смогу поймать жирного питупа, если мне приспичит пожрать мяса.

Одним словом, я был совершенно уверен, что не пропаду в этом лесу, даже если так и не научусь лазать по деревьям, на верхушках которых таилась большая часть местных деликатесов. Эта уверенность настолько притупила мое чувство голода, что я воспользовался своими полезными знаниями, только когда разноцветные солнышки одно за другим поползли к горизонту, да и то скорее из чувства долга перед собственным организмом.

Когда пришла ночь, я с удовольствием обнаружил, что темнота меня совершенно не пугает, скорее наоборот. Я вдруг почувствовал себя настоящим ночным существом, одним из желтоглазых хищников, которые, по словам Мэсэна, иногда встречались в лесах Альгана, но никогда не нападали на людей, поскольку всемогущие Урги запретили им это, еще в те времена, когда жили на поверхности земли, а потом просто забыли отменить запрет…

Спать мне не хотелось, хотя я поднялся на ноги задолго до рассвета. Так что я шел, не останавливаясь и не давая себе труда удивиться, что темнота каким-то образом не мешает мне ориентироваться в пространстве. Я-то действительно почти ничего не видел, но мои ноги каким-то образом сами знали, как не свернуть с тропы, — чего же еще!

Когда небо над верхушками деревьев начало становиться светлее — робко и нерешительно, словно бы оно потеряло часы и не было уверено в том, что утро действительно наступило, — я внезапно понял, что зверски устал. Огляделся по сторонам в поисках подходящего укрытия. Ничего похожего на укрытие так и не обнаружил, поэтому просто сделал шаг в сторону от дороги: там рос густой кустарник, который показался мне вполне приемлемым местом для отдыха. Я на четвереньках заполз в самую гущу ароматного месива тонких ветвей и мелких алых листьев. С удовольствием убедился, что мое тело не причиняет особого вреда растениям, а они, в свою очередь, не собираются колоть меня в бок какими-нибудь острыми сучками, завернулся в одеяло Урга и тут же уснул, так быстро, словно мой сон был торопливым убийцей, а не тактичным, вкрадчивым, немного медлительным гостем, к ежедневным визитам которого я привык.

Спал я, судя по всему, недолго: когда я выполз из кустов, ни одно из солнышек еще не добралось до зенита. Но чувствовал себя столь великолепно, что довольно спокойно отнесся к тому факту, что умывание мне пока не светит: ни единого ручейка поблизости не обнаружилось.

Ночью я не заметил, что рельеф местности разительно изменился. Я каким-то образом умудрился забрести в горы и не запыхаться на подъеме — вот это, я понимаю, чудо! Горы, обступившие меня, были невысокими, округлыми и лесистыми, как Карпаты. Тропа, по которой я шел, убегала куда-то вверх. Я послушно пошел по ней, а уже через несколько минут заметил, что спускаюсь. Теоретически этого не могло быть, тем не менее именно так и обстояли дела. Короткие подъемы то и дело сменялись короткими спусками, и до меня наконец-то начало доходить, что смутные россказни моих немногочисленных информаторов насчет Быстрых Троп — не творческая переработка каких-нибудь местных легенд, а обыкновенная констатация факта.

Что ж, дела мои обстояли неплохо: я действительно шел по Быстрой Тропе. Более того, через час после пробуждения я услышал журчание воды, нашел мелкий, но веселый ручеек и с наслаждением умылся.

А еще через час я встретил Альвианту.

Вообще-то до меня не сразу дошло, что я встретился с прекрасной дамой. Мне навстречу ехал всадник в ярко-желтом плаще, под которым сверкала кольчуга из черного металла. На его поясе висели два меча. Один здоровенный, как садовая лопата, другой — маленький и изящный, больше похожий на длинный кинжал. К седлу был приторочен арбалет. Животное под всадником не слишком походило на коня. Я вряд ли сумею достойно описать это чудо природы, уродливое, грациозное и очаровательное одновременно.[31] Длинные рыжие волосы всадника развевались на ветру, но его лицо было скрыто под маской, похожей на легкомысленное карнавальное украшение. Вот только материал не слишком годился для карнавальных украшений: маска была сделана из того же черного металла, что и кольчуга.

— А ты еще кто такой? — удивленно спросил всадник.

Его голос показался мне неправдоподобно громким и не позволял определить пол говорившего. Позже я узнал, что металлическая маска действовала как своего рода рупор.

— Никак, наш новый Мэсэн? — предположил всадник. — Что-то я тебя раньше не видела… А старый-то Мэсэн куда подевался? Съел ты его, что ли? Или вы поделили территорию?

Я был настолько уверен, что встретился с мужчиной, что не сразу обратил внимание на то, что мой новый знакомый сказал «не видела» вместо «не видел».

— Никакой я не Мэсэн! — Я почему-то почувствовал себя обиженным.

— Да вот и я гляжу: не похож ты на Мэсэна! — почему-то обрадовался всадник. — Но кто же ты такой, хотела бы я знать?! Одет, как Мэсэн, а рубаха белая, как у знатного человека… А идешь пешком — как такое может быть? Какой ты странный!

Я ничего не ответил, поскольку наконец-то разобрал окончание глагола. Он сказал о себе «хотела» — как это понимать?! Я удивленно заморгал — дескать, ну и дела!

Всадница тем временем сняла маску, небрежным движением спрятала ее под плащом и уставилась на меня с откровенным, но вполне доброжелательным любопытством, близоруко щурясь и оттопырив нижнюю губку. Удивительное дело, но это ей даже шло.

Я тоже пялился на нее во все глаза: до сих пор я видел всего двух местных представительниц прекрасного пола: щекастую жену Таонкрахта и тощую разбойницу, раздавленную кровожадным «свинозайцем», и эти леди не вызвали у меня никакого энтузиазма. Зато вооруженная до зубов дама показалась мне очень молодой и симпатичной.

— Неужели ты мне ничего не расскажешь? — разочарованно спросила она. — Жаль. Не так уж много интересного происходит в моих владениях! Я теперь всю жизнь буду вспоминать нашу встречу и изводить себя догадками. Тебе не стыдно?

Ее последняя фраза меня покорила: эта грозная амазонка не пыталась шантажировать меня своим арбалетом и вообще не выпендривалась, как положено по законам жанра, а наивно старалась меня пристыдить. Можно подумать, что я был пятилетним ребенком, а она — моей няней, юной и старательной, но совсем не строгой.

— Мне стыдно, — с улыбкой сказал я. — Настолько стыдно, что я готов рассказать тебе обо всем на свете, в том числе и о себе, если тебе действительно интересно.

— Еще бы! — восхитилась она. — А как тебя зовут?

— Ронхул, — представился я. К этому моменту я уже сам начал верить, что это и есть мое имя. «Макс» был временно отправлен на склад пассивной памяти — до лучших времен, если они еще соизволят прийти, эти самые «лучшие времена»…

— Ого! — уважительно отозвалась она. — Незнакомое имя! Но красивое… А ты, часом, не один из альганцев? Я там у вас не всех знаю…

— Нет, никакой я не альганец, — я решительно помотал головой. А потом понял, что не представляю, с чего начать, и честно сказал: — Знаешь, это такая долгая история…

— Так это же просто отлично! — обрадовалась она. — Обожаю долгие истории.

Потом она скорчила лукавую рожицу, как маленькая избалованная девчонка, и весело сообщила:

— Ты заехал на мою землю и теперь должен уплатить за проезд. Вот и расплатишься — своей долгой-долгой историей… Знаешь, кто я?

Я отрицательно помотал головой.

— Я — Альвианта Дюэльвайнмакт!

Очевидно, предполагалось, что я тут же упаду в обморок от восхищения. Но я не упал — по той простой причине, что ее благозвучное имя было для меня лишь очередным непонятным набором фонем. Поэтому я просто вежливо кивнул. Она тут же смущенно заулыбалась и добавила:

— Род Дюэльвайнмактов владеет этой землей — так уж получилось… Вообще-то меня тут все знают. А многие даже боятся. Не то чтобы я такая уж страшная, но о Дюэльвайнмактах ходят самые причудливые слухи. И знаешь, Ронхул, я рада, что тебя это не смущает. Значит, я не ошиблась: ты необыкновенный человек!

— Да уж, — саркастически подтвердил я. — Такой необыкновенный, что самому тошно…

— Погоди-ка, — неожиданно заволновалась она, — что у тебя за накидка? Это же волшебная вещь! Откуда ты ее взял, Ронхул?

Я не сразу понял, что она имеет в виду. Оказывается, Альвианта во все глаза пялилась на одеяло, которое по-прежнему укутывало мои плечи.

— Мне Урги дали, — гордо сообщил я. Я уже уяснил, что мое личное знакомство с Ургами — настоящий козырный туз: услышав слово «Урги», местные жители тут же падают на спинку и дрыгают лапками.

— Я так и подумала! — обрадовалась Альвианта. — Честное слово, Ронхул, я так и подумала, что сейчас ты скажешь, что знаком с Ургами! Это было предчувствие, я знаю. И поэтому я тебе верю… А у тебя бывают предчувствия?

— Иногда.

— Тогда ты все понимаешь, — заключила Альвианта. — Удивительное дело: вот так едешь, едешь по хорошо знакомой дороге и вдруг встречаешь человека, который все понимает… Знаешь, что? Я приглашаю тебя в гости. В свой замок. Я редко зазываю к себе гостей, но у меня еще одно предчувствие, Ронхул. Мне кажется, ты окажешься хорошим гостем. Мы будем обедать вместе. Целый вечер, неторопливо и обстоятельно, словно сегодня праздник. И ты расскажешь мне свою историю — прямо сейчас, ладно? А потом расскажешь про Ургов. Может быть, ты знаешь, как их найти? Я бы не испугалась… Так ты идешь со мной? Только не отказывайся, пожалуйста! — Она спешилась, взяла под уздцы свое удивительное животное, исполняющее обязанности лошади, и объяснила: — Я пойду пешком, в знак уважения к тебе. Ты же — не мой слуга, чтобы бежать рядом, держась за седло…

Сперва я хотел честно сказать ей, что мне надо спешить. Идти куда глаза глядят, искать каких-то загадочных Мараха Вурундшундба, которые могут отправить меня домой. Мой приятель Мэсэн называл их «ведьмаками», и это внушало некоторые надежды… Я уже открыл было рот, чтобы вежливо отказаться от приглашения, но ее зеленоватые глаза, по-детски распахнутые в ожидании каких-то небывалых чудес, заставили меня заткнуться. «Какого черта, — подумал я. — Она — прелесть и умница, это видно невооруженным глазом. И, потом, у нее в замке наверняка есть ванна… И я смогу расспросить ее о дороге и об этих самых Вурундшундба, будь они неладны, и вообще…»

Одним словом, я понял, что мне ужасно хочется принять ее приглашение.

— А твой замок далеко от этой тропы? — поинтересовался я. — Потому что, если он далеко, я не смогу…

— Ну что ты! — рассмеялась она. — Только идиот станет строить свой замок вдалеке от Быстрой Тропы, а среди моих предков не было идиотов. Скорее уж наоборот… Знаешь, Ронхул, я очень горжусь своими предками! Трое из моих предков были Великими Ранданами, в том числе и мой отец, Эйфальд… Дюэльвайнмакты пришли на эту землю намного раньше альганцев, в те времена, когда Урги еще жили на поверхности, — представляешь, как давно это было? Но Дюэльвайнмакты всегда были хозяевами на своей территории. Мы не склоняли голову даже перед Ургами: существовал особый договор, в котором говорилось, что Дюэльвайнмакты могут сами решать, как вести себя в собственном доме… У моего дяди Бикантномьена хранится этот древний пергамент. Будешь смеяться, но иногда я всерьез подумываю, что мне следует убить своего родственника: документ должен быть моим… Но все это пустяки! Знаешь, я так рада, что встретила тебя: мне кажется, что я могу рассказать тебе все что угодно и ты все поймешь…

Я изумленно качал головой. Не потому, что меня удивили ее откровения касательно планируемого убийства дяди, просто я только сейчас заметил, что уже иду вслед за этой говорливой леди, удаляясь от Тропы, с которой так боялся сворачивать.

— А ты потом покажешь мне, как вернуться на эту дорогу? — спросил я.

— Даю слово! — легко согласилась Альвианта. И тут же снова затараторила: — Думаешь, это пустяки — дать слово? Считается, что слово любого из Дюэльвайнмактов дорого стоит! И вообще, у нас, в Эльройн-Макте, очень серьезно относятся к вопросам чести. Вот альганцы способны нарушить любую клятву. Меня, правда, они никогда не обманывали, но мне просто повезло: альганец может обмануть даже Ванда, так все говорят… А ты умеешь обманывать, Ронхул?

— Думаю, что умею, — честно признался я. — Невелика наука!

— Только меня не обманывай, пожалуйста, — доверчиво попросила она. — Так не хочется все время гадать: правду ты сказал или нет… Было бы здорово, если бы я могла просто получать удовольствие от беседы.

— Ладно, — улыбнулся я. Ее просьба показалась мне трогательной и наивной, и я объявил самым что ни на есть торжественным тоном: — Обещаю говорить тебе только правду!

Вот уж сам от себя не ожидал такого скаутского пафоса…

— Все, договорились! — обрадовалась Альвианта. — А теперь рассказывай, Ронхул: откуда ты взялся?

— Хороший вопрос, — вздохнул я. — Именно «взялся», лучше и не скажешь… Ты знаешь Таонкрахта?

— Пучеглазого альганского Рандана, что ли? — Она наморщила лоб. — Знаю, конечно, — кто же его не знает?! Единственный трезвенник среди этих непутевых альганцев!

«Трезвенник»?! — возмущенно взвыл я. — Ничего себе! Да он не просыхает, этот «трезвенник»! От кувшина не отрывается.

— Да? — с сомнением протянула Альвианта. — Ну, может быть. Все меняется, конечно… А в свое время Таонкрахт получил должность Великого Рандана в шестой раз подряд только потому, что был единственным альганцем, твердо стоявшим на ногах после приема у молодого Ванда. По крайней мере, так все говорят…

— А что еще о нем говорят? — с улыбкой спросил я. Мне действительно стало интересно: обожаю собирать сплетни про знакомых!

— Много всего, как обо всех важных людях… Но мне кажется, он не очень хороший человек… Вообще-то он очень могущественный, это точно! Говорят, именно Таонкрахт привел сюда всех остальных альганцев — из таких далеких мест, что сказать страшно! И еще говорят, у него жена из уллов, — на этом месте Альвианта звонко расхохоталась. — Я ее никогда не видела, но, должно быть, они — забавная пара. Хотела бы я посмотреть, что творится у них в спальне и есть ли у нее хвост… — она внезапно осеклась и смущенно спросила: — А что, Таонкрахт — твой друг?

— Нет, — усмехнулся я. — Скорее уж наоборот…

— Я рада за тебя, — совершенно серьезно сообщила Альвианта. — А теперь расскажи мне свою историю. Я пока не понимаю: почему ты вспомнил Таонкрахта?

— Ладно, слушай, — вздохнул я.

И я рассказал ей свою историю. Не слишком подробно — так, в общих чертах. И не слишком правдиво: какие бы там обещания я ни давал, но мне показалось, что лучше придерживаться тщательно отредактированной версии. Дескать, я — демон, которого призвал Таонкрахт. При этом он, дурень, что-то напутал в заклинаниях, поэтому теперь я не могу вернуться домой без посторонней помощи…

Мне ужасно не хотелось признаваться, что я — самый обыкновенный человек, случайно заброшенный сюда из какого-то другого Мира, беспомощный и бестолковый. Иногда говорить правду — все равно что бегать голышом среди малознакомых, прилично одетых людей, а я никогда не был эксгибиционистом…

Альвианта скушала эту сказку, не поперхнувшись. Она охотно верила каждому моему слову. Не думаю, что она была так уж наивна, просто мой рассказ идеально вписывался в ее картину мира: очевидно, колдуна, вызывающего демонов, здесь можно было встретить чуть ли не в любом соседском замке, да и сами «демоны» время от времени охотно вступали в контакт с местным населением — почему бы и нет!

— Так ты — Маггот! Йох! Унлах! — восхищенно резюмировала она, когда я умолк. И с удовольствием повторила: — Ронхул Маггот. Хорошо звучит!

Она произносила слово «демон» так, словно оно было моей фамилией, а не названием вида, если можно так выразиться. Точно так же называл меня Таонкрахт — в ту пору, когда у меня еще не было имени, которое можно сообщать посторонним. Хвала Ургам, теперь оно у меня имелось.

* * *

Я так увлекся своим монологом, что не заметил, как мы приблизились к толстой крепостной стене из темного камня. За стеной горделиво высился замок. Его массивные очертания произвели на меня гнетущее впечатление, которое, впрочем, тут же рассеялось от веселого щебета хозяйки этого мрачного сооружения.

— Мы приехали, Ронхул! — сообщила она. — Как тебе нравится жилище моих предков? Это — Хапс Дюэльвайн Гаммо, самый древний из наших семейных замков, и он достался мне: я была единственной дочерью своего отца. Мне повезло, что он не успел наплодить других детей: тогда мне наверняка пришлось бы воевать со своими братишками и сестренками, а это так хлопотно… — Альвианта робко улыбнулась и объяснила: — Мы, Дюэльвайнмакты, никогда не уступаем своих прав добровольно, даже друг другу! Иначе что сталось бы с нашим добрым именем, о котором надо заботиться, несмотря ни на что…

— Святое дело, — авторитетно подтвердил я. — Как же без доброго имени!

— Я рада, что ты и это понимаешь, — проникновенно сказала она. Потом отцепила от пояса огромный меч и начала с силой колотить по воротам.

— Отпирайте, дурни, — истошно вопила она, — я вернулась! Отпирайте, мать вашу!

Я изумленно покачал головой. У барышни были неплохие задатки: при усердных тренировках из нее мог бы получиться отличный пьяный сапожник… Она оглянулась на меня, увидела мою растерянную рожу и искренне огорчилась.

— Что-то не так, Ронхул? Тебе не нравится, когда кричат? Но если я не буду кричать, эти дурни, мои слуги, не поймут, что им следует поторопиться…

— Все в порядке, — я очень старался быть вежливым. — Мне очень нравится, когда кричат. Так что ори, сколько влезет, если надо. Просто я удивился: у тебя такой сильный голос!

— О, это еще что! — гордо сообщила Альвианта. — Знал бы ты, как я пою, когда много выпью! Стены дрожат!

— Не сомневаюсь, — согласился я.

— И правильно делаешь, — кокетливо улыбнулась она. И снова принялась колотить в ворота, сопровождая эти физические упражнения холодящими кровь воплями.

Ворота наконец открылись с таким надрывным скрипом, что я чуть не прослезился. На нас уставилось несколько взъерошенных субъектов. Они сонно ухмылялись, толкая друг друга в бока, и пялились на меня с неподдельным любопытством.

— Чего скалитесь? — грозно спросила Альвианта. — Вот проиграю вас в кости заезжему альганцу, сразу узнаете, что такое настоящее веселье!

Слуги тут же стали смертельно серьезными, на их чумазых физиономиях появилось выражение неподдельного испуга.

— Боятся альганцев? — весело спросил я.

— Да кого они только не боятся! — отмахнулась она. Потом широко улыбнулась и доверительно сообщила: — Впрочем, для нашей дворни нет ничего страшнее альганцев: у них же там в каждом дворе цакка стоит! А у нас, в Эльройн-Макте, это считается дурным тоном.

— Я столько раз слышал это слово, но так и не понял, что это такое? — оживился я.

— Что — цакка? Да ничего особенного, такая специальная кормушка для домашней птицы и заодно колодка для непокорных слуг. Эти болваны, хурмангара, почти не чувствуют боли, так что лупить их можно от рассвета до заката — они и не почешутся. А вот когда питуп клюет их в зад, их пронимает.

— Понял! — обрадовался я. — Так я ее видел! В замке Таонкрахта я спал в комнате, под окном которой как раз стояла эта дрянь. И каждое утро на рассвете меня будили вопли очередного бедняги.

— С чем тебя и поздравляю, — расхохоталась она. — Не очень-то вежливо с его стороны — поселить гостя в такой комнате. Ну да что с него взять — альганец, он и есть альганец!.. Ладно, Ронхул, что это мы все о ерунде говорим? Пошли в дом. Не знаю, как ты, а я есть хочу.

У меня не было никаких возражений против такой программы действий, и я мужественно нырнул вслед за ней в темноту замковых коридоров.

Зал, куда привела меня Альвианта, был гораздо больше таонкрахтовского — просто стадион какой-то! — но куда скромнее. Эти древние стены явно нуждались в косметическом ремонте. Древний пол и древний потолок — тем более. Впрочем, среди этих исторических достопримечательностей обнаружился небольшой оазис. В дальнем углу зала был постелен неземной красоты ковер, окруженный напольными вазами, в которых стояли живые цветы вперемешку с искусственными. Некоторые экземпляры показались мне настоящими шедеврами ювелирного мастерства, а другие были похожи на неумелые детские самоделки. В центре ковра стоял небольшой изящный столик, у столика приютились уютные кресла, не такие помпезные, как в гостиной Таонкрахта, зато куда более удобные, в чем я немедленно убедился, разместив в одном собственную задницу.

Альвианта села напротив и испытующе заглянула мне в глаза. Она молчала целую минуту, потом прикоснулась к моей руке и заговорила хрипловатым взволнованным шепотом — таким голосом женщины обычно говорят о любви. Впрочем, ее вопрос действительно имел самое непосредственное отношение к любви:

— Ты любишь солено-квашеную умалу, Ронхул? По-улльски, с салом?

Я не выдержал и рассмеялся — от неожиданности.

— Не знаю, — сквозь смех выговорил я. — Никогда ее не пробовал.

— Сейчас попробуешь, — проворковала она. И тут же пронзительно завопила: — Мама, сколько можно возиться?! Мы уже полчаса сидим за пустым столом! Мне перед гостем неловко!

— Так уж и полчаса! Вот выдумщица…

В дальней стене зала бесшумно отворилась маленькая дверца, и оттуда вынырнула самая настоящая старая ведьма: спутанные седые кудри, заостренный профиль хищной птицы, темный балахон, ветхий, но украшенный изумительной вышивкой. Вот только глаза у старухи были совсем не ведьмовские: тусклые усталые глаза пожилой женщины — печальное, в сущности, зрелище.

Она принесла объемистый бочонок, с явным усилием поставила свою ношу в центре стола, окинула меня равнодушным, но заведомо неодобрительным взглядом и обреченно спросила:

— Чего еще подать-то?

— И ты еще спрашиваешь! — возмутилась Альвианта. — А блюдо? А вилки? Я же не одна за столом, чтобы руками есть! А кубки? А хомайское вино? Только не говори, что все выпито: вчера вечером я сама спускалась в погреб. Там стояло несколько кувшинов, из тех, что в прошлом году привозили бунабские купцы… И где хлеб, фрукты и сласти? Ты же видела, что у нас гость!

— Вот уж воистину великое событие! — пробурчала старуха, выходя из комнаты.

— И что с ней делать?! — Альвианта комично приподняла брови. — Не убивать же, в самом деле… Все-таки мама!

— Это была твоя родная мама? — уточнил я.

— Ну да, — затараторила Альвианта. — В свое время отец выгнал маму из замка, поскольку она довольно неумело пыталась его отравить: у нее был роман с кем-то из моих дядюшек или с обоими сразу, и они, ясное дело, ее уговорили. А после смерти отца я усмирила своих родичей: придурковатого дядю Эфольда и этого хитрющего склочника, дядю Бикантномьена. И всем стало ясно, что я — хозяйка в своем доме и на доброй половине земель области Макт, и об этом было торжественно объявлено на совете всех руи Эльройн-Макта. Вот тогда мама пришла ко мне и попросилась обратно. Я ее пустила, и мы договорились: я даю ей кров и еду, а она прислуживает мне за обедом, шьет мне одежду, точит мой меч и рассказывает новости, когда мне становится скучно, — все лучше, чем постоянно видеть перед собой рожи этих болванов, слуг…

— А ты не боишься, что она и тебя попытается отравить? — усмехнулся я. — От некоторых вредных привычек очень трудно избавиться!

— Знаешь, я об этом тоже думала, — согласилась она. — И пришла к выводу, что ей это невыгодно. Что она будет без меня делать? Кому она нужна? Если замок достанется кому-то из моих дядюшек, маму тут же выгонят прочь: они до сих пор злятся на нее за эту неудачу с отцом и за то, что она ему во всем призналась. А еще больше, надо думать, за то, что она меня родила… Нет, мама — вполне ничего, просто иногда ей начинает мерещиться, что она все еще юная и прекрасная хозяйка Хапс Дюэльвайн Гаммо и ей тут все позволено… Вот так мы и живем, Ронхул Маггот! — заключила она с такой изумительной иронией, словно рассказывала мне не о собственной жизни, а о каких-нибудь забавных болванах — героях новой кинокомедии или просто соседях…

— А что это за «руи», о совете которых ты говорила? — спросил я. Не могу сказать, что мне было по-настоящему интересно, скорее просто сработал условный рефлекс: спрашивать о значении любого непонятного слова.

— Ой, а ты и этого не знаешь? О чем же с тобой говорил Таонкрахт, если он не рассказал тебе самого главного? — удивилась Альвианта. — Руи — это самые знатные люди в Земле Нао, высшая каста. Я, например, из руи. Только руи может быть Вандом, и только после того, как его изберут прочие члены касты. И Великих Ранданов выбирают из руи…

— А Ванда именно выбирают? — удивился я. Я-то думал, что Ванд — нечто вроде короля. А со слов Альвианты выходило, что Ванд — местный аналог президента.

— Ну да, выбирают, — кивнула она. — Но только руи, и только одного из своих. Это очень красивый ритуал, Ронхул. Мне даже жаль, что ты не руи и никогда не сможешь принять участие в этом обряде: чужим не разрешается при нем присутствовать, даже демонам… А есть еще хиурра, вторые по важности после руи: из них выбирают Эстёров. А третьи по значимости — шархи. Эти по большей части совсем голодранцы, но все-таки какая-никакая, а знать. Из них выбирают Пронтов, к тому же, если бы не шархи, Ванд быстро остался бы без войска: с одними избалованными младшими сыновьями, э-руи-хагами и э-хиур-хагами, не очень-то повоюешь…[32] Тебе еще интересно?

— Сам не знаю, — честно сказал я. — Мне все интересно. Все понемножку…

— И ничего не интересно по-настоящему, да? — понимающе закивала она. — Знаешь, мне тоже! Всю жизнь ощущаю какое-то странное равнодушие, немного похожее на холод в сердце: как будто все, что со мной происходит, — не на самом деле. Как будто я просто сплю, и все равно придется просыпаться, поэтому не стоит слишком интересоваться подробностями сна… У тебя тоже так?

Я неуверенно кивнул. Альвианта не переставала меня удивлять: какая-то гремучая смесь неправдоподобной, почти дикарской наивности и пронзительно ясного разума. Только что она с сокрушительной прямотой сформулировала мою основную проблему: мне всю жизнь не очень-то удавалось поверить, будто все, что со мной происходит, действительно имеет значение. Кроме разве что редких случаев, связанных в основном с физической болью, смертельной опасностью и прочими неприятностями в таком роде…

Пожилая отравительница тем временем вернулась с ужасающих размеров подносом и принялась проворно расставлять на столе многочисленные блюда и кувшины. Напоследок смерила меня подозрительным взглядом и неторопливо удалилась, демонстративно волоча за собой пустой поднос. Очевидно, мы должны были понять, какой он тяжелый, и посочувствовать несчастной старухе.

Но Альвианта не обращала на старуху никакого внимания. Вскрыла бочонок, небрежно отшвырнула крышку куда-то в дальний угол зала с восторженным воплем: «Йох! Унлах!» — и проворно наполнила одну из пустых глубоких мисок аппетитно пахнущей смесью из каких-то мелких кусочков, не поддающихся идентификации.

— Попробуй, Ронхул. Это солено-квашеная умала по-улльски, — торжественно сказала она. — Здесь, в Земле Нао, никто так не готовит умалу. Можешь считать, что тебе повезло!

Смесь оказалась чертовски вкусной, но, пожалуй, чересчур сытной. Я быстро понял, что буду ковыряться в своей миске до наступления ночи. Такая перспектива меня совершенно устраивала: кресло было удобным, ноги сладко ныли от усталости и пока не горели желанием снова накручивать занудные километры по лесной дороге, а прекрасная хозяйка дома казалась мне старинной подружкой, кем-то вроде бывшей одноклассницы. Довольно странно, если учесть, что она была обитательницей совсем чужого Мира, где я провел чуть больше двух недель и пока даже не начал понимать, как он устроен…

Впрочем, одно разительное различие между нами все-таки существовало: пока я страдал над тарелкой, это хрупкое существо навернуло свою порцию с пугающей скоростью, удовлетворенно вздохнуло и потянулось за добавкой. Мне-то всегда казалось, что такие изящные барышни питаются чем-то вроде цветочного нектара, да и то в катастрофически малых дозах…

— Хочешь выпить, Ронхул? — промычала она с полным ртом.

Я вспомнил чудовищную попойку с Таонкрахтом, внутренне содрогнулся и помотал головой.

— Дело хозяйское, — согласилась Альвианта, — не люблю уговаривать. Скажу только, что ты много теряешь. Хомайские вина — это нечто! Грех не попробовать, если предлагают…

— Ну разве что попробовать, — нерешительно кивнул я.

— А я о чем говорю?! Напиваться здесь, хвала Ургам, никто не собирается. В моем замке другие традиции!

Что бы там Альвианта ни говорила о традициях, у нее оказались своеобразные представления о том, сколько вина требуется человеку, чтобы его попробовать. В кубке, который она для меня наполнила, вполне можно было искупать новорожденного младенца.

Я осторожно пригубил ароматную ярко-голубую жидкость. Вино оказалось вкусным и не слишком крепким, но я дал себе слово, что буду осторожен и ограничусь несколькими глотками за весь вечер: в глубине моей души жила жутковатая уверенность, что еще одного похмелья я просто не переживу!

— А ты можешь рассказать мне еще что-нибудь, Ронхул? — внезапно спросила Альвианта. Она все еще жевала, но уже не с таким яростным энтузиазмом. — Как ты попал в Альган и как потом добрел до моих земель, я уже знаю. Но мне интересно: а что было с тобой прежде? Когда еще у меня будет случай узнать, как живут демоны…

Я обреченно вздохнул: мне не очень хотелось в очередной раз проходить терапевтический курс воспоминаний о прежней жизни, возможно, закончившейся раз и навсегда, но за гостеприимство следует платить. Поэтому я открыл рот и прочитал Альвианте первую часть своего ностальгического доклада, слегка адаптированного, чтобы полностью соответствовать версии о моей «демонической природе».

Ее глаза горели от восторга, она то и дело перебивала меня вопросами и сопровождала мой рассказ восхищенными комментариями — кажется, еще никогда в жизни у меня не было столь азартного и благодарного слушателя.

— Да ты совсем ничего не ешь! — внезапно воскликнула она. — Мне, конечно, не хочется, чтобы ты умолкал, но голодный гость — позор для моего дома… Так что обрати свой взор к тарелке, а я могу развлечь тебя своими речами. О чем ты хотел бы услышать?

— Например, о могущественных людях, которые называются Вурундшундба. Урги посоветовали мне найти этих загадочных ребят, и мне хотелось бы узнать о них хоть что-то…

— Чтоб тебе с горы три дня катиться! — несчастным голосом сказала Альвианта. — Я так хочу выполнить твою просьбу, Ронхул! Но я сама ничего не знаю про этих людей. Я вообще впервые в жизни слышу это слово: ву-шу-ру-шу — как там дальше?.. Знаешь, у меня ведь не было времени получить хорошее образование. Отец учил меня только боевым искусствам — и правильно делал, как потом оказалось! А после его смерти я несколько лет занималась исключительно сражениями со своими родственниками. И только теперь у меня появилось время чему-то учиться. Я начала читать книги из отцовских сундуков и даже вызвала в замок трех книжников из касты Аа.[33] Они приедут сюда на днях. Ты можешь их дождаться, Ронхул! Думаю, книжники смогут ответить на все твои вопросы. В противном случае непонятно, зачем они вообще нужны… А пока они едут сюда, ты можешь оставаться моим гостем. Думаю, у тебя в запасе найдется еще немало чудесных историй для меня, ведь правда? Ну что, ты остаешься? Решено?

— Давай сначала доживем до завтра, а там видно будет, — неопределенно пообещал я.

Вообще-то я твердо решил больше нигде не задерживаться: мне с лихвой хватило анабиоза, в который я внезапно впал, загостившись у Мэсэна. Но мне ужасно не хотелось портить настроение своей гостеприимной хозяйке прямо сейчас. Во-первых, Альвианта была замечательной женщиной… а во-вторых, она была вооруженной до зубов замечательной женщиной, и забывать об этом мне не следовало ни при каких обстоятельствах. Я и не забывал.

— Может быть, тебе еще что-нибудь интересно, Ронхул? — робко спросила она. — А то мне неловко: обещала развлечь тебя занимательными речами, а сама тут же в кусты…

— Да не переживай ты так, — улыбнулся я. — Черт с ними, с этими «ведьмаками» Вурундшундба! Расскажи мне о Земле Нао. А то я до сих пор так толком и не понял, куда меня занесло.

— Вот тут тебе повезло! — обрадовалась Альвианта. — В одной из книг моего отца как раз очень подробно об этом написано, и я все запомнила, слово в слово! Ешь и слушай, Ронхул. Вся Земля Нао вместе со всеми народами, там обитающими, делится на области чистые и смешанные, что определяется обычаями населения, манерой одеваться, манерой носить имя, манерой выговора и манерой думать. В Земле Нао располагаются три земли: Шантамонт, Альган и Эльройн-Макт. Землю Нао омывает большое море Укан Мури. Через Укан Мури лежит путь в страну Уллов. В этом море находятся Хомайские острова. Оно соприкасается с берегами Шантамонта, в него несут свои воды реки, что рождаются в заливе Шан…

Альвианта на мгновение остановилась, сделала глоток вина, набрала побольше воздуха в легкие, закатила глаза к потолку и снова затараторила, как школьница на экзамене:

— Шантамонт раскинулся по обоим берегам залива Шан и дальше, вглубь Земли Нао. И все берега этого великого залива принадлежат Шантамонту, за исключением той части, где расположен Средний Пастпт. По левому берегу залива Шан расположена область Нод. Одеваются и говорят там по-особенному…

— А как именно? — заинтересовался я.

— Ой, я сама точно не знаю, — простодушно призналась Альвианта. — Я еще никогда не была в Ноде. Но рассказывают, что они там присвистывают, как птицы, а слуги знатных людей носят высокие колпаки… В книге сказано: «по-особенному» — значит, по-особенному! — Она снова закатила глаза и продолжила прерванный монолог: — В область Нод входят следующие ру:[34] Хуул-Нод, Ду, Шантак, Нодарда, Хафтарт, Тьо-Шан-Нод, Шан и Аст-Нодлаух. Все это есть чистая область Нод. А ру Сомини и Ноудау расположены в дальнем углу земли, у самого моря, и живет там по большей части странный народ… А ру Клохд и Азта входят в смешанную область вместе с той частью Пастпта, которая принадлежит Шантамонту и включает в себя ру Верхний Пастпт, Пастпт Нод-Но и Пастпт-Шантамонт. Тут проходит граница Шантамонта по левому берегу залива Шан. По правому берегу залива Шан расположен старый Шантамонт короля Шагма. В него входят ру Хау, Кобхау, Тантагаон, Тэтьокт, Глон, Лу, Шангшу, Хамтамонт, Киандиамаонт, Хамтамонт-Аоль, Шатэкт, Тэкт. Все это — чистая область. Это — сердце Шантамонта. Одеваются и говорят тут по-особенному…

Альвианта обратила ко мне умоляющий взор, в котором читалось: «Только не спрашивай, как — не сбивай меня, пожалуйста!» — но тут же что-то вспомнила и заулыбалась:

— Они так смешно шепелявят, Ронхул, я же сама слышала! А вот как одеваются — не помню…

— Ну и черт с ними, — улыбнулся я. — Сам увижу.

— Да как же ты сам увидишь, если идешь в другую сторону! — окончательно расстроилась она.

— Тогда тем более черт с ними, — легкомысленно отмахнулся я. — Может быть, в таком случае, ты расскажешь мне что-нибудь более актуальное?

— Какое? — удивилась она.

— Актуальное, — повторил я. — Что-то о тех местах, через которые мне придется идти.

— Извини, Ронхул, но я уверена, что все следует излагать по порядку, — строго сказала Альвианта. — Поэтому, будь добр, дослушай до конца. Кроме всех вышеперечисленных в Шантамонте есть такие ру: Аальмунлоийслаух, Хаонтан, Татур, Хаг-Лаг-Дриаф и Этр. И больше нет никаких ру в Шантамонте.

— Так мило с их стороны! — ехидно сказал я.

Если честно, я уже откровенно издевался над рассказчицей: еще никогда в жизни мне не доводилось получать такое изобилие совершенно бесполезной информации за один присест. Но Альвианта и бровью не повела.

— Область Пастпт расположена между областью Нод, заливом Шан и рекой Дууй, которая протекает через озеро Гаул, а потом — через озеро Дууй, откуда вытекает уже под именем Дууй-Вуо и впадает в залив Шан. В области Пастпт есть одиннадцать ру, три из которых расположены на территории Шантамонта, а остальные — в Альгане. Таким образом, через Пастпт проходит граница между Шантамонтом и Альганом. Тот Пастпт, который есть Пастпт настоящий, включает в себя ру: Грэнг Пастпт, Нижний Пастпт Гагд, Нижний Пастпт, Средне-нижний Пастпт, Дууй-Пастпт, Дууй-Пастпт Нижний. Это все чистая область. Говорят и одеваются там по-своему: любят синие одежды и произносят слова медленно, словно во сне… А за Пастптом лежит область Эрбеп. Там живут и одеваются по-своему, — она хихикнула и пояснила: — Так, что порой невозможно отличить знатного человека от его слуги!.. В Эрбеп входят ру Унг, Криимар, Хеагалинг, Даву, Глудхлог, Ак’маду и Хагаолиангалинг. Кстати, именно там и стоит замок твоего дружка Таонкрахта, это его личные владения… А есть еще ру Албул — место дикое, и там живут люди странные и лицом суровые, и пьют они воду из речки Палдон…

— Во дают! — сонно ухмыльнулся я. — Это каким же надо быть идиотом, чтобы пить воду из речки Палдон!

Но Альвианта не сдавалась. Она продолжала бомбардировать меня информацией.

— Между областями Пастпт, Эрбеп, Шантамонтом и Кеер Шантамонтом расположена область Оийс. Туда входят ру Оийс Эсгёиоль, Ормантор, Рю, Ниобанд, Кейр, Эсгёль, Замбьйо. Это — чистая область. Ру Альмун расположен на слиянии больших рек и дорог. И поэтому не совсем ясно, какой народ там живет и о чем думает… А в область Кейр Шантамонт входят ру Эсхэмт, Тунэкаль, Ахтанд, Хэмт — оттуда родом наш нынешний Ванд, Олданм Хэмтольфанд, — Хлао-Хаэмт, Парз Мидуаль, Хлаохалло и Грун-Даваар. Все это — чистая область, а есть еще ру Тунэ-Хатуас, Айвуанхас, Анвун, Влог и Гаханад, и нет больше никаких ру в Альгане…

К этому момент я уже был близок к обмороку: некоторые монологи просто невозможно слушать, оставаясь в сознании. Но я понятия не имел, каким образом заткнуть говорливый ротик Альвианты. Оставалось только ждать и надеяться, что ее научный доклад когда-нибудь закончится.

— В том месте, где Земля Нао соприкасается с дикими землями, находится Эльройн-Макт, — она лучезарно улыбнулась, отдавая дань собственному патриотизму, и продолжила: — Область Этр лежит между Верхним Шантамонтом, Кейр Шантамонтом и областью Эльрунг. Таким образом, через Этр проходит граница между Эльройн-Мактом, Шантамонтом и Альганом. В область Этр входят четыре ру, самый большой из которых — Этр — находится на территории Шантамонта. Ру Этрфам и Этрмакт представляют собой смешанную область, а ру Этрильонт — это чистая область, там говорят и одеваются по-своему… Знаешь, Ронхул, там вся дворня ходит в таких забавных круглых шапочках, украшенных цветами — очень мило! — а говорят они быстро-быстро, так что и не разберешь ничего.

— Быстрее, чем ты? — с искренним удивлением спросил я откуда-то из темных глубин беспамятства, где пытался спастись от ее трескотни.

— Куда уж мне! — совершенно серьезно сказала Альвианта. И продолжила: — В область Эльрунг входят ру Эльсааройн, Эльройн, Хакко-Мактао и Макт. — Альвианта гордо похлопала ладошкой по столу, чтобы подчеркнуть свои законные права на земли Макта. — А между областями Этр и Эльрунг располагается область Ас. В нее входят три ру: Кмасс, Кабасс и Саасд. Здесь кончается Земля Нао,[35] — неожиданно закончила она.

Ее милое лицо стало печальным, словно бедняжка только что поняла, что живет в довольно маленьком государстве, и ей стало обидно. Зато я чуть не погиб от облегчения: я ужасно боялся, что в этом чертовом Эльройн-Макте окажется еще несколько дюжин всяких дурацких ру и мне придется узнать название каждого.

— Слушай, а как ты все это запомнила? — с искренним любопытством спросил я. — Ты же шпарила как по писаному!

— Ничего удивительного: я читала эту книгу при свете правильного огня, — улыбнулась Альвианта. — Боюсь, у меня не слишком великие способности ко всяким книжным премудростям, но возле правильного огня любой знатный человек запомнил бы что угодно. Даже некоторых слуг можно обучить путным вещам, если подолгу держать их рядом с хорошим огнем. Именно так мы с отцом обучали своих хотов,[36] и теперь в моем замке есть замечательное войско! Эти болваны отлично обращаются с оружием и с первого раза слушаются приказов, а ведь все они бестолковые хурмангара…

— Кстати, я уже много раз слышал это слово, но так и не понял, что оно означает, — заметил я.

Сказал, и тут же пожалел: больше всего на свете я боялся, что Альвианта снова обрушит на меня обстоятельную лекцию, минут на сорок, из которой я ничего не пойму. Но, к моему величайшему облегчению, она ответила коротко и вполне внятно.

— Хурмангара — это такая разновидность живых существ, Ронхул. Особенно невыносимы люди хурмангара, поскольку от растений не требуется особого ума, а звери по большей части молчат… Из твоих речей я поняла, что там, где обитают демоны, нет хурмангара. Ничего удивительного: зачем они вам нужны?! Они глупы и невосприимчивы от природы, и с этим ничего не поделаешь. Остается только использовать их как слуг, да и то не всех, а самых смекалистых.

— Если это и есть самые смекалистые, то каковы же остальные? — искренне ужаснулся я.

— Остальные живут на болотах, — невесело усмехнулась она. — Их ловят Мэсэны, приучают есть дерьмо и продают тем, кому недосуг шляться по болотам… Правда, в диких землях живут и другие хурмангара. Говорят, они тоже глупы, но хитры и воинственны и с ними лучше не встречаться. Впрочем, я их никогда не видела и книг, в которых они описаны, пока не читала… Слушай, да ты ничего не ешь и не пьешь! Я-то думала, что демоны едят и пьют больше, чем люди.

— Выходит, что меньше, — смущенно улыбнулся я. — Ты уж извини. Все очень вкусно, но я уже сыт так, что из-за стола не поднимусь.

— Не поднимешься? — искренне огорчилась она. — А разве так бывает? Ой, как плохо! Знаешь, а я думала, что мы сейчас отправимся в спальню…

Я тут же очнулся от сладкой полудремы и растерянно заморгал. Неужели не ослышался?!

Альвианта тем временем робко предложила:

— Знаешь, Ронхул, я могу позвать слуг, чтобы они отнесли тебя в спальню на руках — если ты действительно не можешь подняться.

— Да нет, на самом деле я отлично могу подняться без посторонней помощи, — заверил ее я. — Это просто такой способ говорить… Это вовсе не значит, что я тебя обманываю. Просто немного преувеличиваю, чтобы ты поняла, насколько я наелся. Своего рода комплимент твоему гостеприимству… — я окончательно смутился и умолк.

— Ой, какая я глупая, — обрадовалась Альвианта. — Сама могла бы догадаться! Тогда поднимайся, пойдем.

— Куда?

— Как это — куда? В спальню, конечно! — с энтузиазмом воскликнула Альвианта. Потом вдруг нахмурилась и осторожно сказала: — Слушай, Ронхул, ты ведь выглядишь, как мужчина. Но может быть, у вас, демонов, все как-то иначе устроено? Ты когда-нибудь пробовал спать с женщинами?

— Пробовал.

Я не выдержал и рассмеялся: мои отношения с девушками порой складывались довольно причудливо, но до таких идиотских диалогов дело еще никогда не доходило.

— И у тебя получалось? — тоном лечащего врача спросила Альвианта.

— Можешь себе представить, еще как получалось! — сквозь смех выговорил я.

— Ну вот и славно, — обрадовалась она. Немного подумала и добавила: — Неужели ты полагал, что я упущу такой случай, Ронхул Маггот? В мой замок не каждый день забредают демоны…

Она чуть ли не силой извлекла меня из кресла и поволокла за собой. Мы довольно долго скитались по полутемным коридорам, потом поднимались наверх по узкой каменной лестнице. Всю дорогу я пытался убедить себя, что мне чертовски повезло: эта замечательная девушка сама прыгнула мне на шею, мне не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы попасть в ее постель. О такой первобытной простоте отношений можно только мечтать… Но меня, чего греха таить, немного пугали замашки моей прекрасной дамы: волчий аппетит за обедом, настойчивая последовательность, с которой она отбарабанила всю эту чушь про области и ру, и нечеловеческий напор, с которым она сейчас тащила меня в свою спальню.

«Как бы в живых остаться!» — подумал я и даже не улыбнулся этой дурацкой мысли.

Все эти сомнения наверняка отразились на моей роже. По крайней мере, переступив порог спальни, Альвианта внимательно посмотрела на меня и опечалилась. В ее лице появилось что-то детское, и мне тут же захотелось ее обнять. Именно это я и сделал и тут же поцарапал руку о металлический завиток ее кольчуги. Чертыхнулся, разомкнул нежные объятия и поспешно засунул в рот травмированную конечность. Альвианта не поняла, что происходит, и окончательно расстроилась.

— И это все? — растерянно осведомилась она. — У вас, демонов, так принято?

— Нет, — промычал я. — Не совсем так…

— Я тебе не нравлюсь, Ронхул? — тихо спросила она. — Но ведь считается, что я очень красивая — разве нет? А там, где ты жил, меня сочли бы уродиной?

— Ни в коем случае! Все демоны были бы у твоих ног! И мне ты очень нравишься, — искренне сказал я. — Что мне не нравится, так это твоя кольчуга. Я об нее только что порезался.

— Вот я дура! — с облегчением расхохоталась Альвианта. — Кто же идет в спальню в кольчуге?! Совсем про нее забыла… Ты сильно поранился? Может быть, тебе нужен знахарь?

Я помотал головой.

— Чуть-чуть. Это ерунда, забудь. Только знахаря нам здесь сейчас не хватало! Просто сними кольчугу, ладно?

— Сейчас, подожди. Дай твою руку, я посмотрю: вдруг все-таки нужен знахарь, — упрямо сказала Альвианта. Вцепилась в мою поцарапанную лапу, некоторое время рассматривала ее с неподдельным интересом, потом поднесла ко рту и осторожно слизала выступившую кровь.

— Не сердись, Ронхул. Я просто не могла упустить такой шанс. Твоя кровь непременно должна обладать какими-нибудь магическими свойствами, — объяснила она. — Сейчас я ничего особенного не чувствую, но вдруг потом окажется, что я стала бессмертной? Или хотя бы раны будут заживать мгновенно, или аппетит улучшится, или еще что-нибудь случится… Ты не сердишься?

— Да ничего, пей на здоровье, хоть всю, — растерянно сказал я, с ужасом думая: «Что же это будет, люди добрые, если ее аппетит, не приведи господи, действительно еще немного улучшится?! Она же и так наворачивала, как бесноватая!»

— Ну зачем же всю! Хватит и капли, — рассудительно отказалась Альвианта.

Потом она начала избавляться от кольчуги. Проделывала эту сложную процедуру с неподражаемым изяществом: борьба с каждой пряжкой превращалась в упоительную пантомиму. Я уселся на устланный коврами пол и откровенно любовался этим зрелищем. Наконец в углу спальни образовался склад металлолома, а Альвианта подошла ко мне, деловито расстегивая драгоценные пуговицы на полупрозрачной ярко-желтой рубахе. Она оказалась совсем тоненькой. Теперь я окончательно перестал понимать, как ей удавалось справляться с тяжеленным мечом, и самое главное: куда уместилась гора продуктов, уничтоженная ею за обедом?

— Так лучше, чем в кольчуге, Ронхул? — спросила она.

— Гораздо лучше, — зачарованно согласился я.

— Тогда обними меня снова. Теперь уж точно не поцарапаешься…

Жив я все-таки остался, хотя большая часть моих опасений оправдалась: эта хрупкая женщина оказалась настоящим стихийным бедствием. Впрочем, я был готов дать подписку, что согласен терпеть это бедствие снова и снова и принимаю на себя всю ответственность за возможные последствия.

На рассвете мне все-таки удалось заснуть. Сквозь сон я слышал стук в дверь, встревоженное бормотание старухи, из которого я разобрал только слово «Пронт» — она то и дело его повторяла. Я почувствовал, что из-под моего бока исчезло теплое уютное тело: судя по всему, Альвианте пришлось вставать, чтобы заниматься какими-то неотложными делами. К счастью, меня никто не порывался вытащить из-под одеяла: хорошо быть гостем!

Впрочем, выгнать меня из-под одеяла сейчас не смог бы даже обрушившийся потолок. После минувшей ночи мне вообще больше не были страшны такие мелочи, как обрушивающиеся потолки, так что я проспал чуть ли не до самого вечера.

Когда я проснулся, Альвианта сидела рядом. Слава богу, она была не в кольчуге, а в длинном узком платье, сшитом из тонких полосок черной и желтой ткани. Оно ей не слишком шло, если честно. Будь моя воля, я бы нарядил ее во что-нибудь зеленое или фиолетовое, но у меня под рукой не было ничего подходящего…

Альвианта разглядывала меня с самой мечтательной улыбкой.

— Ты такой странный, Ронхул, — тут же затараторила она. — Ешь и пьешь мало, зато спишь много. Ты кормишься снами, да? Все демоны кормятся снами?

— Можно сказать и так, — удивленно согласился я. Мне так понравилась эта ее формулировка, что сразу же захотелось считать ее истиной в последней инстанции.

— Видишь, я сразу угадала! — гордо сказала она. И нерешительно спросила: — Ты прямо сейчас уйдешь? Или сначала поешь? Или погостишь до завтра? Или дождешься этих умников из касты Аа — помнишь, я тебе вчера о них говорила? Вообще-то мне бы очень хотелось, чтобы ты погостил у меня еще немного… Нет, я понимаю, что ты все равно уйдешь, но будет грустно, если это случится так сразу…

— Я останусь, — мягко сказал я. — До завтра. А завтра все-таки уйду, потому что, если я не уйду завтра, я захочу остаться надолго. А мне нельзя оставаться надолго — нигде, даже у тебя.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Конечно, ты не можешь оставаться надолго. Ты же демон. Что тебе делать рядом с людьми?.. Но может быть, ты все-таки подождешь моих книжников? Они наверняка смогут рассказать тебе про этих людей, которых ты ищешь, и еще много интересного. Я ведь очень мало тебе рассказала.

«Более чем достаточно», — ехидно подумал я, вспомнив ее вчерашний «поток сознания» — все эти Пастпты, Грэнг-Пастпты, Дуул-Пастпты и прочую географическую хрень.

Но вслух я сказал совсем другое.

— Зачем мне твои книжники, Альвианта? Лучше я просто отправлюсь в путь, найду этих загадочных Вурундшундба и посмотрю на них собственными глазами.

— Тоже верно, — задумчиво согласилась она. — Ладно, Ронхул Маггот, завтра так завтра. Хорошо, что не сегодня, вот что я тебе скажу… Значит, грустить будем тоже завтра, а сегодня будем радоваться и надеяться, что этот день никогда не закончится… Знаешь, иногда мне кажется, что любое мгновение может продолжаться вечно, просто мы не знаем нужного заклинания, чтобы его остановить. Может быть, Урги его знают, как ты думаешь?

— Вряд ли, — честно сказал я.

— Жаль, если так, — вздохнула Альвианта. И тут же заулыбалась: — Все это пустяки, Ронхул! Сейчас я буду тебя кормить! Одевайся, пойдем вниз.

— Это обязательно? — с улыбкой спросил я. Признаться, я с некоторым удивлением обнаружил, что готов снова пережить все «ужасы» минувшей ночи.

Но моя прекрасная дама оказалась неумолима. У нее были свои представления о порядке вещей: она была совершенно уверена, что сначала следует есть, а уже потом заниматься любовью. Кажется, ее было легче убить, чем переубедить, и это при том, что у меня не было ни единого шанса победить в битве эту грозную барышню!

— Ладно, кормить так кормить, — обреченно вздохнул я. — А ванна у тебя есть?

— Ванна? — непонимающе переспросила Альвианта. — Что ты имеешь в виду?

— Ладно, неважно… Можно мне как-нибудь помыться?

— О, конечно! — заулыбалась она. — Для этого у меня есть особая бочка, я сама в ней часто моюсь. Не люблю, когда тело подолгу пахнет потом. Мама говорит, что я сумасшедшая и что запах пота нравится мужчинам, но какое мне дело до ее болтовни и до глупых мужчин, которым нравится всякая дрянь! А если завтра выяснится, что им нравится совокупляться с грэу на болоте, — что ж мне, все бросить и перемазаться дерьмом с ног до головы?.. Пойдем!

После продолжительного блуждания по коридорам она привела меня в маленькую комнату, в центре которой стояла здоровенная, в человеческий рост, деревянная бочка. Мне пришлось залезать туда, воспользовавшись специальной приставной лесенкой. Вода в бочке оказалась теплой, от нее исходил слабый сладковатый запах, похожий на аромат лесного меда.

— Здорово! — одобрительно сказал я.

— Еще бы! — согласилась Альвианта.

— Слушай, а что творилось утром? — спросил я. — Столько шуму подняли…

— Утром? Ой, а что же у нас было утром? — она наморщила лоб, потом махнула рукой и рассмеялась: — А, так тебя тоже разбудили вопли моей мамы? Она перепугалась до полусмерти и меня напугала, а это к нам Пронт приехал — всего-то!

— Пронт? Это который с Ложкой? — вспомнил я.

— Ну да, — кивнула она.

— А зачем он приезжал? В гости?

— Ну уж нет! Пронт просто так в гости даже к своим братьям не ездит! Пронт всегда приезжает проверять, все ли в порядке. А потом докладывает Ванду. Пронтов никто не любит, но с ними все носятся: так дешевле обойдется! Если Пронту что-то не понравится, он может стукнуть хозяина замка Ложкой по лбу, развернуться и уехать. Это значит — он честно предупредил, что будет жаловаться Ванду на плохой прием. А Ванд может и Эстёра с Лопатой прислать, если встанет не с той ноги, да еще и в похмелье…

— Ну и дела! — прыснул я. — Слушай, а может его проще убить, чем кормить, этого ябедника?

— Проще-то проще, — мечтательно вздохнула Альвианта. — Иногда так руки чешутся! Но с Вандом ссориться нет дураков. Вот несколько лет назад сумасшедшие альганцы, братья Пэногальфы из Пастпта, не выдержали и прирезали-таки наглого Пронта Ибаэнта Норбандофта…

— Как, ты сказала, его звали? — фыркнул я.

— Ибаэнт Норбандофт, — повторила она, к моему величайшему удовольствию. — А что?

— Ничего, милая, извини. Продолжай, пожалуйста.

— Так вот, после того как этот гад сожрал все, что хранилось в их вечно пустующих кладовых, и все равно стукнул Ложкой по лбу младшего из братьев, немого Эрберсельфа, Пэногальфы его прирезали столовыми ножами, которые как раз были под рукой… Наверное, это было здорово! Но потом Ванд разгневался и прислал к ним Рандана Таонкрахта, а тот горазд своей Метлой помахать. В общем, братья Пэногальфы позабыли все на свете: и как их зовут, и кто они такие, так что теперь бедняги бродят по двору собственного замка вместе со своими слабоумными слугами и даже не могут решиться залезть за вином в «хозяйский погреб» — представляешь? Ванд и рад бы их простить, но тут уже ничего не поделаешь: Метла Рандана — страшная штука! Так что мне пока не очень-то хочется убивать Пронта. Наш-то Великий Рандан Бааглибат Эльрайнмакт уже давно без дела изнывает…

— Надеюсь, тебя-то он хоть не стукнул, сволочь такая? — сочувственно поинтересовался я.

— С какой это стати? — обиделась Альвианта. — Я его все время кормлю как на убой. А тут мне еще так с тобой повезло: ты вчера мало съел, так что у меня полбочки солено-квашеной умалы по-улльски осталось. Я ему ее и скормила: все равно бочка открыта, не пропадать же добру… Одним словом, Пронт уехал довольный.

— Это радует, — отчаянно зевнул я. И предпринял первую попытку покинуть «ванну». Признаюсь честно: она оказалась неудачной.

Из бочки я все-таки вылез, но только после доброй дюжины попыток и продолжительного нецензурного монолога на своем родном языке, поскольку кунхё показался мне недостаточно выразительным — или же мне просто не хватало теоретической подготовки… Альвианта наблюдала за мной со спокойным любопытством. Кажется, она решила, что это я так развлекаюсь.

Потом она отвела меня в тот же самый зал, где мы сидели вчера, и кормила так усердно и обстоятельно, словно я был еще одним местным ревизором, очередным Пронтом, свалившимся на ее бедную голову.

Пожилая отравительница деловито сновала с подносами и все пыталась завести со мной светскую беседу о ценах на дерьмоедов: очевидно, изучила мой костюм и теперь была уверена, что ее непутевая дочка завела роман с молодым Мэсэном. Я вежливо пожимал плечами в ответ на все ее вопросы, мысленно посылая на ее седую голову самые заковыристые проклятия.

Наконец Альвианта решила, что присутствие мамы нарушает лирическую обстановку, и неласково предложила ей очистить помещение. Та удалилась, шаркая ногами и бормоча себе под нос какие-то смутные проклятия.

— Теперь точно отравит! — ехидно предрек я.

— Ты думаешь? — серьезно переспросила Альвианта. — Ну, если ты так уверен, тогда, может быть, мне следует сделать это первой?

— Да нет, — великодушно сказал я, — можешь не спешить. Это я пошутил.

— Ты извини, что я не поняла, — простодушно улыбнулась она. — У нас никто так не шутит. Здесь вообще редко шутят. Ну, бывает, слуги друг другу штанины узлом завязывают или дерьмоеду в горшок острого соуса нальют — так то слуги… А вот мой отец однажды поймал своего придурковатого братца, моего дядю Эфольда, напоил как следует, переодел в женское платье и подложил в постель к его же собственному бубэру. А тот тоже был пьян, как всегда… Потом дяде Эфольду, чтобы хоть как-то прикрыть свой срам, пришлось отрубить голову бедняге бубэру, который, по большому счету, ни в чем не провинился, а просто хорошо сделал свою работу. И дядина дворня чуть ли не год жила без бубэра, так что половина баб убежала в лес к разбойникам: ходили слухи, что атаман одной из шаек — беглый бубэр, и ему тоскливо без привычной работы…

Я чуть не подавился от таких откровений. Растерянно ухмыльнулся и отчаянно закашлялся.

— Правда же, смешно? — обрадовалась Альвианта. — Мой отец был веселым человеком, совсем как ты!

— Спасибо, — вежливо сказал я. Честно говоря, мне было трудно убедить себя, что мне сделали комплимент, но так оно и было…

Остаток дня прошел довольно бездарно: Альвианта изо всех сил старалась продемонстрировать, что мой завтрашний отъезд ни капельки не портит ее настроение. В итоге она напилась до бессознательного состояния. Правда, песен так и не пела, а с обезоруживающей искренностью разревелась у меня на груди.

«Может быть, ты погостишь еще два-три дня?» — сквозь слезы спрашивала она. А я, как последний идиот, твердил: «Нет», — и ужасно хотел дать себе по морде за такое фантастическое свинство. Так мы и развлекались — не могу сказать, что мне шибко понравилось…

В конечном счете, мне самому пришлось волоком транспортировать даму в спальню. Хорошо хоть, что она была в состоянии показывать дорогу! Альвианта нашла неплохой способ отомстить мне за мое упрямство: уснула прежде, чем ее голова коснулась подушки.

А я сидел рядом, гладил ее рыжие волосы и печально размышлял, что завтра переступлю порог гостеприимного замка и меня подхватит холодный ветер — возможно, тот самый загадочный «правильный ветер», о котором говорили курносые великаны Урги. Этот ветер будет подталкивать меня в спину и заставит мои ноги передвигаться быстрее и быстрее, и унесет отсюда навсегда. Оно и к лучшему, конечно…

«Другой ветер — это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая», — вспомнил я загадочную фразу из своего давнишнего сна. Воспоминание подействовало на меня как хорошее заклинание: дурацкая печаль, без которой вполне можно было бы обойтись, ушла, словно и не бывало, и единственное, чего мне сейчас хотелось, — это продолжить путь.

Впрочем, перспектива блужданий в темноте несколько охладила мой энтузиазм. Я надеялся, что смогу потихоньку уйти на рассвете, но Альвианта проснулась раньше: небо за разноцветными стеклами оконных витражей все еще оставалось темным, так что до утра было далеко.

— Ты гость, а не слуга, Ронхул Маггот, — несчастным голосом сказала она, — но может быть, ты подашь мне кувшин с водой? Я не хочу показаться невежливой, но, с другой стороны, не будить же маму. Только ее нам здесь не хватало!

— Нет проблем, — улыбнулся я. Принес ей воду и сочувственно спросил: — Хреново, да?

— Хреново, — просто согласилась она. — Мало того, что мне стыдно за свое поведение, так еще и голова болит…

— А почему тебе стыдно? — удивился я.

— Я пыталась развеселиться, а вместо этого напилась, как гурэпло…[37] или даже хуже: как альганец! — объяснила она. — Хотела развлекать тебя беседой, а вместо этого ревела, как простолюдинка… Если бы ты был обыкновенным человеком, я бы просто убила тебя, и дело с концом! Впрочем, если бы ты был человеком, я бы вряд ли стала плакать… А теперь мне приходится смотреть тебе в глаза и испытывать стыд.

Я содрогнулся, когда понял, что она не преувеличивает: убить мужчину, из-за которого пришлось поплакать, безусловно, оптимальное решение проблемы, если обиженная леди не только молода и красива, но и вооружена до зубов… Впрочем, я не слишком долго беспокоился о себе: я почему-то был совершенно уверен, что она даже не попытается: кто же в здравом уме попрет с мечом на демона?

— Ты напрасно стыдишься, — мягко сказал я. — Пока ты спала, я тоже плакал. Теперь тебе легче?

— Это не может быть правдой, — Альвианта смотрела на меня широко открытыми глазами. Кажется, у нее даже похмелье прошло от удивления.

— Может! — твердо сказал я. Разумеется, я врал, но так вдохновенно, что сам себе верил.

— Но у тебя сухие глаза и щеки, — она не поленилась проверить.

— Так времени много прошло, — объяснил я. — Знаешь, сколько ты дрыхла?

— Долго, да? — обрадовалась Альвианта. — А ты ждал, пока я проснусь, вместо того чтобы разбудить? Вот здорово! Так тебе и надо, Ронхул Маггот!.. Ладно уж, иди сюда — что с тобой делать!

На рассвете я понял, что не смогу отправиться в путь прямо сейчас. При всем желании мне не удастся доковылять даже до порога спальни. Так что я разрешил себе закрыть глаза и расслабиться, к великой радости Альвианты, которая ожидала рассвета, как смертного приговора.

— Спи уж, — сказала она. — Уйдешь вечером, если тебе так припекло!

— Не хочу я никуда уходить, — сонно пробормотал я.

— Вот и не уходи! — обрадовалась она.

— А меня никто не спрашивает, чего я хочу и чего не хочу, — вздохнул я. — Я ничего не решаю.

— А кто решает-то?

— Не знаю. Просто ветер дует в спину…

— Какой ветер? — переполошилась Альвианта. — О чем ты говоришь, Ронхул?

— Не знаю, — снова признался я. — Может быть, Овётганна… Тебе знакомо это слово?

— Все, больше ничего не говори! — она зажала мне рот маленькой, но жесткой ладошкой. На ее лице был неподдельный благоговейный ужас. — Есть слова, которые нельзя произносить вслух, Ронхул! — строго сказала она.

— Почему? — удивился я, отдирая ее лапку от своих губ: все это основательно меня заинтриговало. — Не бойся, я больше не буду произносить это слово. Оно мне приснилось после того, как я удрал от Таонкрахта, а Урги не позволили мне задержаться у них подольше…

— Тебе снятся такие сны! — завистливо протянула она. — Впрочем, тебе проще: ты же демон… Вот оно как бывает!

— Может быть, ты расскажешь мне, что означает это таинственное слово, которое ты не позволяешь мне произносить вслух? А кстати, почему? Что, оно действует как заклинание?

— Конечно, — невозмутимо подтвердила Альвианта. — А почему ты спрашиваешь, Ронхул Маггот? Ты же и без меня все знаешь: это имя ветра, незримого и неосязаемого — до поры до времени. Он вращает колесо каждой человеческой судьбы и вообще управляет всем Миром, хотя почти никто не ощущает его дуновения на своем лице… Но неужели ты думаешь, будто я могу знать, что это такое? Я же говорила тебе, что прочитала совсем мало книг… Хотя я не думаю, что есть книги, из которых можно узнать о таких вещах!

— Всякие бывают книги, — пробормотал я, проваливаясь в сон.

Когда я проснулся, все три солнышка заглядывали в окно спальни, моя одежда лежала на ковре, аккуратно сложенная — я сам точно не мог этого сделать! Под стопкой одежды обнаружилось драгоценное одеяло, подарок Урга. Альвианты нигде не было.

«Хорошее дело! Как же я отсюда выберусь?» — растерянно подумал я.

Оделся, вышел в коридор, сразу же обнаружил лестницу, ведущую вниз, и спустился на первый этаж замка. Там я, разумеется, сразу же заблудился. Я дошел до того, что попытался расспросить слуг. Они застенчиво ухмылялись и молча пятились куда-то в полумрак, в точности, как Таонкрахтова дворня.

Проплутав с четверть часа, я неожиданно оказался перед дверью, которая вела во двор. Я обрадовался так, словно выбрался из знаменитого Лабиринта, вышел на свежий воздух и тут же зажмурился от яркого солнечного света. А потом осторожно открыл глаза и увидел Альвианту. Она шла мне навстречу с ослепительной улыбкой и высоко поднятой головой, в кольчуге и плаще, и я сразу понял, что душераздирающих прощальных сцен не будет.

— Я как раз оделась, чтобы проводить тебя до Тропы, — сухо сказала Альвианта. — Я же обещала… И еще я велела маме собрать тебе еду в дорогу. А то хорош ты будешь: демон, шныряющий по кустам в поисках спелых ягод! И не бойся, мама не стала класть туда яд. Я уже проверила: дала по кусочку от каждого блюда своим слугам, и они по-прежнему живы и здоровы, я даже слегка разочарована… Впрочем, все это пустяки, Ронхул. Ты готов идти? Пошли!

По дороге мы молчали. Я все надеялся придумать какую-нибудь фразу, которая могла бы исправить положение. Разумеется, моя затея была заранее обречена на провал: слова — это всего лишь слова, и обычно они ничего не меняют. Вообще ничегошеньки.

— Слушай, а может быть, ты просто отправишься вместе со мной?

Эта фраза вырвалась почти помимо моей воли. Я и сам не ожидал, что сделаю ей такое дурацкое предложение. Я не нуждался в спутниках, даже в одной-единственной спутнице, мужественной, очаровательной, темпераментной и забавной, как нескладный пушистый щенок. И, потом, я заранее был уверен, что никуда она со мной не пойдет: если уж Мэсэн, которому, на мой взгляд, терять было практически нечего, кроме десятка дерьмоедов в сарае, наотрез отказался от занятий пешим туризмом на скоростной трассе…

Надо отдать должное Альвианте: прежде чем отказаться, она молчала секунд десять — взвешивала все «за» и «против», я полагаю.

— Спасибо, Ронхул, — наконец сказала она. — Мне показалось, что ты говорил очень искренне, и мне будет приятно вспоминать о твоем предложении, когда я стану седой беззубой старухой. Вот, дескать, когда была я молода и прекрасна, приходил в наши края демон, увидел меня и остался так доволен увиденным, что позвал меня за собой… Но я не могу пойти с тобой. Мне очень хочется, можешь поверить, но это совершенно невозможно!

— Почему? — печально спросил я. — Впрочем, я и сам догадываюсь: сейчас ты скажешь мне, что не можешь бросить свой замок, отвоеванный в честной борьбе у родственников, своих идиотов-слуг и даже свою мамочку ты не можешь бросить, потому что она без тебя пропадет…

— Именно так и есть, — спокойно согласилась Альвианта. — Все это — мое достояние, и я не могу его бросить ради неизвестно чего. На тебя нельзя положиться, Ронхул. Ты как-нибудь да разыщешь, что тебе нужно, а потом исчезнешь — ты же говорил мне, что больше всего на свете хочешь исчезнуть! — и я все равно останусь одна, только не за оградой собственного замка, а где-нибудь в диких землях… А потом, когда мне удастся вернуться домой — если еще удастся! — я наверняка обнаружу, что в Хапс Дюэльвайн Гаммо хозяйничает мой хитрющий дядя Бикантномьен и мои хоты давным-давно приведены им к присяге, а мама побирается на большой дороге или квасит умалу для лесных разбойников… И все это только ради того, чтобы провести еще несколько дней с тобой? Извини, Ронхул Маггот, ты хорош, но не настолько!

— Разумеется, я не настолько хорош, — согласился я. — Никаких возражений!

Я хотел было сказать Альвианте, что бросать ее драгоценное «все» следует вовсе не ради меня, а ради «неизвестно чего», потому что неизвестность — это такая специальная, единственная и неповторимая штука, во имя которой человек вполне может отказаться от чего угодно, в том числе и от фамильного замка, по которому бродят толпы сбрендивших слуг, — если он настолько удачлив, что ему однажды выпадет такой шанс… Но я вовремя прикусил язык: кто я такой, чтобы лезть к этой милой женщине со своей дурацкой философией?! Во-первых, ей и без того невесело, а во-вторых, она уже все для себя решила!

— Я рада, что ты понимаешь, — улыбнулась Альвианта. — Я сразу подумала, что ты можешь понять абсолютно все, как только взглянула на тебя, Ронхул Маггот! Я буду помнить тебя очень долго. Может быть, всегда… Знаешь, теперь я даже рада, что ты так быстро уходишь. По крайней мере, между нами не случилось ничего плохого: мы не поссорились и не наскучили друг другу. Мне не довелось проснуться от твоего храпа и почувствовать раздражение, ты не принялся тискать моих служанок по темным углам, не клянчил, чтобы я отдала тебе поносить свои лучшие доспехи, не пытался порезать мясо моим мечом и не плясал голым в спальне моей мамы… Одним словом, в моих воспоминаниях о тебе не будет ни одного темного пятнышка, и это прекрасно!

«Хороший же у нее опыт совместной жизни с мужчинами! — сочувственно подумал я. — Судя по всему, все ее предыдущие кавалеры были настоящими героями! Да уж, повезло барышне, нечего сказать…»

— Знаешь, что? — вдруг оживилась Альвианта. — Я только что подумала: ты же демон, ты все можешь! Ты ведь можешь присниться человеку, если захочешь? Уверена, что это так! Ты снись мне иногда, ладно?

— Ладно, — легкомысленно пообещал я. Эта ложь далась мне очень легко, потому что в глубине души я был совершенно уверен, что мое обещание выполнится само собой: люди часто видят во сне именно то, что им хочется увидеть.

— Вот она, твоя Тропа, — наконец сказала Альвианта. — Здесь мы с тобой встретились, Ронхул. Здесь и расстанемся. — Сунула мне небольшую кожаную сумку, шепнула: — Здесь только еда, и никакого яда. Яд нынче дорог! — Она рассмеялась, довольная собственной незамысловатой шуткой.

— Спасибо, — сказал я, вешая сумку на плечо. А сам подумал: «Что-то я обрастаю барахлом! Никуда от него не денешься!»

— Прощай, Ронхул Маггот, — с пафосом провозгласила Альвианта, и я в очередной раз удивился мощи ее голосовых связок.

— Прощай. — Я все еще медлил, поскольку внезапно обнаружил, что не так уж готов повернуться к ней спиной и уйти.

Но мне пришлось это сделать: холодный ветер настойчиво дул мне в спину. Я был почти уверен, что его имя — Овётганна, и мне чертовски хотелось снова и снова повторять это незнакомое слово вслух, но я почему-то стеснялся — сам не знаю, кого…

Глава 6

Мараха Вурундшундба

Через несколько часов мне начало казаться, что Альвианта мне приснилась. Более старые воспоминания — о Мэсэне, умной говорящей птице по имени Бурухи, Ургах и моем «сердечном друге» Таонкрахте — представлялись мне более-менее правдоподобными, но и они куда больше походили на живой, яркий сон, один из тех снов, пробудившись от которых, мы не узнаем себя в зеркале и мучительно пытаемся сообразить, что происходит.

А потом я вообще перестал копошиться в воспоминаниях. Шел себе и шел, просто пустил все на самотек, предварительно велев своему телу переставлять ноги: левая, правая, левая, правая… Несколько раз я видел величественные силуэты замков в стороне от дороги, но их обитатели больше не попадались мне навстречу — оно, пожалуй, и к лучшему!

Даже ночью мне не захотелось останавливаться, а на рассвете вместо обычного приступа сонливости я почувствовал удивительный прилив бодрости. Мои ноги сочли его почти неуместным: они-то, бедняги, все пытались убедить меня остановиться.

Только после полудня я наконец понял, что готов выполнить их просьбу. Огляделся, подыскивая место для ночлега. Неподалеку от дороги росло замечательное дерево, очень толстое и раскидистое. На его узловатых ветвях, не слишком высоко от земли я обнаружил огромное гнездо, больше похожее на стог сена — в точности как воронье, только ворона, свившая это гнездо, должна быть размером со страуса! Гнездо сразу показалось мне самой замечательной из спален — довольно странно, если учесть, что я еще никогда не спал в птичьих гнездах и вообще всегда немного побаивался высоты… Тем не менее у меня в голове что-то щелкнуло, дескать, вот оно! Я вскарабкался в гнездо, свернулся там калачиком, набросил на плечи свое драгоценное одеяло и сразу уснул. Могу присягнуть, что еще никогда в жизни я не спал так сладко!

Пробуждение вышло странное: мне на лицо упало что-то большое, но легкое, мягкое и мокрое. Я заорал с перепугу и чуть не вывалился из гнезда. Кое-как пришел в себя, понял, что ничего страшного не происходит, и попытался разобраться, что же все-таки случилось.

Оказалось, что мне на лицо, можно сказать, прямо в рот свалился переспевший плод. Я запоздало рассмеялся, слизывая с губ его сладкий сок: вот это, я понимаю, дары природы! Я с удовольствием доел перепугавший меня плод и огляделся. Было уже темно, на небе красовались сразу две луны: одна полная и тоненький полумесяц.

— Высиживать яйца мы с тобой, пожалуй, не будем, так что вперед, дорогуша! — весело сказал я себе. — Ишь, расселся!

Я выбрался из гнезда и отправился в путь. У меня было такое приподнятое настроение, что я шел вприпрыжку. Наверное, я уже тогда чувствовал, что мое странствие по Быстрой Тропе близится к завершению.

Минут через десять я увидел целую рощу раскидистых деревьев, на ветвях которых громоздились гигантские «вороньи гнезда», в точности как то, где я спал. Но эти гнездышки не пустовали. При свете полной луны я сразу заметил, что из них свешиваются человеческие ноги, обутые в сандалии на толстенной платформе.

— Во люди живут! — растерянно сказал я вслух.

Потом решил, что было бы неплохо потолковать с обитателями гнезд: они вполне могли подсказать мне дорогу к загадочным Вурундшундба. Поэтому я залез на ближайшее дерево и нерешительно подергал ногу, торчащую из гнезда. Нога была совершенно гладкой, ни единого волоска на алебастрово-белой коже, при этом размер ступни наводил на мысль, что ее счастливым обладателем было существо мужского пола.

Спящий и не думал просыпаться. Я подождал несколько секунд и снова потряс ногу, на сей раз более решительно. Безрезультатно!

«Может быть, он умер, а в этих местах принято хоронить мертвых именно таким образом, и я просто забрел на кладбище?» — мелькнула у меня в голове паническая мысль.

Словно бы специально для того, чтобы меня успокоить, спящий тихонько всхрапнул и снова умолк. Я взобрался повыше и заглянул ему в лицо. Мое предположение касательно пола этой «птички» окончательно подтвердилось: круглое лицо украшала коротко подстриженная, но густая борода. Усов, впрочем, не было вовсе; по этой причине обитатель гнезда имел очень интеллигентный и старомодный вид.

Я решительно потряс его за плечи, но парень и не думал просыпаться. Через несколько минут я окончательно убедился, что полумерами тут не обойдешься. И принялся откровенно издеваться над несчастным незнакомцем. Теперь я тряс его, как грушу, орал ему в самое ухо: «Подъем!» Одним словом, проделал над ним весь комплекс садистских упражнений, придуманных специально для того, чтобы вырывать людей из сладких объятий Морфея.

Но обитатель гнезда одержал надо мной сокрушительную победу: он так и не проснулся. Мне не удалось ничего от него добиться, кроме еще нескольких тихих всхрапываний, больше похожих на вздохи.

— Ну тебя к черту! — растерянно сказал я, утирая пот с лица. — Вопросов больше не имею!

Спрыгнул на землю, озадаченно покачал головой и отправился восвояси: я уже понял, что мне здесь ничего не светит. На полдороги к тропе я обернулся и ехидно объявил:

— Спокойной ночи, голубчики!

Если совсем честно, я почему-то чувствовал себя обиженным.

Теперь мой путь лежал через такой густой лес, что я не сразу заметил наступление утра: самое торопливое из солнышек уже давным-давно вскарабкалось на небо, а в лесу еще царили глухие синеватые сумерки.

Я огляделся и в очередной раз удивился: по всему выходило, что я ушел не просто далеко, а очень далеко от замка Альвианты. Здесь все было иное: ландшафт стал равнинным, деревья — высокими и раскидистыми, а мокрая от росы, густая трава была похожа не то на лохматый мох, не то на какие-то коротко стриженные морские водоросли. Переменился даже цвет почвы. Теперь она была не сплошь черной, как прежде. Под узловатыми корнями деревьев то и дело мелькали пятна — то ярко-желтые, как декоративный песок, а то и вовсе снежно-белые.

Мимо меня совершенно спокойно прошло какое-то крупное животное, смутно похожее на медведя, еженедельно посещающего салон красоты. Мною зверь совершенно не заинтересовался: очевидно, не счел меня ни потенциальным обедом, ни грозным охотником. Я даже испугаться как следует не успел, а он уже скрылся в густых зарослях.

По дороге я все-таки разворошил сумку Альвианты. Если честно, мне не слишком хотелось есть ее гостинцы. Все эти наши шуточки насчет яда вышли мне боком: в глубине души я допускал, что она вполне могла бы попробовать меня отравить. Нравы в Земле Нао, как я уяснил, были простые и суровые. К тому же Альвианта сама дала мне понять, что убить мужчину, из-за которого пришлось немного поплакать, — самое простое решение проблемы…

Но жрать хотелось, а спелые плоды мне в рот больше не падали. Поэтому я начал с большими интервалами отщипывать по кусочку от ее гостинцев, рассчитывая, что в случае чего доза окажется не смертельной. Через несколько часов почувствовал, что наконец-то наелся.

Плохо мне так и не стало, зато стало стыдно: бедная, бедная Альвианта! Пожалуй, я мог бы немного лучше думать о людях, а уж тем более о женщине, которая подарила мне два совершенно замечательных дня, да еще и кучу вкуснятины на дорожку…

Ночь наступила быстро и как-то незаметно. Предатели-солнышки поспешно скатились за горизонт, оставив меня в темноте. Некоторое время я брел почти на ощупь, потом милосердное небо сжалилось надо мной и выкатило из-за мохнатой тучи кругленькую сияющую голубоватую луну. Только теперь я понял, что лес заканчивается, и с удвоенной скоростью зашагал к просвету между деревьями. Там моему взору открылась настолько невероятная панорама, что я остановился, да так резко, словно меня огрели загадочной Лопатой Эстёра.

Передо мной простиралась почти бескрайняя равнина, поросшая светлой травой, влажные стебли которой слабо мерцали в лунном свете. Повсюду высились причудливые сооружения, искусственное происхождение которых не вызывало никаких сомнений. Природа попросту не способна на такое безумие, ни в одном из Миров, даже на самом дальнем краю Вселенной.

Колоссальные каменные плиты, неровные и необработанные, были составлены вместе. Пейзаж выглядел так, словно здесь играли, складывая карточные домики, слабоумные дети местных титанов. Сооружений было очень много. Поначалу мне показалось, что их здесь несколько тысяч. Позже я узнал, что их было гораздо меньше: ровно восемьсот шестьдесят четыре. Впрочем, по мне и этого вполне достаточно…

Моя Быстрая Тропа петляла в густой траве. Мне бы следовало идти дальше, но я не мог заставить себя сделать хоть шаг вперед. Просто стоял и смотрел на невероятную равнину. В голове носились нелепые мысли: «Здесь тысячи врат, и все они ведут в никуда» — это еще наименее безумная!

В ночной тишине раздался громкий чмокающий звук, словно кто-то поцеловал воздух, потом над самым моим ухом зазвучал довольно высокий, но хриплый голос:

— Лоу ввэнхле?[38] — и не дожидаясь ответа: — А, ты же небось говоришь только на кунхё. Ха, пусть будет кунхё! Забавное наречие. Йох! Унлах!.. Ну, и долго еще ты собираешься пялиться на нашу равнину? Того гляди, трава дымиться начнет: взгляд-то у тебя тяжелый!

Я не вздрогнул, не отскочил в сторону. Просто довольно равнодушно отметил, что мое сердце мечется по всему телу в поисках выхода, а колени настолько ослабли, что с трудом выдерживают вес тела. Страх был настолько велик, что перестал быть страхом. Просто я не знал, как следует называть это новое, доселе незнакомое мне чувство, выворачивающее меня наизнанку.

— Смотри, в штаны не наделай, тебе же переодеться не во что! — насмешливо сказал все тот же голос.

Эта реплика меня успокоила. Я почему-то решил, что разговор о штанах никак не мог быть частью какого-нибудь ужасающего события — слишком уж брутальная и будничная тема! — а значит, и тревожиться не о чем… Глупо, конечно, но я всю жизнь доверял словам куда больше, чем следует.

Только теперь я решился обернуться и встретиться взглядом с обладателем голоса, испугавшего меня чуть ли не до потери сознания. Он оказался почти человеком-невидимкой: темная одежда усеяна мелкими зелеными листиками и островками густого черного мха, лицо скрывается в тени просторного капюшона. Можно было подумать, что ко мне подошел какой-нибудь лесной дух; во всяком случае, именно так любят изображать лесных духов художники-аниматоры. Незнакомец не был ни великаном, ни каким-то особенным здоровяком, но я сразу понял, что он очень силен. Я даже испытывал некоторое физического неудобство от того, что он стоит рядом. Как будто Каменный гость руку на плечо положил, честное слово!

— Теперь на меня уставился, — усмехнулся незнакомец. — Экий ты неугомонный! Ну погляди, если так уж приспичило… А лучше — просто честно скажи, на кой тебя сюда принесло. Может, я тебя и пропущу, там видно будет…

Несколько секунд я судорожно соображал, что ему ответить, если уж выяснилось, что этот «леший» собирается решать: пропускать меня или нет. В конце концов решил сказать ему правду — просто потому, что врать имеет смысл, когда заранее знаешь, что твоя ложь понравится собеседнику, а я понятия не имел, какая выдумка может прийтись по душе этому странному типу.

— Я ищу людей Вурундшундба, — сказал я и сам удивился: мой голос звучал вполне достойно. По крайней мере, не дрожал и не срывался на истерический фальцет. Скорее уж наоборот, был равнодушным и каким-то бесцветным, словно я в десятый раз повторял вслух содержание абзаца учебника, который непременно надо выучить наизусть.

— Ищешь, значит? — насмешливо прищурился мой собеседник. — Ну, считай, уже нашел. И на кой тебе приспичило беспокоить занятых людей?

— Так вы и есть Вурундшундба? — Я так обрадовался, что совершенно забыл о своей давешней панике. — Ой, как здорово! — с чувством добавил я. — Я-то думал, мне еще идти и идти…

— Я уже понял, что ты рад, — усмехнулся незнакомец. — Но я-то еще не рад, ты не заметил? Так что порадуй меня, гость: объясни, зачем ты к нам заявился. И постарайся говорить коротко и внятно, если ты на это способен.

Я наконец-то обиделся. Вернее, почувствовал, что могу обидеться и даже должен это сделать. «Какого черта он мне хамит?» — подумал я. Но вовремя притормозил: если верить Ургам, эти ребята, Вурундшундба, могли отправить меня домой, а за такую услугу я бы сейчас согласился с неделю поработать у них ковриком для ног!

— Я искал вас, потому что Урги сказали, что вы можете помочь мне вернуться домой, если, конечно, захотите. — Я постарался быть максимально кратким, как меня и просили.

— Тоже мне, объяснил… Твое «домой» — это куда?

— В другой Мир, — вздохнул я. — Я думал, что и так понятно… Дело в том, что я — существо из другого Мира…

— Это как раз заметно невооруженным глазом! — ехидно согласился Вурундшундба. — А зачем ты приперся в чужой Мир? Делать стало нечего, да?

— Да, скука одолела. — Я все-таки начал заводиться и прилагал немыслимые усилия, чтобы оставаться спокойным. — Такая скукотища, что описать невозможно! Только не меня, а одного вашего земляка, альганского Великого Рандана Таонкрахта. Слышали о таком?

— Я обо всех слышал, а толку-то! — он пожал плечами. И снисходительно добавил: — Да ты не мельтеши. Рассказывай по порядку. И не злись. Ты и так-то не слишком умен, а когда злишься, вообще перестаешь соображать, как и все прочие люди Рум-тудум…

— Как ты меня назвал? — Я решил, что лучше прицепиться к незнакомому слову, чем обращать внимание на его нелестные высказывания о моих умственных способностях.

— А как мне тебя называть, когда я вижу, что ты — самый обыкновенный Рум-тудум, — рассмеялся мой собеседник. — Так мы называем горе-чародеев, вроде тебя, которые приходят к нам из других Миров и нарушают устоявшийся порядок вещей. С тех пор, как этот засранец Афуабо,[39] будь он неладен, забыл запереть за собой Двери между Мирами, такое случается чуть ли не каждый день… А ты не знаешь этого слова? Странно: мне показалось, что ты отлично говоришь на кунхё… Кстати, сколько ночей ты смотрел на огонь Ургов?

— Одну ночь смотрел и еще две ночи просто спал в комнате, где он горит…

— Спать ты мог где угодно, это ерунда: на огонь Ургов надо смотреть открытыми глазами… Гляди-ка, быстро ты всему научился! — искренне удивился он. — Бывают же такие способные люди!

Мне стало приятно от его похвалы. Я понимал, что это еще глупее, чем мои давешние потуги на него обидеться, но ничего не мог с собой поделать. Просто условный рефлекс какой-то!

— Ну, раз уж вышло, что ты такой способный, Рум-тудум, значит, у тебя должно хватить сообразительности, чтобы рассказать мне все по порядку, — насмешливо резюмировал Вурундшундба. — Как ты попал в мир Хомана?

— Все началось с того, что Великий Рандан Таонкрахт решил продать свою душу дьяволу, — вздохнул я. — Он сам предпочитал употреблять слово «демон», но я-то отлично знаю, кого он имел в виду… Но поскольку у него не очень хорошо с прикладной магией, вместо дьявола или демона он призвал меня. Предложил мне кучу душ в обмен на бессмертие и могущество. И наотрез отказался отправлять меня обратно: дескать, пока я не выполню его просьбу, заклинание не подействует. Врал, наверное… А я, разумеется, не могу даровать ему ни бессмертия, ни могущества, и вообще ничего. Так что получился замкнутый круг. В конце концов я от него удрал, потом встретился с Ургами, но они не смогли или не захотели отправлять меня домой. Зато посоветовали найти вас. Вот, собственно, и все…

— Да уж, не повезло тебе! — от души расхохотался мой собеседник. Можно подумать, что я рассказал ему отличный свежий анекдот. Впрочем, наверное, так оно и было, в каком-то смысле…

— Урги точно не смогли бы отправить тебя домой, — отсмеявшись, сказал он, — а мы вряд ли захотим. Если уж не везет — значит, не везет!

— Не захотите? — обмер я. — Но почему? Зачем я здесь нужен?

— Да нигде ты не нужен. Кому какая разница, где ты будешь ошиваться! — отмахнулся он. Потом смягчился: — Да погоди ты, не паникуй раньше времени. Захотим не захотим, там видно будет… Пошли, отведу тебя в свою вурунду, посидишь там смирно, пока я с прочими поговорю. В одиночку такие дела не решаются. Пошли, пошли! — И он стремительно зашагал в направлении каменных строений, которые так потрясли мое воображение несколько минут назад.

Сейчас-то мне было глубоко наплевать на особенности местной архитектуры. Этот странный тип только что организовал очередные похороны моей надежды. Он оказался отличным могильщиком, умелым и безжалостным: я уже не верил в благополучный исход дела. К счастью, я слишком устал и у меня не было сил страдать по-настоящему. Я теоретически знал, что мне очень плохо, этим дело и ограничивалось.

Он привел меня к одному из загадочных сооружений, которые я сдуру окрестил «воротами в никуда» — накаркал, иначе и не скажешь! При ближайшем рассмотрении оно оказалось похоже на гигантский гараж каменного века — такой вполне мог бы быть у Фреда Флинстоуна. Пять толстенных стен, шестая стена отсутствовала. Оно и правильно: все проще, чем ставить дверь. Каменная плита небрежно уложена сверху — чем не потолок! Простенько и сердито…

В этом, с позволения сказать, помещении было совершенно пусто: ни предметов обстановки, ни посуды, ни даже какого-нибудь коврика. Но и мусора здесь тоже не было — вообще никаких следов человеческого присутствия. Новый знакомый то ли прочитал мои мысли, то ли просто обратил внимание на мою ошарашенную рожу и снизошел до объяснений.

— Нам не нужны вещи, кроме одежды, которая позволяет сливаться с Миром, и обуви, которая защищает нежную кожу на ступнях, — надменно сообщил он. — Не думаешь же ты, что Мараха живут, как все прочие люди?!

— Я вообще ни о чем таком не думаю, — честно сказал я. — Плевать я хотел, как вы живете!

— Вот и хорошо, — он и не думал обижаться, скорее обрадовался. — Ты можешь отдохнуть, — великодушно добавил он. — У тебя есть время: мы будем говорить довольно долго… И не вздумай никуда уходить: чего доброго, нарвешься на неприятности. Через эту пустошь никто не пройдет без нашего разрешения. Таким людям, как ты, следует быть осторожными: вас очень легко убить. Порой не захочешь, а все равно убьешь!

— Никуда я не уйду, — сердито сказал я. — Ты — моя последняя надежда. Какая-никакая, а все-таки…

— А что, если предпоследняя? — усмехнулся Вурундшундба. — Или пред-пред-последняя? Что ты на это скажешь? — И он от души рассмеялся. Очевидно, решил, что неплохо пошутил.

Я не мог присоединиться к его веселью — при всем желании! Мне было не до того. Я чувствовал себя, как тяжело больной человек, которому сообщили, что сегодня соберется консилиум врачей, специально для того, чтобы рассмотреть его «интересный» случай и вынести приговор, повлиять на который сам «подсудимый» не имеет ни малейшей возможности.

— Будет лучше всего, если ты не станешь изводить себя напрасными надеждами, а просто ляжешь спать, — заметил он, направляясь к выходу. — Ты устал, напуган и растерян, а моя вурунда — одно из немногих мест, где даже спать можно с пользой…

Не знаю, что он имел в виду, когда говорил о загадочной «пользе», но я действительно почти сразу задремал, сидя на полу, вот что удивительно! Потом сквозь сон почувствовал, что грохнулся навзничь, лениво выругался, кое-как поворачивая непослушный язык, закутался в свое замечательное одеяло и нырнул еще глубже, в восхитительную темноту сновидений, где не было места ни отчаянию, ни смертной тоске, ни даже обыкновенному беспокойству о собственной участи.

— Так что же ты мне сразу не сказал-то? — знакомый голос звучал довольно сердито, а его обладатель тряс меня за плечо.

— Чего я не сказал? — спросил я, едва ворочая языком. Открыл глаза и сразу же снова зажмурился от солнечного света, который показался мне нестерпимо ярким.

— Что ты — колдун, — все так же сердито пояснил он. — Ишь ты, выискался на мою голову! Сразу-то незаметно…

— Да какой из меня колдун! — простонал я. Честно говоря, я почти не понимал, что происходит: слишком уж крепко спал.

— А такой, — неопределенно объяснил Вурундшундба. — Между прочим, это в корне меняет дело… Ладно уж, спи дальше. Не до тебя пока. Я просто хотел узнать: ты нарочно это скрыл или по глупости… Уже сам вижу, что по глупости.

С этими словами он ушел, а я снова отрубился: в данный момент мне было глубоко наплевать на его расследование и вообще на все…

Когда я снова проснулся, было темно. Я вспомнил свою давешнюю попытку разлепить глаза и удивился: по всему выходило, что я проспал чуть ли не сутки, а то и больше. Исследовал свое самочувствие и с удивлением понял, что оно очень даже ничего. Особенно меня удивило и обрадовало собственное настроение: я был спокоен, как сытый удав, и готов ко всему. Меня почти не трогали размышления о владельце этого гостеприимного сооружения и итогах организованного им «консилиума».

«Ну, в самом худшем случае они меня убьют, — с неведомым мне до сих пор равнодушием подумал я. — Тут я просто ничего не смогу изменить. Разве что вцепиться в мэсэновский нож и отбиваться до последнего… Да, а ведь именно так я, пожалуй, и сделаю. Могу себе представить, как это будет выглядеть со стороны!.. Или скажут, что ничем не могут мне помочь — что ж, Урги говорили, что есть еще некий загадочный всемогущий Шапитук. Придется его разыскать. С этими их Быстрыми Тропами вполне может оказаться, что я до него доберусь, а там поглядим!» О том, что Вурундшундба могут сменить гнев на милость и просто отправить меня домой, я старался не думать: зачем понапрасну теребить себя очередной надеждой?..

Я открыл мешочек с гостинцами Альвианты и с жадностью впился зубами в первый попавшийся сушеный плод, этакую чуть ли не полукилограммовую гигантскую «изюмину». Потом потянулся за следующим: таким голодным я, кажется, еще никогда в жизни не был. Покончив с «изюминами», я строго велел себе остановиться, но через несколько минут с некоторым удивлением застукал себя за жадным пожиранием вяленого мяса.

Время шло, я успел уничтожить все свои припасы, но по-прежнему оставался в одиночестве. Я начал подозревать, что обо мне просто забыли.

Еще через полчаса я решил, что имею полное право хотя бы высунуть наружу свой любопытный нос и осмотреться — а там по обстоятельствам.

Сначала я просто с удовольствием вдыхал свежий ночной воздух — пока я спал, здесь прошел дождь, и это было восхитительно! Потом мои глаза привыкли к темноте, и я увидел, что буквально в полусотне метров от приютившего меня сооружения происходит что-то вроде групповой медитации при лунном свете. Зрелище было то еще: куча народу в таких же темных балахонах, как у моего знакомца, расселась прямо на земле, образуя расходящиеся концентрические круги. Они издавали негромкое, но вполне отчетливое гудение, очень похожее на внутренний монолог только что включенного компьютера. Я снова испытал странное ощущение, такое же, как при первом знакомстве с одним из них: всем телом ощутил удивительную физическую силу этих ребят — а ведь я даже к ним не приблизился!

Я нерешительно потоптался на месте, потом подошел поближе. Они не обращали на меня никакого внимания: сидели, гудели… Если бы я был их пленником, наверняка решил бы, что могу убираться на все четыре стороны. Но я был связан по рукам и ногам собственными надеждами — самыми прочными путами, какие только можно придумать, а посему вернулся к неуютному каменному сооружению и сел на землю, прислонившись спиной к стене. Камни оказались теплыми и упругими на ощупь. В другое время я бы удивился и попытался узнать, что это за материал, но сейчас мне было не до минералогических изысканий. Я просто сидел и ждал, уставившись в темноту: хоть что-то должно было случиться, рано или поздно.

Ждать пришлось долго. Я встретил дивный рассвет, вернее, три рассвета, один за другим. «Медитация» продолжалась. Иногда я с тревогой косился в их сторону, пытаясь понять: а живы ли эти странные ребята? При дневном свете они выглядели особенно причудливо в своей темной одежде, увитой живыми растениями, — этакие садовые украшения от авангардного дизайнера. Лиц их я так и не разглядел: они были закрыты просторными капюшонами и пестрой листвой.

Время шло, небо затянулось тучами, прошел мелкий теплый дождик — такой нежный и ненавязчивый, что я даже не стал от него прятаться, а с удовольствием подставил ему лицо: надо же умываться, хоть иногда! Дождь закончился так же незаметно, как и начался, на небе осталось всего два солнышка — третье уже торопливо шмыгнуло за горизонт. Вынужденное бездействие совсем меня не раздражало, вот что удивительно! Мне даже понравилось неподвижно сидеть на траве, прислонившись спиной к теплому камню: оказалось, что это — какая-то странная разновидность удовольствия, до сих пор совершенно мне недоступная…

В конце концов я умудрился задремать с открытыми глазами и пришел в себя, только когда меня принялись бесцеремонно трясти.

— Идем-ка со мной, чудо заморское, — сказал Вурундшундба. — Есть разговор.

Я не мог разобрать, кто он: мой давешний знакомый, в чьей «вурунде» я дрых целые сутки, или кто-то из его товарищей? Все они носили одинаковые балахоны, поросшие разнообразными представителями причудливой местной флоры — просто какие-то передвижные гербарии! — и не спешили радовать меня демонстрацией своих физиономий.

Впрочем, этого я кое-как разглядел: хищный профиль, длинный тонкогубый рот, квадратный подбородок. Его глаз я так и не увидел, они прятались в тени, под капюшоном.

— Ну что, налюбовался? — насмешливо спросил он. — Пошли, пошли!

Только теперь я заметил, что участники заседания уже благополучно разбрелись по своим делам. Неподалеку от нас стояла небольшая группа, человек пять. Они смотрели на меня, но подходить явно не собирались. Очевидно, ждали, когда я оторву от земли свою задницу. Я не мог обмануть их ожиданий. Онемевшие от бездействия ноги попытались протестовать, но я сказал им: «Куда вы денетесь!» — и оказался совершенно прав.

Лица моих новых знакомых не были похожи одно на другое. Во всяком случае, у них были разные губы и подбородки, это точно! Тем не менее эти ребята показались мне почти одинаковыми. Дело было не только в их одежде. Все они обладали незаурядной силой, избыток которой выплескивался наружу, за пределы их физических тел, так что находиться рядом с ними было довольно тяжело. И еще мне показалось, что у них одно настроение. Не одинаковое, а просто одно на всех, ребята кутались в него, как в огромное общее одеяло.

— Ну что, вы отправите меня домой?

Я решил сразу брать быка за рога: чего тянуть? Я и так долго ждал ответа на этот вопрос — единственный по-настоящему важный для меня.

— Делать нам нечего — с тобой возиться! — усмехнулся один из них. Остальные тоже заулыбались.

— Ладно. Так я, в общем, и думал, — упавшим голосом сказал я.

Если честно, я не испытал вообще никаких эмоций: происходящее было настолько ужасно, что я попросту не знал, как мне следует на него реагировать.

— Если ты собираешься идти топиться, то можешь не спешить, — насмешливо сказал тот парень, который меня будил. — Мы не собираемся отправлять тебя домой, но это не значит, что у тебя нет шансов туда вернуться.

— А что, они у меня есть? — я не решался поверить собственным ушам.

— Ну да. А ты думал, у тебя никаких шансов? Так не бывает: это было бы слишком просто, — снисходительно заметил один из них. — Шанс есть всегда и у каждого. Чего люди не умеют — так это вовремя подсуетиться. А тебе придется подсуетиться, или ты никогда не вернешься домой. Впрочем, в мире Хомана ты в любом случае надолго не задержишься, это я тебе обещаю!

— Уже неплохо! — мрачно усмехнулся я.

— Ну, это как сказать… — протянул он. — Ты же пока не знаешь, что тебя ждет в том случае, если ты не поймаешь свой шанс.

— И что меня ждет? — равнодушно спросил я. — По мне, так самое худшее со мной уже случилось…

— Самое худшее еще и не начиналось. Вот узнаешь на своей шкуре, что такое Гнезда Химер, тогда поймешь, что скитания в чужом Мире — это просто веселое приключение…

— Что еще за «гнезда» такие? — нахмурился я.

— Темница, — охотно ответил он. — Просто темница для химер. Это слово из твоего собственного языка — очень удачное название для демонов, заплутавших между Мирами. Для тех, кто не сумел вовремя убраться восвояси…

— Так то для демонов. А я — просто человек, а не какая-нибудь «химера», — возразил я.

— У себя дома — может быть. А здесь ты — Рум-тудум, да еще и колдун, каких мало.

— Если бы! — горько вздохнул я. — Никакой я больше не колдун: у меня ничего не получается!

— А ты пытался как следует? — спросил один из них. До сих пор он молчал и только внимательно меня изучал, даже капюшон приподнял, чтобы разглядеть меня как следует. У него оказались густые, сросшиеся брови и большие, но на редкость невыразительные глаза, мутные, как у младенца. И только сейчас, когда он требовательно уставился на меня, ожидая ответа, они на мгновение стали яростными и лучистыми, но тут же снова погасли.

— Я пытался, — нерешительно ответил я. Немного помолчал и добавил: — Два раза!

Вурундшундба переглянулись и заливисто расхохотались. Я растерянно наблюдал за их весельем.

— Целых два раза! — с явным удовольствием повторил тип со сросшимися бровями. — Да уж, ты постарался на славу… А чем ты занимался? Оплакивал свою судьбу, а в перерывах напивался, жрал и шлялся по бабам? Удивительно мудрые поступки!

— С чего вы взяли? — вяло огрызнулся я.

— Из самого достоверного источника! — усмехнулся он. — Но ты не о том спрашиваешь.

— Ты хочешь сказать, что я должен был продолжить попытки? — спросил я.

— Если ты действительно хотел, чтобы у тебя хоть что-то получилось, ты должен был продолжать попытки, пока не упадешь замертво! — сурово отрезал он. — Это — мир Хомана, единственное место во Вселенной, где даже ветру свойственно быть справедливым, а не твой пустой сон, в котором все будет так, как ты захочешь. Все должно быть оплачено — здесь и сейчас, а не «когда-нибудь потом». А как ты думал? Что будешь сидеть, зажмурив глаза и открыв рот, пока кто-нибудь не положит в него сладкую ягоду? Так имей в виду: ягоду в твой распахнутый рот никто не положит. Разве что кусок дерьма…

— Или еще кое-что! — ядовито подсказал один из его товарищей, и они снова расхохотались. Я понял, что начинаю их ненавидеть.

— Ты можешь злиться на нас, сколько хочешь, нам не жалко! — Бровастый неожиданно перестал ржать и стал смертельно серьезным. — Но это не принесет тебе никакой практической пользы. Насколько я понимаю, ты хочешь вернуться домой. Нянчиться с тобой никто не будет, так что тебе придется совершить это чудо самостоятельно. У меня есть хорошая новость: ты вполне способен справиться с такой работой. И плохая новость: ты вполне способен потратить драгоценное время на пустяки и угодить в одно из Гнезд.

— Я так и не понял, что это такое, — хмуро сказал я.

— Тебе же сказали: темница для невезучих демонов вроде тебя, тех, кто попал в чужой Мир не по собственной воле. Можно сказать, это твоя личная порция вечности. Величайшее благо для совершенного существа и величайший кошмар для такого, как ты. Там нет ничего, кроме бесконечного одиночества и молчания: даже возможности дышать или думать. Единственное, что останется при тебе, — это способность осознавать окружившую тебя пустоту… Впрочем, пока сам не попробуешь — не поймешь!

— Вы меня просто пугаете, — нерешительно сказал я. — Это какая-то чушь. Так не может быть!

Эти гады снова заржали.

— Почему сразу — «не может быть»? Только потому, что тебе это не нравится? — наконец спросил один из них. — Если бы все было так просто, нас бы тоже не было. Мы ведь тебе не нравимся?

Я пожал плечами: отпираться и уж тем более делать им комплименты мне упорно не хотелось.

— Не нравимся, — удовлетворенно кивнул он. — Потому что не спешим исполнять твое желание, а вместо этого говорим тебе вещи, которых ты предпочел бы не слышать. Да еще и не стесняемся ткнуть тебя носом в твое собственное дерьмо. Но ты пока не понял главного: мы собираемся указать тебе путь домой.

— Но вы же сказали, что не станете со мной возиться…

— Чего мы точно не станем делать, так это брать тебя на ручки и относить в кроватку, в которой тебе так хочется проснуться и тут же забыть обо всем, что с тобой случилось, — хмыкнул он. — Тебе придется добираться туда самостоятельно, это правда. А доберешься или нет — не наше горе, это тоже правда. Но вот указать путь — пожалуйста! Собственно говоря, это наша работа…

— И что это за путь? Он будет долгим? — Только сейчас я понял, что у меня глаза на мокром месте: этот неприятный дядя вернул мне все, что осталось от моей рухнувшей надежды. Не так уж много, но этого оказалось достаточно, чтобы возвратить меня к жизни со всеми вытекающими последствиями.

— Не таким уж долгим: гораздо короче, чем твоя коротенькая жизнь, — оптимистически ответил он. — Собственно говоря, в твоем распоряжении всего двести двенадцать дней — ровно столько осталось до конца года. В конце каждого года мир Хомана делает выдох и избавляется от всего лишнего, в том числе от незваных гостей вроде тебя. Если успеешь убраться домой — молодец, не успеешь — тебя заберут Гнезда Химер.

— А оттуда уже никак нельзя выбраться, из этих ваших Гнезд? — упавшим голосом спросил я.

— А кто его знает… Вряд ли. Эта ловушка — одна из разновидностей смерти. Ты часто слышал, чтобы кому-то удалось воскреснуть? Если такое и случается, то очень редко, и не с бродягами вроде тебя, а с могущественными божествами, и не следует рассчитывать, что это чудо произойдет именно с тобой!

— А почему Таонкрахт и его приятели до сих пор живут в вашем «замечательном и справедливом» мире Хомана? — недоверчиво спросил я. У меня снова случился приступ блаженной подозрительности. «Они пугают меня, как армейские сержанты новобранца! — с надеждой думал я. — Сейчас придет какой-нибудь „лейтенант“, построит этих умников, немного надо мной посмеется и прояснит ситуацию!»

Но таких радостей мне пока не светило. Судя по всему, здесь просто не было никаких «лейтенантов», в чьи обязанности входит брать под защиту перепуганных новичков…

— Таонкрахт и прочие альганцы — не тебе чета! — серьезно сказал бровастый. — Эти люди — путешественники, а не бродяги, они пришли сюда по собственной воле, с открытым сердцем и сразу полюбили этот Мир. Они не смотрели с ненавистью на новое небо над своими головами, не плакали и не просились обратно, даже те, чьи тела были изуродованы во время путешествия. Видел небось среди них двухголовых?

Я молча кивнул, и он продолжил:

— Альганцы сразу пришли в восторг от лесистых равнин Мурбангона, и даже сейчас, когда их настигло какое-то древнее проклятие и их дела покатились под гору, а дни сочтены, они каждое утро начинают с благодарности своему выдуманному богу — за то, что он якобы создал для них эту прекрасную землю. Глупо, но трогательно… Поэтому наш Мир не стал избавляться от них. Тебе же говорили: Хомана — справедливое место. Здесь на любовь отвечают любовью, а тот, кто желает уйти, не останется с нами надолго… И учти: если сейчас ты испугаешься и решишь, что от добра добра не ищут, и потратишь драгоценное время на признания в любви к нашему Миру, это тебе не поможет. Хомана — не глупая девчонка, которая верит словам. Она читает в твоем сердце, а сердечко-то твое все время твердит только одно: «Прочь отсюда!»

— Это правда, — растерянно согласился я.

— А то! — хмыкнул он. — Я вот все жду, когда ты начнешь расспрашивать нас про путь…

— А вас надо расспрашивать? Я думал, вы сами расскажете…

— Вот дурной! Кому это нужно: нам или тебе? Посмотрите, какой выискался! — Вурундшундба вдруг взял сварливый тон пожилой официантки из дешевого придорожного кафе.

— Хорошо, — вздохнул я. — Просветите меня, пожалуйста, о великомудрые господа, в каком направлении должен я устремить свои стопы, недостойные привилегии попирать эту восхитительную землю…

— Не выпендривайся, — спокойно посоветовал один из них. — Нам не смешно, а время уходит.

— Ну тогда просто скажите, что мне теперь делать?

Я внезапно почувствовал себя смертельно усталым. У меня больше не было ни сил, ни желания выяснять отношения с этими неприятными типами.

— Вот с этого следовало начинать! — Кажется, Вурундшундба всерьез обрадовались, что я согласился играть по их дурацким правилам.

— Видишь ли, можно сказать, что тебе повезло, — один из них подошел ко мне так близко, что я зябко поежился от соседства с его тяжелым, сильным и каким-то очень уж чужим телом. До сих пор мне казалось, что большинство обитателей этого Мира принадлежит к тому же биологическому виду, что и я сам, — кроме разве что сияющих подземных жителей, великанов Ургов и кошмарных болотных жителей Грэу и Бэу: и те, и другие внешне здорово отличались от людей. С Вурундшундба было сложнее: они выглядели вполне традиционно, нормальные человеческие существа, но этим их родство с людьми, пожалуй, и ограничивалось.

— В мире Хомана живет одно весьма могущественное существо по имени Варабайба, — доверительно сообщил мне Вурундшундба. — Он — один из богов. Но в свое время он попал в мир Хомана так же, как ты, — по чистой случайности. У него вышла какая-то драка с другими божествами — боги вообще вздорный народ! Враги оглушили его и забросили «на край Вселенной» — по его собственному выражению. Поначалу Варабайба был очень недоволен случившимся: Хомана ему не понравилась, к тому же он почти утратил память, а вместе с ней — могущество. Он долго хворал, а потом скитался по свету в поисках выхода, как обыкновенный человек. Ваши судьбы в чем-то похожи, верно? Но в отличие от тебя, Варабайба оказался хорошим бойцом: он приложил немало усилий, чтобы вернуть свою силу, после кое-как справился с памятью, хотя до сих пор может вспомнить далеко не все события своей бесконечной жизни. Потом он научился уходить из этого Мира и возвращаться сюда по своей воле. Да, теперь Варабайба всякий раз возвращается на Хоману, как домой, и сам признается, что полюбил это место больше всех прочих… Между делом, он создал людей Бунаба, немного похожих на него самого, поселил их на островах в Хомайском море и теперь заботится о том, чтобы они были счастливы. В мире Хомана это не возбраняется: если сюда приходит демиург, который жаждет сотворить новую жизнь, он может это сделать: места пока всем хватает…

— Я рад за него, — сухо сказал я. — Но я пока не понял: при чем тут этот Варабайба? Если вы предлагаете мне воспользоваться его опытом как примером… Я попробую, конечно, но я все-таки не бог, даже не контуженный бог! И у меня почти нет времени…

— Да ну, куда уж тебе воспользоваться его опытом! — усмехнулся мой собеседник. — Я рассказываю тебе о Варабайбе из практических соображений. Видишь ли, мы не станем отправлять тебя домой, это уже решено — не потому, что мы такие уж злые люди и нам приятно наблюдать за твоими мучениями. Мы не злые и не добрые. Просто мы стоим на страже основополагающих законов этого Мира, один из которых гласит: никогда не делай для человека то, что он может сделать для себя сам. Мы долго изучали твои возможности, пока ты спал, — можно с уверенностью сказать, что теперь мы знаем тебя лучше, чем ты сам! Потом мы обсудили свои наблюдения и пришли к выводу: у тебя есть шанс выбраться отсюда самостоятельно. Чего у тебя нет — так это времени разбираться, что к чему. Время есть только на то, чтобы действовать. Поэтому мы приняли решение, что поможем тебе, но только советом. Вот я и вспомнил о Варабайбе. Он не стоит на страже законов мира Хомана. При этом Варабайба до сих пор отлично помнит, как тяжело пришлось в свое время ему самому. Он всегда помогает таким, как ты, если встречает их на своем пути — а на Хоману чуть ли не каждый год вашего брата заносит, как будто медом здесь намазано, честное слово!.. Одних он отправляет обратно, другим советует, где поселиться и как устроиться в новой жизни, третьим просто делает хорошие подарки — уж кому что требуется… Пару раз мы даже ругались с ним из-за этого, а потом бросили: Варабайба — какой-никакой, а бог и может творить все, что взбредет в его божественную голову, и не нашего ума дело, что он ушиб ее, когда бесконечность извергла его тело в самую середину острова Хой… Одним словом, Варабайба тебе не откажет.

— Правда? — слабо улыбнулся я. — Ты уверен?

Вурундшундба серьезно кивнул. И тут я опозорился окончательно и бесповоротно: просто заплакал от невероятного облегчения, и от усталости… и, чего греха таить, от скопившейся за время нашего познавательного общения злости, которая так и не нашла выхода.

— И как я его найду, этого доброго дядю? — спросил я сквозь слезы, изо всех сил стараясь улыбнуться.

— Хороший вопрос, — обрадовался Вурундшундба. — Сам ты его вряд ли найдешь…

— Ах да, у вас же нет географических карт, Урги мне говорили… Ну хоть на словах объясните.

— Не только в картах дело. Ты явно не умеешь оказываться в нужное время в нужном месте, поэтому, чтобы найти Варабайбу, тебе придется отправиться на остров Хой, туда, где живут сотворенные им люди Бунаба. Он там частенько крутится.

— И что мне делать? — несчастным голосом спросил я. — Плыть туда на спинке? Ладно, если это — единственный выход, я попробую… А этот остров далеко от берега?

— Далековато! — расхохотался Вурундшундба. — На корабле плыть и плыть, а уж «на спинке» — даже и не знаю… Ты же — не рыба! Ладно уж, не буду тянуть из тебя жилы. Можешь расслабиться: с кораблем мы тебе поможем. Сведем тебя со страмослябскими[40] пиратами. Правда, на Хой они не ходят: боятся и правильно делают… Но до Халндойна они тебя довезут, будь уверен! А уж от Халндойна до Хоя рукой подать, неугомонные бунабские купцы чуть ли не каждый день туда-сюда мотаются: у большинства на каждом острове по дому и по жене с детишками в придачу…

— Ясно, — кивнул я. — А где они, ваши пираты? Далеко отсюда?

— Близко, — неожиданно вмешался в разговор уже давно примолкший Вурундшундба со сросшимися бровями. — Дней пять по обычной тропе — всего-то!

— А по Быстрой?

— Ишь, разбежался! Все Быстрые Тропы обходят стороной те места, где живут страмослябы. Потому мы их там и поселили, собственно говоря…

— Ладно, пойду по обыкновенной, — вздохнул я. И нерешительно спросил: — А вы меня туда не проводите?

Честно говоря, я был совершенно уверен, что меня пошлют подальше, но все же добавил:

— Наверное, надо, чтобы кто-то замолвил за меня словечко: мне ведь нечего им предложить в качестве платы за проезд. Разве что одеяло Ургов… Как вы думаете, оно им понравится?

— Вряд ли, — усмехнулся Вурундшундба. — Страмослябы — ребята простые и необразованные. Они понятия не имеют, кто такие Урги, а уж такие тонкости, как волшебные вещи людей Мараха, вообще не укладываются в их пустых головах… Ладно уж, не ной: я с самого начала собирался тебя туда проводить. Во-первых, мы никого не пропускаем в те места, где живут страмослябы, — только любопытных глаз посреди этого срама нам не хватало! Во-вторых, ты такой бестолковый, что, скорее всего, заблудишься. Будешь потом пугать здешнее зверье своим отчаянным воем… А в-третьих, если ты заявишься к страмослябам в одиночестве, они сразу же сделают тебя своим рабом, и дело с концом. Будешь чистить их свиней и жрать до икоты, пока тебя не призовут Гнезда Химер.

Тут все Вурундшундба дружно заржали.

«Очень смешно!» — ядовито подумал я.

Но потом до меня дошло, что этот неприветливый дядя только что твердо пообещал не бросать меня на произвол судьбы. На большее я и рассчитывать не смел!

— А когда мы отправимся в путь? Можно сегодня? — с надеждой спросил я.

Хотел я этого или нет, а заявление Вурундшундба, что в моем распоряжении осталось всего двести двенадцать дней, потрясло меня до глубины души, так что в моей бедной голове сразу же заработал своего рода счетчик. Завтра их останется всего двести одиннадцать — это я понимал очень хорошо, с математикой у меня всегда было в порядке!..

— Вот это правильно, — одобрил он. — Ты уже понял, что время — это сокровище, которое всегда уплывает из рук. Вообще-то такие вещи следует усваивать с детства, но лучше поздно, чем никогда! Не дергайся, мы отправимся в путь не просто сегодня, а прямо сейчас. Ступай за своим драгоценным одеялом: оно тебе еще пригодится.

Я пулей влетел в каменное сооружение, приютившее меня на целые сутки, схватил одеяло и сумку Альвианты. Она уже опустела и была мне не слишком нужна, просто мне показалось, что хозяин помещения будет очень недоволен, если я оставлю на его полу хоть какие-то следы своего пребывания.

Через несколько секунд я вернулся, победоносно размахивая своим багажом. К моему величайшему удивлению, Мараха Вурундшундба уже успели куда-то подеваться. Остался только тот дядя со сросшимися бровями, который собирался стать моим проводником.

— А где остальные? — растерянно спросил я.

— А зачем они тебе?

— Просто… Ну, надо же попрощаться! — объяснил я.

— С чего ты взял, что должен прощаться с людьми, которым нет до тебя никакого дела? — удивился он. — Им недосуг, знаешь ли…

— Ладно, как скажешь. Я всего лишь хотел быть вежливым.

Я снова почувствовал себя обиженным и ничего не мог с этим поделать.

— Не занимайся пустяками, — дружелюбно посоветовал Вурундшундба. — У тебя сейчас есть одна цель: удрать домой, чем скорее, тем лучше. Подумай: если бы ты вежливо попрощался с моими товарищами, это приблизило бы тебя к цели?

— Нет, конечно, — я невольно улыбнулся.

— Тогда чего топчешься с постной рожей? Пошли.

Он стремительно зашагал куда-то влево, через густые заросли высокой травы, мимо причудливых каменных сооружений, каждое из которых при ближайшем рассмотрении оказалось не похожим на прочие.

Через полчаса мы миновали последнее из строений и оказались в лесу. На землю быстро спускалась ночь. Вскоре после того, как мы зашли в лес, стало совсем темно. Теперь я совсем не мог разглядеть своего спутника: его и при дневном-то свете было едва видно, со всей этой маскировочной растительностью на балахоне! Но это было не обязательно: я и без того все время ощущал его присутствие. Друзья моей юности, мистики-любители, непременно заявили бы, что у этого дяди «тяжелая аура» — как, впрочем, у всех его соплеменников…

— Слушай, а ты — тот, кто встретил меня на краю леса? — осторожно спросил я. — Было темно, я ничего толком не разглядел… И ведь мы так и не познакомились!

— Нет, я никак не мог встретить тебя на краю леса: я уже триста с лишним дней не сторожил Тропу, — равнодушно откликнулся голос из темноты. Потом он недоуменно переспросил: — А почему ты говоришь: «не познакомились»? Я видел тебя, ты — меня, мы даже довольно долго разговаривали — не далее, как сегодня днем. Чего ж еще?

— Но я до сих пор не знаю, как тебя зовут, — объяснил я. — Если не хочешь называть свое имя, скажи, как я должен к тебе обращаться…

— А, имя… — протянул он. — Понятно. Но у нас нет имен. Мы такими глупостями не занимаемся! — гордо добавил он — прямо как пятиклассница, которой впервые предложили поцеловаться!

— Нет имен? — Я почти не удивился, благо уже уяснил, что эти Вурундшундба — ребята с закидонами, от них чего угодно можно ожидать!

— Мы — Мараха Вурундшундба, — с пафосом сказал мой спутник. — В свое время, когда этот фантазер Шапитук носился по всем материкам и раздавал имена людям Мараха, мы отказались от такого излишества. Мы вообще не любим излишеств.

— Да, я заметил, — невольно улыбнулся я, вспомнив дом, в котором провел ночь. — Ладно, с именами мне более-менее понятно: без них действительно можно обойтись. А вам не бывает холодно? И никогда не хочется есть или спать?

— Как это — «не хочется есть или спать»? — снова удивился он. — Ну уж нет, мы же все-таки люди… С чего тебе такие глупости в голову лезут?

— Но я не увидел ни посуды, ни постельных принадлежностей в том доме, где спал, — объяснил я.

— Ну и что? — усмехнулся он. — Когда нам нужны какие-то вещи, они у нас появляются, когда необходимость в них пропадает, они исчезают, чего тут непонятного?

— Появляются и исчезают? — удивился я. — Значит, если сейчас ты захочешь есть…

— У меня будет столько еды, сколько мне требуется, — подтвердил он. — А если мне приспичит поесть с драгоценного блюда, у меня будет это блюдо. А когда я закончу есть, его не станет: зачем мне лишний хлам?

— Здорово! — искренне сказал я. — Мне бы так научиться!

— Ты-то как раз вполне можешь этому научиться со временем, — совершенно серьезно сказал он. — Нужно только, чтобы оно у тебя было, это самое время!

— Думаешь, я бы смог научиться? — опешил я.

— Да, ты легко всему учишься, — равнодушно подтвердил он. — Именно поэтому ты такой избалованный. Ходишь, ноешь, что утратил свое распрекрасное могущество, а сам почти не пытался это исправить. Я уже говорил тебе, что это глупо, могу еще раз повторить.

— Я уже понял, что это было глупо, — вздохнул я. — Но что толку кусать локти! Я же не могу вернуться в прошлое и начать вести себя иначе…

— Верно, не можешь, — согласился он. И одобрительно заметил: — Хорошо, что ты это понимаешь!

— Теперь я буду пробовать снова, — пообещал я. Не ему, конечно, — скорее уж себе. И с надеждой спросил: — А может быть, в этом вашем мире Хомана все надо делать как-то немного иначе, а я просто не знаю, как?

— Тоже верно, — откликнулся Вурундшундба. — Но я не могу дать тебе какие-либо инструкции. Ты не владеешь Истинной речью, а на кунхё вести разговоры о магии бесполезно: в этом языке нет нужных слов…

— Что это за «истинная речь» такая? — заинтересовался я. Кажется, я уже слышал это выражение от Таонкрахта, только не мог вспомнить, по какому поводу…

— Истинная речь — это Масанха, первый язык мира Хомана. В неискаженном виде Масанха представляет собой одно бесконечное и могущественное заклинание. — Мой спутник говорил на эту тему с явным удовольствием. — Все Мараха изначально владели Истинной речью, но немногим удалось сохранить ее в первоначальном виде. Нам — удалось… Впрочем, даже искаженная Масанха — прекраснейший из языков, единственный язык, на котором можно объяснить, что такое Вечность…

— А я бы не мог его выучить? — робко спросил я. — Провести ночь у какого-нибудь «правильного огня»…

— Так ты Масанху никогда не выучишь, — усмехнулся он. — Чтобы владеть Истинной речью, надо или родиться одним из Мараха, или своими глазами увидеть каменные спирали на острове Махум — там, где плясал Шапитук, создавая первые письмена мира Хомана… Нет другого способа выучить наш язык: тут тебе не помогут ни твои способности, ни огонь Ургов, ни мудрые наставники. Впрочем, пока тебе Масанха без надобности, так что забудь.

— Но ты сказал, что если бы я владел Истинной речью, мы могли бы поговорить о магии…

— Ничего, сам как-нибудь разберешься: личный опыт гораздо важнее, чем самые лучшие разъяснения! — отмахнулся он.

— Но ты сам говорил, что у меня совсем мало времени, — жалобно сказал я.

— Значит, тебе придется сделать это очень быстро или обходиться вовсе без магии. Не надо много колдовать, чтобы добраться до Варабайбы. А там, глядишь, отправишься домой — чего тебе еще…

Потом мой спутник умолк, а я больше не решался надоедать ему со своими вопросами, хотя сейчас, когда я немного пришел в себя после дневных волнений, у меня их образовалось столько, что я мог бы трещать без умолку года два, честное слово!

— Скажешь мне, когда устанешь, — снисходительно предложил Вурундшундба часа через два. — У меня нет цели загонять тебя до полусмерти. Да я и сам с удовольствием сделаю паузу. Люблю спать в лесу!

— Я уже давно устал, — честно признался я. — Но я подумал, что должен подстраиваться под тебя, пока ноги держат. В конце концов, это путешествие нужно мне, а не тебе…

— Ты быстро усвоил, как следует разговаривать, чтобы я не считал тебя безнадежным дурнем, — одобрительно заметил он. — Было бы неплохо, если бы ты усвоил не только порядок слов, но и скрытую в них мудрость… Ну да ничего, дело наживное!.. И имей в виду на будущее: ты можешь смело говорить мне, что тебе требуется отдых. Я не рассержусь и не брошу тебя в лесу. Во-первых, я уже взялся посадить тебя на страмослябский корабль, а у нас не принято легко отказываться от собственных решений. А во-вторых, у меня есть и другие дела в тех краях. В этом году моя очередь приглядывать за этим нелепым народцем… Между прочим, они тоже гости в нашем Мире, как и альганцы. Но гораздо забавнее!

— У вас так много чужаков? — удивленно спросил я.

— Больше, чем ты думаешь! — согласился он. — Особенно здесь, на Мурбангоне. Есть такие места, где их совсем нет: на Мадайке, например… А в этой части Мурбангона Рум-тудумов больше, чем местных уроженцев, это точно! Вся знать Земли Нао — Рум-тудумы, не только альганцы.

— И в Эльройн-Макте тоже? — заинтересовался я.

— Я же сказал: вся знать Земли Нао. Почему Эльройн-Макт должен быть исключением? — ухмыльнулся он. — Ну что, делаем остановку?

— Ага, — кивнул я. И тут же снова спросил: — А их слуги — они откуда?

— Слуги-то как раз местные. — Мой спутник свернул куда-то в заросли, потом позвал меня. — Иди сюда, здесь будем ночевать. Только лбом в дерево не вмажься…

Я нырнул за ним в густые кусты, угольно-черные в темноте, и через мгновение оказался на небольшой круглой полянке, со всех сторон окруженной плотным кольцом деревьев.

— Так что, слуги — местные? — я вернулся к прерванному разговору. — А почему они такие идиоты? Я встретил в лесу еще одного местного жителя, Мэсэна — совершенно нормальный мужик! Со своими причудами, но идиотом его не назовешь…

— Все правильно, слуги альганцев и прочих господ в Земле Нао — полные идиоты, потому что они люди хурмангара, — объяснил Вурундшундба. — Хурмангара и не могут быть умными, им это ни к чему, они рождены для того, чтобы просто жить: питаться, размножаться и умирать… А вот твой Мэсэн скорее всего — полукровка.

— Да, он сам говорил, что его мать из какой-то касты… кажется, Ханара. А отец — шархи из Клохда… Смотри-ка, я даже запомнил! И он очень радовался, что так получилось.

— Ну вот, все правильно, он — полукровка. Мать из хурмангара — причем в касту Ханара входят самые сообразительные из них! — а отец — Рум-тудум. Из таких выходит толк. Обычно они гораздо смышленее, чем сами Рум-тудумы — о хурмангара я уже и не говорю… Все, хватит о них! Я хочу есть.

— Я тоже, — робко согласился я.

После всех этих рассуждений о том, что «не следует делать для человека то, что он способен сделать для себя сам», я был вполне готов к тому, что мой спутник пошлет меня подальше и посоветует поискать какие-нибудь ягоды или, еще лучше, поохотиться… Но он меня не послал.

— Ладно уж, и тебя накормлю, — снисходительно сказал Вурундшундба, усаживаясь на траву. — Кстати, ты интересовался, где мы берем то, что нам требуется? Смотри внимательно.

После этого заявления он хлопнул ладонью по земле перед собой, а когда отдернул руку, его лицо озарилось оранжевым светом: это пылал маленький, но веселый костерок.

— Я всегда считал, что огонь — самый хороший компаньон, — заметил Вурундшундба, откидывая с лица свой необъятный капюшон. — Так что пусть себе горит!

Я увидел, что он улыбается — вполне дружелюбно. Вот уж не ожидал: честно говоря, этот дядя показался мне самым хмурым из всех. Может быть, все дело было в его сросшихся бровях?

— Развести огонь проще всего, — доверительно поведал он мне. — Достаточно знать его имя на Истинной речи… Впрочем, ты-то говоришь только на кунхё! Ну и ладно, обойдешься без этого чуда, оно тебе пока ни к чему… Смотри дальше!

Он снова хлопнул ладонью по земле, и перед ним тут же появилось огромное блюдо, наполненное чем-то съедобным. Яне мог разглядеть, что это было, но пахло оно восхитительно. Пока я принюхивался, мой спутник добыл еще одно блюдо, гораздо меньше первого, и вилку с двумя зубцами. Он немного помедлил, потом переложил туда несколько небольших кусков, твердо сказал: «Ну и хватит!» — и протянул мне.

Я не выдержал и рассмеялся: у моего приятеля Мэсэна были примерно такие же представления о справедливости, но все-таки у него мои порции оказывались гораздо больше!

— Зря смеешься. Вот увидишь: тебе этого хватит с головой, — заметил Вурундшундба. — Еще обожрешься, попомни мои слова!

Сам он ел с неким почти религиозным остервенением. Я удивленно подумал, что в этом Мире все жрут как не в себя — взять хотя бы мою подружку Альвианту! Но мой новый знакомец явно был одним из самых великих мастеров…

Я так на него засмотрелся, что на время забыл о своей порции. А когда вспомнил, с удивлением обнаружил, что есть мне больше не хочется. Я, конечно, все-таки начал жевать. Содержимое тарелки оказалось удивительно вкусным, но ел я не то из вежливости, не то из упрямства.

— Что, аппетит пропал? — насмешливо спросил Вурундшундба. Он уже расправился со своей огромной порцией и теперь наблюдал мои вялые попытки получить удовольствие от трапезы.

— Наверное, я очень устал, — с некоторым сомнением сказал я.

— Не так уж ты и устал. Просто тебе не требуется есть, пока ты находишься рядом со мной. Достаточно просто смотреть, как ем я. В наших лесах даже звери почти никогда не охотятся, а все потому, что не испытывают голод, находясь рядом с нами. Я угостил тебя только для того, чтобы ты не тратил свои скудные силы на очередную обиду. Если больше не можешь жрать, выброси в огонь.

— Спасибо за совет, — вежливо сказал я. — Я действительно чувствую себя сытым, но это твое — уж не знаю что! — оказалось таким вкусным, что мне все-таки хочется доесть, если можно…

— Да на здоровье! — коротко хохотнул он. — Смотри только, чтобы тебе дурно не сделалось от обжорства.

Дурно мне не сделалось, но я умудрился сладко задремать над пустой тарелкой.

— В одеяло укутайся, — ворчливо посоветовал мой спутник. — Зря, что ли, Урги тебе его дали? Без него простудишься: ты же хилый, как заморское растение!

Я открыл глаза и обалдел: мой приятель Вурундшундба возлежал на великолепном ложе — с разноцветными перинами, пестрыми маленькими подушечками, да еще и с помпезным балдахином в придачу. На лесной полянке эта роскошь выглядела более чем дико!

— Ух ты! — завистливо сказал я.

— Только не трудись просить такое же. Обойдешься, — буркнул Вурундшундба. Потом примирительно добавил: — Поверь мне: ты гораздо лучше отдохнешь на траве, завернувшись в одеяло Ургов, которое является не просто волшебной вещицей, а твоим единственным охранником… А если я добуду для тебя такую же кровать, это будет моя ворожба. Не уверен, что тебе будут сниться сладкие сны на таком ложе. Понятно?

— Понятно, — вздохнул я, сворачиваясь калачиком на траве.

Этот мизантроп оказался совершенно прав: мне снились дивные сны, а на рассвете я проснулся таким бодрым и отдохнувшим, что танцевать хотелось.

Мы отправились в путь, и я сам удивлялся, что оказался способен выдерживать бешеный темп ходьбы, сразу же заданный моим проводником. Поначалу я был вынужден сосредоточиться на дыхании, но через некоторое время привык к ускоренному ритму передвижения и тут же обнаружил, что по-прежнему способен искренне интересоваться всякой ерундой.

— Слушай, до меня только дошло, — обратился я к своему неразговорчивому спутнику. — Я ведь совсем не видел у вас ни женщин, ни детей… Они живут отдельно от вас? Или просто не выходили из домов?

— Какой ты все-таки тупой, — вздохнул он. Тон был настолько бесстрастным, что я при всем желании не смог расценить это как обиду. — Тебе уже столько раз пытались объяснить, что мы — Мараха. Что же, ты думаешь, что мы живем, как обыкновенные люди, просто иногда колдуем на досуге?

Я смущенно пожал плечами: честно говоря, примерно так я и думал…

— Ты спрашивал о женщинах, предполагая, что я — мужчина, верно? — насмешливо продолжил он. — Ну так вот, постарайся понять: я — не мужчина. И не женщина. Я — человек Мараха. Этого достаточно.[41]

— Ты — не мужчина? — удивился я. — Но ты похож именно на мужчину. И все твои приятели тоже.

— Просто потому, что мы высокого роста и обладаем физической силой. Это ничего не значит. Просто большое и сильное тело удобнее для жизни, которую мы ведем, чем маленькое и слабое. Если изменятся условия, изменятся и наши тела…

— Но вы же как-то продолжаете свой род? — нерешительно спросил я.

— С чего ты взял? — удивился он. — Мы же не хурмангара…

— Но ведь человек не может жить вечно, — растерянно объяснил я. — Очень долго, наверное, может… Но рано или поздно люди умирают. И когда-нибудь не останется ни одного Мараха Вурундшундба. Это же неправильно!

— Ты говоришь, как отец большого семейства! — неожиданно рассмеялся он. — А ведь у тебя самого нет никаких детей, и ты не дергаешься по этому поводу… Ладно уж, я тебя понял. Видишь ли, существует некий незыблемый закон природы, согласно которому нас, Мараха Вурундшундба, всегда должно быть ровно восемьсот шестьдесят четыре человека, не больше и не меньше! Если случается так, что кто-то из нас перестает быть живым, на его место тут же приходит другой… Только не спрашивай, откуда он берется, этот другой! Ты не владеешь Масанхой, а в языке кунхё нет нужных слов, чтобы я мог хоть что-то тебе объяснить.

— Ясно, — растерянно сказал я.

— Ничего тебе не ясно, — усмехнулся мой спутник. — Ладно уж, больше не приставай ко мне со своей болтовней. Нам с тобой сейчас надо идти быстро и не уставать, а разговоры отвлекают внимание от дороги. Вечером обо всем спросишь, если захочешь…

Увы, он был прав: пока мы обсуждали волнительную проблему продолжения рода, я сбился с ритма и тут же запыхтел как паровоз. Мне понадобилось около получаса, чтобы снова втянуться. Поэтому я больше не пытался завести светскую беседу.

— А ты молодец, — похвалил меня Вурундшундба, когда мы наконец расположились на отдых на очередной полянке. — Вчера я еще давал тебе поблажку, а сегодня шел, не заботясь о тебе. Мне было любопытно, когда ты отстанешь или попросишь меня притормозить. А ты ничего: попыхтел и приспособился.

— Я думал, что, если отстану, ты меня бросишь на фиг в этом лесу, — вздохнул я. — Пришлось приспособиться.

— Ну, положим, ты слегка перегнул палку, — улыбнулся он. — Но по большому счету, ты очень хорошо уяснил свое положение… Что ж, славно: если будем продолжать в том же духе, послезавтра вечером окажемся на месте. Страмослябские мореходы легки на подъем, так что отчалите на рассвете.

— А они точно согласятся взять меня с собой, эти пираты? — нерешительно спросил я.

— Да их никто и спрашивать не будет, — удивленно откликнулся мой покровитель. — «Согласятся» — ишь ты! Слушай, ты что же, думал, будто я буду их о чем-то просить? Ну ты даешь! Страмослябы считают нас богами — нас и те наваждения, которые мы им посылаем…

— Ну, если так, — с облегчением сказал я, — значит, все в порядке!

— Еще бы! — хохотнул Вурундшундба. — Среди них ты будешь в полной безопасности: эти существа отличаются безрассудной храбростью — просто потому, что у них не хватает воображения, чтобы представить себе смерть! — но нашего гнева они боятся до колик в пузе. Я не преувеличиваю: некоторые из них вполне способны навалять в штаны, когда мы хмурим брови.

— Здорово, — улыбнулся я. — Значит, послезавтра они все обосрутся!

— Почему — все? — удивился он.

— Как это — почему? На твои брови посмотрят! — ехидно объяснил я.

Он насупился, и я понял, что пора подлизываться.

— Ты уж скажи им, чтобы они меня не обижали, — я почувствовал, что краснею, и торопливо объяснил: — Знаешь, я уже привык быть могущественным колдуном — не слишком, но все-таки… А теперь я снова стал беспомощным и совершенно не понимаю, как жить в таком статусе…

— Хватит жаловаться, — сердито сказал Вурундшундба. — Если тебе так не нравится быть беспомощным, попробуй это как-то изменить, я тебе уже несколько раз говорил… А лучше просто ложись спать. Ты ведь уже понял, что есть тебе не обязательно? Или будешь требовать, чтобы я с тобой поделился, из принципа?

— Не буду, — вздохнул я. — Но как быть, если я не почувствую себя сытым?

— Ну, если тебе окажется под силу такое чудо, я завалю тебя жратвой с ног до головы! — расхохотался он. — И мы не сделаем ни шагу отсюда, пока ты все не съешь!

Я укутался в одеяло и из-под полуприкрытых век наблюдал за трапезой своего удивительного компаньона. Чувство голода прошло почти сразу, как и вчера, а когда он одержал победу над очередной чудовищной порцией, я почувствовал себя сытым и довольным жизнью.

— Опять подействовало! — обрадовался я.

— А почему ты, собственно говоря, сомневался?

— Можешь себе представить: я еще никогда в жизни не чувствовал себя сытым только потому, что кто-то другой от души пожрал у меня на глазах! — ехидно сказал я.

— Просто тебе никогда не доводилось подолгу находиться рядом с одним из Мараха.

— А если ты будешь спать, а я — бодрствовать? — заинтересовался я.

— Нет уж! — он помотал головой. — Спит каждый сам за себя!

Костер тут же погас, и вместо него в центре поляны появилось уже знакомое мне роскошное ложе.

— Можно еще один вопрос, последний? — робко попросил я.

— Ну давай свой вопрос, — сонно проворчал он. — Экий ты неугомонный!

— Эти Гнезда Химер, которыми вы меня стращали, они действительно существуют?

— Вспомнил же к ночи! — хмыкнул он. — Потом спать небось не будешь… Да, они действительно существуют, и у тебя есть шанс убедиться в этом на собственной шкуре. Еще вопросы есть?

— Когда я шел к вам, я нашел дерево, на котором было огромное гнездо, — робко сказал я. — Я в нем даже спал, и мне очень понравилось: тепло, уютно, безопасно, да и сны хорошие снились… А потом я увидел еще группу деревьев с такими же здоровенными гнездами, и в них спали люди. Я пытался разбудить одного из них, но у меня ничего не получилось. Если бы он не всхрапывал иногда, я бы решил, что он мертвый…

— Так это, наверное, были сгабгиды! — рассмеялся мой спутник. — Странно, как же они туда забрели? Вообще-то они живут в другой стороне… Ха! Наверняка им просто приснилось, что они спят в другом месте, с ними такое то и дело случается. Говорят, одного спящего сгабгида видели аж на Мадайке… Неудивительно, что ты не смог их разбудить: в последнее время эти ребята вообще не просыпаются. Кстати, они тоже люди Мараха, только совершенно сбрендившие. Помешались на своих дурацких сновидениях. И ведь поначалу им удавались настоящие чудеса: сгабгиды научились превращать свои иллюзии в настоящую реальность. В те времена среди сгабгидов жили настоящие чудовища, которых они приводили с собой из снов. Правда, в конце каждого года чудовища исчезали, но уже через несколько дней какой-нибудь неугомонный сновидец приволакивал кого-нибудь новенького… Но эти бедняги здорово перегнули палку: сновидения взяли их в плен, и теперь они уже не могут вернуться обратно. Всякий может сбиться с истинного пути, даже Мараха!.. — Мой спутник авторитетно зевнул и наконец соблаговолил поинтересоваться: — А с какой стати ты о них вспомнил?

— Ну как же… Они живут в гнездах, — смущенно сказал я. — А вы тоже грозили мне какими-то «гнездами». Вот я и подумал: может быть, я как раз видел этих несчастных пленников?..

— Ну и каша у тебя в голове! — неодобрительно сказал Вурундшундба. — Ну при чем тут сгабгиды и их гнезда? Гнезда Химер — это же просто метафора. Надо же хоть как-то называть вещи, если говоришь на таком несовершенном языке, как кунхё… Спи давай и мне не мешай!

Я наконец-то закрыл глаза и последовал его мудрому совету: судя по всему, завтра мне предстоял еще один нелегкий день…

Я как в воду глядел: этот злодей, мой спутник, очевидно, поставил себе цель загнать меня до пены у рта или хотя бы услышать мои мольбы о пощаде. Я же решил, что не доставлю ему такого удовольствия: кажется, ко мне наконец-то вернулось мое знаменитое ослиное упрямство, и это была хорошая новость! Дело кончилось тем, что я обошелся не только без ужина, но и без разговоров: молча лег на траву, завернулся в одеяло и покинул мир бодрствующих людей, громко хлопнув дверью.

А под утро меня опять посетило «великое откровение». Уже знакомый голос снова проникновенно нашептывал мне поэтическую информацию о ветрах. «Другой ветер — это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая», — черт, это уже становилось навязчивой идеей!

— Может, хоть ты мне объяснишь, что это такое: «Овётганна», которая «как бы Хугайда»? — спросил я наутро своего проводника.

— Ого, а ты не так прост, как кажется! — уважительно присвистнул он. — Это — слова Истинной речи! Откуда ты их узнал? Приснились небось?

— Приснились, — кивнул я. — Мне уже несколько раз снился этот сон: я ничего не вижу, а только слышу голос, который рассказывает мне про ветер. Там еще говорится про ветер, который дует из стороны Клесс, и про ветер, который приходит редко, и про каких-то Хэба, бушующих среди дюн, скал и озер, но слово «Овётганна» меня просто заворожило…

— Похоже, сама Хомана говорит с тобой! — удивленно сказал Вурундшундба. — Твоя удача столь велика, кто бы мог подумать! Произноси слово «Овётганна» как можно чаще — вот все, что я могу тебе посоветовать. Повторяй его вслух, пока идешь за мной через лес, повторяй перед тем, как заснуть, и потом, когда мы расстанемся, чем больше, тем лучше. Это — твой шанс быстро обрести силу, которую ты растерял по дороге в наш Мир… Да, вот уж не знал, что ты такой везучий! — он ошеломленно покачал головой.

— А одна моя знакомая из Эльройн-Макта ужасно испугалась слова «Овётганна», — вспомнил я. — Она запретила мне произносить его вслух.

— Она была права — по-своему, — признал Вурундшундба. — Все слова Истинной речи обладают страшной силой, и людям опасно с ними шутить. Но тебе-то терять нечего: можно сказать, что все самое худшее с тобой уже случилось!

— Тоже верно, — усмехнулся я. И с искренним наслаждением произнес: «Овётганна», — распробовал на вкус это слово, раскусил его, как спелую виноградину, а потом повторил — еще раз и еще.

Весь день я добросовестно бормотал себе под нос удивительное слово «Овётганна», умолкая лишь изредка, когда мой проводник развивал совсем уж немилосердную скорость.

А незадолго до наступления сумерек мы неожиданно вынырнули из леса. Некоторое время продирались сквозь заросли высокой травы, доходившей мне чуть ли не до пояса, и наконец вышли на пустынный берег изумрудно-зеленого моря.

Я тут же устремился к воде: ее трепещущая поверхность, сверкающая в тусклых лучах самого маленького из солнышек, притягивала меня, как магнитом. Я зачерпнул воду в пригоршню и умылся. Она оказалась теплой и совершенно пресной. Я изумленно покачал головой и оглянулся на своего спутника.

— Ага, а море-то тебе понравилось, — добродушно отметил он. — Будем надеяться, ты ему тоже приглянулся: лучше дружить с морем, если собираешься ступить на палубу корабля… Мы почти пришли: лагерь пиратов находится в часе ходьбы отсюда. Пожалуй, я оставлю тебя здесь: у меня немало других дел со страмослябами, и я не хочу, чтобы ты крутился у меня под ногами. Да и тебе будет полезно отдохнуть от моего общества перед дальней дорогой. Поешь, можешь искупаться, если хочешь, а самое главное — постарайся хорошенько выспаться. А под утро я приду за тобой.

— Искупаться и поспать — дело хорошее. А вот что, интересно, я буду есть? — усмехнулся я. — Здесь ничего съедобного, кажется, не растет, а если я начну рыбачить… Ох! Можно попробовать, конечно, но…

— Ладно уж, не ной, — проворчал Вурундшундба. Он присел на корточки и хлопнул ладонью по земле. Перед ним тут же появился огромный котел, от которого поднимался ароматный пар.

— Вот это да! — восхитился я.

— Смотри только не лопни на радостях! — ехидно посоветовал мой благодетель.

«Кто бы говорил!» — ядовито подумал я, но вслух предпочел вежливо сказать: «Спасибо» — и больше никаких комментариев.

— Постарайся уснуть пораньше: я приду за тобой еще затемно, а день будет нелегкий… Впрочем, легких дней в твоей жизни пока вообще не предвидится, это я тебе обещаю! — напутствовал меня Вурундшундба.

Он пошел прочь, а я с интересом смотрел ему вслед. Берег был не песчаным, гладкая темная почва казалась мне твердой и упругой, как пластик. Мои подошвы вообще на ней не отпечатывались. Но этот дядя умудрялся оставлять такие глубокие следы, что мне стало не по себе: его ноги погружались в почву сантиметров на десять, честное слово! Создавалось впечатление, что бедняга-земля едва носит это матерое человечище…

— А вот ложку сей гнусный тип мне не оставил! — растерянно сказал я сам себе, после того как его массивный силуэт слился с синевой сумерек. Я ни на секунду не сомневался, что он сделал это нарочно.

Я заглянул в котел и с некоторым облегчением понял, что там был не суп, а твердая пища: большие куски непонятно чего, судя по запаху, скорее всего — мяса. На худой конец, это можно было есть и руками. Но у меня случился тяжелый приступ чистоплюйства: чуть ли не полчаса я рыскал в темноте, стараясь найти на берегу какую-нибудь замену отсутствующим столовым приборам, но так ничего и не нашел. На берегу было удивительно пусто: ни ракушек, ни веток, ни камней, и вообще никаких развлечений!

Дело кончилось тем, что я пригорюнился, достал из-за пояса разбойничий нож, подарок Мэсэна, присел возле котла и аккуратно подцепил на кончик ножа один из кусков. Как и в прошлый раз, мне не удалось идентифицировать пищу Вурундшундбы: вкусно-то вкусно, а вот что это было?.. Оно и неудивительно: у меня имелся более чем скудный опыт проникновения в тайны местной кухни. Какая-то ясность в этой области существовала только пока я жил у Мэсэна, где все стадии приготовления обеда, начиная с охоты, вершились у меня на глазах.

Есть с ножа мне быстро надоело — или я просто успел отвыкнуть от необходимости самостоятельно пережевывать пищу? В каком-то смысле общение с Вурундшундбой, который в буквальном смысле слова «ел за двоих», было весьма удобным — по крайней мере, для смертельно усталого человека.

Но упустить возможность искупаться я не мог, даже рискуя заснуть прямо в воде. Вот уж чего мне здорово не хватало все время, с тех пор как я трагически лишился элементарных бытовых удобств по воле стремительно спивающегося, но, к моему величайшему сожалению, все еще могущественного чародея Таонкрахта. Поэтому я разделся и полез в море.

Темная вода была гораздо теплее воздуха, и это оказалось лучшей новостью всех времен и народов. Что мне не понравилось — так это прикосновение дна к моим босым ногам. Оно было скользким, как чешуя змеи, и холодным: можно было подумать, что по самому дну струится какое-то холодное течение.

— Овётганна, — проникновенно сказал я воде. И с азартом ученого попугая повторил: — Овётганна, Овётганна, Овётганна.

Я был совершенно уверен, что море внимательно прислушивалось к моему бормотанию. Я замер от беспричинного, панического страха, но как-то ухитрился сделать вид, что этот страх не имеет ко мне никакого отношения, упрямо сделал еще несколько шагов по скользкому дну, а потом поплыл вперед, поражаясь тому, что до сих пор не утратил этот полезный навык. Я-то уже и сам не помнил, когда в последний раз плавал…

Через несколько минут я внезапно успокоился, остановился, перевернулся на спину и долго лежал, с рассеянной улыбкой разглядывая непроницаемо темное небо. Впрочем, понять, где заканчивается небо и начинается море, было совершенно невозможно: со всех сторон меня окружала густая чернота. Меньше всего меня сейчас тревожило, как я буду возвращаться на берег: во-первых, я был совершенно уверен, что не пропаду, а во-вторых… плевать я на все это хотел с высокой башни! Кажется, я даже умудрился задремать, покачиваясь на поверхности воды, как унесенный ветром легкий сухой листок.

Впрочем, в какой-то момент я почувствовал, что начинаю замерзать, и неохотно поплыл назад, ни на секунду не задумываясь о направлении. И правильно: через несколько минут я уже был на берегу и отчаянно мотал головой, пытаясь хоть немного просушить волосы. Потом я мужественно ежился на прохладном ночном ветру, не позволяя себе одеться: меня не прельщала перспектива спать в мокрой одежде под мокрым одеялом или вовсе без оного. К тому же идея превратить волшебный подарок Урга в пошлое полотенце показалась мне почти кощунственной.

Но потом, когда я все-таки высох и забрался под одеяло, я почувствовал себя просто замечательно. Странно устроены люди: совсем недавно я был абсолютно уверен, что моя жизнь может считаться законченной, поскольку ничего хорошего мне уже не светит, а сегодня обнаружилось, что я могу быть почти счастливым и совершенно безмятежным — это я-то, бездомный бродяга, устроившийся на ночлег на пустынном морском берегу, беспомощный шарик «перекати-поля», случайно унесенный в чужой Мир капризным ветром…

Глава 7

Страмослябские пираты

Мой эксцентричный спутник вернулся затемно, как и обещал. Я проснулся прежде, чем он принялся меня будить: почувствовал его присутствие, тяжелое, как надгробный камень.

— Уже не спишь? — одобрительно отметил Вурундшундба. — Вот и славно. — Он исследовал почти полный котел с едой и неодобрительно заметил: — Так ничего и не сожрал! А шуму-то было — вспомнить страшно… Ладно уж, вставай, пора идти.

— Пошли, — вздохнул я.

Мне не хотелось покидать это место. Я подозревал, что мое счастливое настроение останется лежать на берегу, на том самом месте, где я спал, как остаются отпечатки наших следов на мокром песке: с собой не заберешь, как ни крути…

— Знаешь, а мне было очень хорошо здесь, — сказал я своему проводнику. Мне очень хотелось поговорить с ним о вчерашнем вечере: раз уж не удалось сохранить это блаженное состояние, так хоть потрепаться — все лучше, чем ничего! Благо шли мы не так быстро, как раньше, и у меня вполне хватало дыхания, чтобы вести беседу.

Его молчание показалось мне вполне благожелательным, так что я осмелел и продолжил:

— До сих пор все эти разговоры о том, что ваш мир — самое распрекрасное место во Вселенной, казались мне некоторым преувеличением… Но ночью, когда я купался в море, я начал полагать, что так оно и есть.

— Ага, — насмешливо согласился Вурундшундба. — Конечно, тебе начало здесь нравиться. Все очень просто: вчера ты целый день талдычил одно из самых могущественных древних заклинаний, я чуть не рехнулся, тебя слушая! Не похоже, чтобы ты уже вернул себе свое драгоценное могущество, но жить тебе сразу стало полегче… Знаешь хоть, почему ты так страстно хочешь вернуться домой?

— Ничего себе! — я чуть не захлебнулся от избытка аргументов. Но сформулировать их было довольно трудно. — Я, я… черт! Там я — на своем месте, — наконец объяснил я. — И потом, там осталось очень много людей, которых я люблю…

— Вот-вот-вот, это уже теплее, — обрадовался он. — Только дело не в том, что ты их любишь. Это не самое главное. Гораздо важнее, что они тебя любят. А здесь, в мире Хомана, никому нет до тебя дела, разве не так?

— Ну почему же, — запротестовал я. — Бедняга Таонкрахт, наверное, ужасно расстроился, когда обнаружил, что я сделал ноги… И Мэсэн не очень-то хотел меня отпускать. И… — тут я запнулся, поскольку вдруг вспомнил, что настоящий джентльмен не должен предавать гласности имя своей дамы. Альвианта имела полное право рассчитывать на мою деликатность!

— Чего язык прикусил? — усмехнулся Вурундшундба. — Хочешь сказать, что еще нашлась какая-нибудь девчонка, которая без ума от твоих глаз? Тоже мне, тайна! Но все это не в счет. Никому из этих людей нет дела до тебя. Просто им было лестно находиться в обществе демона, за которого они тебя принимали, вот и все. Наверняка все они строили на твой счет какие-нибудь корыстные планы. И ты это сам прекрасно понимаешь. Поэтому так тоскуешь о месте, которое называешь «домом». Твой дом там, где тебя любят. Ты очень просто устроен.

— Как все люди, наверное, — растерянно согласился я.

— Это верно, — насмешливо подтвердил он. — «Как все люди». Проблема в том, что ты не можешь позволить себе роскошь быть «как все люди».

— Почему только я? На самом деле никто не может позволить себе роскошь быть «как все люди», — вздохнул я. — Тем не менее позволяют — только этим и занимаются с утра до ночи…

— Ну-ну-ну, расфилософствовался… Все хорошо в свое время! Ты лучше давай, шевели ногами, а то плетемся мы с тобой, как на собственные похороны.

Это было, мягко говоря, некоторым преувеличением, но я послушно прибавил шагу.

Примерно через час мое усердие было вознаграждено. Нашим взорам открылась вполне живописная бухта, на зеленых волнах которой жизнерадостно подпрыгивало симпатичное парусное суденышко, смутно похожее на знакомые мне картинки в энциклопедиях для детей: не то ученическая копия скандинавского драккара, не то поморская лодья. С ярко-алого паруса на меня неодобрительно взирал канареечно-желтый лик неумело, но старательно нарисованного солнышка. У небесного светила имелись суровые раскосые глаза, малиновый румянец во всю щеку, нос-кнопка и лягушачий рот, оскалившийся в глупой, но недоброй улыбке.

Я понял, что мы пришли: корабль со столь недвусмысленно разукрашенным парусом просто не мог принадлежать нормальным законопослушным гражданам — только пиратам!

— Не нравится? — Вурундшундба словно прочитал мои мысли. — Ничего, это еще цветочки. Посмотри-ка на небо.

Я послушно уставился на небо и чуть не рехнулся: из-за горизонта поспешно выползало не одно из симпатичных местных солнышек, к которым я уже успел привыкнуть, а точная копия рисунка на парусе: такая же круглая желтая рожа с алым румянцем и нехорошей ухмылкой.

— Что это? — взвыл я.

— Лабысло,[42] — усмехнулся Вурундшундба. — Страмослябы почему-то считают, что именно так и должно выглядеть солнце. А мы не поленились состряпать для них эту иллюзию. Каждое утро сие чудище вылезает из-за моря, а каждый вечер прячется в болото за Страмодубами, вон в той стороне, — он махнул рукой, указывая куда-то вглубь материка. — Неплохая шутка! Нас она забавляет, а этих олухов делает счастливыми. Иногда в их края забредают заплутавшие путники из земли Нао. Могу тебя заверить, на них это зрелище действует еще похлеще, чем на тебя!

— Что же за люди эти страмослябы, если они греются в лучах такого солнца? — возмутился я.

— Забавные люди, в этом ты сам убедишься. Сейчас я познакомлю тебя с капитаном… Ага, а он уже к нам идет. Легок на помине!

К нам действительно приближался высокий коренастый дядя, лохматый и бородатый, как старый хиппи. Да и одет он был соответственно: в видавшую виды просторную черную рубаху до колен и такие же просторные полосатые штаны. Его обувь и вовсе сбила меня с толку: кажется, это были самые обыкновенные плетеные лапти. По правде сказать, до сих пор я видел лапти только на картинках и не очень верил, что такие штуки могут носить настоящие живые люди.

— Етидрёный хряп![43] — жизнерадостно сказал он нам обоим.

— Что он говорит? — робко спросил я у Вурундшунбы.

— А, ерунда, — отмахнулся тот. — Считай, что тебе сказали «доброе утро»…

— Попробую себя в этом убедить… Что, эти ребята говорят на каком-то своем языке?

— Ну да, — невозмутимо согласился мой проводник. — Многие люди говорят на своих языках. Что в этом удивительного?

— Ничего, — вздохнул я. — Но как мы будем общаться?

— Как-нибудь, — отмахнулся он. — Выучишь десяток слов, помашешь руками, скорчишь рожу — делов-то! Тоже мне проблема… И, потом, я не думаю, что у вас найдется много тем для бесед, так что ты ничего не теряешь.

Пожилой «хиппи» в лаптях тем временем подошел поближе и уставился на меня с простодушным любопытством. Обменялся с Вурундшундбой несколькими короткими фразами, из которых я не понял ни слова, кроме словосочетания «Ронхул Маггот», которое уже привык считать своим именем. Правда, пару раз до меня донесся уже знакомый «етидрёный хряп». В конце беседы новый знакомец наградил меня идиотской, но приветливой ухмылкой, обнажившей несколько миллионов крепких зубов, развернулся и потопал к кораблю. Мы отправились следом.

— Забыл представить тебе этого достойного мужа, — с неподражаемой иронией сказал мой проводник. — Капитан «Зуздарги», этого самого корыта, — он брезгливо махнул рукой в сторону парусника. — Его зовут Плюхай Яйцедубович.

— Как-как? — я ушам своим не поверил.

— Как слышал, — отрезал Вурундшундба. — И имей в виду: страмослябы очень дорожат своими отчествами, так что такие вещи лучше заучивать наизусть… Ничего, тебе еще повезло, что мы застали здесь именно Плюхая, а не кого-то другого! Он надежный мужик. Глуп неописуемо, как все страмослябы, но опытный мореход. Команда его слушается, а это на страмослябских кораблях редкость… Во всяком случае, я уверен, что у Плюхая хватит ума добраться до Халндойна. Он проделывал это путешествие не меньше сотни раз и всегда возвращался домой на собственном корабле, да еще и с трофеями.

— Это обнадеживает, — вздохнул я.

Хваленый капитан тем временем споткнулся на ровном месте, упал, приземлившись на все четыре конечности, как кошка, пробурчал «уть химно етёное!» — вскочил на ноги и бодро зашагал дальше.

«Ну да, он еще и пьян небось, с утра пораньше, — мрачно подумал я. — Чего еще ждать от пирата!»

Мое настроение портилось быстро, как вареная колбаса на солнцепеке. Я уже успел свыкнуться со многими неприятными вещами, но новый спутник и его корабль с сердитым солнышком на парусе вызывали у меня стойкую неприязнь и будили самые нехорошие предчувствия. О кошмарном светиле, которое бодро карабкалось на небо, я уже и не говорю!

Когда мы приблизились к кораблю, мне стало совсем нехорошо. Обнаружилось, что мои будущие спутники имеют великое множество дивных особенностей, в силу которых наше грядущее сосуществование на одной палубе представлялось мне совершенно невозможным. Прежде всего, их было чрезвычайно много. Спутанные шевелюры, бороды до пояса и просторные рубахи в таком количестве казались чем-то вроде униформы. Их лица не блистали ни интеллектом, ни обыкновенным добродушием. Да черт бы с ними, с лицами! Эти милые люди пахли так, словно у каждого за пазухой хранились безграничные запасы заплесневевшего сыра. Они скалились до ушей и оживленно переговаривались вполголоса: думаю, их сдерживало присутствие Вурундшундбы. Я снова ничего не разобрал, кроме уже знакомого «етидрёного хряпа» и некоторых новых словечек вроде «ибьтую мэмэ», «утьвлять» и «етидреть» — у меня голова кругом шла от такого вороньего грая!

— Куляймо, Ронхул Маггот! — гостеприимно сказал капитан, указывая на палубу.

— Иди за ним, — осклабился Вурундшундба. — Чего медлить?

— А сколько дней нужно плыть до этого острова… до Халндойна? — нерешительно спросил я.

— Как повезет. Может, десять дней, а может, и сорок. Все зависит от ветра. И, конечно, от удачи — твоей и твоих спутников.

— Целых десять дней?!

— Десять — это минимум, на который я бы на твоем месте не слишком рассчитывал.

— Скажи, неужели нет другого способа добраться до Халндойна? — голос мой предательски дрогнул. — Должны же туда ходить еще какие-нибудь корабли…

— Разумеется, есть. На Халндойн ходит великое множество кораблей. Но не отсюда. Тебе придется вернуться в Землю Нао, добраться до какого-нибудь порта, постаравшись не нарваться на своего дружка Таонкрахта и, тем паче, на кого-нибудь из Сох. Ты же понимаешь, что с тем Хинфой тебе просто случайно повезло и больше такое не повторится… Потом потребуется договориться с каким-нибудь капитаном. Имей в виду: вряд ли кто-то согласится везти тебя бесплатно. Разве что наймешься дерьмоедом — матрос-то из тебя никудышный! И учти: вполне может случиться, что по дороге на ваш корабль нападут страмослябские пираты и ты все равно окажешься в руках у капитана Плюхая или кого-нибудь из его приятелей, которые, уж поверь мне на слово, еще хуже, но не в качестве гостя, а в качестве пленника. Правда, здорово?

— Я не хочу плыть на этом корабле, с этими людьми, ни в каком качестве! — твердо сказал я. — Все что угодно, только не…

— Все что угодно? — добродушно усмехнулся мой спутник. — А Гнезда Химер?

— Черт с ними! — упрямо сказал я. — Если там нет ничего, значит, нет и этих бородатых жлобов в лаптях. И запахов там тоже нет — чем не райское местечко!

Я сам понимал, что совершаю жуткую глупость, но ничего не мог с собой поделать!

— Дело хозяйское, — равнодушно согласился Вурундшундба. — Ты, а не я хотел вернуться домой. Свое обещание я выполнил. Теперь решай сам: это твоя жизнь, а не моя. Прощай.

Он развернулся, сделал несколько шагов, потом топнул ногой и исчез. Я не успел сообразить, что происходит, а уже остался один, если не считать многочисленных страмослябских пиратов.

Я растерянно смотрел туда, где только что стоял мой эксцентричный спутник. Спорить больше было не с кем — разве что с судьбой, но я не был уверен, что мои аргументы ее проймут. Треклятое толстомордое солнце хмуро взирало на меня с неба. По правде говоря, это жуткое зрелище вселяло в меня панический ужас. Я бы не удивился, если бы оно спустилось с неба и попыталось меня сожрать, честное слово!

— Куляймо, Маггот! — настойчиво повторил капитан. — Ибьтую мэмэ! Урэмя нима!

Он уже стоял на палубе и выглядел, как человек, который опаздывает на работу: нервно переминался с ноги на ногу и нетерпеливо оглядывался по сторонам.

«Черт, я ведь даже не смогу объяснить ему, что не хочу с ними ехать, — мрачно подумал я. — Он же теперь не успокоится, пока я не окажусь в его корыте!.. Ладно, черт с ним, десять дней — это всего лишь десять дней. Постараюсь в первый же вечер заработать хороший насморк, это будет весьма кстати».

О том, что путешествие может затянуться на месяц и даже больше, я предпочитал не думать.

На корабле было чертовски тесно, еще хуже, чем я предполагал. Кроме лохматых широкоплечих бородачей в лаптях, по палубе слонялись домашние животные, любовно увитые венками из цветов и пестрых лент. Сначала мне показалось, что это какая-то диковинная разновидность свиней. Но, приглядевшись, я понял, что это были близкие родственники кровожадного «свинозайца», который возил телегу моего приятеля Мэсэна, только не такие зубастые. Шерсть их была коротко острижена, а черные полосы на спинках старательно закрашены, так что звери приобрели ровный изжелта-розовый цвет. Пушистые хвосты-помпоны были сбриты безжалостной хозяйской рукой, а на их место прикрепили накладные свиные хвостики, украшенные многочисленными яркими бантиками и даже драгоценными кольцами.

Под ногами у меня крутилось что-то совсем уж мелкое. Я решил, что это корабельная крыса, и заранее сжался в комок. Оказалось — не крыса, а самый настоящий гном. Крошечный человечек, размером с кошку, такой же патлатый и бородатый, как прочие пираты, да и одетый в такое же безобразие.

Пока я пялился на сие чудо природы, шустрый гном добрался до ноги Плюхая Яйцедубовича, вцепился в его штанину и проворно полез наверх. В минуту добрался до капитанского плеча, уселся там поудобнее, утер пот со лба и что-то прогундосил. Капитан слушал его внимательно, распахнув рот и задумчиво тягая себя за бороду.

«О, боже, — подумал я, — вот так и сходят с ума, наверное…»

Я кое-как нашел для себя кусочек свободного пространства на корме, уселся там, подтянув колени к подбородку, прижался спиной к прохладному дереву и замер. Я предпочел бы вовсе исчезнуть, но это у меня не получалось, по крайней мере, пока. Увитая цветами розовая подделка под свинью тут же подошла ко мне и уткнулась глупой мордой в колено, я попытался отпихнуть ее ногой. Зверь понял, что в моем сердце нет места его персоне, и ушел искать любовь и понимание на стороне, а мне стало стыдно: до сих пор я всегда отлично ладил с животными. И вообще дрянное это дело — вымещать свое паршивое настроение на слабых.

— Извини, зверюга, ты хорошая свинка, просто Гулливер из меня хреновый: нервы ни к черту! — виновато сказал я вслед удаляющемуся меньшему брату и почувствовал себя законченным идиотом.

Некоторое время я неподвижно сидел на месте, изо всех сил стараясь задержать дыхание, глотать смрадный воздух как можно реже: это казалось мне единственной возможностью выжить.

— Овётганна, — тихо сказал я, подняв глаза к небу. На сей раз я твердо знал, что прошу о помощи — неведомо кого, сам не понимая, какого рода помощь мне требуется… Просто жизнь уже очень давно не казалась мне настолько невыносимой. Даже когда я сходил с ума от отчаяния в замке Таонкрахта, я проделывал это с комфортом: в мягкой постели, вдыхая свежий воздух из открытого окна. Да уж, теперь Альтаон представлялся мне почти райским уголком!

Небеса, конечно, не разверзлись, и на горизонте не появилась прекрасная шхуна под белоснежными парусами, чтобы забрать меня, любимого, с кормы грязного пиратского суденышка, но мне стало немного легче, что правда то правда. Я почувствовал себя, как осужденный, которому только что сообщили, что казнь — нет, не отменяется, но откладывается на неопределенный срок…

Через какое-то время воздух, который мне все-таки приходилось вдыхать, посвежел: подул прохладный морской ветер и унес изрядную часть сырных ароматов.

Я огляделся и обнаружил, что берег остался довольно далеко. Сделав это открытие, я покосился на небо и с величайшим облегчением увидел там знакомые маленькие солнышки. Нормальные небесные светила, и не беда, что целых три вместо одного, такие пустяки меня уже давно не смущали. Кошмарное желтое Лабысло осталось сторожить страмослябское побережье, и это была хорошая новость.

Пираты по-прежнему сновали мимо, с простодушным любопытством поглядывали на меня. Слова «Маггот», «етидрёный хряп» и «ибьтую мэмэ» щедрым потоком изливались на мою бедную голову. Я молил небо об одном: чтобы мне не пришлось общаться с ними более плотно. Нервы у меня всегда были ни к черту, а уж сейчас — и подавно, и я прекрасно понимал, что могу взорваться по самому пустячному поводу. А любой из страмослябов мог бы шутя раздавить меня одной левой: уж очень они были здоровенные дяди!

Впрочем, человеком-невидимкой я так и не стал, поэтому рассчитывать на то, что мне удастся уклоняться от общения десять дней кряду, не приходилось. Оставалось только молить судьбу об отсрочке. Отсрочку я действительно получил, но ненадолго.

— Куляймо хряпа, Маггот! — с энтузиазмом предложил мне Плюхай Яйцедубович, когда солнце стояло в зените.

Гном, по-прежнему сидевший на его плече, тут же неразборчиво загундосил. Мне показалось, что он ругается.

Некоторое время капитан рассматривал мою ошалевшую рожу, потом до него дошло, что я ничего не понимаю, и он сделал характерный жест, словно поднес ко рту невидимую ложку.

— Хряпа, дурбыцло! — добродушно пояснил он.

— Хряпа так хряпа! — согласился я, поднимаясь на ноги.

Есть мне совершенно не хотелось. Но отказ разделить трапезу с пиратами вполне мог привести к дипломатическому конфликту.

— Ибьтую мэмэ, етидрёный хряп! Куляймо! — обрадовался капитан.

Обед был подан в носовой части судна. Сервировка поражала несказанной простотой. Собственно говоря, там стояло огромное корыто, до краев наполненное кусками мяса и овощей. Каждый участник мероприятия просто брал из корыта первый попавшийся кусок, клал его в рот и тянулся за новым, поэтому у корыта создалась давка. Тут же крутились лже-свиньи, возбужденные до крайности. К ним относились с пониманием и пропускали к корыту вне очереди.

Я окончательно понял, что есть мне не хочется, но капитан настойчиво подтолкнул меня к корыту и терпеливо, словно имел дело с несмышленым младенцем, повторил: «Хряпа!» Я обреченно вздохнул, достал из-за пояса разбойничий нож и подцепил кусок неизвестного овоща. К моему удивлению, он оказался чертовски вкусным, как авокадо в хорошем итальянском салате, так что я сам не заметил, как потянулся за добавкой. Пираты вежливо расступились: очевидно, я пользовался такими же особыми привилегиями, как и лже-свиньи.

Страмослябы уважительно рассматривали мой нож. Комментарии сводились к многочисленным вариациям на тему «ибьтую мэмэ». Ничего принципиально нового я не услышал, пока капитан авторитетно не заявил: «Хур морговый», — кажется, он удивил не только меня, но и своих подчиненных…

В финале рядом с пищевым корытом появилось еще одно, поменьше, наполненное мутной жидкостью, запах которой не оставлял никаких сомнений: граждане пираты собирались гулять, не дожидаясь вечера. Они проворно набросились на выпивку, с энтузиазмом размахивая огромными кружками, больше похожими на ночные горшки. Я воспользовался случаем и незаметно удалился обратно на корму.

«Сейчас они напьются, — мрачно размышлял я, — и пойдет веселье, могу себе представить! И куда мне теперь деваться? В море прыгать? Или на мачту лезть — так, что ли?!»

Удивительно, но эта дикая идея не вызвала у меня никакого внутреннего протеста. Странно, если учесть, что я до судорог в лодыжках боюсь высоты.

Наконец я задремал: усталость, солнцепек и полный желудок сделали свое дело. Я спал, и мне снилось, что я осуществил свою идиотскую идею: полез на мачту и устроился там, на рее, как канарейка на жердочке. Голова не кружилась от высоты: все-таки иногда во сне мы становимся удивительно бесстрашными! Морской воздух был неописуемо свежим, а на сердце у меня не оставалось ни единого камня. Я знал, что все будет хорошо. Или даже уже стало хорошо, а я, дурак, не заметил…

А потом я проснулся и обнаружил себя сидящим на тоненькой рее, между небом и землей, между облаками и свиньями, между солнечными дисками и широко распахнутой пастью изумленного Плюхая Яйцедубовича.

Я вцепился в мачту и изготовился заорать дурным голосом, но вместо этого судорожно сглотнул горькую от ужаса слюну и взял себя в руки.

Проанализировав свои ощущения, я сперва решил, что все еще сплю. Прежде всего, у меня не было никаких затруднений с тем, чтобы сохранять равновесие. Мое тело чувствовало себя спокойно и уверенно, словно тоненькая рея была разобранным на ночь диваном. Я не испытывал ни малейшего неудобства от сидения на узкой деревяшке. Можно подумать, что земное притяжение вдруг утратило власть над моими потрохами. Голова не кружилась, страха высоты больше не было, и только на окраинах сознания метались панические мысли о том, что надо бы испугаться. Я поспешно прогнал их прочь: пугаться сейчас было смертельно опасно, поскольку…

Ну да, к этому моменту я был вынужден признать, что все происходит наяву. Обожаю закрывать глаза на очевидные факты, но это хитроумное искусство никогда мне не давалось.

Я посмотрел вниз. Пираты столпились вокруг мачты и, задрав головы, смотрели на меня. Надо думать, они были по-настоящему шокированы происходящим.

— Куляй суды, Маггот! — неуверенно предложил мне капитан.

Я понял, что он предлагает мне спуститься, и мысленно скрутил кукиш. Спускаться — еще чего не хватало! Я уже окончательно убедился, что не сплю, и понял, что со мной случилось настоящее чудо, как нельзя более своевременное. Больше всего на свете я хотел оказаться в одиночестве, подальше от страмослябских пиратов и их свиней. Что ж, это мне, можно сказать, удалось!

Я вспомнил, с каким отчаянием просил о помощи равнодушное небо, повторяя чудесное слово «Овётганна». Я мог быть доволен: не такое уж оно, оказывается, равнодушное, это самое небо…

— Ибьтую мэмэ, Маггот! Куляй суды! — настойчиво повторил Плюхай Яйцедубович. Бедняга просто не мог смириться с тем, что на его глазах творятся такие странные вещи, и ужасно хотел, чтобы все встало на свои места.

— Обойдешься! — весело сказал я, болтая ногами и вовсю наслаждаясь собственной отчаянной храбростью. — Мне здесь нравится.

Я вспомнил, что мой собеседник ничего не понимает, и добавил, просто так, чтобы сделать ему приятное:

— Етидрёный хряп, Плюхай Яйцедубович!

Пираты дружно заржали. Мое выступление доставило им ни с чем не сравнимое удовольствие. Да и мне тоже, чего греха таить!

С мачты я так и не слез: от добра добра не ищут. Как ни дико это звучит, мне было вполне удобно. Воздух здесь, наверху, оказался свежим, ароматным, почти сладким. Мы шли с хорошей скоростью, и я был почти уверен, что мы доберемся до острова Халндойн именно за десять дней, а не за двадцать, и уж тем более не за сорок!

Внизу буянили господа пираты. Как я и предполагал, они напились вусмерть и теперь плясали на палубе, выкрикивая невнятные проклятия ни в чем не повинному звездному небу и угрожая ему некими загадочными «фуздюлями». Я был ужасно рад, что меня там нет: примерно так я и представлял себе ад…

Впрочем, я заметил, что капитан и еще несколько человек время от времени отвлекались от вакханалии, чтобы совершить вполне осмысленные действия с такелажем и прочей мореходной хренью. Это внушало некоторую уверенность, что судьба корабля, как ни странно, находится в надежных руках…

«Сбылась вековая мечта интеллигенции всегда быть выше обстоятельств! — весело сказал я сам себе на рассвете. — Кто бы мог подумать, что это может выглядеть именно таким образом!»

После этого монолога я умудрился заснуть, и еще как крепко! Но с мачты я не упал. Сам до сих пор с трудом верю, что такое возможно…

Мое «высокое положение» сделало меня самой привилегированной особой на пиратском судне. Меня боялись и уважали — это было совершенно очевидно. Каждое утро и каждый вечер мне приносили порцию «хряпы» и чуть ли не на коленях умоляли не побрезговать угощением.

Когда пираты поняли, что я не собираюсь спускаться вниз (если честно, я просто очень боялся, что чудо закончится, я не смогу залезть обратно и буду вынужден искать место для ночлега на грязной палубе), они впали в отчаяние, а потом нашли в своих рядах героя, который согласился доставлять мне еду. Героя звали Давыд Разъебанович; мне показалось, что он был самым горьким пьяницей на корабле. Если прочие страмослябы начинали гулять сразу после полудня, то Давыд Разъебанович вообще никогда не бывал трезвым. Можно подумать, что его организм был своего рода самогонным аппаратом и самостоятельно вырабатывал алкоголь из всех поступающих в него ингредиентов, даже из воздуха. Тем не менее дядя оказался опытным верхолазом и довольно редко падал с мачты — разве что, если очень уж сильно напивался. Но ему отчаянно везло: полеты на палубу не имели трагических последствий.

Кроме мисок с едой он таскал мне венки из цветов и ленточек — точно такие же украшали загривки крашеных «свинозайцев». Разумеется, я был тронут до глубины души…

Впрочем, еда тут же отправлялась в море, на радость его многочисленным обитателям: я совершенно не испытывал чувства голода. Впрочем, дело даже не в этом: я бы вполне мог заставить себя поесть, но боялся нарушить хрупкое равновесие, которое стало единственным смыслом моего нынешнего существования. Я так и не смог уяснить природу случившегося со мной чуда, но прекрасно понимал, что оно может закончиться так же внезапно, как и началось, и что тогда?

Пикирующий полет на палубу вслед за героическим асом Давыдом Разъебановичем казался мне всего лишь лирической прелюдией к грядущим неприятностям. Чем больше я наблюдал сверху повседневную жизнь страмослябских пиратов, тем меньше мне хотелось вливаться в их дружный коллектив. Поэтому я старался быть осторожным. Возможно, я перегибал палку, когда думал, что несколько кусков пищи сделают мое тело тяжелым и неповоротливым, как прежде, но строгая диета казалась мне невысокой платой за странное, эксцентричное и столь своевременное могущество.

Правда, я все еще испытывал жажду, но эту проблему мы кое-как уладили. Я разыграл блистательную (для начинающего) пантомиму и с грехом пополам объяснил Давыду Разъебановичу, что хочу пить. Поначалу он носил мне какую-то жуткую самодельную брагу, я сердился, выливал ее на палубу и настойчиво требовал воды.

После того как я научился отчетливо выговаривать популярные словосочетания вроде «ибьтую мэмэ», «уть влять», «куляй ибуты мэмэ» и совершенно феерическое словцо «пундерас», парень все-таки уяснил, что мне требуется обыкновенная мокрая вода. Оказалось, что на страмослябском языке она называется «мряка», и великолепный Давыд Разъебанович принес мне эту самую «мряку» в большой деревянной фляге. Вода оказалась чистой, холодной и удивительно вкусной — приятный сюрприз…

Само собой разумеется, через некоторое время у меня возникла небольшая физиологическая проблема. От решения более фундаментальных вопросов бытия меня спасала диета — и на том спасибо! Я долго колебался, прежде чем решился помочиться сверху на палубу: воспитание не позволяло. По крайней мере, я постарался дождаться ночи. Стоило мучиться: господа пираты не обратили на мое вопиющее хамство ровным счетом никакого внимания, поскольку их веселье было в самом разгаре…

«С кем поведешься! — печально констатировал я. И строго сказал себе: — Только постарайся, чтобы это не превратилось в привычку!»

Впрочем, были в моей новой жизни и более лирические моменты. Например, дивные, долгие рассветы и закаты, когда три разноцветных солнышка поджигали горизонт с разных сторон, то одновременно, то по очереди. Я никак не мог обнаружить хоть какую-то закономерность их перемещений по небу. Создавалось впечатление, что местные светила сами решают, когда следует появиться на небе и когда его можно покинуть.

Я любовался пестрыми солнечными бликами на темно-зеленой поверхности моря, а время от времени обитатели воды преподносили мне удивительные сюрпризы. Однажды я увидел огромную фиолетовую летающую рыбу, раздувшуюся, как невероятный живой дирижабль; на брюхе у нее росло длинное щупальце, похожее на слоновий хобот.[44] Диковинная рыба постепенно «худела» и приближалась к поверхности воды; дело закончилось тем, что она окончательно сдулась, нырнула и исчезла в темноте моря. Несколько раз моим ушам довелось услышать тихое пение: где-то вдалеке звучали тоненькие, пронзительно щемящие голоса, которые могли принадлежать разве что осиротевшим ангелам. Сперва я сдуру решил, что дивные звуки имеют мистическое происхождение, но оказалось, что это пели забавные круглые рыбки, напоминающие маленькие арбузики — такие же зеленые и полосатые.[45]

На седьмой день путешествия я заметил на горизонте яркий полосатый парус. Господа пираты тоже его заметили, и сие зрелище вызвало невиданное возбуждение в их нетрезвых рядах. Плюхай Яйцедубович тут же ухватился за кормовое весло, а его подчиненные принялись осуществлять какой-то непостижимый для моего сухопутного интеллекта маневр с парусом.

«Ну да, конечно! — подумал я. — Сейчас мы будем брать на абордаж этих бедняг, полосатиков, и никуда от этого не деться: такая уж работа у моих спутников…»

Меньше всего на свете мне хотелось становиться свидетелем и невольным участником морского сражения. У меня была единственная и неповторимая цель: как можно скорее добраться до обещанного Халндойна и упросить тамошних жителей отвезти меня на остров Хой, к загадочному всемогущему Варабайбе. Меня поддерживала приятная уверенность, что с самыми малопривлекательными обитателями этого Мира я уже благополучно перезнакомился, так что любые перемены теперь будут только к лучшему.

Словом, предстоящее морское сражение представлялось мне досадной задержкой на пути к «светлому будущему». Сперва я подумал было, что мой авторитет сейчас столь велик, что я вполне могу запретить своим спутникам отвлекаться на всякие пустяки вроде морского разбоя, но между нами по-прежнему стоял непреодолимый языковой барьер. Сомнительные словосочетания, которые я успел выучить, служили скорее для выражения эмоционального настроя, чем для разговора о конкретных вещах. Поразмыслив, я заключил, что проще пустить все на самотек. Судьба небось не дура, без меня разберется…

Пока я предавался скорбным размышлениям о собственной лингвистической немощи, пиратский корабль пустился в погоню за жертвой. К моему величайшему сожалению, мы шли на хорошей скорости, и у ребят под полосатым парусом не было никаких шансов отвертеться от дружеского брифинга без галстуков.

«Весело будет, если они окажутся грозными рубаками, перемочат на фиг этих бородатых красавчиков — и что я тогда, интересно, буду делать? Плясать на рее какой-нибудь устрашающий танец, чтобы они от меня отвязались?» — удрученно думал я.

Впрочем, страмослябы были настроены оптимистически: бодро бряцали каким-то примитивным оружием, смутно похожим на раскормленные топоры, ржали так, что доски скрипели, и нетерпеливо подпрыгивали на месте в предвкушении настоящей разминки. «Эти существа отличаются безрассудной храбростью, просто потому, что у них не хватает воображения, чтобы представить себе смерть», — говорил о них мой приятель Вурундшундба. Компетентный, мать его, специалист…

Часа через четыре мы все-таки догнали бедолаг под полосатым парусом. Воинственный клич капитана: «Нафуздячим пудурасов!» был тут же подхвачен его командой. Ребята творчески переосмыслили призыв своего начальника и ответили ему нестройным «ибьтую мэмэ!», «етидрёный хряп!» и «илдук те у жупень!»

Люди, путешествовавшие под полосатыми парусами, понравились мне с первого взгляда. Было в них некое внутреннее сходство с моим приятелем Мэсэном. Я животом чувствовал, что они слеплены из того же теста, что и хитрый болотный житель, великий охотник на дерьмоедов. На этом корабле мне бы вряд ли понадобилось творить чудеса и взбираться на мачту: с такими дядьками я вполне мог бы ужиться.

К моему величайшему сожалению, их было катастрофически мало. Страмослябские пираты, которых оказалось еще больше, чем я полагал после нескольких дней, проведенных на корабле, могли бы одолеть их даже вовсе без применения оружия — просто задавить массой. Исход боя был предрешен, и мне показалось, что это понимают все участники предстоящего мероприятия. Понимают, но драться тем не менее все-таки будут, поскольку так уж заведено…

Битва была короткой, отчаянной и, на мой вкус, неприглядной: когда несколько дюжин громил с гигантскими топорами начинают разбираться с горсткой хорошо вооруженных людей, обе стороны несут сокрушительные потери.

Через полчаса мои приятели пираты окончательно переместились на территорию противника, а еще через полчаса они уже тащили на свое судно сундуки с чужим добром. Потом привели пятерых пленников. Они чертовски хорошо держались, без напускного героизма и ложного пафоса, но с настоящим философским достоинством побежденных в неравном бою: дескать, ладно, пока ваша взяла, а там видно будет…

Надо, впрочем, отдать должное и страмослябам: они вели себя вполне прилично и не проявляли жестокости по отношению к пленникам. Усадили их на корме, аккуратно связав ноги, тут же принесли им воду и еду, кому-то дали чистое тряпье перевязать рану. Одним словом, все было вполне гуманно, можно сказать, даже душевно.

Я внимательно следил за происходящим, поскольку твердо решил, что обижать пленников не дам. «В случае чего, спущусь с мачты и устрою итальянский скандал с пощечинами — а там будь что будет», — пообещал я сам себе.

Мне и так было грустно и стыдно от того, что я даже не попробовал вмешаться раньше. Тоже мне, «поднялся над обстоятельствами», нечего сказать!..

Один из пленников, наверное, почувствовал, что я их разглядываю, поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Наши глаза встретились, и я с веселым ужасом почувствовал, что теряю равновесие. Уж не знаю, кто учил этого парня ворожить, и учили ли его вообще таким глупостям, но меня он сделал, не сходя с места.

Так бывает. Очень редко, но все-таки бывает. Однажды твои глаза встречаются с глазами незнакомца, и ты вдруг понимаешь, что этот человек мог бы стать твоим лучшим другом. Понимаешь, что незнакомец знает о тебе абсолютно все, да и ты знаешь его так хорошо, словно вы выросли вместе. И не потому, что вы оба такие уж великие ясновидцы, просто вы похожи, как бывают похожи близнецы, но не снаружи — с изнанки.

Так бывает. Но чаще всего такие встречи не заканчиваются ничем, просто потому, что все мы — люди и живем среди людей, которые каким-то образом договорились, пришли к неписаному, но действующему соглашению о том, что два незнакомых человека не могут броситься навстречу друг другу с идиотскими улыбками и нечленораздельными восклицаниями: «А вот и ты, наконец-то!» Считается, что это глупо, нелепо и даже неприлично. Так что обычно мы просто идем дальше своей дорогой, а незнакомец, который мог бы стать лучшим другом, ныряет в вагон подземки, и ничего не происходит, поскольку так принято. Если уж и существует какой-нибудь «всемирный заговор», то вот вам его последствия…

Но у меня был совсем другой случай. Я находился черт знает где: в Мире, законы которого по-прежнему оставались для меня праздничным набором тайн за семью печатями. Я понятия не имел, по каким правилам здесь следует играть, как принято вести себя в обществе, чтобы тебя не сочли сумасшедшим, и в данном случае невежество было мне на руку.

Поэтому я кое-как слез с мачты — нет ничего хуже для сомнамбулы, чем водворять себя на место без вмешательства бригады каскадеров и дежурной пожарной команды! Страмослябские пираты взирали на сие позорище, распахнув рты, но мне было не до них.

Подволакивая непослушные ноги, уже подзабывшие незамысловатую технику ходьбы по горизонтальной плоскости, я направился прямо к незнакомцу, сидевшему на корме вместе со своими товарищами по несчастью. Он оказался высоким, крепко сложенным дядькой средних лет, темноволосым, лысеющим, но моложавым — никаких морщин, кроме глубоких складок, резко очерчивающих рот. Темные глаза сияли лукавым весельем, совершенно неуместным в данных обстоятельствах. Но выражение лица было вполне мрачным; возможно, впрочем, оно просто казалось таким из-за резко опущенных вниз уголков рта.

— Придется придумать, как вытащить тебя из этой передряги, дружище, — приветливо сказал я ему.

Со стороны это, вероятно, выглядело так, словно я случайно встретил бывшего одноклассника. Незнакомец не удивился и, кажется, даже не обрадовался, просто серьезно кивнул мне, как старому приятелю.

— Уж ты-то придумаешь, — подтвердил он. Немного помолчал и невесело усмехнулся: — Ну, или не придумаешь… В любом случае, славно, что ты говоришь на кунхё, вот что я тебе скажу! А я все смотрел на тебя, гадал: неужели из Земли Нао человек? С одной стороны, одет, как положено, а с другой — не похож ты на их брата. Я даже, грешным делом, подумал: может, ты один из легендарных бродяг Хабода? И все не мог понять: как ты на эту поганую мачту взобрался? В любом случае, ты правильно сделал: все лучше, чем на грязной палубе с этими красавцами копошиться… А как тебя вообще занесло на страмослябский корабль? Тоже пленник?

— Ну уж нет! — открестился я. — Только этого мне не хватало!

Его спутники наблюдали за нашим разговором с немым изумлением.

— Встретил старого приятеля, Хэхэльф? — наконец спросил один из них.

— Можно сказать и так, — кивнул он. И вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами — дескать, что хотите, то и думайте!

Разговор был прерван пиратским капитаном. Плюхай Яйцедубович лично явился полюбопытствовать: с какой стати я соблаговолил спуститься на палубу и не требуются ли мне какие-нибудь жизненные блага вроде «хряпы» или «мряки».

— Куляй на хур! — строго сказал я ему.

Капитан заулыбался до ушей, как любящий папаша, с душевным трепетом вслушивающийся в первый осмысленный лепет своего чада. Зато бандитского вида гном, сидевший на его плече, счел своим гражданским долгом ответить мне целым потоком совершенно невоспроизводимых, но наверняка достойных всяческого уважения фразеологических оборотов. Все они, кроме разве что традиционного «ибьтую мэмэ», были мне незнакомы. Я понял, что разговор не состоится, и невольно перешел на кунхё, который уже давно казался мне моим родным языком.

— Я забираю себе этих людей, — объявил я.

Понял, что слов явно недостаточно, выразительно указал на пленников, потом сделал своеобразный «загребающий» жест обеими руками и постучал себя по груди кулаком. Плюхай Яйцедубович несказанно удивился и обрушил на меня поток невнятной речи. Я в отчаянии воздел руки к небу: без переводчика тут не обойтись!

— Он спрашивает, на кой мы тебе сдались, — неожиданно сказал объект моей внезапной магнетической привязанности. Один из товарищей назвал его Хэхэльфом, и я решил, что это и есть его имя.

— Ты понимаешь их язык? — обрадовался я.

— А, было бы что понимать, етидрёный хряп! — неопределенно отмахнулся тот. И скромно добавил: — Конечно, я не великий знаток, но несколько слов связать могу…

— Тогда скажи им, что я так хочу… Или еще лучше: скажи, что Вурундшундба мне велели обзавестись слугами… Одним словом, придумай что-нибудь убедительное. Я не знаю, что это за народ и какие байки им по душе!

— Так тебя к ним Мараха Вурундшундба пристроили? — уважительно присвистнул мой новый приятель. И растерянно хмыкнул: — Ну и шутники, нечего сказать!

Потом он что-то сказал капитану, который заранее присмирел, услышав слово «Вурундшундба». Плюхай Яйцедубович внимательно выслушал перевод, задумчиво почесал в промежности и уставился на меня с почти благоговейным восхищением. Подобострастно закивал и что-то нерешительно промямлил — не то прощения просил, не то просто выражал бытовую грусть…

— Дело сделано, — спокойно сообщил мне Хэхэльф. — Теперь капитан с тобой торгуется. Он не хочет развязывать нам ноги, пока мы не прибудем на Халндойн. Боится, что мы начнем бузить… Ладно, пусть себе боится! До Халндойна всего-то три дня пути, можно и потерпеть.

— Ну, раз ты так говоришь, значит, можно, — улыбнулся я. — Скажи ему, что я согласен, пусть только оставит нас в покое… А ноги я вам и сам развяжу, какие проблемы? Только ночи дождемся…

— А зачем? — лениво возразил он после того, как страмосляб удалился, довольный исходом переговоров. — Толку-то… Здесь особо не погуляешь: шагу ступить некуда. Вплавь до берега добираться глупо — если уж и так отпустят. Зачем нам лишние неприятности?

— Вольно тебе ерунду болтать, Хэхэльф! — с упреком сказал ему другой пленник. — Это ведь не твой корабль разграбили поганцы… Перерезать бы им глотки ночью, когда напьются, и дело с концом!

— Ну, положим, мой корабль они бы и не догнали, — ухмыльнулся Хэхэльф. — А даже если бы и мой… Знаешь, Бэгли, корабль — дело наживное. Его можно построить или купить, а можно и украсть. А тело у меня всего одно, и я предпочитаю не совать свою голову под топор пьяного страмосляба: неблагородное это оружие, да и смерть — глупее некуда!

— Не спорьте, — попросил я. — Я рад, что могу вам помочь, ребята, но у меня в этом деле свой, шкурный интерес. Мне нужно как можно скорее добраться до Халндойна. Поэтому драка на этом корабле мне даром не нужна.

Сердитый Бэгли приуныл: понял, что праведная месть ему не светит. Остальные пленники поглядывали на меня с благодарностью и упреком одновременно: дескать, хороший ты парень, но мог бы проявить чуть больше чуткости…

— Ну что, давай познакомимся, «старый приятель»! — весело предложил мой новый друг. — Я — Хэхэльф Кромкелет из Инильбы, что на Халндойне.

«Кромкелет»? — невольно улыбнувшись, переспросил я. Дословно это словцо означало «дырка в шлеме», но в устах Хэхэльфа оно прозвучало как фамилия.

— Ага. Был у меня в свое время дырявый шлем, над коим весь Халндойн потешался. Вообще-то я от него уже давно избавился, а вот имя в море не утопишь… С другой стороны, все к лучшему: на Халндойне кроме меня имеются еще два Хэхэльфа из Инильбы — надо же хоть как-то отличаться от прочих! Ладно, со мной вроде бы все ясно, а как тебя-то звать?

Я чуть было не брякнул, что меня зовут Макс, но вовремя прикусил язык.

— Ронхул, — я немного подумал и добавил: — Ронхул Маггот.

— Вот оно что! — присвистнул Хэхэльф. — А я-то гадал: как ты там на рее разлегся?.. Ну, если демон, тогда ладно… И откуда ты такой взялся, если уж на то пошло?

— Это долгая история, — вздохнул я. И выразительно посмотрел на него: дескать, заснут твои спутники, тогда и поговорим. Хэхэльф все сразу понял, заговорщически улыбнулся мне краешком мрачного рта и с деланным равнодушием отвернулся, словно все уже было сказано.

На мачту я больше не полез: сейчас меня можно было загнать туда разве что под дулами автоматов. Наваждение рассеялось, я снова стал обыкновенным человеком, который отчаянно боится высоты и совершенно неспособен балансировать на тоненькой рее дольше нескольких минут кряду. А уж любоваться закатом или сладко дремать под пение полосатых рыбок — и подавно!

Впрочем, я не испытывал сожалений об утраченном «высоком положении». Наше путешествие подходило к концу, а страмослябские пираты, чье общество пугало меня, как компания старых зеков гимназистку, теперь сами старались обходить меня стороной и даже лже-свиней своих предупредительно отгоняли…

И вообще я был совершенно доволен жизнью — впервые с того момента, как обнаружил себя в камине этого чертова волхва, Таонкрахта. Мне очень нравился мой новый знакомец, этот Хэхэльф, бывший обладатель дырявого шлема. Но самое главное: я был совершенно уверен, что наконец-то нашел человека, который сможет — и, в отличие от разных могущественных психов, гордо именующих себя людьми Мараха, захочет! — мне помочь.

Я не надеялся на Хэхэльфа, не рассчитывал на него, а просто знал, как теперь все будет. Сформулировать, правда, не мог, но принимал это бессловесное знание с восторгом и благодарностью.

До наступления ночи мы с Хэхэльфом помалкивали. Порой лениво обменивались репликами с остальными пленниками, которые с удовольствием обсуждали манеры, привычки и внешний облик страмослябских пиратов. Грех не присоединиться к такой дискуссии!

В ходе импровизированного семинара, посвященного этому удивительному народу, я узнал много нового и интересного. В частности, с изумлением выяснил, что среди страмослябов совсем нет женщин. Не только на отдельно взятом пиратском корабле, а вообще нет. Мой закономерный вопрос о том, как они размножаются, спровоцировал длинную лекцию о скотоложстве, изобилующую натуралистическими подробностями. А когда я робко заметил, что эта версия не дает ответа на вопрос, откуда у них берутся дети, мне задумчиво ответили: «А кто их знает…»

Общее мнение было таково, что страмослябы — вообще не люди, а очередное колдовство Мараха Вурундшундба, за которыми, оказывается, закрепилась слава самых мрачных шутников Хоманы.

А еще я узнал, что судьба пленников — в том случае, если бы на их жизненном пути не встретился такой замечательный полезный парень, как я — была бы не столь ужасна, как я полагал. Пленников, конечно, продают в рабство, но к работе по хозяйству не допускают, чтобы чего не испортили. Участвовать в групповом пьянстве на многочисленных праздниках, которых, если верить моим новым знакомцам, чуть ли не больше, чем дней в году, пленным чужеземцам тоже возбраняется: недостойны. Так что страмослябские рабы ведут размеренное праздное существование. Собственно говоря, их держат только для того, чтобы хозяин мог похвастать перед соседями своей зажиточностью — дескать, вон сколько ртов кормлю! И еще для того, чтобы они принимали посильное участие в организованном обжорстве во время «Снусова тыженя».[46]

Насколько я понял, «Снусовым тыженем» называется обряд поминовения усопших предков, в ходе которого хозяин дома и его домочадцы должны поглотить как можно больше пищи. Согласно страмослябским суевериям, вся жратва, съеденная за эти дни, неким мистическим образом отправится к покойным прародителям хозяина дома, и тем придется обходиться этим пайком до следующего года. Ради благополучия гипотетических предков страмослябы идут на любые жертвы, вплоть до заворота кишок. Поэтому прожорливые чужестранцы у них на вес золота, а скромных ребят с умеренным аппетитом после нескольких лет «сладкой жизни» обычно отпускают на волю и даже помогают выбраться на большую дорогу: чтобы места зря не занимали, никчемные…

Страмослябские пираты то и дело появлялись в поле нашего зрения, как живые иллюстрации к рассказам моих спутников. Теперь, когда между мной и этими чудесными людьми встала невидимая, но непроницаемая стена моего «демонического» авторитета, который не допускал никакого панибратства и даже не позволял им приближаться на расстояние вытянутой руки, они наконец-то показались мне смешными и нелепыми персонажами старинных лубочных анекдотов или, скажем, немецких шванок.

Даже на пике ежевечернего бурного веселья страмослябы не попытались наладить со мной душевный контакт. И вообще они вели себя так, словно ни меня, ни их пленников нет на судне. Я почти полюбил их за это! Правда, моя новорожденная любовь к ближним подверглась серьезному испытанию, когда эти милые люди занялись хоровым пением.

— Куляймо, хрюги,[47]

куляймо брады,

ибьтую мэмэ!

Куляй, Лабысло,

тудой и сюдой

к ибуты мэмэ…

Я зажимал уши руками, но голосовые связки пиратов были сильнее моих жалких попыток укрыться от реальности.

— У-га-га-га,

йоханый хряп,

ибьтую мэмэ! —

дружно вопили они. И проникновенно повторяли:

— У-га-га-га,

йоханый хряп,

ибьтую мэмэ!

Этот незамысловатый текст нам пришлось выслушать раз восемьдесят, и только после этого испытания небо сжалилось и даровало мне вожделенную передышку.

— Ну что, Ронхул Маггот, теперь поболтаем? — неожиданно предложил Хэхэльф, когда на палубе стало почти тихо. Пиратские крики и пение сменились душераздирающим храпом, который, впрочем, вполне мог сойти за тишину — все познается в сравнении…

Мне-то казалось, что Хэхэльф давным-давно задремал, как и его спутники, донельзя утомленные давешним морским сражением. Я и сам уже начал было клевать носом, но, услышав голос Хэхэльфа, тут же встрепенулся.

Меня с момента знакомства распирало — не то от вопросов, не то просто от желания рассказать свою историю и как следует поплакаться на судьбу. Я отлично знаю, что нет занятия более глупого и недостойного, чем жаловаться на эту стерву, хуже может быть разве что пересказ цикла анекдотов про тещу. Но у меня была минута слабости, мне просто позарез требовалось выговориться! Да и Хэхэльф погибал от любопытства, так уж все удачно совпало.

Моя «минута слабости» продолжалась часа два, не меньше. Хэхэльф слушал внимательно и почти не перебивал. Я чувствовал, что он верит каждому моему слову — не потому, что парень был доверчивым дурачком, конечно. Просто он чувствовал, что я говорю правду и только правду, словно поклялся на Библии в суде присяжных.

В результате я выложил ему все как есть. Давно уже мне не доводилось говорить столько правды о себе за один присест, не разбавляя ее художественным вымыслом.

— Да, влип ты, Ронхул! — сочувственно подытожил Хэхэльф, когда я замолчал и уставился в темноту, опустошенный собственной словоохотливостью.

Я молча кивнул и улыбнулся от облегчения: наконец-то хоть кто-то оказался способен оценить, НАСКОЛЬКО я влип.

— Ничего, выкрутишься! — оптимистически пообещал Хэхэльф.

— Твоими бы устами, дружище!

— Ты представить себе не можешь, как тебе повезло, — серьезно сказал он. — Я — не какой-нибудь там могущественный Ург и уж тем более не Вурундшундба. Но я могу помочь тебе куда больше, чем все они, вместе взятые. Мои добрые приятели на короткой ноге с тем самым Варабайбой, которого ты ищешь.

— Что?! — я ушам своим не поверил.

— Что слышал. Для того чтобы познакомиться с Варабайбой, не нужно быть таким уж великим героем. Достаточно быть своим человеком на острове Хой. А я там вырос.

— А говорил, что ты — из Инильбы на Халндойне…

— Так оно и есть. Я — четвертый из сыновей бывшего владельца замка, построенного на острове в центре озера Инильба, так что можно сказать, что я и все мое семейство — дважды островитяне… Сейчас замок вместе с островом и озером перешел к моему старшему брату. А я там родился и жил, пока мне не исполнилось восемь лет. А потом я попал на Хой, к людям бунаба. Отец оставил меня там в качестве заложника: так ему было нужно. Он заключил с ними какой-то дурацкий договор. Видишь ли, когда у человека больше десятка сыновей, ему уже почти все равно, что с ними случится: одним больше, одним меньше… Впрочем, все к лучшему! Я вырос среди бунаба, стал там своим и могу сказать тебе, положив руку на сердце: когда я смотрю на своих братьев, воспитанных в родительском доме, я понимаю, как мне повезло!

— Пока я не оказался в камине у Таонкрахта, я тоже полагал, что абсолютно все, что со мной когда-либо случалось, к лучшему, — печально сказал я.

— Эй, Ронхул, я уже понял, что тебе хреново и ты хочешь вернуться домой, — мягко сказал Хэхэльф. — И хватит на эту тему. Тебе еще не надоело сидеть с такой унылой рожей?

— Надоело, — невольно рассмеялся я.

— Ну вот и не сиди, — предложил он. — С таким настроением, как у тебя, хорошо вешаться, а не дела делать! Ты меня здорово выручил: насколько я знаю, из Страмодубов быстро не сбежишь, разве что очень повезет… Я застрял бы там на несколько лет, поэтому теперь могу считать себя богачом: словно получил эти несколько лет в подарок. Будет справедливо, если я потрачу небольшую долю этого богатства на твои дела, а потом займусь своими. Ничего, все успеется! Доставлю тебя на Хой, поработаю твоим переводчиком. Вот увидишь, все будет хорошо! Старый ндана-акуса[48] Вару-Чару, один из тамошних правителей, принимает меня, как родного сына. Да оно почти так и есть: я вырос в его семье, и старик сам учил меня держать в руках и палицу гуки-драбаки, и лук со стрелами, и флейту ута… Узнаешь, что такое бунабское гостеприимство. Вообще-то бунаба — народ суровый и своеобразный: одни считают их жестокими и бесчеловечными вояками, другие — лукавыми торгашами, третьи и вовсе — вздорными суеверными варварами… Но поверь мне: бунаба — удивительные существа. Можешь представить себе людей, которые живут в дружбе с сотворившим их богом?

— Не могу, — честно признался я.

— Ну вот, — веско сказал Хэхэльф. — А они так и живут. Именно в дружбе, заметь! Варабайба не требует от них ни поклонения, ни даже послушания, ни, тем паче, каких-то жертв. А иногда на досуге он учит их замечательным вещам. Каждый бунаба — немножко колдун, каждый бунабский колдун — непременно поэт, и каждый бунабский воин способен прослезиться, услышав печальную мелодию. Варабайба научил их не просто ходить по земле, а каждый день заново удивляться красоте мира. А они научили этому меня, и я им по сей день благодарен.

— Замечательный он мужик, этот твой Варабайба, хоть и бог! — искренне сказал я. — И бунаба, если верить твоим словам, — лучшие из людей.

— Ну вот, и я о том же… Знаешь, я часами могу расхваливать своих друзей бунаба и сотворившего их бога, но лучше воздержусь. Сам все увидишь.

— Увижу, — согласился я. А потом решил, что могу задать ему совершенно бестактный вопрос и у меня даже есть шанс рассчитывать на ответ. — Слушай, дружище, скажи мне только одно: ты ворожил, когда смотрел на меня, или это я сам купился на твою харизму?

— На мою… чего? — изумился он.

— Считай, что я имел в виду простое человеческое обаяние, — вздохнул я.

— Ну… На что ты купился, тебе самому решать. Я, конечно, поворожил маленько, — признался Хэхэльф. — Только это и ворожбой-то не назовешь. Просто дружеское приветствие, принятое у бунаба. Самый короткий путь к чужому сердцу. Ты еще убедишься, что бунаба — ребята неулыбчивые, лица у них мрачные от природы. С таким лицом захочешь — не улыбнешься! Поэтому им пришлось изобрести «незримую улыбку». Ее еще называют «сердечной улыбкой», потому что доброе чувство передается прямо от сердца к сердцу, минуя рожу.

Я невольно рассмеялся: «минуя рожу» — это надо же!

— Одним словом, я намеренно пробудил в тебе дружеские чувства: ты был моей единственной надеждой. С этой бунабской ворожбой одно плохо: на примитивных людей, вроде тех же страмослябов, она не действует. Я уже пробовал — бесполезно. А с тобой этот номер прошел. Но я собираюсь честно расплатиться за твою услугу: сперва помогу тебе добраться до Варабайбы, а там поглядим… Тот, кто платит по всем счетам, живет дольше!

— На что-то в таком роде я и рассчитывал, — честно признался я. — То есть мне, конечно, и в голову не приходило, что ты — свой человек на Хое, но я надеялся, что ты знаешь местные обычаи или, по крайней мере, поможешь мне договориться с каким-нибудь капитаном, который собирается плыть на Хой… Денег-то у меня нет!

— Ну вот, значит, от моей ворожбы ты только выиграл, — заключил Хэхэльф. — По крайней мере, капитана, который не станет требовать денег, ты уже нашел.

— А почему, в таком случае, ты плыл на чужом корабле? — полюбопытствовал я.

— Ну, не все же на своем сиднем сидеть! — ухмыльнулся он. — Должно быть в жизни хоть какое-то разнообразие!

Хэхэльф с сочувствием посмотрел на мою разочарованную рожу: я-то ждал от него большой и интересной истории! — и примирительно добавил:

— Это не моя тайна, Ронхул. Скажу одно: в Земле Нао мой корабль знают все мореходы, а мне требовалось, чтобы никто не догадался, что я к ним пожаловал.

— Ясно, — кивнул я. И с удивлением подумал, что в этом прекрасном Мире наверняка имеют место всяческие шпионские страсти и прочие интригующие вещи. Вот уж в голову не приходило…

— Я посплю, пожалуй, — зевнул Хэхэльф. — И тебе советую. Что еще тут делать, если не спать?

Его совет был чудо как хорош. Я завернулся в волшебное одеяло Урга и уснул так крепко, что ни солнечный свет, ни утренняя активность страмослябских пиратов, ни их полуденная попойка, ни даже визит Плюхая Яйцедубовича с настойчивым предложением очередной порции «хряпы» не заставили меня вернуться в мир бодрствующих людей. Я проснулся уже под вечер, катастрофически ослабевший — не то от голода, не то от сна на солнцепеке — но совершенно спокойный и почти счастливый. Мне кружило голову замечательное ощущение, что мои скитания подходят к «финишной прямой». Хотя, конечно, никаким «финишем» в то время еще и не пахло…

— Ты всегда так долго спишь? — удивленно спросил Хэхэльф. — Вот это, я понимаю, настоящий демон!

— Не всегда, — вздохнул я. — Только после полудюжины дней на рее…

— Ну тогда ладно, — усмехнулся он. — А то я уже испугался: жив ли?

— Жив, — твердо сказал я. — И мне это наконец-то начинает нравиться.

— А ноги нам так и не развязал — обещал ведь! — с упреком сказал мне один из его спутников. Остальные тоже обратили ко мне укоризненные взоры. Можно подумать, что я был инициатором нападения на их корабль страмослябских пиратов и вообще причиной всех мировых бед.

— Это я его отговорил, Бэгли, — соврал Хэхэльф. — Я же тебя знаю: полезешь с голыми руками на пиратов, затеешь новую драку. А я уже привык к мысли, что послезавтра ступлю на берег Халндойна, живой и свободный как ветер. Если желаешь, можешь рассказать об этом на ежегодном Совете Острова, я не против. Наши старейшины еще, чего доброго, придут ко мне с официальной благодарностью за спасение твоей глупой головы.

— Я тебе это припомню! — буркнул сердитый Бэгли.

— Вот такие у меня бестолковые кузены, Ронхул, — весело сказал мне Хэхэльф. — Впрочем, родные братья ничуть не лучше. А все потому, что у них было слишком беззаботное детство…

Потом у них завязалась продолжительная дискуссия, в ходе которой я получил возможность обогатить свой лексикон несколькими шедеврами местной брани, а также выяснил, что из моего друга Хэхэльфа вполне мог бы выйти толк, если бы не сомнительное воспитание, полученное им в процессе слишком продолжительного общения с бунаба.

Я слушал их с удовольствием: во-первых, беседа действительно вышла занимательная, а во-вторых, она отчасти заглушала порядком надоевшие мне восклицания «ибьтую мэмэ» и «куляй на хур», с завидным постоянством доносившиеся с носа корабля.

Страмослябы как раз приступили к очередной гулянке. На сей раз они не ограничились традиционным употреблением браги, а носились друг за другом с перемазанными чем-то руками, стараясь изловить ближнего и как следует разукрасить его лицо. Те, кому было лень бегать, старательно покрывали узорами борта и палубу своего судна.

— Что это с ними? — спросил я у Хэхэльфа. — Белая горячка наконец-то покарала или как?

— Я не знаю, что такое «белая горячка», — Хэхэльф с видимым удовольствием отвлекся от спора со своими оппонентами. — Но в любом случае это не белая горячка, а Узорная мазаница.

— Что-что?

— Узорная мазаница, — невозмутимо повторил он. — У страмослябов чуть не каждый день какой-нибудь праздник. Сегодня как раз Узорная мазаница. Счастье, что страмослябы никогда не заставляют своих пленников принимать участие в веселье. Считается, что мы недостаточно хороши для такой чести, хвала всем богам Хоманы!

— А их тут много — богов? — осторожно спросил я.

— Хватает, — неопределенно отмахнулся Хэхэльф. И неодобрительно покосился в сторону развеселившихся пиратов. — Это они пока разукрашивают друг друга соком ягод. А к ночи, как напьются окончательно, примутся мазать дерьмом.

— Настоящим, что ли? — недоверчиво переспросил я.

— А что, есть искусственное дерьмо? — с убийственной иронией осведомился Хэхэльф. — Какая, должно быть, полезная вещь! Небось альганские алхимики придумали? Рецептом поделишься?

Я неудержимо рассмеялся: парень умудрился поднять мое настроение еще до того, как мы сошли с треклятого страмослябского крейсера. Судя по всему, впереди меня ожидали хорошие времена… пережить бы только эту кошмарную «узорную мазаницу», а там хоть трава не расти!

— Если эти милые люди сочтут, что я достаточно хорош для участия в их веселье, придется опять лезть на мачту! — отсмеявшись, вздохнул я.

— Да нет, можешь расслабиться. Они же к тебе подойти боятся! — успокоил меня Хэхэльф. — Молятся сейчас небось своему Лабыслу, чтобы ты сидел смирно…

— Все равно все вокруг дерьмом перемажут, — мрачно пообещал сердитый Бэгли.

— Счастье еще, что мы к ним на Бздох не попали, — заметил один из его товарищей.

— А это что такое? — оживился я.

— Ничего особенного, — проворчал Бэгли. — Сначала они несколько дней жрут какую-то дрянь, а потом запираются все вместе в тесном помещении и испускают ветры. Кто не может больше там оставаться, выходит наружу и тут же напивается с горя, чтобы позабыть о своем позоре. А тот, кто выйдет последним, считается у них великим героем и самым достойным человеком, во всех отношениях. Я слышал, что некоторые пиратские капитаны теряли власть на корабле только потому, что не могли продержаться до конца.

Честно говоря, я был совершенно уверен, что меня разыгрывают. Маленькая месть за то, что я дрых, как последняя сволочь, и не потрудился развязать ноги своим подопечным. Но Хэхэльф, который явно держал мою сторону, энергично закивал.

— Не смотри на Бэгли зверем, Ронхул, он говорит чистую правду! Каких только развлечений не придумывают себе люди, верно? — сочувственно сказал он. — Ничего, сия чаша нас миновала. По крайней мере, мы не родились страмослябами, и этого у нас уже никто не отнимет!

— И то верно, — усмехнулся я.

Ночью жизнь окончательно стала невыносимой. Страмослябские пираты превзошли все мои представления о том, до какой степени может напиться живое существо. Эти чудесные люди носились по палубе без штанов, которые мешали им справлять нужду где придется, и отчаянно вопили. Под конец они действительно начали мазать друг друга самым настоящим дерьмом. Я очень хотел бы усомниться, но запах не оставлял мне такой возможности.

Нас, впрочем, не трогали. Но на корабле было слишком тесно, поэтому я невольно чувствовал себя участником этого праздника жизни и горько сожалел о временах, когда мог отсидеться на рее.

У моих товарищей были железные нервы: они как-то ухитрились захрапеть, невзирая на все происходящее. Мне же удалось сомкнуть глаза только на рассвете, когда утомленные собственным весельем страмослябы наконец-то утихомирились.

Зато следующий день был на редкость спокойным и благостным. Пираты мучились похмельем и потихоньку отмывали свой корабль — к счастью, они не пожелали оставить все как есть. Я-то боялся, что ребята слишком дорожат своим искусством, чтобы соскребать его с палубы, ан нет, жизнь наша понемногу налаживалась…

А на исходе следующей ночи меня разбудил Хэхэльф.

— Хватит дрыхнуть, Ронхул! — прошептал он. — Есть дело.

— Что случилось? — встревожился я.

— Ровным счетом ничего. Наши приятели пираты сладко спят — кажется, даже на вахте никто не стоит. Впрочем, у них это вообще не очень-то принято. Считается, что когда будет надо, капитан сам проснется, на то он и капитан… Да уж, что бы мы делали, если бы в мире не было дураков?.. А Халндойн уже близко. Видишь эти огни? Готов спорить на что угодно: это Койдо, самое паскудное местечко на Халндойне. Здешние жители всегда рады страмослябским пиратам, поскольку у них можно скупать по дешевке награбленное добро, а потом продавать его на другой конец острова, богатым беглецам из Земли Нао. Те, знаешь ли, великие охотники до роскоши!.. Очень удачно получилось, что мы пришли именно сюда: я оставил здесь свой корабль, когда напросился на борт к Бэгли. Мои люди еще удивлялись, что я не потрудился отправить корабль домой, в Сбо, а я почему-то заупрямился и настоял на своем. Как знал, что пригодится! Теперь нам не придется тащиться через весь остров на попутных речных суденышках… Но не это главное!

— А что? — Я изо всех сил старался окончательно проснуться, но у меня ничего не получалось.

— Главное — это сундук с кумафэгой, — драматическим шепотом сообщил Хэхэльф.

— Какой сундук?

— Тише, еще разбудишь Бэгли… — он встревоженно огляделся по сторонам и потребовал: — Развяжи-ка мне ноги, отойдем в сторонку, и я тебе все объясню.

Я достал из-за пояса подарок Мэсэна, ужасный разбойничий нож. К счастью, он оказался не слишком тупым, так что я быстро справился с толстыми веревками, которыми были замотаны ноги Хэхэльфа.

— Ох, наконец-то можно встать, даже не верится! — Он блаженно улыбнулся, немного размял мышцы и бодро вскочил. Только сейчас я понял, что мой новый приятель — вовсе не такой большой дядя, каким показался мне с первого взгляда. Он просто производил такое впечатление, а на самом деле был ниже меня. Не намного, но все-таки…

— Иди сюда! — Хэхэльф поманил меня в носовую часть корабля, где никого не было, кроме трех лже-свиней, спящих сладким сном. — Теперь слушай внимательно.

Он говорил так тихо, что мне пришлось приставить ухо к его губам, чтобы слова стекали туда, как жидкий мед, капля за каплей, и ни один звук не пролился мимо.

— Бэгли вез с собой сундук с кумафэгой. Его спутники об этом не знали, а я узнал, почти случайно. Страмослябы забрали этот сундук вместе с прочим добром. Но они не понимают, какое сокровище им досталось, поэтому не стали его прятать. Сундук стоит прямо на палубе: я проследил, куда они его поставили… Ты умеешь плавать?

— Умею, — кивнул я. — Вопрос в том, сколько придется плыть…

— Не слишком много, — обнадежил меня Хэхэльф. — Один и без сундука я доплыл бы до берега за полчаса. С сундуком немного дольше, конечно… Ничего, вода сейчас теплая!

— А ты сможешь плыть с сундуком? — недоверчиво спросил я.

— Конечно! — невозмутимо согласился Хэхэльф. — Скажу больше: если бы выяснилось, что ты не умеешь плавать, я бы и тебя доволок. Но это было бы очень долго. Небось до утра бы пробарахтались!

— Ладно, — согласился я. — Не знаю, что это за кумафэга такая, но я уже понял, что тебе позарез приспичило присвоить этот сундук. Я не против: чем раньше мы покинем страмослябское корыто, тем лучше. Думаю, что доплыть до берега для меня не проблема. Но что будет с твоими спутниками? Пираты согласились отпустить их со мной, но если меня не станет, они вполне могут решить, что пленников можно оставить при себе.

— Значит, такая у них судьба! — равнодушно сказал Хэхэльф. — Они славные ребята, но… Знаешь, Ронхул, такая удача, как целый сундук кумафэги, выпадает раз в жизни или вообще никогда!

— Правда? — удивился я.

— Ох, ничего-то ты не понимаешь! — вздохнул он. — Даже если сундук пуст наполовину и даже если оставшуюся половину мы поделим пополам, после этого мы с тобой все равно станем самыми богатыми людьми на Халндойне.

— Ценная, должно быть, штука, — согласился я. — Ладно, ты меня убедил. Но давай я хоть ноги им развяжу, твоим несчастным спутникам! Может быть, у них хватит ума поутру прыгнуть в море и добраться до острова вплавь?

— Все может быть, — пожал плечами Хэхэльф. — А ты сможешь перерезать веревки так, чтобы они не проснулись? Неохота мне делиться! А уж если Бэгли проснется, он вообще захочет забрать все себе! Это же его добро… Из-за этого сундука он и порывался устроить драку, хотя и дураку ясно, что это — безнадежное дело.

— Подожди, — попросил я, — дай мне подумать! Сейчас сообразим, как лучше… Вот, послушай!

Хэхэльф выслушал мое предложение, одобрительно кивая головой.

— А что, так даже веселее! — заключил он. — Мне нравится.

Мы извлекли из-под груды грязных после давешнего праздника пиратских штанов чудовищных размеров сундук и осторожно спустили груз на воду с помощью обрывков той самой веревки, от которой я избавил Хэхэльфа. Мой друг нырнул следом и тут же мертвой хваткой вцепился в краденое имущество.

— Хочешь сказать, что сможешь плыть с такой поклажей? — недоверчиво спросил я. — Этот проклятый гроб весит не меньше центнера!

— Я еще и не такое могу, — заверил меня Хэхэльф. — Давай, Ронхул, не задерживайся! Сейчас мне хочется как можно скорее оказаться на своем корабле, как можно дальше от моего бедного, сердитого, ограбленного кузена…

Я и не собирался задерживаться. Честно говоря, в любой другой ситуации я бы вообще не стал рисковать, но мне было бы нелегко жить с мыслью, что мы с Хэхэльфом бросили живых людей в страмослябском плену. Если бы ребята томились в пасти дракона-людоеда или были приговорены к расстрелу, я бы сделал ноги, не испытывая угрызений совести. Но оставить их наедине с людьми, ежегодно празднующими «Узорную мазаницу» и «Бздох», я никак не мог!

Мой план был прост, проще не бывает. Я собирался реализовать на практике старый добрый лозунг: «спасение утопающих — дело рук самих утопающих».

Я осторожно потряс за плечо одного из пленников. Как только он открыл глаза, я предостерегающе прижал палец к губам. Парень понимающе кивнул и приготовился слушать.

— Мы уже возле Халндойна, — шепнул ему я. — Видишь огни? Хэхэльф утверждает, что это Койдо.

— Значит, так оно и есть, — согласился тот. Оценивающе посмотрел на огни и добавил: — До берега за час доплыть можно… А чего ты меня разбудил? До утра вроде далеко, можно было бы еще поспать… И где этот хитрюга Хэхэльф, если уж на то пошло?

— Тут, понимаешь, какое дело, — доверительно зашептал я, — Хэхэльф случайно подслушал разговор двух пиратов. Оказывается, они еще не решили, отпускать вас со мной или нет. Вернее, сначала решили, а теперь засомневались с похмелья. Думают, может, на выпивку вас обменять удастся… Поэтому я развязал Хэхэльфа, и он уже плывет к берегу. Я собираюсь к нему присоединиться.

— Да, лучше удрать, пока они спят… А почему ты не разбудил всех сразу? — удивился он. — Какие тут могут быть секреты?

— Хэхэльф сказал, что Бэгли непременно устроит драку, — объяснил я. — Хэхэльф говорит, что Бэгли за свое добро жизнь не пожалеет, ни свою, ни тем более чужую. Не знаю, ему виднее: они же двоюродные братья… А мне не хочется участвовать в сражении. У меня своих проблем хватает. Так что сейчас я отдам тебе свой нож, и делайте что хотите. А я пошел. Вернее, поплыл.

— Спасибо, — свистящим шепотом сказал мой потенциальный вечный должник. — Погоди еще секунду, Ронхул! Ты полагаешь, нам действительно не стоит будить Бэгли? Думаешь, он затеет драку?

— Откуда я знаю?! — Я пожал плечами. — Он же ваш приятель, а не мой. Вам и решать.

— Да, озадачил ты меня, — вздохнул он, принимаясь пилить веревки на своих ногах. — Ладно, разбужу ребят. Глядишь, вместе решим, как быть… В любом случае спасибо.

— На здоровье, — сказал я, вскарабкиваясь на борт корабля. — Делайте отсюда ноги, чем скорее, тем лучше, мой тебе совет!

Глава 8

Остров Халндойн

Вода действительно оказалась теплой, теплее воздуха. Хэхэльф ждал меня в темноте, покачиваясь на волнах рядом со своим драгоценным сундуком. К моему величайшему удивлению, сундук держался на поверхности воды, как перышко.

— А теперь постарайся не отстать! — весело сказал Хэхэльф.

Честно говоря, я подумал, что парень либо преувеличивает свои возможности, либо считает меня почти инвалидом. Ему-то предстояло волочь за собой чудовищных размеров сундук, а мое бремя ограничивалось легким свертком из тонкого одеяла Ургов и предусмотрительно упакованных в него ботинок. Я пока не чувствовал себя готовым расстаться с этим сокровищем и мужественно приступить к разнашиванию какой-нибудь новой пары обуви, которую еще надо было где-то раздобыть…

Но пока я придавал своему лицу подобающее выражение, чтобы торжественно заявить: «Уж я-то не отстану!» — Хэхэльф поплыл.

В первое мгновение мне показалось, что он превратился в маленький моторный катер: живые люди с такой скоростью не плавают. Чудовищный сундук был каким-то образом вовлечен в это стремительное движение. Возможно, Хэхэльф толкал его перед собой, а возможно, это была какая-нибудь полезная разновидность местной магии — я ведь до сих пор не знал, на какие чудеса способны местные жители. Вполне могло статься, что их возможности превосходят мое жалкое воображение…

До этой ночи мне казалось, что я плаваю как рыба. Если уж на то пошло, идиллические взаимоотношения с водой всегда были предметом моей законной гордости. Но сейчас мне предстояло серьезное испытание. Я и не мечтал выдержать его с честью. Единственное, что меня заботило, — не отстать от Хэхэльфа настолько, чтобы потеряться. К счастью, у моего нового друга хватило предусмотрительности, чтобы иногда оглядываться, и благородства, чтобы останавливаться и ждать меня, когда это требовалось. Я-то и мечтать не смел о передышке! Этот спортивный подвиг продолжался целую вечность. Мой разум упорно твердит, что прошло не больше часа, но я решительно отказываюсь ему верить.

— Все, Ронхул! Живем! — с непередаваемым облегчением сказал Хэхэльф. — Вот он, мой «Чинки»!

Сначала я не понял, с чего это он так радуется: береговые огни действительно были совсем рядом, но мои ноги по-прежнему не доставали до дна. Потом до меня дошло, что дно не требуется: мы подплыли к какому-то парусному судну. По счастливой роже Хэхэльфа я понял, что это и есть его корабль.

Хэхэльф вскарабкался на его палубу, как некий фантасмагорический муравей. Я еще не успел отдышаться, а мне в рожу полетела веревка, толстая, как домашняя колбаса.

— Привяжи сундук и лезь сюда, — крикнул он. — Один я его не вытащу.

— Вдвоем мы его тоже не вытащим, — мрачно сказал я, выжимая полы рубахи и пытаясь понять, как мне удалось за несколько секунд оказаться на палубе, рядом с Хэхэльфом. — Скажу тебе больше: эту дрянь и втроем вытащить невозможно, и даже вдесятером…

— Вытащим! — жизнерадостно заверил меня он. — Стоит только вспомнить, какие сокровища там сокрыты!

— А что, здесь больше никого нет? — спросил я.

— Откуда? — удивился Хэхэльф. — Я не такая скотина, чтобы приговорить свою команду сидеть в Койдо и ждать моего возвращения — я ведь даже примерно не знал, когда вернусь… Все дома, в Сбо! Ничего, завтра мы с тобой тоже там будем!

— Каким образом? — недоверчиво спросил я. — Хочешь сказать, что корабельная команда нужна для красоты, а для управления судном достаточно двух человек?

— Не дергайся, Ронхул! — усмехнулся он. — Для управления моим «Чинки» иногда бывает достаточно одного человека — если этот человек я… и если у меня есть кумафэга!

— Не понимаю.

— А тебе и не надо ничего понимать. Сам все увидишь… Главное — затащить на палубу этот милый маленький сундучок, остальное уладится само собой, — заверил меня Хэхэльф.

Чертов сундук мы все-таки победили. Честно говоря, я и не надеялся! Я впервые в жизни умудрился заработать самые настоящие кровавые мозоли и разглядывал свои ладони с тупым любопытством законченного идиота.

— А ты молодец, Ронхул! — искренне сказал Хэхэльф. — Сильнее, чем я думал. И плаваешь здорово.

Я тут же расплылся в горделивой улыбке, почему-то покраснел и поспешил кокетливо откреститься от честно заслуженных лавров.

— Какое там здорово! Едва за тобой поспевал…

— Так то за мной! За мной вообще никто угнаться не может: бунабская школа. Меня не кто-нибудь, а сам ндана-акуса Вару-Чару плавать учил, — пожал плечами Хэхэльф. В его голосе не было ни капли гордости, признание звучало как обычная констатация факта. — Я-то боялся, что с тобой придется плыть до рассвета, а ты меня удивил, — признался он.

Я окончательно растаял: теперь Хэхэльф мог вить из меня веревки, в любом количестве.

— Ну, чего тянуть, сейчас распакуем наше сокровище, и вперед, в Сбо! — бодро сказал Хэхэльф. — В Койдо нам с тобой делать абсолютно нечего. По крайней мере, мне!

Он склонился над сундуком, немного повозился с замками — я не сомневался, что мой приятель справится с этой небольшой технической проблемой, — откинул крышку и вдруг расхохотался так неудержимо, что я растерялся.

— Сейчас ты скажешь, что там нет никаких сокровищ, только драные пиратские штаны, как в какой-нибудь дрянной комедии. Осталось понять, почему этот хлам так много весил…

— Не все так страшно, Ронхул, — сквозь смех выговорил Хэхэльф. — Кумафэга на месте. Не так много, как могло бы поместиться в этот сундук, но на наш с тобой век хватит. А тебя ждет хороший сюрприз. Смотри, какая прелесть!

Я заглянул в сундук и тоже начал ржать. Шутка так себе, средненькая, но припухшая рожа крепко спящего Давыда Разъебановича показалась мне самым уморительным зрелищем всех времен и народов. Наверное, я смеялся еще и от облегчения: теперь до меня окончательно дошло, что в моей жизни остался один-единственный страмосляб. Давыд Разъебанович, сладко похрапывающий среди драгоценной кумафэги, милой сердцу моего приятеля Хэхэльфа, был своего рода жирной точкой, достойным «закрытием страмослябского сезона».

— И что мы будем с ним делать? В море бросим? — сквозь смех спросил я.

— Можно и в море бросить, — совершенно серьезно согласился Хэхэльф. — Но будет лучше, если мы его тихонько свяжем, чтобы поутру не разбушевался, и оставим при себе. Никогда не знаешь, что может завтра понадобиться!

Только что я был уверен, что больше никогда в жизни не смогу выполнять физическую работу. Даже снять с себя мокрую одежду казалось мне настоящим подвигом. Но мне пришлось принять активное участие в плетении веревочного кокона вокруг недомытого после Узорной мазаницы тела спящего пирата. Потом мы аккуратно разместили его тушу на корме, подальше от драгоценного содержимого сундука. Надо отдать должное Давыду Разъебановичу: он не доставил нам никаких хлопот. Спал, как невинный младенец, упакованный в рекордное количество сухих памперсов. Впрочем, он и был в некотором роде младенцем, да еще и нетрезвым…

— Это и есть твоя кумафэга? — спросил я Хэхэльфа, с любопытством разглядывая маленькие мешочки из очень тонкой коричневой кожи, туго набитые чем-то сыпучим. — Неужели это действительно такое великое сокровище?

— Боюсь, ты до сих пор не представляешь, ЧТО попало к нам в руки, — устало улыбнулся он. — Говорят, дуракам везет. На дурака ты не слишком похож, но неосведомленность явно прибавляет тебе удачи!

Он развязал один из мешочков и высыпал на ладонь небольшое количество содержимого: желтая с черными и красными вкраплениями смесь, похожая на мелкую чайную крошку.

— Это кумафэга, Ронхул, — веско сказал он. — Самая ценная вещь в этом Мире! Или почти самая ценная. Ребята вроде меня едят ее, чтобы творить настоящие чудеса — это к вопросу о том, как мы будем добираться до Сбо без команды… Так что любой халндойнец догола разденется, чтобы заполучить хоть один такой мешочек. Впрочем, я понимаю, почему Бэгли вез ее в Землю Нао: там народ побогаче, да и желающих поколдовать куда больше, чем у нас… Впрочем, мои друзья бунаба тоже с радостью заплатят за такой мешочек. Когда бунаба едят кумафэгу, их посещают чудесные видения. Но обычно они покупают ее из более практических соображений: мажут кумафэгой носы диких зверей, и звери тут же становятся смирными и послушными, а некоторые даже начинают понимать человеческую речь. Можно околдовать какого-нибудь дикого азада[49] и посылать его каждый день в лес, охотиться на литя. А если повезет, можно приручить больших птиц и обзавестись летающей колесницей — великая редкость в наших краях! Они — хозяйственные ребята, эти бунаба…

— Понятно, — удивленно кивнул я. И с любопытством спросил: — А что будет, если я съем немножко?

— Ты? Понятия не имею! — честно сказал Хэхэльф. — Может, ничего и не будет. Вот на людей Мараха, например, кумафэга вообще не действует — по крайней мере, так говорят. А может, начнешь чудить… Так что прошу тебя: воздержись от экспериментов, пока не доберемся до Сбо, ладно?

— Я вообще не ахти какой любитель экспериментов, — вздохнул я. — Черт с ней, с твоей кумафэгой! Скажи лучше: у тебя здесь есть сухая одежда?

— Сколько угодно! Поройся в моей каюте, — Хэхэльф радушным жестом указал мне на распахнутую дверь палубной настройки, больше всего похожей на вигвам индейского вождя, сооруженный из дорогих узорчатых ковров. — Надевай, что найдешь, мне не жалко. И мой тебе совет: ложись-ка ты спать, Ронхул Маггот. Ты сейчас похож на невыспавшегося утопленника, герой!.. Впрочем, делай, что хочешь, главное, меня не трогай. И не пугайся, если что-то покажется тебе странным. Я собираюсь хорошенько поворожить. И плохая новость, напоследок: если захочешь жрать, затяни пояс потуже. Я не оставлял на корабле запасов провизии. Вот бутылка местного вина в каюте имеется. Не сибельтуунгское сиреневое, конечно, но тоже очень даже ничего.

— Главное, чтобы не альганское розовое, — заметил я, с содроганием вспоминая вечеринку у Таонкрахта.

— Альганское розовое у нас на Халндойне даже портовые нищие не пьют! — возмутился Хэхэльф. — Мое вино — стоящая вещь. Весьма рекомендую, только смотри, чтобы тебе дурно не стало, на голодное-то брюхо! Ничего, денек продержимся, а вечером, глядишь, и дома будем.

— Всего-то? Ну, до вечера мы точно продержимся, — согласился я. — Если очень припечет, съедим нашего пленника. Какое никакое, а все-таки мясо!

— Говорят, страмослябы невкусные, — заметил Хэхэльф. — Я сам не пробовал, но готов поверить на слово!

— Я тоже, — рассмеялся я.

И отправился переодеваться. Долго рылся в груде чужих вещей, наконец нашел рубаху из плотной жесткой ткани и такие же штаны. Одежда висела на мне как на вешалке: по сравнению с моим приятелем Хэхэльфом я оказался весьма хрупкой конструкцией. Но вещи были сухие и теплые — счастье, о котором я и мечтать не смел!

Я вернулся на палубу, аккуратно развесил свои мокрые шмотки и одеяло Ургов. Давешний скоростной заплыв на длинную дистанцию вполне можно было считать большой стиркой — и правильно, надо же когда-то и этим заниматься…

Хэхэльф сидел на палубе и сосредоточенно доедал содержимое вскрытого мешочка. Обернулся ко мне, невольно улыбнулся и покачал головой.

— Ты похож на голодное привидение, Ронхул! — весело сообщил он.

— Сам просил тебя не отвлекать и сам же отвлекаешься, — проворчал я. В глубине души я подозревал, что вид у меня тот еще, но хихиканье Хэхэльфа окончательно выбило почву из-под моих ног.

— Тут не захочешь, а отвлечешься! — ехидно сказал он. — Да не переживай ты так: завтра переоденешься в свое барахло и снова станешь приличным человеком…

Потом Хэхэльф отвернулся, умолк и плашмя улегся на палубу. Со стороны это выглядело так, словно он внезапно заснул.

Я немного посидел, разглядывая постепенно светлеющее небо, и понял, что больше всего на свете хочу принять горизонтальное положение. Идти в «вигвам», как я про себя окрестил капитанскую каюту, мне почему-то не хотелось, так что я вытащил оттуда здоровенный кусок толстой шерстяной ткани, постелил его прямо на палубе, на максимальном расстоянии от неподвижного тела Хэхэльфа и свернулся клубочком на этом жестком ложе, как старый усталый пес на подстилке. Впрочем, по сравнению с существованием на страмослябском корабле, это было почти райским блаженством!

Стоило мне закрыть глаза, как палуба подо мной пришла в движение. По счастию, устилающие ее доски не зажили бурной неорганической жизнью, как в каком-нибудь фильме ужасов. Да и не было никаких палубных досок, поскольку корабль Хэхэльфа был сделан не из дерева, а из какого-то странного материала матово-черного цвета. Я вполне мог бы счесть его пластиком, если бы употребление данного термина в условиях мира Хомана не казалось мне полным безумием. Только чудовищная усталость помешала мне допросить Хэхэльфа и выяснить, из какой такой загадочной хрени сооружен его ненаглядный «Чинке», и теперь я был вынужден развлекаться построением самых несусветных гипотез на сей счет.[50]

Так или иначе, а я почувствовал, что корабль оживает. Подскочил, открыл глаза, огляделся. Визуальная информация полностью соответствовала моим физическим ощущениям: парусник Хэхэльфа решил отправиться в плавание без посторонней помощи. Я глазам своим не верил: светло-коричневый парус совершенно самостоятельно принял нужное положение и тут же наполнился ветром, такелаж деловито ползал по реям, как стайка шустрых, но безобидных змей. Мы больше не стояли на месте, мы двигались, пока еще очень медленно, но скорость постепенно увеличивалась. Через полчаса мы уже мчались на полной скорости — ни дать ни взять корабль-призрак, «Летучий Голландец» местного посола.

Собственно говоря, удивляться не следовало: Хэхэльф честно предупредил меня, что собирается поворожить. Поэтому я просто смирился с происходящим. Какой-то парень из «небесной канцелярии» тут же выписал мне премию за это мудрое решение: мне удалось заснуть, да так сладко — слов нет!

Впрочем, счастье мое было недолгим. Меня разбудили истошные вопли: «ибьтую мэмэ, етидрёный хряп, ща усех зафуздячу», — и все в таком духе. Спросонок я решил, что все еще нахожусь на пиратском корабле, заткнул уши и попытался поймать за хвостик ускользающее сновидение. Охота не удалась: очередная гневная тирада вспугнула мою драгоценную добычу. Но нет худа без добра: я окончательно проснулся и вспомнил, что страмослябская эпопея уже перекочевала в мой личный архив, в траурную папку под грифом «вспоминать как можно реже».

Орал, разумеется, наш пленник.

— Связать-то мы его связали, а рот не заткнули — и чем, спрашивается, думали?! — возмущенно пробормотал я себе под нос. Встал, помотал головой, пытаясь отогнать своего приятеля Морфея, который скребся в мою дверь, как блудный, но любимый кот.

Кое-как оклемавшись, я потащился на корму.

Вообще-то я не слишком надеялся, что мне удастся утихомирить несчастного Давыда Разъебановича, которого, по большому счету, можно было понять. Думаю, даже богатая приключениями пиратская жизнь редко преподносила ему такие сюрпризы. Но я чувствовал, что обязан хотя бы попробовать. Во-первых, я сам был не в восторге от этого концерта, а во-вторых, опасался, что вопли нашего неугомонного пленника рано или поздно нарушат таинственную медитацию Хэхэльфа, благодаря которой наш корабль совершенно самостоятельно и в высшей степени жизнерадостно несся по темной зелени моря, словно его снабдили мощным мотором.

— Ибьтую мэмэ, Давыд Разъебанович! — строго сказал я пирату. К моему величайшему изумлению, он притих и уставился на меня почти с надеждой. Не знаю уж, что его успокоило: знакомая рожа или сладостные звуки родной речи.

Между нами воцарилось напряженное молчание. Я очень хотел объяснить пленнику, что кричать не надо и тогда все будет хорошо, но мне не хватало словарного запаса. Так что я ограничился языком жестов: приложил палец к губам и сделал страшные глаза. Пират растерянно моргнул и уставился на меня мутными младенческими очами. Но стоило мне отойти на несколько шагов, как он тут же снова принялся сотрясать воздух дивными созвучьями своего великого и могучего языка.

Я вернулся и снова скорчил угрожающую рожу. Давыд Разъебанович тут же заткнулся и устремил на меня бессмысленный взор, полный немого обожания. Я понял, что мне придется сидеть рядом с этим существом, пока мы не доберемся до места назначения — или же слушать его вопли, на выбор! Оба варианта не вызывали у меня энтузиазма.

Наконец меня осенило. Я почти бегом отправился в каюту Хэхэльфа, перевернул там все вверх дном и нашел-таки бутылку вина, обещанную мне гостеприимным хозяином. Яне был уверен, что это — настоящий выход из ситуации, но хоть какая-то передышка была гарантирована.

Я вернулся к нашему крикучему пленнику, на ходу откупоривая бутылку. Без долгого предисловия сунул горлышко бутылки в распахнутый рот Давыда Разъебановича — так суют соску разбушевавшемуся младенцу. Через несколько секунд на его лице появилась блаженная улыбка.

— Ибьтую мэмэ, Маггот! Фузденец! — прочувствованно пробормотал он и умолк, сосредоточившись на любимом занятии. Я с облегчением перевел дух и пошел проверять, не высохла ли моя одежда.

Оказалось, что свежий морской ветер сделал свое дело не хуже автоматической сушилки, так что я мог расстаться с «пижамой» своего благодетеля Хэхэльфа и снова стать человеком. Да и мои драгоценные ботинки были в полном порядке, невзирая на давешнее купание, — все-таки мне с ними чертовски повезло! Волшебное одеяло Ургов тоже высохло. Как раз вовремя: я уже начал зябнуть.

Жизнь была прекрасна и удивительна: опустошив бутылку вина, наш пленник не возобновил свои душераздирающие вопли, а тут же крепко заснул — я и надеяться не смел на такую удачу! Хэхэльф по-прежнему пребывал в трансе, так что я мог наслаждаться молчанием и одиночеством. Что ж, после круиза в обществе страмослябских джентльменов я научился ценить эту роскошь!

«Как все это напоминает времена моей юности, — весело подумал я. — Один приятель пьян в стельку, другой обожрался какой-то психотропной дряни, а я, как всегда, трезвый, голодный и счастливый, что меня наконец-то оставили в покое. Осталось только уставиться в небо пылающим взором и написать какой-нибудь дрянной стишок о любви, смерти и римских патрициях периода упадка заодно…»

Идея «уставиться в небо пылающим взором» была не так уж плоха, поэтому я немедленно привел ее в исполнение. А вот от писания стихов все-таки воздержался: иногда мое самообладание — это что-то!

Вместо того чтобы рифмовать всякие дурацкие строчки, я просто тихо шепнул: «Овётганна», — и вздрогнул, когда холодное прикосновение ветра к моей щеке показалось мне намеренным и осознанным жестом, а не заурядным перемещением воздушных потоков. Он пытливо ощупывал мое лицо, как слепой, который хочет составить представление о внешности нового знакомца… Несмотря на тревогу, которую принес ветер, мне было так хорошо на мокрой от брызг палубе несущегося неизвестно куда пустого корабля, что я заранее смирился со всеми грядущими выходками моей полоумной судьбы: если уж эта стерва оставила меня в живых, да еще и расщедрилась на такой подарок, значит, ей все можно!

Когда маленькие разноцветные солнышки одно за другим поползли вниз, я увидел, что мы приближаемся к берегу. То есть берег-то я видел в течение всего путешествия: линия горизонта слева по борту была значительно толще и темнее, чем ей положено, и я решил, что это и есть побережье острова Халндойн. А теперь эта толстая темная черта постепенно приближалась. Я переместился на нос корабля и во все глаза уставился на гипотетическую землю, изо всех сил пытаясь разглядеть хоть какие-то подробности.

Нет зрелища, более завораживающего, чем незнакомая земля, особенно если она открывается твоему взору с кокетливой неторопливостью профессиональной стриптизерки. Только что взгляд зацепился за темно-зеленую точку, а через несколько минут это крошечное пятнышко разбухает и пенится, как закипающее на медленном огне варево старой колдуньи, и вдруг превращается в густую рощу незнакомых деревьев. А бледные крупинки, разбросанные по темному фону, оказываются уютными одноэтажными домиками — кажется, еще немного, и можно будет разглядеть в окнах лица их обитателей…

Я сам не заметил, как почти влюбился в этот берег. Порой очаровать меня бывает легче легкого.

— Етидрёный хряп! — пролепетал Давыд Разъебанович.

Он все-таки проснулся и теперь пытался смириться с реальностью, используя все имеющиеся в его распоряжении подручные средства. Впрочем, он не слишком шумел: наверное, окончательно уяснил, что дело пахнет керосином, и утратил свой обычный задор.

— Это и есть Сбо, Ронхул! Нравится? — Хэхэльф неслышно подошел ко мне сзади, пока я, распахнув рот, разглядывал пеструю толпу на берегу. К этому моменту между нами и землей оставалось не больше сотни метров. Наше путешествие благополучно завершилось, я и опомниться не успел.

— Нравится, — согласился я. — Сам не знаю, почему, но нравится. Скажу тебе больше, я просто в восторге! Уже часа два стою здесь, как приклеенный, глаз отвести не могу.

— Я тоже люблю Сбо, — кивнул он. — Хорошее местечко… Ох, как жрать хочется, передать тебе не могу! Да и спать тоже. Все-таки тяжелая это работа — ворожба! Тяжелее не бывает… — он отчаянно зевнул, наглядно доказывая свое утверждение.

— Этот красавец сильно бузил? — спросил он, махнув рукой в сторону кормы, где томился наш пленник. — Дурни мы с тобой, Ронхул, что не заткнули ему пасть, пока он спал! В какой-то момент я почувствовал, что он мне мешает, но он почти сразу угомонился. Или просто я перестал обращать внимание на его вопли? В любом случае все обошлось!

— Это я его угомонил. Помнишь бутылку вина, которая лежала в твоей каюте? Ты был столь любезен, что предложил мне ее опустошить. А я решил, что ему нужнее.

— Тоже мне, умник! — проворчал Хэхэльф. — Такое хорошее вино — и в такую никчемную глотку!

— Не слишком высокая плата за несколько часов тишины, — заметил я.

— Твоя правда… Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Сейчас жрать будем, Ронхул! Причем не какую-нибудь дрянную страмослябскую «хряпу», а солено-квашеную умалу по-халндойнски. И копченую грудку питупа, и свежий салат из молодых стволиков фафуды, и жареную халдобу[51] с медовой подливкой… Ох, у меня слов не хватает! Самый лучший трактир в Сбо — в нескольких шагах от причала. А хозяйничает там старая бунабская ведьма. Суровая, как трезвый альганец, но самая лучшая повариха на всех островах Хомайского моря!

— Выразить не могу, как ты меня вдохновил, — прочувствованно сказал я. — Сейчас плюну на все и отправлюсь туда вплавь: сил моих нет ждать, пока ты причалишь как положено.

— Как хочешь, — усмехнулся Хэхэльф. — А я предпочитаю немного потерпеть и остаться в сухой одежде. — Кроме того, ради тебя, Ронхул, я готов почти на все, но бросить без присмотра сундук с кумафэгой? Никогда!

— Ты прав, — вздохнул я. — Ладно, стисну зубы и постараюсь не думать, что это за «жареная халдоба» такая.

— Рыба, — объяснил Хэхэльф. — Просто самая большая рыба из всех, что водятся в этом замечательном море, размером с хорошую лодку. И клянусь древними ветрами Хоманы, сегодня я сожру ее целиком!

— А что такое «салат из молодых стволиков фафуды»? — во мне внезапно проснулись мазохистские наклонности, и я с замирающим сердцем ждал ответа.

— Салат как салат, — нежно вымолвил Хэхэльф. — Ломтики фафуды хрустят на зубах и тают во рту… Ох, Ронхул, ну что тут можно сказать?! Пока не попробуешь, не узнаешь…

К счастью, эта пытка продолжалась не слишком долго. Через полчаса мои ноги соприкоснулись с черной землей Халндойна, гладкой и твердой, как титановое покрытие. Хэхэльф последовал за мной, волоча за собой наш бесценный трофей. Теперь, когда мы извлекли из сундука Давыда Разъебановича, ящик вполне можно было поднять в одиночку, невзирая на внушительные размеры. Кумафэга оказалась почти невесомой.

На берегу Хэхэльфа окружили здоровенные загорелые ребята, такие же симпатичные, как он сам. Некоторые были из его команды, остальные — просто приятели. В течение вечера у меня создалось впечатление, что вообще все жители Сбо не просто знакомы друг с другом, а связаны дружескими, почти родственными узами.

Все новые знакомцы показались мне славными и, что еще более важно, абсолютно нормальными людьми. Почти такими же, как мои друзья, оставшиеся в неопределенном «где-то» или «когда-то». Приятная перемена участи: до сих пор все мои новые знакомые в этом Мире оказывались совершенно эксцентричными типами. Исключением можно было считать разве что Мэсэна, да и тот, скорее всего, просто выгодно выделялся на фоне пучеглазого Рандана Таонкрахта, двухголового Гальта-Бэтэнбальда, серого холмика Хинфа и светящихся в темноте великанов Ургов…

Этим вечером я умудрился впасть в полубессознательное состояние, не выпив почти ни капли вина: обилие еды и новых впечатлений произвело на меня совершенно сокрушительный эффект.

Самым грандиозным событием дня для меня стал торжественный вынос обещанной жареной халдобы. Не знаю, что впечатлило меня больше: гигантские размеры рыбины, блюдо с которой едва поместилось на длинном столе, или хозяйка трактира, невообразимо угрюмая пожилая женщина, одетая в цветастую юбку и массивное драгоценное ожерелье, с грехом пополам прикрывающее голую грудь. Эта потрясающая дама умудрилась подать нам сие чудовище, не прибегая к посторонней помощи, и мой разум до сих пор отказывается смириться с этим вопиющим фактом.

Не могу сказать, что Хэхэльф выполнил свое обещание и съел халдобу в полном одиночестве, но четверть он одолел без посторонней помощи, за это я ручаюсь!

В какой-то момент я вспомнил о нашем несчастном пленнике и решил, что его надо покормить. С Хэхэльфом случился приступ гомерического хохота, но я настоял на своем. Глаза бы мои не видели эту страмослябскую рожу, но я не мог смириться с мыслью, что где-то поблизости находится несчастное, голодное живое существо, оглашающее окрестности жалобными воплями «ибьтую мэмэ». К тому же именно Давыд Разъебанович таскал мне воду и ненужную в моем тогдашнем положении еду все время, пока я сидел на рее, и я решил, что должен отплатить ему за эти мелкие услуги.

В конце концов Хэхэльф понял, что меня легче убить, чем переубедить, и организовал спасательную экспедицию на «Чинки» во главе со мной, любимым. Меня сопровождали два симпатичных мордоворота, которые оказались его матросами. Мордоворотам был дан приказ тащить пакеты с гостинцами для нашего пленника, следить, чтобы я не свалился в воду, и доставить меня обратно в трактир целым и невредимым.

Убедившись, что связанные руки не мешают Давыду Разъебановичу поглощать шедевры халндойнской кухни — этот неуклюжий с виду дядя изгибался, как шланг! — я утратил интерес к собственной благотворительной миссии и запросился обратно. Надо отдать должное хэхэльфовым матросам: один из них повел меня в трактир, а другой остался рядом с пленником: следить, чтобы тот не подавился на радостях…

Когда я проснулся в нормальной человеческой кровати, да еще и с гудящей, словно бы с перепоя, головой, я чуть было не решил, что мне все примерещилось. Дескать, бывает: старый бродяга Макс вспомнил свою развеселую юность, перебрал на дружеской пирушке, всю ночь мучился кошмарами, но теперь проснулся, так что все в порядке…

Несколько секунд спустя я вспомнил, что дружеская пирушка действительно имела место. Но веселился я в обществе симпатичного господина Хэхэльфа Кромкелета из Инильбы и его старинных приятелей в населенном пункте под названием Сбо, на острове Халндойн. Так что и проснулся я не где-нибудь, а на острове Халндойн, будь он неладен, в доме этого самого Хэхэльфа, состоящего почти исключительно из спален для гостей. Вчера ночью я никак не мог решить, в какой из доброго десятка комнат следует бросить свои ни на что не годные к этому моменту кости…

Несколько минут своей единственной и неповторимой жизни я провел совершенно бездарно: изволил предаваться глубокой печали. К счастью, мне не удалось как следует сконцентрироваться на этом сомнительном удовольствии.

— Все-таки ты великий мастер дрыхнуть, Ронхул Маггот! — в голосе появившегося на пороге Хэхэльфа звучало искреннее уважение. — И ведь не пил почти вчера, а проспал почти до заката!

— Почти до заката? — изумился я. — Ничего себе! А я-то пытаюсь понять, с какой радости у меня голова гудит…

— С пережору! — жизнерадостно объяснил Хэхэльф. — Ты же половину халдобы сглодал и не подавился!

— Насколько я помню, это ты сглодал половину халдобы! — возмутился я.

— Ну да. А ты — другую половину, — объяснил он. — Ладно уж, вставай. Если хочешь умыться, ступай во внутренний дворик, сегодня тепло, можно искупаться в бассейне. А если замерзнешь — рядом с бассейном стоит бочка с горячей водой. Умоешься — приходи на кухню: во-первых, я собираюсь перекусить, а одному мне скучно, а во-вторых… Одним словом, есть разговор.

Я пулей полетел умываться. Дом Хэхэльфа здорово напоминал знаменитый критский Лабиринт: такого количества запутанных коридоров и маленьких уютных тупичков-комнаток могло бы хватить на целое общежитие, а Хэхэльф, насколько я понял, жил здесь один, если не считать маленького хмурого старичка — не то слугу, не то просто сторожа, с которым я столкнулся в коридоре.

Кое-как разыскав выход и умывшись, я устремился на кухню, сгорая от любопытства и с удовольствием отмечая, что от моего мрачного утреннего настроения не осталось ничего, кроме легкого удивления: дескать, и как это меня угораздило загрустить?!

Дорогу я нашел по запаху. Кухня оказалась отдельным маленьким строением в глубине двора. Там царил идеальный порядок — обычно кухня в холостяцком жилище выглядит куда менее ухоженной.

Хэхэльф восседал за длинным деревянным столом и с удовольствием пил что-то из большой темной кружки. Над кружкой поднимался ароматный пар. Я подумал было, что пришло время чаепития, но оказалось, что он наворачивает густой горячий бульон.

— Так что за разговор? — спросил я. — Мы уезжаем?

— Уезжаем, конечно. Но не сегодня. И не завтра — ты уж извини! Через несколько дней. Сначала я должен избавиться от кумафэги. С таким сокровищем чем скорее расстанешься, тем проще живется.

— Избавиться?! — я ушам своим не верил.

— Продать, а не выбросить, если ты это имеешь в виду, — усмехнулся он. — Трудно быстро найти покупателей на такой дорогой товар, но можно. Собственно, о том и разговор. Тебя устроит, если часть твоей доли будет отдана не деньгами, а недвижимостью?

— Какая часть? — искренне изумился я. — Хочешь сказать, что в этом сундуке есть и моя доля?

— Ничего себе! — опешил Хэхэльф. — Я-то думал, ты станешь возмущаться, если я отдам тебе всего треть, а не половину: все-таки сундук приметил я, да и тащил его тоже я — по большей части… С другой стороны, если бы ты не развязал мне ноги, вообще ничего не получилось бы, так что ты вполне мог потребовать половину!

— Ты сам знаешь, что мне на самом деле требуется, — улыбнулся я. — Вообще-то я жадный парень, но не настолько, чтобы забыть, что я нахожусь в совершенно чужом Мире, и вцепиться в глотку человеку, который готов помочь мне найти дорогу домой… Так что забирай все, дружище!

— Нельзя, — упрямо сказал Хэхэльф. — Нужна тебе твоя доля или нет, а мое дело — честно разделить добычу. В противном случае украденное не пойдет мне впрок, удача от меня отвернется… Можно сразу пойти и повеситься, поскольку впереди не светит ничего хорошего!

— Не преувеличиваешь? — недоверчиво спросил я.

— Не преувеличиваю. В общем, ты как хочешь, Ронхул, а треть кумафэги — твоя. Сорок мешочков. Могу дать хороший совет: парочку я бы на твоем месте оставил на подарки хойским бунаба. Не то чтобы они привыкли получать такие дары, но иногда лучше переборщить с любезностями… Еще на десяток я нашел покупателя: мой друг купец как раз отправляется в Землю Нао, и такой товар ему позарез нужен. Он бы все забрал, да монет не хватает. И еще десяток можно обменять на дом. Дешево, конечно, зато быстро, именно то, что нам требуется. Я вот и хотел узнать: ты согласен? Домик что надо, немного побольше моего и тоже бунабская постройка. А лучше, чем они, у нас никто не умеет устроиться! И расположен в тихом местечке: на окраине Сбо, на самом берегу. Пошли, посмотришь.

— Чего там смотреть?.. Ну сам подумай: какая мне разница, как выглядит дом, в котором я не собираюсь жить? Если ты говоришь, что должен отдать мне мою долю, поступай как знаешь. Нужно менять кумафэгу на дом — меняй на здоровье. Пусть будет дом.

— И тебе даже не любопытно взглянуть? — удивился Хэхэльф.

— Нет, — честно ответил я. — Но если надо, я готов. Прогулка мне не помешает, это уж точно!

— Пошли, — решительно сказал Хэхэльф. — Готов биться об заклад: когда ты увидишь этот дом, ты плюнешь на свою непонятную родину и поселишься в Сбо. Даже к Варабайбе ехать не придется: решишь, что от такого добра не бегают.

— В таком случае, я буду наслаждаться своей новой квартирой только до конца года, — невесело усмехнулся я. — Вурундшундба напугали меня до полусмерти этими своими Гнездами Химер…

— Ох, Ронхул, не верится мне что-то! — Хэхэльф задумчиво покачал головой. — С тех пор как ты рассказал мне свою историю, я все думал про эти паршивые «гнезда». И никак не могу поверить, что они действительно существуют! Темница для демонов, которые попали в чужой Мир не по собственной воле, — зачем она нужна? Кому мешают демоны? Особенно если они вроде тебя… Похоже на глупую страшную сказку, вроде тех, что няньки рассказывают детям, чтобы их не понесло на улицу после заката…

— Может быть, и похоже, — вздохнул я. — Но мне что-то пока не хочется проверять это на практике… Ладно, пошли посмотрим на этот твой дом!

— На твой дом, — мягко поправил меня Хэхэльф.

— На мой так на мой, — покорно согласился я.

Сбо оказался милым местечком. Не город, не деревня — какой-то совершенно иной тип человеческого поселения. Невысокие каменные дома в окружении аккуратных садов, трактиры с распахнутыми настежь дверями и выставленными на улицу жаровнями, бесчисленные лотки торговцев съестным и всяческим полезным экзотическим хламом, которые не столько продавали товар, сколько общались с потенциальными покупателями, наперебой рассказывая им сногсшибательные истории про дальние странствия.

Среди жителей Сбо я сразу приметил угрюмых людей в умопомрачительных головных уборах, напоминающих матерчатый сапог, по запарке надетый на голову. Оказалось, что это и есть люди бунаба, которые составляют чуть ли не половину населения Сбо.

— Это не «сапог», а агибуба, — почти сердито сказал Хэхэльф, выслушав мои комментарии. — Традиционный головной убор бунаба… И пожалуйста, привыкай смотреть на них без улыбки, если хочешь установить с ними добрые отношения.

— Они такие обидчивые?

— Бунаба не такие уж обидчивые. Просто они сами весьма неулыбчивы от природы, — объяснил Хэхэльф. — У них уголки губ растут вниз.

— У тебя тоже, — заметил я.

— У меня это — следствие привычки, а у них — от природы. Вернее, от Варабайбы: такими уж он их сотворил… Да, это все я говорю к тому, чтобы ты уяснил: когда бунаба видят, что человек улыбается, они считают его дураком. И переубедить их потом бывает очень трудно: тут уже ни мудрые речи, ни даже разумные поступки не помогут.

— Ужас! — искренне сказал я. — Они меня гнилой умалой закидают: я же все время улыбаюсь!

— Вот и отвыкай помаленьку, пока мы на Халндойне, — посоветовал Хэхэльф. — Пригодится. Те бунаба, которые живут в Сбо, гораздо терпимее к нашим причудам, чем их родичи с Хоя: эти-то к нам поневоле привыкли, а для тех почти любой чужак — горькая пилюля.

— Но ты-то с ними подружился…

— Ну да. Я же попал к ним еще мальчишкой. А дети быстро всему учатся. Так что улыбаться я перестал уже на второй день своей новой жизни. Потом, когда я вернулся на Халндойн, пришлось учиться заново, и не могу сказать, что эта наука далась мне легко!

— Ничего, — успокоил его я, — улыбки у тебя действительно не слишком широкие, зато глаза веселые.

— Все правильно. Бунаба научили меня смеяться только глазами. Надо прожить рядом с ними много лет, чтобы понять: на самом деле эти угрюмые ребята — очень веселый народ.

— Да уж, на первый взгляд не скажешь! — фыркнул я.

Сбо оказался довольно большим городком, вытянувшимся узкой полосой вдоль побережья. Примерно через час мы наконец пришли к объекту купли-продажи. Я никак не мог поверить, что все это происходит со мной наяву: покупать недвижимость в чужом Мире, откуда надеешься в ближайшее время унести ноги — бред какой-то!

Надо отдать должное Хэхэльфу: он не преувеличивал достоинства дома. Не дворец, конечно, но, на мой вкус, даже лучше дворца: большое одноэтажное здание с таким же причудливым хитросплетением коридоров и многочисленными маленькими комнатками, как и в доме моего приятеля, с просторным внутренним двориком, большим запущенным садом и ухоженным огородом. На грядках я обнаружил множество удивительных растений, какие до сих пор не встречались на моем пути, а хорошо знакомая мне по скитаниям в Земле Нао умала поражала своими размерами: на этом огороде самые мелкие овощи были величиной с хороший арбуз!

— Здесь можно держать скот, — бодро объяснял мне Хэхэльф, небрежно указывая в направлении низенького строения в глубине двора. — А здесь — кухня, такая же, как у меня, только побольше… Ну как, нравится?

— Нравится, — угрюмо согласился я. И признался: — О таком домике я мечтал всю жизнь — и вот, получил! Только не в том Мире, в котором мне требуется…

— Ну, извини, — ухмыльнулся Хэхэльф. — Я — не бог и даже не Мараха. Так что обменять твою часть кумафэги на квартирку в другом Мире не могу, ты уж не обессудь! Ну что, ты согласен?

— Что? — рассеянно переспросил я. — А, ну да… Конечно, я согласен. Если ты считаешь, что я должен купить этот дом, я его покупаю.

— Ну вот и славно. Я рад, что дом тебе нравится. Чем только древние ветры не шутят: может быть, ты вернешься в тот Мир, о котором сейчас тоскуешь, но однажды тебе надоест там ошиваться. Тогда ты вспомнишь, что у тебя есть дом в Сбо, и решишь стать моим соседом, — оптимистически сказал Хэхэльф. — В любом случае хозяева готовы освободить дом в течение десяти дней… Правда, к этому времени мы с тобой уже будем на Хое, но волноваться не стоит: у нас в Сбо принято держать слово!

— Жалко, что некому будет присматривать за этим домом, — вздохнул я. — Не думаю, что из меня получится хороший хозяин… Все придет в упадок: сад окончательно одичает, урожай на огороде сгниет, в лучшем случае его склюют птицы… И местные жители станут обходить стороной этот славный домик. Печальная картина!

— Ничего, — беззаботно сказал Хэхэльф. — Ты можешь сдать его в аренду. А если не хочешь, можешь нанять сторожа. Или еще лучше: можно пригласить бунабского колдуна, и он остановит здесь время — до твоего возвращения. Ну, то есть время не остановится, конечно, просто дом перестанет быть подвластен переменам. Когда ты вернешься — если вернешься, конечно! — и дом, и сад, и огород будут выглядеть точно так же, как сегодня. Ничего не сломается, не испортится, даже не запылится, и морские птицы не нагадят на садовые дорожки… Здесь, в Сбо живет один хороший мадук,[52] дедушка Цвон, он точно умеет проделывать такие штуки!

— А если я никогда не вернусь? — опешил я.

— Значит, разрушительные перемены никогда не затронут этот дом, — пожал плечами Хэхэльф. Потом сам усомнился, что такое возможно, и добавил: — Ну, по крайней мере, очень долго.

— Ладно, — кивнул я, — это мне подходит. Мне нравится, что за моей спиной останется такое зачарованное местечко. Что-то в этом есть!

— А ты с причудами, — усмехнулся Хэхэльф. — Что ж, так даже хорошо… Мне нравится твое решение. Другой бы на твоем месте сдал дом в аренду — знаешь, сколько денег это может принести в год?

— Не знаю и знать не хочу, — решительно сказал я. — Давай позовем твоего мадука, пусть ворожит! А он дорого берет за свои услуги?

— Дорого, — кивнул Хэхэльф. — Думаю, тебе придется расстаться с одним мешочком кумафэги. От денег он и отказаться может, а за кумафэгу он тебе время не только в этом саду, а на всем Халндойне остановит!

— А что, и такое возможно? — ошалел я.

— Думаю, возможно, — серьезно сказал Хэхэльф. — Но насколько я знаю, колдун, которому это удавалось бы, пока не родился.

— Оно и к лучшему, — кивнул я. — Ну что, пошли платить за покупку! Где тут касса?

— Уже уплачено, — доверительно сообщил мой маклер. — Я был уверен, что тебе понравится дом. А если бы не понравился, я бы оставил его за собой… Пошли ужинать?

— Хорошая идея, — кивнул я. — А когда ворожить будем?

— Сначала надо, чтобы хозяева уехали, — напомнил Хэхэльф. — Но к мадуку сходим завтра, договоримся… Нет, лучше я один схожу.

— Почему? — спросил я.

— Потому что я не знаю, понравишься ты ему или нет… Скажем так: я почти уверен, что ты ему не понравишься. Я этого упрямого старика хорошо знаю: если втемяшит в свою лысую голову, что ты — демон, он для тебя пальцем не шевельнет. А когда глядишь на тебя, всякие глупости в голову так и лезут…

— Почему? — удивился я.

— Не знаю, — честно сказал Хэхэльф. — Просто чувствуется, что ты — чужой. И не только здесь, на Халндойне, а вообще везде. Я провел с тобой несколько дней на пиратском корабле, слушал твои жалобы на судьбу и видел, как ты морщишь нос, когда мимо проходит какой-нибудь немытый страмосляб; ты здорово меня выручил и стал мне хорошим помощником и веселым спутником, когда мы удирали с паршивого пиратского корыта; ты бродил по палубе моего корабля в моих собственных старых штанах, я был рядом с тобой, когда ты с восторгом пялился на побережье, и потом, когда ты клевал носом в портовом трактире… Казалось бы, я должен знать тебя как облупленного, но даже мне иногда становится тревожно, когда я смотрю в твои глаза и не нахожу там ничего, кроме темноты, словно заглядываю в пропасть — и это несмотря на дурацкую улыбку, словно бы прилипшую к твоей роже… Только не обижайся, Ронхул! Я просто стараюсь объяснить, почему тебе не стоит ходить к старому Цвону. У любого бунаба чутье куда лучше, чем у меня. Мало ли что он унюхает!

— Даже так? — растерянно спросил я.

— Именно. Да ты не переживай, Ронхул, все путем! Пошли ужинать.

Следующие несколько дней я провел как на курорте: пока Хэхэльф носился неизвестно где, улаживая наши дела, я бездельничал. Купался то в садовом бассейне, то в теплом море, дегустировал местную кухню и оставлял мелкие монетки из синеватого металла в бездонных карманах уличных торговцев. Как только у меня завелись деньги, я тут же принялся тратить их на всякие пустяки и получал от этого море удовольствия.

Среди моих расходов имели место и полезные: я наконец-то обзавелся новым гардеробом. Рубаха Таонкрахта, кожаные штаны и жилет Мэсэна были, конечно, вполне хороши — когда-то, на заре своей молодости, которая давно миновала. Теперь я выглядел как настоящий халндойнец. Когда из зеркала на меня взирал загорелый лохматый дядька в узких штанах из прочной темной ткани и коричневой куртке из тонкой замши, какие здесь принято носить на голое тело вместо рубахи, это зрелище вполне примиряло меня с действительностью. Я так свыкся с местной модой, что даже нацепил на свои запястья грозди толстых, но легких как пух браслетов из неизвестного мне черного металла. Никогда прежде не носил украшений, а тут вдруг как с цепи сорвался…

Когда я бродил по улицам Сбо, некоторые прохожие узнавали меня и здоровались, спрашивали: «Что нового?» — а иногда предлагали пропустить по стаканчику местного темного пива, которое могло сравниться разве что с настоящим ирландским элем — я хочу сказать, что это был почти напиток богов…

Я обживался на Халндойне, становился здесь «своим» с пугающей скоростью. В других обстоятельствах я бы только радовался таким добрососедским отношениям с местными жителями, но сейчас их дружелюбные улыбки будили во мне смутную тревогу. Я чувствовал, что засиделся на месте, а поток времени неумолимо нес меня вперед, и я отлично понимал, что не смогу вырваться из этого потока и выскочить на берег. Что-что, а такое чудо не по зубам человеку!

— Когда мы уезжаем? — спросил я Хэхэльфа примерно на шестой день моего пребывания в Сбо.

— Ох, Ронхул! — виновато вздохнул он. — Теперь уже скоро! Свою долю кумафэги я почти продал: так, осталось кое-что на черный день… Из твоей доли тоже остался десяток мешочков. Думаю, будет лучше, если ты возьмешь ее с собой: пригодится!

— Вот и хорошо, — с облегчением сказал я. — Так чего же мы тут сидим?

— Тут, понимаешь, какое дело… — смущенно начал Хэхэльф, потом махнул рукой и рассмеялся. — Помнишь моего кузена Бэгли? — спросил он.

— Бывшего владельца нашего с тобой богатства? — невольно усмехнулся я.

— Ну да. У него неприятности, — сообщил Хэхэльф. — Эти ребята, его спутники, благополучно удрали с пиратского корабля. И Бэгли они развязали, перед тем как дать деру, но парень не воспользовался шансом…

— Полез искать сундук, да?

— А как ты думал? — ухмыльнулся Хэхэльф. — Могу его понять вообще-то… Не повезло!

— И страмослябы схватили его за жопу? — печально закончил я. — Бедняга! Злейшему врагу не пожелал бы остаться среди этих пупсиков. А они же небось еще и в гневе!

— Да нет, не в гневе, — успокоил меня Хэхэльф. — Бэгли не успел особо набедокурить — так, по мелочам… Пираты вообще ничего не поняли: куда ты подевался и где все остальные. И,сам понимаешь, кроме всего прочего они обнаружили, что один из их товарищей пропал. Страмослябам, знаешь ли, тоже свойственно чувство взаимовыручки, поэтому они здорово переполошились. Бэгли сказал, что их товарищ наверняка у меня в руках — как в воду глядел! Надо еще понять, почему он был так в этом уверен… И еще он сказал, что я с удовольствием поменяю своего пленника на его драгоценную персону. Так что придется мне выручать своего кузена, никуда не денешься! Нет, можно, конечно, отказаться… Но я не такой великий злодей, чтобы оставить Бэгли у страмослябов!

— Да, это было бы чересчур жестоко! — согласился я. — А откуда ты узнал эту историю?

— Пару дней назад из Койдо заявился мой племянник, старший сын Бэгли. Он заходил рано утром, когда ты спал. Парень приехал узнать, захочу ли я помочь своему невезучему родичу… Он сказал, что был на корабле пиратов и видел Бэгли. Страмослябы дали им поговорить, поскольку очень хотят вернуть своего товарища.

— Душевные ребята! — одобрительно сказал я. — Так что, нам придется ехать в Койдо, менять нашего пленника на твоего кузена?

— Еще чего не хватало — в Койдо ехать! — возмутился Хэхэльф. — Они сами к нам приедут завтра или послезавтра. Привезут Бэгли, заберут свое сокровище. И после этого мы с тобой сразу отправляемся на Хой, честное слово! Потерпишь?

— Ну, пару дней можно и потерпеть, — с облегчением кивнул я. — Слушай, я вот чего не понимаю: если эти страмослябы встали на якорь возле Койдо, а сын Бэгли был на их корабле и видел там своего плененного папочку, почему бы жителям Койдо просто не устроить хорошую драку и не отбить земляка?

— Ага, как же! Плохо ты знаешь, что за народ живет в Койдо! — хмыкнул Хэхэльф. — Вот если бы такое случилось у нас, в Сбо, от пиратского корабля давно остались бы только щепки, а пленник в тот же день спал бы у себя дома. Поэтому к нашему берегу они никогда не причаливают. А в Койдо нет охотников подставлять голову под страмослябский топор из-за какого-то там «земляка»… Кроме того, если жители Койдо нападут на страмослябский корабль, те перестанут заходить в этот порт, а значит, тамошние купцы лишатся возможности за бесценок скупать у них награбленное добро. Как ты думаешь, откуда у моего кузена столько кумафэги? Как пить дать, выменял этот сундук у какого-нибудь глупого страмосляба на бочку дрянного вина…

— Трезвый расчет и никаких соплей, — вздохнул я. — Какие мудрые люди живут в Койдо! Терпеть не могу таких ребят, если честно…

— Я тоже, — кивнул Хэхэльф. — Но им легче живется, смею тебя заверить! Предлагаю огорчиться по этому поводу и отправиться в трактир, дабы залить горе вином, как это принято у благородных людей.

— Вообще-то мне всю жизнь недоставало благородства, — ухмыльнулся я. — Ладно уж, пошли!

Пирушки в обществе Хэхэльфа выгодно отличались от большинства других вечеринок, в которых мне приходилось принимать участие на своем веку: они никогда не влекли за собой серьезных последствий. Никаких тебе безобразий, зато и никакого похмелья поутру. Хэхэльф был на редкость сдержанным и уравновешенным типом, и все мероприятия, проходящие при его участии, тоже отличались сдержанностью и уравновешенностью. Дай мне волю, я бы всю жизнь имел дело исключительно с такими ребятами!

Хорошее самочувствие мне очень даже пригодилось, поскольку Хэхэльф бесцеремонно разбудил меня ни свет ни заря. До сих пор он не позволял себе таких издевательств над живым человеком, хотя сам был ранней пташкой. Но тут силком привел меня в вертикальное положение и потащил в порт, аргументируя свое антигуманное поведение в высшей степени эмоциональным заявлением, что я, дескать, не имею права пропустить такое зрелище.

Зрелище было то еще, что правда то правда! К пристани причалило сомнительное плавсредство, гордо именуемое пиратским кораблем. Я сразу заметил, что это не то судно, на котором я совершал морской круиз: на ярко-алом парусе не было злодейского солнышка и вообще никаких рисунков. Впрочем, дизайнерские ухищрения и не требовались: самое главное украшение всех времен и без того имелось.

«Украшение» представляло собой здоровенного дядю. Яне сомневался, что его рост больше двух метров, оставалось только понять, на сколько больше. Комплекция великана полностью соответствовала моим представлениям о богатырском телосложении. На мой вкус, его грудная клетка могла бы быть слегка поуже — просто для того, чтобы это чудовище немного больше походило на человека. Сей уникальный экземпляр обладал роскошной гривой спутанных темных волос, усами-батонами и всклокоченной бородой. Одет он был в шикарные клеша, такие же ярко-алые, как парус его корабля. Обнаженный богатырский торс представал перед восхищенными зрителями в первозданном великолепии: рубахи у этого красавца не было. Возможно, впрочем, он просто не смог подобрать подходящий размер.

Великан был бос, но лапти у него все же имелись: они висели на его бычьей шее, как некое экзотическое ожерелье. В довершение ко всему дядя был вооружен топором, размеры которого превосходили даже нечеловеческие габариты самого пирата: топорище напоминало телеграфный столб, а лезвие было величиной со средний холодильник.

— Fuck тую мэмэ! — пробормотал я. Только дикий коктейль из двух языков был способен хотя бы отчасти выразить охватившие меня высокие чувства.

— Ну что, не зря я тебя разбудил? — спросил Хэхэльф. У него был такой самодовольный тон, словно сие прекрасное видение было делом его рук.

— Зря, — вздохнул я. — Мне снился такой чудесный кошмарный сон про конец света, все было просто замечательно, а ты привел меня смотреть на это чудовище… Я же теперь, чего доброго, заикаться начну! Что это?

— О, это настоящая живая легенда Хомайского моря! Пучегор Пучегорович, единственный страмослябский пират, который может позволить себе роскошь зайти в Сбо. Славен тем, что неоднократно брал купеческие корабли на абордаж в одиночку, пока его команда отсыпалась после какого-нибудь очередного праздника. Самый страшный из всех морских разбойников, которые когда-либо поганили воды Хомайги.

— Я заметил, что самый страшный! — фыркнул я.

— Будешь смеяться, но он не только самый страшный из страмослябов, но и самый разумный. С ним вполне можно иметь дело. Он даже на кунхё немного говорит. И никогда не нарушает данное слово, что даже среди приличных людей большая редкость. Поэтому у нас с ним что-то вроде вечного перемирия. Конечно, если Пучегор встретит кого-нибудь из нас в открытом море — тут уж или удирай, или сдавайся. Но в Сбо он поклялся не бузить, ну а мы дали слово, что не будем потрошить его корабль и тягать его на суд старейшин Халндойна, если он решит зайти в наш порт. Думаю, поэтому капитан Плюхай упросил его отправиться к нам и произвести обмен пленниками. Самому Плюхаю здесь бы не поздоровилось!

Обаятельные мордовороты из хэхэльфовой команды тем временем привели связанного по рукам и ногам Давыда Разъебановича. Тот был трезв, а посему донельзя мрачен. Но увидев своего коллегу, понял, что тяготы плена закончились, и начал неуклюже подпрыгивать на месте, наглядно демонстрируя свою радость. Из его сладкозвучных уст изверглось нечленораздельное, но задушевное бормотание: «Етидрёный хряп, Пучегор Пучегорыч, ибьтую мэмэ, утьвлять, Пучегорыч!»

— Сейчас слезу пущу, — усмехнулся я. — Что ж, по крайней мере, одним счастливым человеком в мире стало больше! Вернее, двумя: полагаю, твой кузен еще счастливее, чем сие создание.

— Не думаю, — серьезно возразил Хэхэльф. — Если учесть, что ему никогда не суждено найти свою кумафэгу…

— Все суета сует по сравнению со страмослябским пленом, — возразил я. — Если бы мне предложили на выбор: провести еще десять дней наедине с этими пупсиками или несколько лет побираться под дверью самого захудалого трактира в Сбо, я бы не раздумывал ни минуты!

— Вряд ли Бэгли с тобой согласится, — заметил Хэхэльф.

— Ты нервничаешь? — спросил я.

— Не то чтобы… Он, конечно, наверняка догадывается, что его кумафэга вряд ли осталась на страмослябском корабле… Ну и пусть себе догадывается! Доказательств у него нет и никогда не будет. У нас в Сбо умеют молчать… особенно те, кому удалось прикупить небольшой запасец краденой кумафэги за четверть обычной цены. Но, будь моя воля, я бы предпочел не встречаться с Бэгли в ближайшее время, что правда то правда!

Бородатые соратники великана Пучегора тем временем привели хмурого встрепанного Бэгли. Обмен пленными проходил чинно и церемонно, почти как в кинофильмах про шпионов, где враждующие державы решают обменяться своими Джеймсами Бондами — во имя хэппи-хеппи-эндаи мира во всем мире заодно. Обоим пленникам развязали ноги, но руки на всякий случай оставили связанными, и они зашагали навстречу друг другу. Смерили друг друга презрительными взглядами, Давыд Разъебанович не упустил возможности лишний раз порадовать мой слух раскатистым: «Куляй на хур, пудурас», Бэгли благоразумно промолчал, только еще больше насупился, и узники совести заторопились навстречу свободе.

— Ну хоть теперь-то вы меня развяжете? — сердито спросил нас Бэгли, как только оказался рядом.

— Не вопрос, — согласился Хэхэльф, доставая из-за пояса коротенький острый кинжал.

Тем временем страмослябские пираты наглядно демонстрировали нам, как нужно вести себя в таких душещипательных ситуациях. Пучегор заключил в объятия спасенного земляка и захохотал так, что земля задрожала под нашими ногами, а паруса всех кораблей, стоявших в порту, вздрогнули, как от порыва свежего ветра.

— Люди вон радуются, что все хорошо закончилось, — с упреком сказал я мрачному Бэгли. — Бери с них пример, дружище!

— Пошли, угощу тебя стаканчиком вина, родич, — предложил ему Хэхэльф. — Сам понимаю, что «спасибо» от тебя не дождешься, ну да ладно, обойдусь!

Мы устроились за дальним столиком маленькой уютной забегаловки на окраине Сбо. Идти сегодня в один из богатых портовых трактиров было чистой воды безумием: в центральной части города веселился Пучегор со своими соратниками. Я подозревал, что эти бравые ребята даже в самом миролюбивом настроении способны разнести все в клочья, но Хэхэльф утешил меня, сообщив, что хозяева портовых трактиров уже давно приноровились к форс-мажорным обстоятельствам, которые нет-нет, да случаются в Сбо. Они берут со страмослябов такие деньжищи, что отремонтировать мебель и вставить выбитые стекла будет плевым делом…

— Где мой сундук с кумафэгой? — сурово спросил Бэгли.

Хэхэльф смотрел на него, как королева-мать на пьяного конюха. Словно бы не только не понимал значения его слов, но и сам факт существования такой формы органической жизни вызывал у него неподдельный, но и брезгливый интерес.

— Я жду ответа! — прорычал Бэгли. — Только не вздумай врать, что ты его в глаза не видел. Если бы ты не брал сундук, этот страмослябский придурок, на которого вы меня обменяли, не оказался бы на твоем корабле. Я сам видел, как он полез туда спать. У меня сердце кровью обливалось при мысли, что он может спьяну обделаться прямехонько на мои мешочки! Поэтому я знаю, что сундук у тебя.

Хэхэльф растерялся. Он явно не подозревал, что его кузен столь наблюдателен, да еще и обладает врожденной склонностью к дедуктивному мышлению. Я понял, что надо выручать друга, который не заготовил заранее мало-мальски убедительную ложь, а теперь не знал, что придумать.

— Сундук-то у него, — добродушно сказал я сердитому Бэгли. — А толку-то! Нет больше никакой кумафэги.

Хэхэльф посмотрел на меня, как на тяжело больного идиота, а Бэгли возбудился до крайности:

— Как это нет? — возопил он.

— Я ее съел, — объявил я.

— Всю? — опешил Бэгли.

— Всю, — невозмутимо подтвердил я. — Сколько там было-то — всего ничего…

— Как это? — Бэгли уже не сердился, он был выбит из колеи, его разум наотрез отказывался обрабатывать полученную информацию.

Зато Хэхэльф сразу оживился и принялся вдохновенно разрабатывать мою версию.

— Ронхул — демон, — сообщил он своему кузену таким тоном, словно это все объясняло. — Он мне сам признался, в первый же день.

— Демон? — жалобно переспросил тот и на всякий случай отодвинулся от меня подальше.

— А ты вспомни, как он лежал на рее, когда нас притащили на это треклятое страмослябское корыто, — оживился Хэхэльф. — Устроился там, как на кровати. Думаешь, нормальному человеку такое под силу?

— Ну и что, что демон? — слабо запротестовал Бэгли. — При чем тут моя кумафэга?

Хэхэльф вопросительно посмотрел на меня — дескать, что скажешь? Но я уже был готов к ответу.

— Мне трудно подолгу сохранять человеческий облик, — объяснил я. — А когда я принимаю свой обычный вид, я начинаю вести себя, как и полагается демону: сжигаю своим зловонным дыханием все, что под руку подвернется, пожираю живых людей, разрушаю их жилища и поднимаю бурю одним своим криком. Сейчас, когда я сижу с вами за столом в человеческом теле и все это рассказываю, самому страшно делается! Но когда я перестаю быть человеком, мне это начинает нравиться… И все бы ничего, но мое время в этой шкуре, — я похлопал себя по груди, — подходило к концу. Я рассказал об этом Хэхэльфу, а он в ответ расписал мне, какое замечательное место этот ваш остров Халндойн, и попросил меня не устраивать тут всю эту комедию с пожиранием заживо. Надо отдать ему должное, он меня убедил! Но я ничего не мог поделать: еще несколько дней, и я бы принял свой нормальный вид, а тогда уговоры Хэхэльфа стали бы мне до фени, сам понимаешь! Был только один выход: съесть твою кумафэгу и немного поколдовать. Теперь я останусь обычным человеком аж до конца года, так что все в порядке.

— И тебе понадобилось сожрать все, что было в сундуке? — простонал Бэгли.

— Этого едва хватило, — с достоинством промолвил я. — Если бы не Хэхэльф с его знанием бунабских заклинаний, вообще ничего не вышло бы!

— Хэхэльф, ты дурак, — несчастным голосом сказал Бэгли. — Дешевле было бы его убить, тебе не кажется?

— Спасибо на добром слове! — огрызнулся я.

— Убить того, кто освободил меня из страмослябского плена?! — возмутился Хэхэльф. — Ну, знаешь… Я иначе воспитан!

— Ты меня разорил! — упавшим голосом сказал Бэгли. — Вы меня разорили. Ты и твой проклятый демон. Я разорен! — Кажется, у него просто не осталось сил сердиться, теперь парень мог только скорбеть о своем внезапно утраченном богатстве.

— Ну уж так и разорен! — ухмыльнулся Хэхэльф. — Только не говори мне, что покупал кумафэгу по настоящей цене у гархнаргских купцов, все равно не поверю: у тебя таких денег в жизни не было. Даже если бы все богачи Койдо собрали все свои деньги, вы вряд ли набрали бы нужную сумму. Признайся, Бэгли: ты же просто выменял это сокровище у какого-нибудь пьяного пирата. Да хоть у того же Плюхая в прошлый его приезд на Халндойн! Что ты дал ему взамен? Бочку вина? Две? Даже если три, не думаю, что ты действительно разорился!

Бэгли молчал, угрюмо уставившись на свою кружку. У него был вид человека, твердо решившего повеситься при первой же возможности.

— В общем так, родич. Если хочешь, можешь забыть, что сегодня я избавил тебя от пожизненного рабства в Страмодубах, — подытожил Хэхэльф. — Вообще-то за такие вещи полагается говорить «спасибо», но я понимаю, что говорить «спасибо» тебе сейчас не хочется. И не надо, обойдусь! К этому доброму делу я готов присовокупить десять бочек самого лучшего сибельтуунгского вина. Пришлю их тебе с попутным кораблем еще до конца года. Больше ты от меня ничего не получишь. А если сунешься с жалобой на Совет Старейшин, сам знаешь, чем это закончится. Они поклонятся мне в ноги за спасение острова от демона, а тебя обяжут сделать мне дорогой подарок — за избавление от плена. А потом, чего доброго, изберут меня одним из членов Совета. Хоть и молод я еще, а все-таки мне весь Халндойн жизнью обязан!

— Эти мне наши законники! — скрипнул зубами Бэгли.

— Уж какие есть, — строго ответствовал Хэхэльф. — Думаешь, было бы лучше, если бы мы завели себе Ванда, Рандана, Эстёра и дюжину голодных Пронтов, как у наших соседей из Земли Нао? Ну и сидел бы ты сейчас в цакке за свою черную неблагодарность! Пошли, Ронхул Маггот. Дадим хорошему человеку спокойно напиться с горя!

Мы оставили беднягу Бэгли в полном одиночестве и отправились в трактир на другой стороне улицы, который отличался от первого только тем, что в нем не было сердитых Хэхэльфовых кузенов.

— Ох, лихо ты врешь, Ронхул! — восхищенно сказал Хэхэльф, когда мы удобно устроились за большим столом и заказали себе — я завтрак, а Хэхэльф, который, как всегда, успел позавтракать еще на рассвете, обед.

— Это еще что! — отмахнулся я. — Знал бы ты, что приходилось выслушивать моей бедной мамочке, когда она решала, что имеет полное право выяснить, где ее единственного сына черти носили…

— Я-то думал, что сделаю удивленное лицо и упрусь. Дескать, знать не знаю никакой кумафэги, делайте со мной, что хотите… — объяснил Хэхэльф. — Кто же мог подумать, что Бэгли видел, как этот дурень пират полез спать в его сундук!

— Ничего, выкрутились же как-то! — улыбнулся я. — А вообще гады мы с тобой, конечно… На твоего родича смотреть жалко!

— Ничего, — отмахнулся Хэхэльф. — Сколько Бэгли за свою жизнь украл, нам с тобой и не снилось! Он еще с меня за проезд до Земли Нао втрое против обычного содрал, по-родственному…

— Ну если так, моя совесть чиста! — с облегчением сказал я. — А что это за «гархнаргские купцы», у которых якобы можно купить кумафэгу? Откуда они? Тоже из Земли Нао?

— Да уж, таким несведущим может быть либо безголовый хурмангара, либо демон! — расхохотался Хэхэльф. — Гархнарги в Земле Нао! Ох, Ронхул, ты сам не понимаешь, что брякнул!

— Не понимаю, — сдержанно согласился я. — Но верю на слово, что это действительно смешно.

— Не обижайся, — сквозь смех простонал он. — Просто я тут же представил себе этих нарядных желтолицых лентяев в замке какого-нибудь альганца… Гархнарги живут на Угане, Ронхул. Это не просто далекая страна, это — далекая страна на другом материке. В наши края они редко заплывают, поскольку гархнаргские моряки почти так же ленивы и склонны поразмыслить о бренности бытия, разлегшись на траве во дворе собственного дома, как и их пухлозадые правители… Поэтому кумафэга у нас так дорога. У самих-то гархнаргов ее куда больше, чем требуется, так что они даже кормят ею своих чудных зверей, а вот возить ее продавать ленятся. Разве что когда совсем безденежье одолеет…

— А что это такое — кумафэга, собственно говоря? — запоздало заинтересовался я.

— Это водоросли, — объяснил Хэхэльф. — Просто сухие измельченные водоросли. Проблема в том, что такие водоросли водятся только в одном-единственном озере, на берегах которого как раз и живут гархнарги. Кумафэга — не часть нашего Мира. Так, странный подарок какого-то бога по имени Гаарг. Говорят, что он и самих гархнаргов создал, но в этом даже они сами не слишком уверены: столько времени с тех пор прошло, что уже и не разберешься…

— Здорово! — искренне сказал я. — Интересное, наверное, местечко!

— Ну да, пожалуй, — неохотно ответил Хэхэльф. — Знаешь, Ронхул, я был там однажды в юности: накопил денег, чтобы купить немного кумафэги, и поехал. Мне не очень понравилось. Скучные они ребята, эти гархнарги. Хотя дело вкуса, конечно… Ладно, засиделись мы тут. Чего доброго, сейчас сюда по нашим следам припрется обиженный Бэгли и начнется вторая часть скандала… Пошли?

Я бодро вскочил на ноги, мы расплатились и вышли на улицу, залитую веселым, но неярким светом трех солнышек. Порыв ветра доносил до нас обрывки уже знакомой мне страмослябской песни: «У-га-га-га, йоханый хряп, ибьтую мэмэ!» Судя по всему, исполнителем был сам Пучегор Пучегорович — лишь ему мог принадлежать оперный бас, от которого дрожали окна даже здесь, в получасе ходьбы от порта…

— Ну что, теперь мы поедем на Хой? — с надеждой спросил я.

— Послезавтра, — твердо сказал Хэхэльф. — Можно было бы и завтра, но сегодня у сына моего кормчего свадьба. Парень так просил, чтобы ему дали спокойно отоспаться после этого веселья! Нас, кстати, тоже звали…

— А можно я не пойду? — спросил я. — Я уже немного устал от коллективного веселья. Очень хочется просто побыть одному, искупаться ночью в море, полежать на берегу, посмотреть на небо… Скажи своему кормчему, что у тебя демон с причудами, так что пусть не обижается.

— Конечно, — понимающе кивнул Хэхэльф. — Я и сам с причудами… И вообще, все хорошие люди непременно с какими-нибудь причудами, это я давно заметил!

* * *

Весь день в городе было шумно: Пучегор Пучегорович и его товарищи обмывали возвращение своего земляка в лоно родной культуры. На закате они избавили жителей Сбо от своего присутствия: поставили парус и уплыли восвояси. Эстафету тут же перехватило многочисленное семейство Хэхэльфова кормчего и его гости — собственно говоря, гостями стали все жители Сбо и даже оказавшиеся в порту иноземные моряки, чтобы никому не было обидно. Разумеется, все они были слишком милыми людьми, чтобы стать достойной сменой Пучегоровой команде, но ребята старались изо всех сил.

Мне оставалось только порадоваться своему благоразумному и в высшей степени своевременному отказу от участия в этом празднике жизни и отправиться на прогулку по берегу моря.

На сей раз я забрел так далеко, что домики и сады Сбо растаяли в синей сумеречной дымке. Я лег в густую желтую траву, росшую у самой кромки воды, и уставился на темнеющее небо: пришло время как следует помолчать…

Когда погасла огненная полоса последнего из трех закатов, до меня добрался первый порыв ветра. Он настойчиво прикоснулся к моему лицу, так что я сразу узнал старого приятеля и невольно сжался в комок: некоторые чудеса приносят с собой едкий запах ужаса, избавиться от которого невозможно, только стиснуть зубы и переждать. Ветер оказался пронзительно холодным — такой же холодный ветер дует в декабре на пустынных морских пляжах города, в котором я родился. Он наполнил мои легкие, проник в самое сердце, и я уже не мог понять, какие мысли и желания принадлежат мне, а какие ему…

Я обнаружил себя в собственной постели, в доме Хэхэльфа. Было темно, и я понял, что утро еще не наступило. Как я здесь оказался, являлось для меня полной загадкой. Мокрая одежда валялась на полу, но я не помнил, как раздевался. Более того, я не помнил, где и при каких обстоятельствах так промок, и самого возвращения домой.

Впрочем, в глубине души я был совершенно уверен, что никуда не возвращался после странной, восхитительной и опустошающей встречи с древним ветром по имени Овётганна. Просто только что был на берегу моря, за городской чертой, в добром часе ходьбы отсюда, купался в упоительно прохладной темноте, сотканной не из тягучих волокон мрака, как кажется поначалу, а из бесчисленных сияющих точек, холодных, но гипнотически притягательных, как невообразимо далекие звезды, а теперь оказался здесь. И ничего с этим не поделаешь, логику искать бесполезно, можно только расслабиться и махнуть на все рукой: честно говоря, в последнее время у меня и так было немало поводов сойти с ума и еще один мне не требовался…

Я поднялся, укутался в тонкое одеяло Ургов, сгреб в охапку мокрые шмотки и пошел во двор, поскольку был совершенно уверен, что утром они мне понадобятся сухими. Развесил одежду на ветвях старого раскидистого дерева: Хэхэльф в свое время сказал мне, что в его доме принято сушить на этом дереве все, что нуждается в просушке. Он совершенно серьезно объяснил, что, поселившись в этом замечательном домике, договорился с деревом о том, что оно будет помогать ему по хозяйству, и теперь можно быть совершенно спокойным: даже если на сад обрушится ураган, дерево не даст ветру унести белье. Разумеется, я сразу поверил Хэхэльфу: когда оказываешься в Мире, законы которого тебе неизвестны, многие невероятные вещи начинают казаться вполне очевидными…

Покончив с хлопотами, я развернулся, чтобы идти в дом: спать хотелось зверски. Но листья всех деревьев в саду вдруг тревожно зашелестели и так же внезапно замерли. Я ощутил на лице прохладное дуновение и понял, что ветер снова пришел меня навестить. Оставалось понять: настиг ли он меня после долгой погони или просто хотел убедиться, что я благополучно добрался домой? Или вдруг решил полюбопытствовать: где я теперь живу и как тут устроился…

А потом я услышал знакомый голос, тот самый, который уже не раз звучал в моих снах. Но теперь я слышал его наяву.

— Первый ветер дует из стороны Клесс, и он напорист, словно выпущен из грудей пышного улла; он дует шесть дней. Другой ветер — это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая. Он дует две луны, затихая лишь на время. Третий ветер приходит редко, из тех мест, где его вызывают к жизни бушующие Хэба среди дюн, скал и озер, — отчетливо сказал голос.

Потом он умолк, ветер перестал трепать мои порядком отросшие волосы, и вообще окружающий мир как-то внезапно утихомирился, а я растерянно озирался по сторонам, хотя отлично понимал, что никого не увижу.

— А тебя-то как зовут? — робко спросил я у притихшего ветра. Разумеется, я мог не спрашивать, поскольку и сам знал ответ: это был тот самый ветер, чье имя я то и дело бормотал себе под нос, сам не зная, зачем твержу это древнее — то ли заклинание, то ли просто красивое слово — так, на всякий случай…

— Овётганна, — ответил мне знакомый ломкий шепот. Немного помолчал и неожиданно кокетливо добавил: — Овётганна и как бы Хугайда…

Он с неожиданной, какой-то веселой злостью дунул мне в лицо, торопливо пробежался по волосам, напоследок я почувствовал приятный, но тревожный холодок в основании шеи.

Черт, я мог поклясться, что этот сумасбродный ветер обладает женским сердцем! Он был доволен, что заполучил меня, и теперь с наивным, но очаровательным прямодушием демонстрировал мне свою силу, в точности, как моя подружка Альвианта. Кажется, у меня завязывался самый странный роман, какой только можно вообразить…

Когда ветер утих, темнота сада показалась мне чужой и даже угрожающей, и я поспешно нырнул в другую темноту: в знакомый и уютный полумрак дома. Сон подстерегал меня на пороге спальни, как маньяк-убийца с шелковой удавкой. Он повалил меня на кровать и нокаутировал одним ударом. Довольно грубое поведение, но я не сопротивлялся: спать так спать, почему бы и нет?!

Следующий день оказался на редкость длинным и хлопотным, как, наверное, всякий день перед отъездом. Я с удовольствием помогал Хэхэльфу, который то носился по торговым рядам, покупая подарки для своих бунабских приятелей, то переворачивал вверх дном ни в чем не повинное жилище, пытаясь инсценировать генеральную уборку, то галопом несся на свой «Чинки», чтобы проверить, запаслись ли матросы достаточным количеством провизии.

Честно говоря, если бы Хэхэльф вдруг отказался от моей помощи, я бы в слезах умолял его позволить мне немного посуетиться: мне позарез требовалось отвлечься от размышлений о чудесах минувшей ночи. Не буду врать, что общение с волшебным ветром потрясло меня до основания и грозило свести с ума, поскольку в последнее время со мной то и дело происходили почти исключительно одни чудеса и я успел к ним притерпеться. Просто я уже давно заметил, что о некоторых вещах лучше не задумываться подолгу, если не хочешь, чтобы они покинули тебя навсегда, — когда пугливая ночная бабочка случайно садится на твою ладонь, следует затаить дыхание, чтобы не вспугнуть это чуткое существо…

Но Хэхэльф, святой человек, загонял меня так, что к вечеру я едва стоял на ногах, а маленькая кружка халндойнского пива подействовала на меня почти как цианистый калий — с той разницей, что сон, во всех отношениях похожий на смерть, оказался весьма недолговечной штукой. На рассвете я уже был на ногах, а часа через два после пробуждения стоял на корме Хэхэльфова корабля и с улыбкой смотрел на быстро удаляющийся берег.

— Видишь белое пятнышко — там, слева, в окружении пестрых садов? Это и есть твой дом. Кстати, завтра он уже будет свободен, — деловито сказал мне Хэхэльф. — А послезавтра туда придет старый Цвон и остановит время: перед отъездом я с ним окончательно договорился. Так что с тебя мешочек кумафэги: я с ним своей рассчитался.

— Кумафэга? Какая такая кумафэга? Я же ее съел, — невозмутимо ответил я. — Ты забыл, да?

Самое замечательное, что Хэхэльф мне тут же поверил и верил секунд пять, пока я не рассмеялся и не полез в свою дорожную сумку, чтобы отдать долг.

Да, я успел обзавестись не только недвижимостью на окраине Сбо, но и здоровенной дорожной сумкой, где теперь лежали мешочки с драгоценной кумафэгой, несколько пар штанов и рубашек, личный столовый прибор, теплая куртка, запасная пара обуви и прочий хлам, который принято брать с собой в дорогу. Счастливые времена, когда все мое имущество ограничивалось накинутым на плечи одеялом Ургов, миновали безвозвратно. Впрочем, хозяйственный Хэхэльф был поражен моими аскетическими запросами. Сам-то он умудрился перетащить на борт корабля чуть ли не десяток таких битком набитых сумок — тоже мне, бывалый путешественник!

— Шуточки у тебя! — проворчал Хэхэльф, пряча за пазуху причитающийся ему мешочек. — Съел, видите ли! — Он махнул рукой и тихо засмеялся: наверное, вспомнил, какое лицо было у бедняги Бэгли, когда он выслушивал мое «чистосердечное признание». — Я-то подумал, ты и правда решил сожрать разом все, что осталось, и посмотреть, что будет.

— Я еще и попробовать не решился эту твою хваленую кумафэгу, — усмехнулся я.

— Ну ты даешь, Ронхул! — искренне удивился он. — Ходить с полной торбой кумафэги и даже не попробовать… Ох, даже не знаю, что на это сказать!

— Это ты виноват, — смущенно сказал я. — Сам же говорил: мало ли, как я начну от нее чудить…

— Ну да, этого никто заранее не знает. Интересно же! — с энтузиазмом подхватил Хэхэльф. — Попробуй обязательно!

— А если действительно начнутся всякие чудеса? — нерешительно спросил я. — Что-то мне страшновато…

— Вот ты смешной! — покачал головой Хэхэльф. — Да все только и мечтают, чтобы с ними начали происходить чудеса, никаких денег за это не жалеют. А ты боишься.

— Со мной чудеса и без того происходят чуть ли не каждый день, к тому же совершенно бесплатно, — сухо сказал я. — Если уж я умудрился угодить в чужой Мир без всякой там кумафэги…

— Все равно, попробуй, — решительно сказал Хэхэльф. — А вдруг домой вернешься? Просто так, без всякой чужой ворожбы.

Эта перспектива показалась мне столь соблазнительной, что я тут же извлек из сумки маленький кожаный мешочек, уселся на палубу, нерешительно понюхал пеструю смесь, убедился, что она ничем не пахнет, и покосился на Хэхэльфа.

— Смотри, дружище, — угрюмо сказал я, — это твой корабль. Если что, я не виноват!

— Если начнешь бузить, я тоже сожру порцию кумафэги и тебя утихомирю, — пообещал он.

— Ладно, — кивнул я и осторожно попробовал хваленое зелье.

Кумафэга оказалась практически безвкусной, только после третьего глотка я ощутил во рту легкий ментоловый холодок. Я одолел половину мешочка. Ничего особенного не происходило.

— Ешь все, — строго сказал Хэхэльф. — Думаешь, почему она так упакована? Потому что кому-то в голову стукнуло? Нет, Ронхул, каждый мешочек — это самая что ни на есть правильная порция.

Я покорно кивнул и принялся жевать дальше. Меня била легкая дрожь. Если честно, я всю жизнь боялся принимать наркотики, это было похоже на детский страх перед врачами с их угрожающими шприцами и не вызывающими доверия пилюлями — и вот, на тебе, влип!

Наконец я справился с «правильной порцией» и встревоженно прислушался к своему организму. Никаких новостей не было: я чувствовал себя не лучше и не хуже, чем полчаса назад.

— Ничего особенного, — растерянно сказал я Хэхэльфу.

Теперь, когда страх прошел, мне стало немного обидно: в кои-то веки решился на эксперимент, и на тебе — ничего!

— Ну, я же говорил, что и так бывает, — невозмутимо сказал он. — А может быть, ты — Мараха? На них вон тоже не действует… Ну и ладно: нет так нет!

Он еще немного посидел рядом со мной, надеясь, что кумафэга все-таки возьмет свое и я сейчас начну «чудить», потом окончательно утратил интерес к нашему неудавшемуся эксперименту и отправился строить своих матросов. А я остался сидеть на корме, поскольку не видел никакой альтернативы этому блаженному безделью.

Ничего особенного не происходило: я просто смотрел на темно-зеленую гладь воды и улыбался, подставляя лицо теплым голубоватым лучам одного из солнышек. Потом я заметил, что за кораблем следует целая стайка круглых полосатых рыбок. Я узнал их: в те дни, когда я нашел приют на рее страмослябского корабля, эти очаровательные «арбузики» время от времени радовали меня своим пением. Но сейчас они молчали и только внимательно смотрели на меня маленькими черными глазками.

— Спели бы, что ли, — приветливо сказал я рыбкам.

— Сначала покорми, — ответствовал нестройный хор.

Я совершенно не удивился, когда рыбки заговорили со мной. Во-первых, я уже слышал их пение. Правда, все песни были без слов, но, по крайней мере, я знал, что голос у этих существ есть. И потом, я был новичком в этом Мире и понятия не имел, как тут все устроено. Вполне могло статься, что говорящие рыбы — это абсолютно нормальное явление.

— А что вы едите? — спросил я.

— То же, что и люди, — ответили мои новые приятели. — Но если у тебя есть фафуда, это было бы лучше всего…

— Сейчас выясним. — Я поднялся и отправился туда, где мелькала жизнерадостная макушка моего приятеля Хэхэльфа.

— А у нас есть фафуда? — деловито спросил я его.

— Есть, — кивнул он. — Я со своего огорода прихватил, и еще кое-кто из ребят…

— Можно я возьму немного?

— Проголодался? — заботливо спросил Хэхэльф. — Возьми, конечно. Но учти: обед уже почти готов.

— Нет, что ты, не проголодался. Просто за нами плывут такие симпатичные полосатые рыбки… Они меня попросили.

— Рыбки? Попросили?! Тебя? — Брови Хэхэльфа поползли вверх. — Вот это да! Что, так и сказали: «Дай нам фафуды»?

— Так и сказали, — невозмутимо подтвердил я. — Вернее, они сказали, что готовы съесть все, что им дадут, но вежливо намекнули, что фафуда — это венец их желаний.

— Да, рыбки бэплэ обожают фафуду, — растерянно согласился Хэхэльф. Потом он понимающе покивал и торжественно заявил: — Нет, Ронхул, ты у нас не Мараха, это точно! Теперь я за тебя спокоен!

— Я и сам знаю, что никакой я не Мараха и уж тем более не хурмангара, — с достоинством сказал я. — Но почему ты…

— Я хочу сказать, что кумафэга на тебя очень даже действует! — торжествующе объяснил Хэхэльф. — Только очень необычным образом. Может быть, ты не в курсе, Ронхул, но рыбки бэплэ не разговаривают. Поют иногда, это правда. Но человеческих языков они не знают, ни одного. Рыбы, видишь ли, вообще не умеют говорить — для тебя это новость?

— Ну, я же не знаю, как тут у вас все устроено. Я подумал, что если уж они петь умеют… Ладно, все равно дай мне кусочек фафуды. Умеют они там говорить или нет, а покормить их надо. Я же обещал.

— Корми на здоровье, — согласился Хэхэльф. И восхищенно добавил: — Ишь, чего творится!

В результате переговоров я стал обладателем здоровенного овоща, такого же полосатого, как спинки проголодавшихся рыбок, да еще и покрытого разноцветными круглыми наростами, красными, розовыми и желтыми, и отправился на корму. Рыбки восторженно заверещали и начали толкаться.

— Тише, тише, — строго сказал я. — Всем хватит!

Я взял нож и отрезал несколько маленьких кусочков полосатого овоща.

— Сначала плодики! — потребовали рыбки.

— Ладно, — миролюбиво согласился я и бросил им один из круглых плодов. — Между прочим, мой друг утверждает, что вы не умеете говорить.

— Это кто еще не умеет! — с набитым ртом пробурчала одна из рыбок.

— Просто вы не умеете слушать, — добавила другая.

— Люди вообще очень глупые создания, — ядовито заметил третья и поспешно добавила: — Но ты не такой. Ты все понимаешь, и ты добрый. Дай еще кусочек!

— Подлизываешься! — вздохнул я, бросая им очередной плодик, красный, как помидор.

— Подлизываюсь, — согласилась рыбка. — К человеку с фафудой в руках кто хочешь будет подлизываться.

После того как рыбки съели все плодики и почти половину полосатого ствола, они вежливо сказали мне «спасибо».

— А песенку споете? — с надеждой спросил я.

— Ладно, — снисходительно согласились рыбки. И потребовали: — Ты фафуду-то прибереги до вечера! Нам же еще и ужинать надо!

— Вот обжоры! — ворчливо сказал кусок овоща, который я держал в руках.

Вот тут я перепугался по-настоящему и уронил полосатое лакомство в море.

— Было бы чего пугаться! — укоризненно сказал овощ, покачиваясь на волнах.

— Какой ты неловкий! — наперебой защебетали рыбки. — Это получается, сейчас мы должны давиться, чтобы добро не пропало, а вечером ничего не будет?!

— Вечером он вам еще чего-нибудь найдет, не переживайте, — раздался рассудительный негромкий бас. — Уж я-то знаю, у них там еще много запасов…

Только минуту спустя я понял, что это говорит моя собственная дорожная сумка. Я запаниковал и бросился искать Хэхэльфа.

— Теперь со мной все разговаривают! — пожаловался я ему. — Пока говорили только рыбки, это было очень даже мило. Но когда к беседе присоединились недоеденная фафуда и моя сумка…

— Ну и чего ты переполошился? — удивился Хэхэльф. — Они ведь ничего плохого не делают, только разговаривают. Это же так интересно! Когда еще ты узнаешь, что думает о тебе твоя дорожная сумка… Впрочем, я уверен, она тебя совершенно не уважает!

— Почему это? — обиделся я.

— Она знает, что ты пренебрег моими советами и взял с собой слишком мало теплых вещей, всего одну пару обуви и ни одного одеяла, кроме своей нежно любимой серой тряпочки, которую тебе всучили эти пройдохи Урги, — объяснил Хэхэльф. Он говорил в точности как заботливая бабушка, снаряжающая любимого внука в туристический поход.

— Слушай, смех смехом, но так и рехнуться можно! — пожаловался я. — Сейчас со мной еще твой корабль начнет разговаривать…

— Очень надо! О чем с тобой можно разговаривать? — тут же насмешливо сказал хрипловатый мальчишеский тенорок.

Я поежился.

— Не бери в голову, Ронхул, — посоветовал Хэхэльф. — Это просто новое развлечение. К тому же это не будет продолжаться вечно… Извини, дружище, у меня столько дел!

— Ладно, тогда пойду пообщаюсь с рыбами, — вздохнул я. — Кстати, ты знаешь, что у твоего «Чинки» голос, как у подростка?

— Это нормально: он у меня довольно новый, — согласился Хэхэльф. — Его построили всего-то лет пять назад…

Я вернулся на корму и до вечера слушал пение полосатых рыбок. Впрочем, мои ботинки сварливо говорили, что им неинтересно слушать песни без слов, да и волшебное одеяло Ургов то и дело отвлекало меня от концерта: оно вдруг начало рассказывать анекдоты — все как один бородатые и не смешные, к моему величайшему сожалению…

Труднее всего оказалось заснуть. Попробуйте подманить Морфея, когда ваша подушка спорит с одеялом о смысле жизни, штаны ворчливо кидают в них цитаты из Екклезиаста, а корабельная мачта растерянно переспрашивает всех: «Что вы сказали?» Впрочем, на рассвете я все-таки уснул, донельзя утомленный всеобщей говорливостью.

А утром все было как прежде, если не считать того факта, что стайка полосатых рыбок по-прежнему следовала за нашим кораблем. Они молчали, но я совершенно точно знал, что рыбки рассчитывают на продолжение вчерашней кормежки.

Хэхэльф с удовольствием пожертвовал на кормление рыбок всю взятую из дома фафуду. Мои новые приятели честно отработали кормежку: их тоненькие голоса выводили мелодию за мелодией, и каждая новая была лучше прежних. Команда Хэхэльфа бродила по кораблю с блаженными физиономиями: от них я узнал, что рыбки бэплэ очень редко радуют мореходов своим сладкозвучным пением. Еще реже они собираются в большие стайки и поют хором, поэтому такое событие издавна считается добрейшей из примет.

Что ж, сейчас мне как раз позарез требовались хорошие приметы, чем больше, тем лучше.

Глава 9

Хойские бунаба

Путешествие оказалось неожиданно коротким. Когда я спрашивал Хэхэльфа, сколько времени отнимет плавание от Халндойна до Хоя, он неопределенно ответил: «Ну, это смотря как плыть…» Я сделал свои выводы — как оказалось, совершенно безосновательные! — и приготовился провести на борту корабля дней десять, а то и больше.

На практике же выяснилось, что Хэхэльф просто не мог решить: доберемся мы на Хой за сутки, или все-таки нам понадобятся целых два дня.

На закате Хэхэльф позвал меня на нос корабля и молча указал на приближающуюся землю.

— Ты так и не научился подолгу сохранять серьезное выражение лица, Ронхул, а мы уже приехали. И что я теперь скажу ндана-акусе Анабану?

— Это Хой? — изумился я. — Так быстро?

— Не так быстро, как иногда бывает, но ведь мы не на пожар спешили, правда? — Хэхэльф пожал плечами. — Этот берег называется Вару-Чару, здесь я вырос… Хорошее местечко!

— И мы уже сегодня будем у твоих приятелей бунаба? — восхищенно спросил я.

— Завтра. Можно было бы и сегодня, но я отлично знаю обычаи бунаба. У них принято считать, что хорошие гости затемно не являются, так что лучше мы станем на якорь и подождем до утра.

— Слушай, — ехидно спросил я, — а чего же ты тогда собирался, как в кругосветное путешествие, если твой Хой так близко? Я-то думал…

— Ты, может, и думал, но явно не слишком долго, — насмешливо отозвался Хэхэльф. — Во-первых, если я договорюсь о твоем свидании с Варабайбой, нам придется отправиться в глубь острова. К твоему сведению, Хой — очень большой кусок суши, гораздо больше Халндойна… А кроме того, вполне может оказаться, что твое путешествие на этом не закончится, а только начнется по-настоящему. Откуда я знаю, что тебе присоветует Варабайба — вдруг он скажет, что ты должен отправиться обратно в Землю Нао, или на Мадайк,[53] к Шапитуку, или на таинственный остров Махум, где до сих пор живут последние из древних демонов Иппэ-Гелиппэ,[54] или вообще на Аймымские острова,[55] насчет которых я до сих пор не уверен — есть эта волшебная земля, или ее выдумали бунабские колдуны… Так что я приготовился к долгому странствию — на всякий случай…

— Хочешь сказать, что ты собираешься отвезти меня туда, куда потребуется? — дрогнувшим голосом спросил я.

У меня комок подступил к горлу. Я с самого начала подозревал, что Хэхэльф — почти ангел, но даже надеяться не смел, что он решит оставаться со мною до самого конца, пока я не найду дорогу домой, если таковая вообще существует, или не исчезну навсегда в конце года, когда эксцентричная планета Хомана «сделает выдох», в соответствии с мрачной космогонией моих приятелей Вурундшундба…

— Неужели я похож на человека, который не доводит до конца дела, за которые взялся? — невозмутимо спросил Хэхэльф. — Значит, ты еще плохо меня знаешь, дружище! И не нужно говорить мне «спасибо»: во-первых, ты заплатил вперед, когда помог мне дать деру со страмослябского корабля, а во-вторых… Откуда ты знаешь, может быть, я всю жизнь мечтал влипнуть в историю вроде этой!

— Ладно, возьму себя в руки и не буду говорить тебе «спасибо», — улыбнулся я. — Хотя очень хочется.

Ранним пасмурным утром мы причалили к берегу. Хэхэльф принялся давать последние напутствия своей команде. Я с удивлением понял, что все его матросы должны оставаться на корабле и сходить на берег как можно реже, только в случае крайней нужды и желательно ночью, чтобы не потревожить местных жителей.

— Бунаба всегда рады мне, но они терпеть не могут чужеземцев, даже если эти чужеземцы с дружественного Халндойна, — объяснил Хэхэльф. — Конечно, если бы я попросил как следует, моей команде разрешили бы меня сопровождать, но не думаю, что хоть кто-то получил бы удовольствие от такого времяпрепровождения… Хватит с них и того, что я тебя приволоку!

— А это они переживут? — осторожно спросил я.

— Переживут, куда денутся! — беззаботно отмахнулся Хэхэльф. — Ты-то всего один, да и шум поднимать не станешь, в отличие от моих ребят.

Пока Хэхэльф читал отеческие напутствия своей команде, я решил побродить по берегу. Уж очень мне понравился разноцветный песок Хоя, феерическая смесь синих, желтых, красных, белых и черных крупинок, и невысокая светло-зеленая трава, и густые заросли кустов с мелкими черными листьями и аппетитными розовыми ягодами, размером с крупный мандарин и такими же круглыми.

В тот миг, когда мои ноги коснулись земли, из кустов выскочило несколько зверьков, чей облик мог озадачить кого угодно. Представьте себе мохнатых крокодильчиков размером с крупного бассета, с маленькими острыми ушками, блестящими бусинками молочно-белых глаз и темпераментом итальянской комедийной актрисы. Они издавали громкие звуки, похожие на собачий лай, и яростно мотали коротенькими, но мощными хвостиками — мне показалось, вполне дружелюбно.

— Собачки! — восторженно сказал я. — Какие собачки! Идите сюда, мои хорошие!

Услышав мой голос, мохнатые «крокодильчики» слегка растерялись и даже притормозили — взяли дополнительную минуту на размышление. Потом они неторопливо подошли поближе и испытующе уставились на меня круглыми светлыми глазами.

— Собачки! — ласково повторил я. — Такие хорошие собачки…

Осторожно, чтобы не испугать зверьков, я протянул руку к тому, кто оказался ближе всех, и нежно потрепал мохнатую холку. «Собачка» коротко рявкнула, подошла поближе, чтобы мне было удобнее ее гладить, и зажмурилась от удовольствия.

Когда Хэхэльф сошел с корабля, я сидел на песке в окружении шести новых приятелей. К этому моменту все «собачки» валялись на спинках и тихо поскуливали от удовольствия, а я снисходительно почесывал поджарые животики, покрытие коротким жестким мехом.

— Ну ты даешь, Ронхул! — изумился Хэхэльф. — Как тебя чару[56] к себе подпустили?

— Как они называются? — переспросил я. — «Чару»? А по-моему, просто собачки. Лают так же, и на такс похожи, только пасти, как у крокодилов… Но в отличие от крокодилов, мы не кусаемся, да, мои хорошие?

— Еще как «кусаемся»! — усмехнулся Хэхэльф. — Если бы я заметил, что ты собираешься сходить с корабля, не дождавшись меня, я бы тебя отговорил — именно из-за этих твоих новых приятелей. Их разводят бунаба и держат здесь, на берегу, чтобы было кому чужака за задницу схватить в случае чего… Не знаю, кто такие твои «крокодилы», но чару просто созданы для того, чтобы кусаться. Однако же ты как-то с ними поладил… Что ты сделал?

— Ничего. Просто увидел их и обрадовался… Ну, начал говорить им всякие глупости: что они «хорошие собачки» и так далее… По-моему, они просто поняли, что я — не какой-нибудь проходимец, а положительный герой, так что со мной вполне можно иметь дело.

— И совсем не ворожил? — недоверчиво уточнил Хэхэльф.

— Да вроде нет. — Я задумался, а потом честно сказал: — Тут ведь так сразу и не разберешься: когда ворожишь, а когда все само собой получается…

— И так бывает, — понимающе кивнул Хэхэльф. — Ладно уж, пошли, Ронхул Маггот, укротитель чару… А где твоя сумка?

— На корабле, где же еще! — вздохнул я и неохотно отправился за своей тяжкой ношей. Да уж, прогулка налегке мне сегодня не светила…

Впрочем, прогулка была недолгой. Поселение бунаба оказалось совсем рядом с берегом. Стоило нам миновать густые заросли высоких прибрежных кустов, и вдалеке показались белоснежные домики, здорово похожие на мою «недвижимость», оставленную в Сбо. Только на плоских крышах некоторых строений стояли разноцветные шатры. Их яркая раскраска бросалась в глаза и здорово оживляла пейзаж. К домикам прилагались невысокие заборчики, ухоженные сады, крупные пестрые квадраты огородов и прочие признаки созидательной человеческой деятельности.

Честно говоря, я здорово нервничал: а вдруг моя рожа вызовет у этих ребят такое сильное отвращение, что даже связи Хэхэльфа не помогут мне получить «путевку» на встречу с Варабайбой?..

— Не волнуйся, Ронхул, — беззаботно сказал Хэхэльф. — Если уж ты с чару сумел поладить, значит, все будет путем!

Что касается «собачек», они следовали за мной, отчаянно виляя хвостами, явно рассчитывая, что в ближайшем будущем я найду свободное время, чтобы повторить пленившую их воображение процедуру почесывания загривков и животиков.

Хэхэльф прибавил шагу, вдохновленный милым сердцу пейзажем, на фоне которого протекало его босоногое детство. Я едва за ним поспевал. К моменту первой встречи с аборигенами я так запыхался, что у меня просто не было сил смущаться.

«Аборигены» оказались двумя загорелыми дюжими детинами в более чем легкомысленных нарядах. На головах у них были те самые матерчатые «сапоги», «агибубы», которые так насмешили меня еще на Халндойне. Только их головные уборы были гораздо выше — с полметра каждый. Впрочем, прочие детали туалета показались мне не менее забавными: эти здоровенные дядьки с суровыми лицами воинов были одеты в цветастые пончо до колен. У одного пончо было голубенькое, с рисунком из крупных красных цветов, а у другого — розовое, в яркий желтый горох. При этом они держались с таким достоинством, что мне и в голову не пришло смеяться, я только изумленно покачал головой.

— Хэхэльф! — доброжелательно сказал один из них, увидев моего друга. — Алля фа ндана-акуса!

Второй тоже что-то буркнул — настолько приветливо, насколько позволяла его донельзя мрачная физиономия.

— Что они говорят? — тут же спросил я.

— Здороваются, — пожал плечами Хэхэльф. — Просто здороваются со старым приятелем. Говорят, что вот, мол, какой хороший подарок для старого ндана-акусы… Когда будет что-нибудь интересное, я тебе переведу.

Мрачные типы в карнавальных костюмах разглядывали меня — украдкой, исподлобья и, как мне показалось, без особой симпатии. Хэхэльф решил, что нас следует познакомить, и толкнул длиннющую телегу на непонятном, но благозвучном языке. Где-то в середине словесного водопада мелькнуло имя «Ронхул» и тут же захлебнулось в мощном потоке незнакомых слов. Старинные друзья слушали Хэхэльфа с возрастающим интересом и важно кивали, как бы давая понять, что внимательно следят за нитью его повествования.

— А это — местные куса-баса,[57] то есть зажиточные хозяева, — Хэхэльф наконец повернулся ко мне. — Этого, в голубом пончо, зовут Андун, а второго — Чавар.

Мои новые знакомые чинно кивнули, услышав свои имена.

— Когда-то мы с ними разорили немало чужих огородов, — мечтательно закончил Хэхэльф. — В детстве мы были прожорливы и необузданны, как какие-нибудь дикие лесные кырба-ате…[58]

— А кто такие эти дикие кырба-ате?

— Увидишь еще. Пошли лучше, сколько можно топтаться на месте?!

Мы отправились дальше. Хэхэльфовы друзья детства чинно поклонились на прощание и пошли своей дорогой.

— А они все так чудно одеваются? — спросил я у Хэхэльфа, когда разноцветные агибубы его приятелей скрылись за раскидистыми кронами деревьев.

— Если ты имеешь в виду агибубу, то даже самый последний бунабский нищий непременно имеет такой головной убор — хотя бы одну, совсем коротенькую, из некрашеной материи. Для любого бунабского мужчины агибуба — самая важная часть его имущества. Это и головной убор, и очень крупная денежная единица: богатство человека бунаба измеряется не в количестве купленных им домов и не в поголовье его стада, а именно в агибубах! Кроме того, агибуба — это своего рода обязательный атрибут, пренебрегать которым недопустимо. Любой бунаба может позволить себе выйти на улицу голышом или завернувшись в старый коврик для вытирания ног. Над ним посмеются, но поймут и простят — с кем не бывает! Но выйти из дому без агибубы… Невозможно! И потом, в их понимании, агибуба — это просто красиво. Можешь мне поверить: наши непокрытые головы кажутся им такой же нелепостью, как тебе их колпаки… И только я могу спокойно взирать и на то, и на другое, — гордо заключил он.

— А пончо? — спросил я. — Это такой же «обязательный атрибут»?

— Нет, просто одежда. Впрочем, она символизирует определенное положение в обществе. Пончо носят не все бунаба, а только куса-баса, зажиточные хозяева, — откликнулся Хэхэльф. — Другие и рады бы, а не положено!.. Кстати, пончо — очень удобная одежда, что бы ты об этом ни думал.

— Может, и удобная, но что-то в Сбо я таких нарядов не видел.

— Потому что в Сбо куса-баса предпочитают одеваться, как все. Разве что от агибуб не могут отказаться. Но уж когда едут гостить к родичам на Хой, извлекают из сундуков нарядные пончо, — объяснил Хэхэльф.

— Даже слишком нарядные, — ехидно поддакнул я. — У меня в глазах до сих пор рябит!

— Что касается ярких расцветок… Видишь ли, каждый бунаба — немного художник, поэтому они обожают раскрашивать ткани. Им нравятся яркие краски. Ребят можно понять: здесь, на Хое, почти всегда пасмурная погода, а если еще и одеваться в темную одежду, можно совсем загрустить!

— Здесь почти всегда пасмурно? — удивился я. — Какое замечательное место! Что может быть лучше пасмурной погоды?!

— Значит, твой вкус совпадает со вкусом Варабайбы, — усмехнулся Хэхэльф. — Говорят, что это он уговорил все облака Хомайги избрать небо над Хоем в качестве места постоянного пребывания, и теперь тучи только изредка отлучаются отсюда, чтобы оросить дождем другие острова… Ну, Ронхул, сделай глубокий вдох и постарайся забыть, что такое улыбка! Мы пришли.

Перед нами была изящная резная калитка, запертая на несколько щеколд. Тщетная, на мой взгляд, предосторожность: даже такой легковес, как я, вполне мог бы вышибить калитку одним хорошим ударом ноги.

Но, разумеется, буянить мы не стали. Хэхэльф негромко выкрикнул несколько неразборчивых слов, и мы принялись ждать. За забором воцарилось оживление: до моих ушей доносился топот шагов и человеческие голоса. Наконец калитка распахнулась, и невысокий хрупкий юноша в узорчатой агибубе и широких белых штанах, едва достигающих щиколоток, с поклоном пропустил нас в сад.

Вдоль садовой дорожки, выложенной блестящими белыми камешками, стояли мрачные мужчины, все как один в агибубах и белых штанах того же покроя, что и у их коллеги. Они стояли неподвижно и смотрели на нас в высшей степени неприветливо.

— Имей в виду, Ронхул: они нам улыбаются, — шепнул мне Хэхэльф. — Ребята делают все, что в их силах, чтобы изобразить радость по поводу моего визита, просто у них не слишком хорошо выходит.

— Да, я заметил, — вздохнул я. — А кто они? Сыновья твоего покровителя?

— Ну ты скажешь тоже! Где это видано, чтобы сыновья ндана-акусы носили штаны, да еще и встречали гостей на пороге?! Это — папну, рабы хозяина дома.

— Рабы? — удивился я. — Так у них тут есть рабы?

— А где их нет? — пожал плечами Хэхэльф. И предупредил: — Ты не обижайся, если во время беседы с ндана-акусой я не смогу отвлекаться, чтобы переводить тебе наши слова: этикет, сам понимаешь! Если он будет тебя о чем-то спрашивать, я переведу.

— Ладно, — вздохнул я. — Ты, главное, предупреди, если поймешь, что он хочет сделать меня своим рабом…

— Не бойся, Ронхул, — усмехнулся Хэхэльф. — Ни один бунаба никогда не окажет чужеземцу честь сделать его своим рабом. Они не настолько нам доверяют.

Я озадаченно умолк, пытаясь понять, что же это за «рабство» такое, если нормальный физически здоровый чужеземец не может удостоиться столь высокой «чести»?!

Тем временем мы подошли к большому одноэтажному дому, который стоял в глубине двора. Он был очень похож на дом самого Хэхэльфа в Сбо, только гораздо больше. А украшенная причудливыми узорами входная дверь показалась мне массивной, как какие-нибудь замковые ворота.

Дверь распахнулась, и оттуда высыпала целая толпа счастливых обладателей высоченных агибуб и нарядных женщин разного возраста. Все они, и мужчины, и женщины, были одеты в длинные разноцветные юбки с высокими поясами и с ног до головы увешаны драгоценностями. Женщины показались мне очень привлекательными, несмотря на резко опущенные вниз уголки губ и глубокие складки у рта. Их милая манера прикрывать грудь только ожерельями заставила меня слегка покраснеть: честно говоря, я как-то не привык к такому скоплению обнаженных дамских бюстов на небольшой площади.

Все эти угрюмые ребята плотным кольцом обступили Хэхэльфа. Некоторые даже ненадолго повисли на его шее. Через несколько минут, когда радость встречи слегка поутихла, Хэхэльф принялся читать друзьям своей юности поучительную лекцию о цели нашего визита. Разумеется, я не понимал ни слова, но видел, что бунаба слушают его с возрастающим интересом и разглядывают меня с неподдельным любопытством.

Я окончательно смутился, а когда я смущаюсь, я начинаю улыбаться. Впрочем, я помнил рекомендации Хэхэльфа и изо всех сил пытался бороться с улыбкой. Хвала Аллаху, что рядом не было зеркала и я не увидел ужасающий результат: один уголок моего рта все время сам по себе отползал в сторону, в то время как другой усилием воли опускался все ниже и ниже. Что ж, зато Хэхэльфу не пришлось доказывать своим приятелям, что он действительно притащил с собой демона: уверен, что у меня все на лице было написано!

Выступление Хэхэльфа продолжалась примерно полчаса. Все это время я оставался объектом пристального внимания — мне чертовски хотелось считать его доброжелательным, но я не мог в это поверить, как ни старался. Впрочем, я и сам изучал новых знакомцев с любопытством начинающего антрополога. В ходе наблюдения выявил некоторые особенности, присущие всем бунаба. Кроме одинаково неулыбчивых ртов, все они обладали длинными, слегка раскосыми, непроницаемо темными глазами, узкими овальными лицами и не то смуглой, не то просто загорелой, удивительно гладкой кожей. Наконец Хэхэльф закончил свою пространную речь, нарядные обитатели дома расступились, давая ему пройти, и он поманил меня за собой. Я вздохнул, кое-как привел в порядок свой перекошенный рот и последовал за ним в прохладный полумрак белого коридора. Захотел было выяснить, о чем он говорил со своими приятелями, но Хэхэльф страдальчески сдвинул брови и умоляюще посмотрел на меня. Насколько я понял, его нельзя было отвлекать от подготовки к последнему, решающему выступлению.

Немного поплутав по коридору, мы вышли во внутренний двор, где был разбит великолепный сад — не слишком густой, но превосходно спланированный, так что я сразу вспомнил знаменитые японские сады, знакомые мне исключительно по иллюстрациям. В глубине сада стоял еще один дом, сложенный из очень мелких белых кирпичиков. Роскошный шатер на крыше показался мне настоящим произведением искусства.

У входа в дом выстроилось чуть больше дюжины человек в сравнительно невысоких, расшитых разноцветными узорами агибубах. Одни были в широких штанах, другие — в юбках до колен, которые, на мой вкус, следовало немедленно поместить в музей Метрополитен, в назидание моим несчастным соотечественникам, именующим себя художниками. Эти нарядные стражи показались мне очень старыми, но их осанка была величественной, обнаженные до пояса, загорелые тела — подтянутыми и мускулистыми, а неподвижные, как у индейских вождей, и мрачные, как у падших ангелов, лица были преисполнены неописуемого спокойствия. Честно говоря, эти бунабские дедушки произвели на меня неизгладимое впечатление, я даже наконец-то смирился с фактом существования такого головного убора, как агибуба, — а это дорогого стоит!

— Это личные рабы ндана-акусы Анабана, — очень тихо, почти не размыкая губ, сообщил мне Хэхэльф. — Их начальник, Хму-шули-аси, хранитель циновки, этот высокий старик в красной агибубе, неотлучно находится при ндана-акусе с момента его рождения. Сколько ему лет — даже подумать страшно! Но точно больше сотни. Если учесть, что ндана-акуса Анабан немного старше моего покойного отца, а хранителем циновки новорожденного нданы редко назначают молодого человека…

— Ничего себе! — таким же едва различимым шепотом отозвался я. И не удержался от вопроса: — А что будет, если он все-таки умрет от старости? Назначат нового хранителя циновки? Или просто упразднят эту должность?

— Не говори глупости, Ронхул, — строго сказал Хэхэльф. — Ни один хороший раб никогда не позволит себя умереть прежде своего господина. А эти люди — очень хорошие рабы. Лучшие из лучших.

— Долголетие из чувства долга? — изумился я. — Ничего себе прикладная геронтология…

— Все, Ронхул, пока помолчи, ладно? — попросил Хэхэльф. — Сейчас мне предстоит познакомить тебя с ндана-акусой Анабаном, а я — не такой уж великий дипломат. Поэтому постарайся не мешать.

— А что нужно делать? Может быть, я должен ему как-то поклониться, или?..

— Вот делать как раз ничего не надо. Обойдемся без поклонов. Просто присутствуй, и все. И самое главное — не улыбайся!

Мы миновали неподвижных стариков, смотревших на нас, как на пустое место, и вошли в дом. Коридор был таким же темным и прохладным, как все коридоры в бунабских домах, но в этом доме он оказался очень коротким и прямым. Прямо перед нами была дверь, завешанная тонкой полупрозрачной тканью, такой легкой и невесомой, словно ее соткали не люди, а специально обученные паучки.

Занавеска сама взлетела вверх, словно бы от порыва ветра, хотя я мог поклясться, что никакого ветра не было, и мы вошли в комнату. Помещение оказалось просторным и почти пустым, если не считать многочисленных ковров, ковриков и подушек, которые покрывали пол даже не одним сплошным слоем, а несколькими слоями, образуя что-то вроде пологого холмика. На плоской вершине этой насыпи был постелен большой круглый ярко-зеленый ковер с густой бахромой, похожей на настоящую живую траву. В центре ковра, опираясь на большие разноцветные овальные подушки, сидел пожилой человек в необыкновенно высокой агибубе. Высота сооружения была никак не меньше полутора метров.

У хозяина дома было такое же суровое, отрешенное лицо, как у стражей, которых мы встретили у входа. Но, в отличие от них, этот дядя был преисполнен такого нечеловеческого величия, что, если бы Хэхэльф сообщил мне, что это и есть бог по имени Варабайба, я бы, несомненно, выпалил, что уже и сам это понял.

Но царственный старик, разумеется, не был Варабайбой. Передо мной сидел ндана-акуса Анабан, владыка Вару-Чару. Тот самый человек, который стал для моего друга Хэхэльфа кем-то вроде отца и научил его всему на свете, в том числе плавать со скоростью моторного катера, улыбаться «сердечной улыбкой», а также стрелять из лука и играть на какой-то местной флейте — правда, двух последних подвигов Хэхэльф при мне пока не совершал…

Насколько я понял из объяснений Хэхэльфа, ндана-акуса Анабан был всего лишь одним из многочисленных мелких правителей острова Хой. Но словосочетание «мелкий правитель» совершенно не вязалось с его обликом, осанкой и манерами властелина Мира.

Некоторое время ндана-акуса просто смотрел куда-то перед собой, как бы сквозь нас, как мне показалось, довольно безучастно. В конце концов я начал чувствовать себя привидением, мерцающим призрачным сгустком разреженной материи, которую невозможно заметить при дневном свете. Потом он внезапно поднялся на ноги одним легким порывистым движением, словно не утопал только что в груде мягких подушек, подошел к Хэхэльфу, оглядел его с ног до головы, одобрительно кивнул, даже снисходительно похлопал его по плечу и неторопливо вернулся на место. Только после этого он внимательно уставился на меня.

Мне стало не по себе, я даже почувствовал противную дрожь в коленках, но потом наши глаза встретились, и я внезапно успокоился. Не могу сказать, будто я почувствовал, что ндана-акуса испытывает ко мне расположение или симпатию. Просто почему-то перестал нервничать, и все тут. Выдержав долгую томительную паузу, старик наконец вымолвил одно-единственное слово, что-то вроде «амана», с ударением на последнем слоге.

Это стало для Хэхэльфа чем-то вроде выстрела стартового пистолета. Он поспешно открыл рот и принялся излагать «краткое содержание предыдущих серий». На этот раз мой друг витийствовал не меньше часа. Ндана-акуса слушал его внимательно, время от времени снисходительно кивал, как бы давая понять, что болтовня моего друга пока ему не надоела.

Наконец Хэхэльф выдохся и умолк. Ндана-акуса Анабан кивнул и задумался. Я понял, что уже давно хочу в туалет, и огорчился — надо же, как некстати! Мне повезло: размышления ндана-акусы длились недолго, всего несколько минут. Потом старик заговорил, и его голос, низкий и глубокий, произвел на меня самое благоприятное воздействие. Я сразу, без всякого перевода, понял, что ндана-акуса собирается мне помочь — довольно странно, если учесть, что интонации этого величественного старца были такими же недовольными, как и его морщинистое лицо.

Закончив говорить, он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз я очень хорошо понял, что имел в виду Хэхэльф, когда говорил о «сердечной улыбке» бунаба. Взгляд ндана-акусы не был ни веселым, ни приветливым в обычном понимании этих слов, но мне вдруг стало тепло и уютно в обществе его более чем мрачной персоны. Можно сказать, я чуть ли не впервые в жизни обнаружил, что во Вселенной есть место, где меня любят: не за какие-то там гипотетические достоинства, которым здесь грош цена, а просто так, потому что я есть, как любят дерево в саду, или ручей за домом, или сухой узорный лист, который можно отыскать в траве, принести домой и положить под стекло…

Хэхэльф ответил старику коротко и, как мне показалось, взволнованно. Потом дернул меня за рукав — я-то стоял как вкопанный, переваривая свои неземные ощущения, — и мы вышли в сад.

— Все в порядке, да? — спросил я, щурясь от яркого света: все три солнышка стояли в зените, что на моей памяти случалось с ними крайне редко.

— Ага, — Хэхэльф выглядел необыкновенно довольным. — А ты сам понял, да? Ты понравился старику. Я надеялся на это с самого начала, но даже не ожидал, что между вами возникнет такая симпатия… Ндана-акуса даже захотел с тобой побеседовать, чего с ним уже очень давно не случалось. Вообще-то старик не охотник слушать чужую болтовню. «Поговорить о ценах на щенков моих чару с богатым торговцем; ответить на глупый вопрос моего старшего сына, дабы он уяснил собственное несовершенство; спросить у молодой жены, какая она у меня по счету; дать тебе дельный совет, если ты специально приедешь на Хой, чтобы его получить — это я еще понимаю. Но о чем еще можно разговаривать с людьми, Хэхэльф?» — вот что сказал он мне лет двадцать назад, и с тех пор его мнение по этому вопросу не переменилось.

— Так почему же ты не перевел мне вопросы ндана-акусы, если он в кои-то веки захотел пообщаться? — огорчился я.

— Да потому, что не было никаких вопросов, глупая твоя голова! — рассмеялся Хэхэльф. — Здесь, на Хое, только рабы быстро поворачиваются! Сейчас ндана-акуса посмотрел на тебя и выслушал твою историю в моем изложении. Теперь он будет до вечера размышлять об увиденном. А вечером будет пир, специально в честь нашего приезда. Впрочем, у них здесь каждый вечер пир, просто когда появляется гость, ему любезно сообщают, что пир не просто так, а именно в его честь… Да, так вот: если к вечеру у ндана-акусы не пройдет желание задавать тебе вопросы, он задаст их на пиру, чтобы все его домочадцы могли насладиться вашей беседой. Дядя Анабан — очень великодушный человек, хотя с виду, конечно, не скажешь…

— Как ты его назвал? Дядя Анабан? — весело переспросил я.

— Ой, тише, — поморщился Хэхэльф. — Я называл его так, пока был мальчишкой. Детям часто разрешается то, что не позволено взрослым.

— Ладно, я не стану его так называть, — пообещал я. — За это ты откроешь мне страшную тайну: где тут у них туалет?

Получив это сакральное знание из первоисточника, я быстро привел в порядок свои самые неотложные дела, и мы с Хэхэльфом отправились устраиваться. Нас сопровождал донельзя важный человек в коротенькой ярко-желтой агибубе и такой же желтой юбке, которая начиналась под мышками, но не достигала колен. Со слов Хэхэльфа я понял, что сей напыщенный тип — «хуса», тоже раб, но более низкого ранга, чем ребята в штанах, которые называются «папну». Этого достойного джентльмена звали Хвоп, и он был слугой Хэхэльфа в те времена, когда мой приятель с легкой руки своего папаши стал заложником и поселился в доме ндана-акусы Анабана.

— Понимаешь, я ведь — не родственник ндана-акусы и вообще не бунаба, поэтому услуги таких почтенных рабов, как папну, мне по чину не полагаются, — объяснил мне Хэхэльф. — С другой стороны, я был сыном знатного человека, хоть и чужака, так что считалось, что оставить меня вовсе без слуги просто неприлично. Поэтому ко мне приставили Хвопа. Невелика честь, конечно: простых рабов хуса в доме ндана-акусы разве что горшки мыть допускают, но все лучше, чем ничего… Зато сам Хвоп оказался счастливчиком: он до сих пор считается моим личным слугой. Иных обязанностей у него нет. Когда я приезжаю погостить, он мне, конечно, прислуживает. Но приезжаю-то я, сам понимаешь, редко! Поэтому большую часть времени он бездельничает: сидит в саду и грызет спелую умалу, под тем предлогом, что «хозяин ему ничего не приказывал». Что касается меня, я доволен: хоть одного человека я на своем веку уж точно сделал счастливым!

Пока он мне все это рассказывал, навстречу нам вышла нарядная коренастая женщина средних лет. За ней следовал высокий худой человек с очень большим носом и маленьким, таким же недовольным, как у прочих бунаба, ртом, одетый в нелепую короткую юбку, как и слуга Хэхэльфа. Женщина что-то угрюмо буркнула и ушла, а длинноносый незнакомец остался с нами.

— Вот человек, которому, кажется, повезло еще больше, чем Хвопу! — подмигнул мне Хэхэльф. — Этого парня зовут Вёха, и он — твой личный слуга. Хондхо — тетка, которая его привела, незамужняя сестрица дяди Анабана и управительница дома — сказала, что ндана-акуса распорядился прислать слугу в распоряжение «важного гостя». Эк ты его все-таки впечатлил!.. Насколько я в курсе твоих планов на будущее, этому счастливчику, Вёхе, осталось работать всего несколько дней, а потом он может бездельничать до глубокой старости, аргументируя это тем, что «хозяин ничего не приказывал делать». Правда, здорово?

— Здорово, — согласился я, с сомнением оглядывая своего «слугу» с ног до головы. — Только я не совсем представляю себе, как я буду отдавать ему приказы: я же языка не знаю.

— Поэтому к тебе приставили не кого-нибудь, а именно Вёху, — невозмутимо ответил Хэхэльф. — Он немного говорит на кунхё… ну, не то чтобы говорит, но несколько слов знает, если не забыл. Я его сам когда-то научил.

— Ну тогда скажи что-нибудь, — потребовал я у своего слуги. Он молчал, и я спросил: — Ты не понимаешь?

Хэхэльф решил помочь нам найти общий язык и что-то объяснил тому по-бунабски. Лицо Вёхи просветлело, и он сказал: «Жопа», — после чего уставился на меня счастливыми глазами отличника, только что выдержавшего трудный экзамен.

— Все понятно! — фыркнул я. — Твоя школа, говоришь?

— Я учил его и другим словам, — смущенно возразил Хэхэльф. — Просто остальные он, наверное, все-таки забыл…

— Ничего страшного, — решил я. — Жил же я до сих пор вовсе без слуги! И вообще, некоторые вещи можно объяснить с помощью жестов… А если мне очень припечет поделиться с этим замечательным знатоком кунхё своими душевными переживаниями, буду обращаться к тебе за помощью: ты учил этого гения, значит, тебе и расплачиваться за его невежество!

На том мы и порешили. И отправились осматривать комнаты, отведенные для нашего проживания. Надо отдать должное хозяйке дома, коренастой тетушке Хондхо: она отвела нам очень удобные апартаменты. Не просто по комнате для каждого, а своего рода «квартирку», состоявшую из трех помещений. Одна комната, самая маленькая и практически пустая, была проходной, а из нее можно было попасть в две другие, светлые просторные спальни, щедро усыпанные невообразимым количеством круглых ковриков, таких же круглых пестрых одеял и больших пухлых подушек.

Вёха и Хвоп тут же уселись на коврики в маленькой комнате и с надеждой уставились на нас с Хэхэльфом — очевидно, прикидывали, дадим ли мы им побездельничать. Я бы, наверное, дал, но Хэхэльф получил другое воспитание. Он сразу же отправил их в сад, откуда наши слуги вернулись только через полчаса, нагруженные корзиной фруктов.

— Лучше всегда иметь в своей спальне что-нибудь съестное, — объяснил мне Хэхэльф. — А то пируют здесь только по вечерам, а все остальное время крутись сам, как знаешь. То есть считается, что, если человек проголодался, он просто пойдет на кухню и возьмет там, что ему нужно. Но я хорошо знаю здешнего главного повара. Взять что-то на кухне, где хозяйничает старый Клу… Знаешь, Ронхул, я не самый трусливый парень на Хомайге, и мне довелось побывать во многих морских сражениях. Да что там морские сражения, я и с любым альганским воякой не прочь поразмяться один на один, в полном боевом вооружении! Но сунуться на кухню к дядюшке Клу за шесть часов до начала вечернего пира — увольте!

— Мне уже стало страшно, — вздохнул я. — Сейчас начну плакать и проситься домой, к маме.

— И будешь абсолютно прав! — обрадовался Хэхэльф. Порылся в корзине, извлек из нее парочку аппетитных розовых плодов неизвестного мне пока вида и объявил: — Ты как хочешь, Ронхул, а я собираюсь поваляться. Устал я!

С этими словами Хэхэльф отправился в одну из спален.

Выразить не могу, как меня обрадовало его решение. Я сам едва держался на ногах: пробуждение на рассвете, волнения в связи с официальным приемом у ндана-акусы и обилие новых впечатлений вымотали меня совершенно. Поэтому я тут же упал на груду подушек в своей комнате и сам не заметил, как уснул.

Проснулся я от того, что в соседней комнате кто-то ругался. Диалог вершился на незнакомом бунабском языке, но интонации не оставляли места сомнениям. Я открыл дверь и обнаружил, что ругаются наши с Хэхэльфом слуги. Они сидели каждый в своем углу и обменивались любезностями. Голоса звучали так, словно ребята вот-вот схватятся не на жизнь, а на смерть, но их мрачные лица при этом сохраняли совершенно бесстрастное выражение. Дверь в спальню Хэхэльфа была распахнута настежь, его самого там не было.

— Ну что, проснулся наконец? — весело спросил он меня откуда-то сзади. Я обернулся и увидел, что Хэхэльф стоит во дворе и заглядывает в мое окно.

— Разбудили! — пожаловался я.

— Да, ребята немного поцапались, — ухмыльнулся Хэхэльф. — Начали выяснять, кто из них теперь более важная персона. Мой слуга, Хвоп, считает, что он, поскольку я — почти приемный сын ндана-акусы. Так что он, соответственно, — почти папну. А твой Вёха не сдается и заявляет, что еще надо выяснить: вполне возможно, его хозяин — то есть ты! — это хозяин хвопова хозяина — то есть меня. В какой-то момент он позволил себе нахальство предположить, что ты купил меня на невольничьем рынке.

— Как же, как же! Как вчера было, помню. Иду это я по невольничьему рынку и думаю: кого бы прикупить… — прыснул я. Потом прислушался к беседе наших слуг и с любопытством спросил: — А что это значит: «Чам-чам байя агибуба»?

— Это значит: «У тебя агибуба в дерьме», — перевел Хэхэльф. — Очень серьезное оскорбление! Если бы эти двое были ндана-акусами разных областей, тут же началась бы война.

Он так заинтересовался происходящим, что уселся на мой подоконник и внимательно прислушался.

— Масса пхатма! — сказал мой слуга своему оппоненту. Я вопросительно посмотрел на Хэхэльфа. Тот наморщил лоб.

— Даже не знаю, как это перевести! Ну, скажем так: несолидный человек, не берегущий свою честь, да к тому же еще и с грязным задним проходом.

— Круто! — уважительно сказал я. — Куда уж там страмослябам с их скромным «ибьтую мэмэ»!

— Ну почему! — тоном знатока возразил Хэхэльф. — Страмослябы тоже лихо ругаются, етидрёный хряп!

— Ном тэ ном! — неслось из нашей прихожей. — Пабба рамэ! Кара умэ аа!

— Хэхэльф, будь человеком, переведи!

— С удовольствием, мой бедный необразованный друг! — великодушно отозвался он. — «Ном тэ ном» — «человек, которого подозревают в том, что он гадит в свой котел для еды». «Пабба рамэ» означает: «Я гадил в твоем огороде» — подобное заявление, как ты сам понимаешь, не всегда основано на реальных фактах! А «кара умэ аа» значит: «Человек, который засовывает еду в свой задний проход».

— Оказывается, местные ругательства отличаются ярко выраженной анально-фекальной тематикой, — заметил я.

— Чего-о-о?! — опешил Хэхэльф.

— Имею я право тоже хорошенько выругаться? Чем я хуже своего раба?

— Тоже верно, — миролюбиво согласился он.

— Акха ассу! — тем временем изрек Вёха. И веско добавил: — Атэ байя!

«Тебе снятся задние проходы моих рабов», — из Хэхэльфа мог бы получиться отличный синхронный переводчик. — «Мои рабы бьют палками дерьмо жен твоих рабов!»

— А что, у этих ребят есть еще какие-то свои рабы? — опешил я.

— Да нет, конечно. Просто так принято говорить во время ссоры.

— Ну, уже легче, — вздохнул я, — а то я и без того запутался в бунабской табели о рангах: «почтенные рабы» папну, «обыкновенные рабы» хуса… Я уж было подумал, что есть еще какие-нибудь «рабы простых рабов», совсем уж задрипанные!.. Слушай, я еще вот чего не понимаю: как может быть, что такой коротенькой фразе «Атэ байя», всего-то из двух слов, соответствует столь сложный перевод: «Мои рабы бьют палками…» — ну и так далее. Что означает слово «Атэ»? «Раб»? «Палка»? Или «раб с палкой»? Или «раб, который бьет палкой»?

— Да ничего оно само по себе не означает, — пожал плечами Хэхэльф. — Видишь ли, брань не является частью бунабского языка. Понимаешь, какое дело: бунаба говорят на том языке, который дал им Варабайба. Полагают, что это — его родной язык, поэтому бунаба очень горды тем, что говорят на языке богов. Но в языке Варабайбы совсем не было слов, подходящих для хорошей ссоры. Наверное, боги никогда не бранятся… Ну а бунаба — не боги. И когда между ними затевалась свара, они тут же начинали драться, поскольку не могли выразить свою неприязнь к противнику с помощью слов. Потом им надоело драться по пустякам и они решили, что им требуются хорошие ругательства. Началось с нескольких фраз, которые придумал тогдашний ндана-акуса Середины Острова Пхех. Он собрал всех бунаба вместе и объяснил им, что означает каждое выражение. Всем очень понравилось, так что драк сразу стало поменьше. С тех пор каждый новый ндана-акуса придумывает какое-нибудь новое ругательство или просто изменяет значение старого, о чем немедленно сообщает своим счастливым подданным и прочим жителям острова на торжественном собрании у скалы Великой Агибубы.

— А что, еще и скала такая есть? — изумился я.

— Конечно, и ты сам ее увидишь, поскольку именно туда мы и отправимся: чаще всего Варабайбу можно застать именно в тех местах. Собственно говоря, форма скалы и стала прообразом бунабских головных уборов!

— Здорово! — резюмировал я. — Слушай, а нельзя подсказать им парочку ругательств?

Я подумал, что это был бы самый простой и эффектный способ оставить свой след в истории этого экстравагантного народа.

— Ты что! — Хэхэльф почти испугался. — Эта привилегия принадлежит только ндана-акусам, даже их сыновья не имеют права высовываться со своими предложениями!

— Ладно, — усмехнулся я, — нельзя так нельзя… Им же хуже!

Перебранка наших рабов тем временем продолжалась. Пока Хэхэльф любезно читал мне краткую, но захватывающую лекцию, ребята успели наговорить друг другу множество замечательных вещей.

— Эр ту эр! — язвительно сказал Вёха.

— Лу ту лу хэк ту лу агибуба! — выпалил Хвоп.

— Твой говорит: «Ты — человек, прислуживающий своим рабам». А мой отвечает: «Ты чешешь зады моим домашним животным, в то время как мои рабы гадят в твою агибубу». Дело зашло слишком далеко, пора их приструнить, а то сейчас, чего доброго, начнется драка, — решил Хэхэльф. Он спрыгнул на устланный коврами пол моей комнаты, подошел к переругивающимся слугам и веско сказал им: — Ык! Ун де ак!

Наши суровые слуги тут же умолкли и с неописуемо мрачным видом уставились куда-то вдаль.

— Пошли купаться, Ронхул, — весело предложил мне Хэхэльф. — Здесь в саду до фига бассейнов: с теплой водой, с холодной водой, с морской водой, с дождевой — на любой вкус!

— Пошли, — обрадовался я. И с любопытством спросил: — А что ты им сказал?

— А, ничего особенного, — отмахнулся Хэхэльф. — Просто велел им заткнуться. И добавил «ун дэ ак» — это ругательство, обозначающее человека, который унижается перед своими рабами в присутствии их рабов… Ну, не то чтобы я действительно имел в виду именно это, просто использовал самый доступный способ выражения, чтобы сказать ребятам, что они ведут себя недостойно.

Я восхищенно покачал головой, ошеломленный сказочными возможностями бунабской ненормативной лексики, и мы отправились купаться, поскольку нет лучшего занятия для праздного человека в теплый день.

Во дворе тем временем полным ходом шли приготовления к пиру. Многочисленные «почтенные рабы» папну, все как один в высоких агибубах и широких штанах, неторопливо раскладывали на примятой траве круглые циновки и пухлые подушки. Ребята действовали неторопливо, как настоящие художники: положив на землю очередной предмет, отходили на несколько шагов и смотрели, как выглядит вся композиция в целом. К тому моменту, как солнышки решили спуститься пониже, а я понял, что несколько переборщил с водными процедурами, эти вдохновенные парни наконец закончили работу над своей инсталляцией: большой пестрый круг из подушек и циновок благополучно сомкнулся. Начался новый этап священнодейства, папну принялись расставлять многочисленные столовые приборы: миски, мисочки и совсем уж крошечные блюдечки, пока совершенно пустые.

Я понял, что не доживу до начала всеобщего чревоугодия, и отправился в свою комнату, где тихо, по-партизански уничтожил несколько здоровенных плодов странного вида, но совершенно уникального вкуса.

— Все у тебя не как у людей! — огорчился Хэхэльф.

Он застукал меня за поеданием последнего, самого экзотического, плода из его утренних запасов, немного похожего на смешной головной убор бунаба: тоже своего рода «сапожок». На вкус сей дар природы напоминал, как ни странно, сдобную булку.

— Кое-что у меня, как у людей, можешь мне поверить! — успокоил я своего скорбящего друга.

— Ну, может быть, кое-что, — вздохнул он. — Но кто же так объедается за полчаса до пира?

— Я объедаюсь. А что, было бы лучше, если бы я лег и умер? — возмутился я. — Я ведь даже не завтракал.

— И кто тебе виноват? — Хэхэльф озабоченно покачал головой. — Теперь ты, пожалуй, ничего жрать не станешь под предлогом, что, дескать, сыт. Хозяева, чего доброго, разобидятся: пир все-таки в нашу честь. Оно тебе надо?

— Разобидятся, говоришь? — помрачнел я. — Ладно, сделаю над собой героическое усилие и съем еще что-нибудь.

«Что-нибудь» делу не поможет, — строго сказал Хэхэльф. — Ты даже не представляешь себе, Ронхул, сколько надо съесть, чтобы бунаба убедились, что тебе по душе их угощение… Нет, без масла сагыд тут не обойдешься!

— Что за масло такое? — заинтересовался я.

— О, это по-настоящему чудесная вещь, — заверил меня Хэхэльф.

— Его едят? — не отставал я.

— Нет, его не едят. Маслом сагыд мажут брюхо, — совершенно серьезно объяснил он. — А вот уже потом едят. Столько, что страшно делается! И без тяжелых последствий: ты даже не разжиреешь особо от такой пирушки. И уборную не придется отстраивать заново после того, как ты посетишь ее поутру… Слышал когда-нибудь выражение: «Жрет как не в себя»? Ну вот, именно это и происходит с человеком, который намазал живот маслом сагыд. И сейчас тебе придется познакомиться с этим чудесным средством на собственном опыте, а не то плакала моя дипломатия!

— Надо так надо, — нерешительно согласился я. — А со мной точно не начнут твориться всякие странные штуки, как от твоей хваленой кумафэги?

— Никаких странных штук! — пообещал Хэхэльф. — Никаких чудес, за исключением зверского аппетита: ты сам себя не узнаешь!

— Ладно, — вздохнул я, — уговорил. Давай сюда свое масло.

Хэхэльф отправился в свою комнату и принялся с остервенением рыться в дорожных сумках. Этому удовольствию он посвятил добрую четверть часа. Наконец вернулся ко мне, неописуемо гордый свершенным подвигом, и торжественно потряс перед моим носом небольшой керамической бутылочкой. Аккуратно вытащил пробку, сунул драгоценный сосуд мне в лапы и нетерпеливо взмахнул рукой — дескать, давай, не тяни.

Я осторожно понюхал содержимое бутылочки: пить мне его, по счастию, не предлагали, но мазать чем попало собственный живот тоже не слишком хотелось. Вопреки опасениям, запах мне очень понравился: масло сагыд пахло, как увядшая роза, медом и жухлой травой.

— И что я теперь должен делать? — спросил я Хэхэльфа. — Как им пользуются?

— Вот бестолочь! — почти нежно сказал он. — Просто расстегни рубаху, плесни немного масла на ладонь и намажь свое тощее брюхо: не велика наука!

— Тебе все «просто»! Откуда я знаю: может быть, положено мазать какой-то определенный участок живота? — возразил я, слегка обиженный словом «бестолочь».

«Определенный участок» мазать не надо! Только брюхо… Ладно, ладно, не скрипи зубами, грозный Ронхул Маггот. Если очень обиделся, можешь сказать мне «масса пхатма», я переживу!

— Масса пхатма, — с удовольствием повторил я, и мы оба расхохотались, как дети, оставленные без присмотра и тут же пустившиеся соревноваться в употреблении запретных, но заманчивых «взрослых» словечек.

— Несолидный! Человек! Не берегущий свою честь! Да к тому же еще и с грязным задним проходом! — сквозь смех простонал я.

— Ишь ты, сразу запомнил! — восхитился Хэхэльф.

Потом я все-таки выполнил его нехитрую инструкцию и осторожно намазал живот густой темной жидкостью, на ощупь действительно напоминающей масло.

— Вот и молодец, — обрадовался Хэхэльф. У него был вид заботливой мамаши, убедившей свое чадо принять прописанную доктором горькую микстуру. — Можешь застегнуться. Или ты теперь собираешься всегда ходить в таком виде?

— Рубаха испачкается, — проворчал я. — Пропадет. Жалко же!

— Не испачкается, — заверил меня Хэхэльф. — Масло уже почти впиталось, сам посмотри.

Я опустил глаза и с изумлением обнаружил, что мой живот снова стал почти таким же чистым, как после купания. Пока я пялился на сие чудо, слово «почти» перестало быть актуальным: последнее темное пятнышко бесследно исчезло с моей кожи.

— Круто! — восхитился я, застегивая маленькие непослушные пуговицы, скользкие, как стекло. Потом прислушался к своим ощущениям и с удивлением сказал: — Знаешь, пока ничего не происходит. Я по-прежнему не чувствую себя голодным.

— Ничего, скоро почувствуешь! — оптимистически заверил меня Хэхэльф. — Требуется некоторое время, чтобы масло сагыд как следует пропитало твои потроха. Оно и к лучшему: пир начнется не раньше, чем через четверть часа.

Вынужден признаться: я не дождался начала пира. Минут через десять я понял, что просто погибну, если немедленно не съем хоть что-нибудь. К счастью, существовала корзина с плодами, опустошенная всего наполовину. Я извлек оттуда спелую умалу и захрустел, как оголодавший кролик.

— Ты бы все-таки прожевывал, — сочувственно сказал Хэхэльф. — Так ведь и подавиться можно! Держи себя в руках, Ронхул: вечер только начинается!

— Ты сам намазал меня этой дрянью, — проворчал я, — а теперь выпендриваешься… Раньше надо было думать!

Тем не менее Хэхэльфу как-то удалось сдержать мой первый стихийный порыв жрать все, что под руку подворачивается. А потом я и сам взял себя в руки: ко всему можно притерпеться, если припечет. По крайней мере, когда пришло время идти во двор, я не рычал при виде пищи и вообще вел себя вполне прилично.

Нам достались почетные места: Хэхэльфа усадили по правую руку от пустующего пока места ндана-акусы, а меня — рядом с ним. Сервировка оказалась скромной. Перед нами стояли пустые миски разных размеров и лежали большие трезубые вилки. От знакомых мне столовых приборов они отличались тем, что острия их зубцов располагались не на одной прямой линии, а являлись вершинами равностороннего треугольника. Оно к лучшему: тщетные попытки отличить рыбный нож от десертной вилки обычно лишают меня душевного равновесия.

— А где ндана-акуса? — шепотом спросил я Хэхэльфа. — Что, он передумал общаться?

— А кто его знает, — пожал плечами Хэхэльф. — Но то, что его пока нет, — это нормально. Ндана-акуса всегда появляется примерно через час после начала пира: во-первых, чтобы продемонстрировать окружающим свое презрение, во-вторых, дабы дать всем понять, что он не торопится набить желудок… Ну и еще потому, что в начале пира все так голодны, что уделяют ндана-акусе недостаточно внимания, а ему это не нравится…

— Мудрое решение! — удивленно согласился я. — И самое главное: все довольны.

Потом я сказал себе: «можно», — и принялся вовсю демонстрировать гостеприимным хозяевам свое уважение. Уписывал за обе щеки все, до чего мог дотянуться, не слишком заботясь об этикете, благо и сами бунаба о нем не слишком заботились. Они дружно пережевывали пищу и практически не общались, только время от времени что-то неприветливо бурчали: насколько я понял, просто просили своих соседей по застолью передать им то или иное блюдо.

— Я же говорил тебе, что на кухне этого дома хозяйничает настоящий монстр! Готов поклясться, что для большинства домочадцев это первая трапеза за день, — ехидно шепнул мне Хэхэльф.

В самый разгар этого «веселья» из глубины сада вышла самая невероятная компания, какую только можно себе представить. Большие, почти в человеческий рост, толстые, мохнатые создания, этакие пушистые «холмики» с короткими лапками, маленькими аккуратными, почти кошачьими ушками, черными блестящими глазками-бусинками и неописуемо большими щеками — Дизи Гиллеспи обзавидовался бы! Удивительные звери были одеты в разноцветные передники. Из кармашков торчали трезубые вилки вроде тех, которыми были вооружены все участники пира.

Из дома тут же выскочили несколько рабов с ковриками под мышками и мисками в руках. Они поспешно расстелили коврики на некотором отдалении от нас, расставили котлы с едой и рванули в дом, чтобы через некоторое время появиться с новыми порциями. Толстые звери чинно расселись по местам, достали из карманов свои вилки и принялись за еду. Я смотрел на все это, разинув рот, временно забыв даже о непреодолимом чувстве голода, масле сагыд и прочей мистике Хомайских островов.

— Кто это, Хэхэльф? — шепотом спросил я.

— Это? Это кырба-ате, — с набитым ртом ответил он. — Впрочем, бунаба называют этих замечательных толстяков «шубабодо». Хочешь сказать, что никогда раньше их не видел? Вообще-то на Мурбангоне их хватает. Хотя, конечно: Землю Нао они не очень-то жалуют, а ты в основном там околачивался…

— А кто такие эти кырба-ате? Что они здесь делают?

— Как — что? Сам не видишь: едят! — пожал плечами Хэхэльф. — Они всегда едят. Вот уж кому не требуется масло сагыд! Они каждый вечер приходят к ндана-акусе, когда в доме начинается пир. Тут уж хочешь не хочешь, а корми гостей!

— Это обязательно?

— Вообще-то, конечно, не обязательно. Но весьма желательно. Кырба-ате — звери Мараха. А с Мараха лучше не ссориться: ни с людьми Мараха, ни с животными, ни даже с деревьями… И потом, если ндана-акуса не будет кормить их на пирах, они повадятся на его огороды. Здесь земля добрая, урожай следует за урожаем: сегодня сорвал умалу, а завтра на ее месте уже новая пробивается… Но если кырба-ате начнут ходить на твой огород, можешь искать себе новое занятие, чтобы прокормиться: тебе ничего не останется!

— Страсти какие! — уважительно сказал я. — Настоящий рэкет!

— Ну, для ндана-акусы Анабана приглашать к себе десяток кырба-ате каждый вечер — не проблема, сам понимаешь, — заверил меня Хэхэльф. — Зато он может хвалиться перед соседями своим богатством: говорит им, что кормит всех окрестных кырба-ате. Такое удовольствие мало кому по карману. А они за это не трогают огороды: ни его собственные, ни его людей… Ну вообще-то, бывает, побезобразничают иногда, но только изредка, чтобы их уважать не перестали!

— Ну дела! — изумленно сказал я. И робко спросил: — А местные жители на них не охотятся? Они на вид такие славные… и совершенно беззащитные: ни клыков, ни когтей!

— Смеешься? — Хэхэльф даже на месте подпрыгнул от удивления. — Охотиться? На кырба-ате? Они же Мараха, дурень!

— А в чем это выражается? Я имею в виду: они умеют делать какие-нибудь чудеса, как люди Мараха?

— Еще бы! — с энтузиазмом кивнул Хэхэльф.

— А какие? — не отставал я.

— Понятия не имею, — он пожал плечами. — Они никому об этом не рассказывают… Да ты жуй давай! Тетя Хондхо уже на тебя подозрительно косится. Наверное, ей кажется, что ты недооцениваешь жареные плавники рыбы бесеу[59] в сладком соусе из плодов улидибу… Зря я, что ли, столько масла сагыд на тебя перевел? Неужели уже наелся?

— Нет, конечно, — вздохнул я. — Просто эти удивительные зверушки… Глаз отвести не могу!

— Ты бы действительно лучше жрал, чем на нас пялиться. А то тощий такой — смотреть противно! — внезапно сказал один из мохнатых гостей, обернувшись к нам. Он говорил громко, четко и, судя по всему, на языке кунхё — по крайней мере, я его сразу понял.

— Ничего себе, — упавшим голосом сказал я. — Скажи, Хэхэльф, здешний повар добавляет кумафэгу во все блюда или только в некоторые? Предупреждать надо…

— Никто никуда кумафэгу не кладет, ты что, спятил? — он озадаченно покачал головой. — С чего ты взял?

— Они со мной разговаривают, эти зверушки, — пожаловался я. — Сейчас в беседу вступят мои ботинки… Знаешь, мне уже не смешно!

— А, ты решил, что тебе мерещится! — рассмеялся Хэхэльф. — Не переживай, кырба-ате действительно говорят, да еще и на всех языках, какие только есть в мире Хомана, как и все прочие Мараха… Правда, деревья Мараха крайне редко говорят вслух, но такое с ними все-таки иногда случается.

— Давай-давай, жуй, — снова ворчливо сказал мне пушистый кырба-ате, — и нам не мешай. Потом, когда мы поедим, можешь подойти поближе, если уж тебе так припекло.

— Слышал? — весело спросил меня Хэхэльф. — Экий ты, оказывается, обаятельный, Ронхул Маггот: даже кырба-ате согласны подпустить тебя поближе. Вообще-то они нашего брата, человека, не слишком балуют вниманием…

Тут у меня случился очередной приступ обжорства, и я наконец оставил его в покое. Все к лучшему: по крайней мере, тетушка Хондхо смогла убедиться в моей лояльности к жареным плавникам рыбы бесеу.

Ндана-акуса Анабан появился, как и предсказывал Хэхэльф, примерно через час. Оглядел всех присутствующих с таким выражением лица, словно оказался в обществе отравителей, клятвопреступников и предателей сотрапезников, и уселся на подушки между Хэхэльфом и своим старшим сыном, нданой, местным «принцем Уэльским» со странным трехступенчатым именем Рэй И До, молчаливым мужчиной средних лет, почти столь же величественным, как его отец, и таким же недовольным. Хэхэльф сообщил мне, что ндана Рэй И До — «человек степенный и с правильным мнением» — среди бунаба это считалось самым крутым комплиментом.

Некоторое время ндана-акуса Анабан брезгливо разглядывал поставленную перед ним еду, потом все-таки снизошел до того, чтобы ее продегустировать, и что-то буркнул себе под нос.

— Он говорит, что еда не так отвратительна, как могла бы быть, если учесть, что все повара в этом доме — бездарные бездельники, — перевел мне Хэхэльф. И добавил: — На самом деле он так не думает, и все это знают, просто ндана-акуса должен все время быть недовольным, иначе его постепенно перестанут уважать.

— Будешь смеяться, но у него имеется куча единомышленников в любом из известных мне Миров, — кивнул я.

Ндана-акуса внезапно заинтересовался нашей беседой и потребовал перевода. Хэхэльф тут же склонился к нему и что-то забубнил. Ндана-акуса выслушал его речи и удовлетворенно прикрыл веки. Мне показалось, что он остался доволен услышанным. Потом я снова набросился на еду: проклятое зелье действительно превратило меня чуть ли не в прета, несчастного обитателя мира голодных духов.

— Ндана-акуса весьма удивлен тем, что ты бывал в разных Мирах, и спрашивает, нравится ли тебе наш Мир, — внезапно зашептал Хэхэльф. Я призадумался.

— Скажи, что поначалу, когда я попал в Землю Нао, он мне совсем не понравился, — честно ответил я. — Потом дело пошло лучше, и я начал находить в нем некоторую приятность — до тех пор, пока не повстречался со страмослябами… А потом я попал в Сбо и решил, что этот Мир — славное местечко. Ну а с тех пор, как моя нога ступила на Хой, я не перестаю благодарить судьбу за то, что она меня сюда привела. — Признаться, в финале я слегка приврал: вежливость обязывала.

Хэхэльф принялся переводить мое выступление своему покровителю. На сей раз ндана-акуса переваривал информацию не слишком долго: по крайней мере, я не успел забыть, о чем мы говорили.

— Он сказал, что ты очень мудрый, хоть и демон, — сообщил мне Хэхэльф. — Ндана-акуса просил меня сказать тебе, что он с тобой согласен: Земля Нао вызывает у него величайшее отвращение. От себя добавлю, что это отнюдь не пустые слова: все бунаба терпеть не могут обитателей Земли Нао и лелеют мечты о том, как однажды с помощью Варабайбы займут их место на Мурбангоне. У них, знаешь ли, большие завоевательские амбиции… Потом ндана-акуса изволил добавить, что сама по себе земля Мурбангона — неплохое место, так что тут ты тоже прав. Что касается страмослябов, о таких гадостях здесь не принято говорить за столом… Кроме того, ндана-акуса снисходительно согласился с тем, что Сбо — не самое плохое из поселений на Хомайге, поскольку добрую треть населения составляют его соотечественники, хойские бунаба. Ну и разумеется, похвалив Хой, ты обмазал медом его суровое сердце, сам понимаешь!

— По крайней мере, я на это надеялся, — улыбнулся я.

Ндана-акуса Анабан тем временем вошел во вкус. Старик жаждал общения. Он снова поманил Хэхэльфа и что-то забубнил. Когда Хэхэльф повернулся ко мне, он выглядел очень довольным.

— Ндана-акуса говорит, что ты так ему понравился, что он с удовольствием пригласил бы тебя поселиться в его доме и жениться на одной из его дочерей или сестер, на выбор… Правда, не на твой, а на их выбор, но это не имеет значения, поскольку такое счастье тебе все равно не светит: ндана-акуса хорошо понимает, что тут есть два непреодолимых препятствия. Во-первых, ты демон и собираешься исчезнуть в конце года, а во-вторых, — Хэхэльф сделал драматическую паузу и с удовольствием закончил: — На его взгляд, ты слишком уродлив, так что с женитьбой все равно ничего не получится.

— Я слишком уродлив? — растерянно переспросил я. — Вот уж не думал!

Вообще-то я никогда не был столь невысокого мнения о своей внешности, даже в юности, когда человек способен совершенно искренне горевать из-за формы своего носа, подбородка или, не приведи господи, прыщика на щеке. Поэтому заявление ндана-акусы показалось мне обыкновенным оскорблением, и я недоумевал: зачем ему это понадобилось? Еще один милый местный обычай — так, что ли?

— Не обижайся, Ронхул, — подмигнул Хэхэльф. — Ндана-акуса говорил совершенно искренне, он не хотел тебя обидеть. Более того, он тебе сочувствует. Видишь ли, по меркам бунаба ты действительно жуткий урод! У тебя круглые глаза, улыбчивый рот, бледная кожа и слишком светлые волосы — именно то, что здесь считается самыми большими недостатками. Не переживай, у меня те же проблемы. Мои друзья бунаба искренне мне сочувствуют и постоянно уговаривают своих сестричек выскочить за меня замуж: они совершенно уверены, что я до сих пор не женат именно потому, что ни одна женщина в здравом рассудке не свяжет со мной свою судьбу… Но по сравнению с тобой я, конечно, почти красавчик! По крайней мере, кожа у меня загорелая, а улыбаться эти ребята меня давным-давно отучили.

— Ладно, переживем, — усмехнулся я. — В конце концов, все к лучшему, а то пришлось бы жениться, просто из уважения к хозяевам дома…

— Я скажу ндана-акусе, что ты ценишь его заботу, но, поскольку сам осведомлен о собственном уродстве, просишь его не хлопотать о твоей личной жизни, дабы не повергать в ужас женщин, живущих в этом гостеприимном доме, — решил Хэхэльф.

Ндана-акуса Анабан внимательно его выслушал и посмотрел на меня с настоящим отеческим сочувствием, а потом наконец приступил к трапезе.

Я же заметил, что кырба-ате уже опустошили свои миски, и снова обернулся к Хэхэльфу.

— Меня не сочтут хамом, если я на время покину общество и подойду к этим говорящим зверушкам? А то они уже все съели, еще уйдут…

— Ну что ты, конечно, обязательно к ним подойди, — кивнул Хэхэльф. — Когда я сказал ндана-акусе, что кырба-ате обратили на тебя внимание и согласились поболтать с тобой в конце вечера, твои ставки рванули вверх со страшной силой!

Я тут же отправился к кырба-ате. Всяческая живность — это моя слабость, не удивительно, что грозные «собачки» чару не стали грызть своими крокодильими зубками мою беззащитную задницу: я всегда отлично ладил с представителями фауны, даже с кусачими. Но кырба-ате были не просто очаровательными толстыми комками меха, а говорящими зверями Мараха, поэтому я здорово волновался. У меня имелся опыт общения с людьми Мараха, и я, при всем желании, не мог назвать его позитивным.

— О, явился! А мы тебя уже ждали, все хотели спросить: с какой стати ты на нас весь вечер пялился? — тут же сварливо спросил один из пушистых холмиков.

— Вы показались мне очень красивыми, — искренне ответил я. — Красивыми и… удивительными!

— Да, мы красивы, — важно согласился зверь. — Но что в этом удивительного?

— Может быть, ничего, но я видел вас впервые в жизни, — смущенно признался я.

— Как такое может быть? — теперь пришла очередь кырба-ате удивляться.

— А я здесь совсем недавно, — объяснил я. — Не только на Хое, а вообще в мире Хомана.

— Вот так так! Ну и как тебя сюда занесло, человек? — ворчливо спросил один из мохнатых толстяков, тщательно вытирая свою вилку большим круглым листом невысокого кустика, росшего поблизости. — Только не говори, что ты не человек, а демон: самый обыкновенный человек, это невооруженным глазом видно. Нас не проведешь!

Я опешил от его словесной атаки и хлопал глазами, пытаясь сообразить, что бы такое ответить.

— Рассказывай свою историю, только коротко, — проворчал другой кырба-ате. — Или вовсе ничего не рассказывай: ну какая у тебя может быть история? А нам уже пора по домам, ужинать и спать.

— Ужинать?! — Я не удержался от кривой усмешки. — А здесь вы что делали?

— Вот глупый человек! Какой же это ужин? Так, баловство одно! Сюда мы ходим только для того, чтобы дать хозяину дома возможность засвидетельствовать нам свое уважение, — объяснил он. — А настоящий ужин может быть только дома, в норке, под любимым одеялом…

— Ты давай, не отлынивай, рассказывай свою историю! — потребовал еще один кырба-ате. — В десять слов уложишься?

Я растерянно помотал головой.

— Ладно, пусть будет больше слов, но не увлекайся! — великодушно решили мохнатые толстяки.

Я старался изо всех сил. В конце концов мне удалось рассказать историю своих скитаний по миру Хомана за пять минут — своего рода рекорд.

— Ну вот, действительно ничего интересного! — вздохнул тот кырба-ате, который все это время старательно вытирал вилку. Он наконец счел ее достаточно чистой и положил в карман своего цветастого передника.

— Да ты не огорчайся, — сказал другой. — У вас, людей, почти никогда не бывает интересных историй! Так уж вы устроены… С тех пор как на Хой приезжал акуса-па-хумха Малого Халндойна, который добавляет в острый соус яд морской змеи керадбы,[60] я ни разу не слышал, чтобы из человеческих уст звучало что-то заслуживающее внимания!

— Люди вообще очень странные существа, — вмешался еще один. — Например, у вас почти совсем не растет шерсть. Ну, это я еще кое-как могу понять: природа обидела. Но вы же — разумные существа! Почему вы не носите шубы, чтобы замаскировать свои голые бледные тела? — И он возмущенно умолк.

— Ладно, — проникновенно сказал я, — вы меня убедили. Я непременно постараюсь раздобыть себе шубу. И буду ее носить, честное слово!

— Вот и умница, — снисходительно одобрили меня кырба-ате. — Вот ведь, какой молодец: вроде человек — а соображает!

— Ты тут с нами зря время теряешь, — вдруг сказал одни из кырба-ате. — Вернуться домой мы тебе не поможем, хотя могу наперед сказать, что все у тебя рано или поздно будет хорошо, особенно если ты действительно начнешь носить шубу. А теперь иди и ешь. А то такой тощий — смотреть на тебя противно!

— И щеки впалые! — с отвращением добавил другой. — Как можно так скверно обращаться со своим телом?! Оно же у тебя одно-единственное, казалось бы, о чем еще заботиться, а ты ни щек не наел, ни боков, ни задницы…

Я вернулся на свое место, с трудом сдерживая запрещенную правилами бунабского этикета улыбку.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Хэхэльф.

Я кратко пересказал ему содержание нашей беседы.

— Слушай, Ронхул, это просто здорово! — просиял он. — Если уж кырба-ате говорят, что у тебя все будет хорошо, значит, так оно и есть: они редко что-то предсказывают, но никогда не ошибаются. На то они и Мараха! В свое время они так же небрежно предсказали мне, что я уеду с Хоя и буду возвращаться сюда только погостить. Тогда это был большой вопрос, поскольку мой батюшка нарушил взятые им обязательства, и по правилам меня не то что отпускать домой — оставлять в живых не следовало… Ндана-акуса, конечно, не собирался меня убивать: к этому моменту он успел потратить слишком много времени на мое обучение, чтобы просто так взять и уничтожить результаты своих усилий. Но и отпускать домой он меня тогда не собирался… Извини, Ронхул, но вечер воспоминаний закончен: я должен рассказать нашему хозяину о твоей беседе с кырба-ате.

Они довольно долго шушукались, потом Хэхэльф повернулся ко мне.

— Ндана-акуса спрашивает, когда тебе будет угодно отправиться в путь, к Варабайбе? Обычно он сам принимает решения и не дает себе труд советоваться с другими заинтересованными лицами, а тут спросил! Понимаю, что ты скажешь: «Завтра же!» — и полностью разделяю твое нетерпение. Но я тебя умоляю: сделай несчастное лицо, чтобы ндана-акуса увидел, как тебе не хочется покидать его гостеприимный дом. А то затаит обиду, мне же потом и расхлебывать…

Я послушно скорчил скорбную рожу: никаких проблем! Достаточно было вспомнить суровых Вурундшундба и их прогноз касательно моего светлого будущего в каких-то чудовищных Гнездах Химер, чтобы загрустить почти по-настоящему: невзирая на оптимистические пророчества мохнатых мудрецов, моя судьба по-прежнему висела на волоске…

Пока Хэхэльф рассказывал ндана-акусе о том, какие чудовищные сожаления мы оба испытываем в связи с необходимостью отправиться в путь прямо завтра, я мрачнел все больше и больше, пока не понял, что еще немного, и какая-нибудь из бунабских красоток решит, что я вполне подхожу для семейной жизни. По крайней мере, мой основной недостаток — «улыбчивый рот» — был полностью ликвидирован.

— Он сказал: «Завтра — так завтра!» — бодро сообщил мне Хэхэльф. — Пожалуйста, постарайся заплакать! Ндана-акусе будет приятно увидеть, что предстоящая разлука разрывает твое сердце.

— Заплакать сложно, — неуверенно протянул я, но сделал все, что мог: закрыл лицо руками и издал несколько сдавленных всхлипов, а когда отнял руки от лица, мои глаза были по-настоящему мокрыми — я ухитрился незаметно, но очень сильно надавить на их внутренние уголки.

— Сойдет, — похвалил меня Хэхэльф. — Ты просто на лету схватываешь!

Ндана-акуса с интересом посмотрел на мое несчастное лицо и, кажется, преисполнился сочувствия. Во всяком случае, бедняга Хэхэльф был вынужден в течение получаса переводить мне его глубокомысленные рассуждения о мимолетности приятных мгновений, которые, тем не менее, можно сохранить в каком-то таинственном уголке сердца…

Вечер завершился концертом художественной самодеятельности. На поляне появились печальные серьезные люди в странных одеждах. Все бунаба, на мой взгляд, одеваются странно, но у меня создалось впечатление, что эти ребята решили надеть на себя все содержимое своего гардероба сразу. На них были и штаны, и длинные цветастые юбки с разрезами, и коротенькие «пляжные» топики, берущие начало под мышками и выставляющие на всеобщее обозрение узкую полоску загорелого поджарого живота. Не удовлетворившись достигнутым эффектом, музыканты украсили себя многочисленными пестрыми лентами, косынками и шарфами. Тяжелая рука какого-то местного дизайнера приложилась даже к агибубам, почти утонувшим в ворохе ярких тканей.

Некоторые пришли налегке — чуть позже выяснилось, что это были певцы, а четверо принесли с собой музыкальные инструменты. Один вооружился неким подобием банджо и смычком, другой — маленькой, почти игрушечной голубой дудочкой, третий притащил с собой сразу два барабана: длинный и узкий, словно изготовленный из куска водопроводной трубы, и короткий, напоминающий пухлую подушку ндана-акусы. Больше всего меня удивил загадочный музыкальный инструмент, похожий на своего рода бант: два расклешенных стаканчика, соединенных между собой узкими концами. В месте соединения имелось своеобразное утолщение, слегка напоминающее узел «банта».

— Этот инструмент называется «сум», — пояснил Хэхэльф. — Играть на нем — самая сложная наука: лично у меня так ничего и не получилось…

— А прочие инструменты? — лениво поинтересовался я.

— Длинный барабанчик называется «балух», короткий — «инайма»; смычковый инструмент — «ладуба», а голубая дудочка — это бунабская флейта «ута». Вот на уте я в свое время играл неплохо! — Он мечтательно умолк, а потом прибавил: — У бунаба совершенно необычная музыка, мелодичная, берущая за душу и ни на что не похожая. Недаром эти ребята, бузы, считаются не просто музыкантами, а «маленькими жрецами», сам сейчас оценишь!

Я оценил. Бунабские песни показались мне на удивление мелодичными и неописуемо печальными. Сами бунаба были благодарными слушателями: эти и без того унылые ребята окончательно пригорюнились, а некоторые даже пустили слезу. Через некоторое время все слушатели дружно рыдали. Я не преувеличиваю, на смуглых щеках блестели ручейки слез, даже сам ндана-акуса величественным жестом утирал глаза.

— Бунаба — довольно суровые люди, особенно с виду, — пояснил Хэхэльф. — Единственное, что может их растрогать, — это красивая мелодия. Чем печальнее, тем лучше. Могут рыдать до утра и не заметят, как уходит время… Каюсь, мне так и не удалось разделить это их увлечение. То есть музыка мне нравится, но слезы из глаз почему-то не текут… У тебя тоже, да?

— Не текут, — согласился я. — Знаешь, я думаю, все дело в воспитании: в детстве мне все время твердили, что «настоящий мужчина» не должен плакать, ни при каких обстоятельствах. Теоретически понимаю, что это чушь, но привычка есть привычка!

— Вот-вот! — обрадовался Хэхэльф. — Я-то думал, у меня одного такие проблемы…

Вечер завершился под хоровые рыдания суровых бунаба, не испорченных «комплексом мачо». Я отправился спать, растроганный и умиленный: вот это, я понимаю, благодарная публика!

Глава 10

Паломничество к Варабайбе

На новом месте мне спалось просто отлично: все эти подушечки и коврики оказались отличным материалом для строительства уютного гнезда, в недрах которого я почувствовал себя защищенным от всех бед, потрясений и неожиданностей. Мне повезло: спали в этом доме долго и со вкусом, подъемов на рассвете здесь не практиковали, следовательно, ни одна голосистая сволочь не заявилась в мою спальню с первыми лучами первого солнца, чтобы пожелать «доброго утра», поэтому мне удалось выспаться.

Впрочем, «голосистая сволочь» все-таки заявилась, но только с первыми лучами последнего из трех солнышек, которое сегодня собралось посетить небо лишь после полудня.

— Ронхул, ты тут так здорово устроился, и мне очень жаль, что приходится тебя будить, но нам пора собираться в дорогу, — виновато сказал Хэхэльф. Он стоял на пороге моей спальни и с нескрываемым любопытством рассматривал сооруженное мною гнездо.

— Было бы что собирать! — сонно возразил я. — Что касается моих вещей, я их даже не распаковывал…

— Я заметил, — кивнул он. — Поэтому не разбудил тебя два часа назад. Но уже пора ехать, а ты ведь еще наверняка захочешь умыться и перекусить…

— Ага, перекусить… предварительно обмазавшись твоим маслом сагыд с ног до головы, — вздохнул я, с содроганием вспоминая невероятное количество уничтоженной вчера пищи.

— Кстати, — заметил Хэхэльф, — мне кажется, было бы неплохо, если бы ты подарил ндана-акусе парочку мешочков с кумафэгой. Он не ждет от тебя никаких подарков, но тем лучше: это будет настоящий сюрприз! Тем более тебе, насколько я понял, все равно не жалко…

— Мне не жалко, — согласился я. — Могу хоть всю оставить: жил же я до сих пор без кумафэги и как-то не умер…

— Вот всю не надо! — веско сказал Хэхэльф. — Никогда заранее не знаешь, что тебе понадобится в дороге. Думаю, три мешочка совершенно достаточно: даже одна порция кумафэги считается самым ценным подарком, какой только можно придумать, а при обмене за нее можно получить дюжины две самых лучших агибуб, или дюжину агибуб и лодку, или…

— Я уже понял, что являюсь самым богатым человеком на всех островах Хомайского моря, — улыбнулся я. — Чего я не понимаю — это как сунуться к ндана-акусе со своим бесценным даром? Он такой важный дядя…

— Правильно! — согласился Хэхэльф. — Здесь принято оставлять подарки на пороге его комнаты и убегать, производя как можно больше шума, чтобы ндана-акуса велел кому-нибудь из своих рабов выйти и посмотреть, что творится. Раб непременно найдет подарок и принесет его своему господину. Все это считается изысканным придворным этикетом, а вот если сунешь подарок в руки ндана-акусе, можно и по морде схлопотать! Но я нахожусь в очень теплых отношениях со старыми доверенными рабами ндана-акусы, с тех самых пор, когда они гонялись за мной по всему побережью после того, как я упражнялся в стрельбе из лука по кончикам их парадных агибуб, поэтому мы можем просто передать твой подарок через них.

— Давай так и сделаем, — обрадовался я. — Передай ему, пожалуйста, три… нет, даже четыре мешочка кумафэги, пусть знает наших! А я пока действительно умоюсь…

Когда мы с моей дорожной сумкой вышли из дома, готовые к трудностям пешего похода вглубь острова Хой, меня подкарауливал очередной сюрприз, скорее приятный, чем нет. У ворот выстроился своеобразный караван: больше десятка уже хорошо знакомых мне «свинозайцев». Но и кровожадный Куптик, запряженный в телегу Мэсэна, и перекрашенные «лже-свиньи» на корабле страмослябских пиратов, очевидно, являлись самыми мелкими представителями этой породы. Зверюги, с которыми мне довелось встретиться сейчас, оказались настоящими великанами. У доброй половины на спинах были установлены большие яркие сооружения, больше всего похожие на расписные бочки. Остальные были навьючены тюками с грузом.

— Что это? — спросил я Хэхэльфа.

— Как что? Звери абубыл, — невозмутимо ответил он. — На них мы и поедем. А ты думал, пешком пойдем? Хой — большой остров, я тебе уже говорил?

— Говорил… — Я с некоторым сомнением покосился на зверюг. — А они что, быстро бегают?

— Не слишком. Немного медленнее, чем хороший ходок. Но сидеть в удобной корзине гораздо приятнее, чем переставлять ноги, сгибаясь под тяжестью дорожной сумки.

— Да, дорожная сумка — это просто наказание какое-то! — согласился я.

— Ну вот. А если я добавлю, что с нами к Варабайбе отправятся второй сын ндана-акусы, мой старинный приятель Кект и один из главных жрецов пага Пикипых, которые ни за что не согласятся спать под открытым небом, ходить в одной и той же одежде несколько дней кряду и есть сушеную рыбу и ягоды с придорожных кустов, ты сразу поймешь, что нам пришлось взять с собой несколько шатров, пару сундуков с одеждой и украшениями, несколько бочек вина, чуть ли не тонну продовольствия и еще кучу всякого барахла…

— А что, с нами поедут такие серьезные ребята? — уважительно сказал я. — Вот уж не думал, что все так круто!

«Круто» — не то слово! Будь ндана-акуса помоложе, он, возможно, и сам бы с нами отправился. Мы же едем не куда-нибудь, а к Варабайбе! Вряд ли Варабайба станет общаться с тобой или со мной: мы ведь не хойская знать и вообще не бунаба. А вот с таким великим колдуном, как пага Пикипых, и с таким знатным человеком, как ламна-ку-аку Кект, он наверняка захочет поговорить. Они вас познакомят, замолвят за тебя словечко, скажут, что старый ндана-акуса ночами не спит, оплакивает твою печальную участь, и дело в шляпе…

— В агибубе, — усмехнулся я.

— Ну да, ну да, — рассеянно согласился Хэхэльф. И продолжил: — Впрочем, вполне возможно, что заступничество любого бунаба ничем не хуже, чем протекция ндана-акусы. Варабайба очень трогательно заботится обо всех людях своего народа. Когда я был мальчишкой и жил в этом доме, у всех на устах был один примечательный случай: молодой человек по имени Пок, один из рабов ндана-акусы области Вару-Хапра-Маруга, самовольно покинул дом своего хозяина, явился к Варабайбе и прямо сказал, что жизнь в качестве слуги делает его глубоко несчастным, так что он готов упрекать свою мать за то, что она сдуру его родила, а своего бога — за то, что он все так плохо устроил. И что ты думаешь? Варабайба не рассердился на наглеца и не наподдал ему под зад, а напротив, ужасно огорчился и спросил у раба, какая жизнь пришлось бы ему по душе. Пок сказал, что еще сам не знает, поскольку пока не пробовал никакой жизни, кроме рабской. Варабайба тут же дал ему одежду свободного человека, подарил несколько новых агибуб и дорогое оружие, и даже не поленился написать письмо его хозяину, в котором говорилось, что тот больше не должен докучать приказами своему бывшему слуге.

— И что стало с этим парнем? — с любопытством спросил я.

— О, он прославился на весь Хой. Как же, любимчик самого Варабайбы!.. Парень быстро разбогател, женился на младшей дочке своего бывшего хозяина, потом решил поселиться на побережье и купил себе дом у нас, на Вару-Чару. А еще через несколько лет ему надоела размеренная жизнь. Он купил себе хорошую лодку и уплыл — сначала на Хой, торговать, а потом еще куда-то. А его жена до сих пор живет здесь, неподалеку… Хороший он был мужик, этот Пок, непоседливый, вроде нас с тобой!

— Слушай, а почему же тогда все остальные рабы тут же не рванули к Варабайбе? — удивился я. — Клянчить свободу, богатство и новые агибубы…

— Некоторые пробовали. — Хэхэльф пожал плечами. — Кто-то из них так и не добрался до Варабайбы, кто-то не застал его на обычном месте и вернулся домой, а кто-то действительно получил свободу… Но вообще паломников было не так много, как ты полагаешь. Можно сказать, совсем мало.

— Почему? — изумился я.

— Ну а как ты думаешь? Лень, глупость или просто отсутствие желания что-то изменить. Между прочим, большинство рабов абсолютно довольны своей участью, — объяснил Хэхэльф. — Быть рабом не так уж плохо, во всяком случае, здесь, на Хое: спокойная сытая жизнь до старости обеспечена, ну а работа, которую приходится делать… Свободные люди, как правило, работают еще больше и при этом нередко рискуют остаться ни с чем. Ну, конечно, хозяин может обругать, а то и побить, если подвернешься под горячую руку, — ну так от плохого обращения свободный человек тоже не застрахован. Думаешь, моим братьям сладко жилось в отцовском доме? А ведь они не рабы, а знатные люди. И при этом всего трое, не считая меня, покинули замок на озере Инильба, когда подросли, а прочие остались с родителями, да еще и в голос рыдали, когда наш отец, их господин и повелитель, сыграл в ящик… Знаешь, Ронхул, не так уж много людей хотят быть свободными. Рабство затягивает, как пьянство. Сначала думаешь: «Скоро все брошу, еще немножко, и все», — а потом незаметно начинаешь думать: «А зачем, собственно, бросать?»

— Какой ты мудрый, однако, — вздохнул я. — Грустно все это…

— Почему грустно? — Хэхэльф сочувственно посмотрел на меня и неожиданно подмигнул: — Мы-то с тобой не сидим на цепи, верно? Мы свободны как птицы и ничего не боимся!

«Кто знает, — подумал я, — может быть, и сидим, просто наша „цепь“ немного длиннее, чем у прочих», — но вслух высказываться не стал, поскольку к нам подошли наши будущие попутчики и Хэхэльф принялся нас знакомить.

Кект, второй сын ндана-акусы, ровесник и друг детства Хэхэльфа, оказался высоким изящным человеком с выразительным птичьим лицом, таким же мрачным, как у его соплеменников, но отличающимся живой мимикой, придающей ему совершенно особенное обаяние. Его одежда выделялась утонченной элегантностью: длинная юбка была сшита из клетчатой ткани, из-под юбки выглядывали штаны свободного покроя, тоже клетчатые, но рисунок немного помельче. Высокий черный пояс выгодно подчеркивал стройную фигуру и превосходно сочетался с такими же черными браслетами, унизывающими его обнаженные мускулистые руки. Его агибуба тоже была черной, как и элегантные открытые сандалии на ногах. На фоне пестрых цветастых нарядов своих соплеменников Кект показался мне одетым чуть ли не во фрачную пару.

Второй наш спутник, пага Пикипых, произвел на меня неоднозначное впечатление. Когда я услышал, что он «один из главных жрецов», я сразу же представил себе глубокого, но бодрого старика. Ничего подобного: пага Пикипых оказался никак не старше меня самого, а то и младше. Во всяком случае, он так выглядел. Не слишком высокий, толстенький, как мои вчерашние знакомцы кырба-ате, с неожиданно почти драматически красивым лицом, он был одет в длинную синюю юбку и короткое, до пояса, белое одеяние, странный гибрид пончо с пелериной. Пока Хэхэльф пытался нас познакомить, пага Пикипых смотрел себе под ноги и не проявлял ни малейшего интереса к моей персоне. Потом он что-то сказал, испытующе сверкнул своими темными глазами, залез в «бочонок» на спине одного из «свинозайцев» и окончательно ушел в себя.

— Что он сказал-то? — полюбопытствовал я.

— Я и сам не понял, — растерянно ответил Хэхэльф. — Какую-то чушь о твоем имени: мол, ни к чему его запоминать, поскольку потом придется забыть не только само имя, но и сам факт, что он его когда-либо запоминал, а он, дескать, не так глуп, чтобы забывать то, что запомнил, и запоминать то, что понадобится забыть… Ох, Ронхул, не обращай внимания: все жрецы с заворотом, а все паги — с несколькими заворотами, а уж у паги Пикипыха этих заворотов, что глотков в хорошем бочонке!

Я уважительно покосился на жреца: может быть, он просто понял, что имя, которым меня называет Хэхэльф, — не настоящее? А может быть, в его словах был какой-то иной, более таинственный и непонятный мне самому смысл….

— Давай-ка усаживайся сюда, Ронхул. Пора в дорогу, — сказал Хэхэльф, подводя меня к одному из «свинозайцев».

— Думаешь, я справлюсь с управлением? — недоверчиво спросил я.

— А управлять и не надо. Этим зверям в свое время носы кумафэгой мазали, так что с тех пор они сами отлично понимают, что надо делать, а чего не надо, — объяснил Хэхэльф. — Так что твое дело — устроиться поудобнее и наслаждаться дорогой. С этим справишься, горе мое?

— Справлюсь, — пообещал я. — «Наслаждаться дорогой» — с этим у меня до сих пор никогда не было проблем!

«Бочка» оказалась довольно удобной, хотя я бы предпочел, чтобы она была попросторнее: сидеть в ней можно было только подтянув колени к подбородку, или на корточках, или же задрав ноги вверх и уложив их на бортик. И еще можно было стоять: бочка доходила мне примерно до пояса — вполне достаточно, чтобы не вывалиться. Для начала я решил попробовать вариант с ногами на бортике, хотя заранее смирился с мыслью, что мне придется хорошенько повертеться, каждые несколько минут меняя свое положение в пространстве.

Озабоченный обживанием нового места, я не заметил, как ко мне подошел один из красивых величественных стариков, рабов ндана-акусы. Ему пришлось прикоснуться к моему плечу, чтобы я обратил на него внимание. Старик протягивал мне маленькую коробочку из темного дерева и что-то говорил. Брови Хэхэльфа изумленно поползли вверх.

— Он говорит, что принес тебе подарок от ндана-акусы, — Хэхэльф недоверчиво покачал головой и добавил: — И еще он говорит, ндана-акуса просил передать тебе, чтобы ты не тратил время, высказывая благодарность: он и без того знает, что у тебя нет слов, чтобы описать, насколько ты ему благодарен, поэтому не трудись зря!

— Думаешь, действительно не стоит благодарить? — недоверчиво уточнил я.

— Если ндана-акуса говорит «не надо», значит, точно не надо, можешь не сомневаться! — заверил меня Хэхэльф.

Старик ушел, умиротворенный исполненным долгом, а я открыл коробочку. В ней лежал крошечный белый цветок с коротеньким стебельком — в вазу такой не поставишь. Он благоухал, как букет или даже как целый куст — головокружительно, сладко, почти невыносимо. Я показал цветок Хэхэльфу.

— Что это, ты знаешь? Какое-то волшебное растение?

— Не думаю. — Он уставился на подарок. — Просто цветок дерева барамари. Такой маленький цветок барамари — редкость, обычно они гораздо крупнее. Но ничего волшебного в нем нет, разве что запах… Цветок быстро засохнет, но будет пахнуть очень долго, несколько лет или даже больше. Такие подарки у бунаба приняты только между друзьями: цветок ничего не стоит, коробочка — почти ничего… Полагаю, ндана-акуса был настолько потрясен твоей щедростью, получив столько кумафэги, что тут же записал тебя в свои личные друзья, что само по себе более чем странно. Не удивлюсь, если окажется, что он сам сорвал этот цветок, вместо того чтобы послать за ним кого-то из слуг!

Через несколько минут к нам присоединилась добрая дюжина унылых ребят в коротких юбках, еще дюжина рабов понаряднее и пара десятков здоровенных дядек в широких штанах и полном боевом вооружении: с луками за спиной, кинжалами за поясом, здоровенными палицами в руках и еще какой-то загадочной, но явно опасной для жизни фигней. Телохранители окружили нас плотным кольцом, и мы наконец-то тронулись в путь.

— Охрана у нас будь здоров! — уважительно заметил я Хэхэльфу.

— Не у нас, а у Кекта. Считается, что дети ндана-акусы не должны путешествовать без своих воинов, хотя сейчас на Хое вроде бы никто не воюет… Впрочем, все может быть: такие вещи всегда случаются внезапно.

Кроме злодейского вида телохранителей и простых рабов хуса, среди которых затесались и наши с Хэхэльфом «денщики», нас сопровождали еще и личные доверенные рабы принца Кекта, все как один солидные пожилые джентльмены с царственными манерами, почти такие же величественные, суровые и нарядные, как папну его отца. Они выстроились в два ряда по обе стороны от «свинозайца» своего повелителя. Справа от него следовали слуги, вооруженные, но не до зубов, как наши охранники, а каждый — каким-нибудь одним предметом. Первый нес круглый, ярко раскрашенный щит, другой — лук и стрелы, третий — копье, четвертый — дротики, еще один — здоровенную палицу. Ребята держали оружие так, словно не собирались использовать его по назначению, а просто решили продемонстрировать миру свое роскошное имущество.

— Это не их оружие, а Кекта, — объяснил мне Хэхэльф. — Они — не воины, а просто хранители достояния своего господина.

По левую руку от нашего вельможного спутника шествовали папну с хозяйственными принадлежностями. Один нес раскрытый зонтик, причем держал его не над головой своего повелителя и даже не над собственной головой, а в вытянутой руке, на максимальном расстоянии от собственного тела. Другой нес предмет, отдаленно напоминающий огниво, а его коллеги держали в руках кто поварешку, кто — большую миску, кто — кувшин, а кто — топор. Процессию замыкал плечистый старец с круглой циновкой под мышкой. Хэхэльф объяснил мне, что он служит своему господину с того момента, как тот появился на свет, и поэтому является начальником над всеми остальными папну. Я только головой качал, выслушивая его комментарии.

За разговорами я не сразу заметил, что наш караван уже выехал за ворота. Паломничество к «святым местам» началось.

Я довольно быстро обнаружил, что сидеть в «бочке» на спине неторопливо бредущего зверя абубыл не так уж удобно. Вернее, удобно, но только первые два часа. Потом начинаешь понимать, что человек рожден не для того, чтобы сидеть на корточках.

Даже великолепная панорама густого леса, через который мы ехали весь день, не могла отвлечь меня от этих мелких неудобств. Несколько раз я даже ненадолго покидал свое транспортное средство, чтобы поразмять ноги. Впрочем, я один был такой, с причудами. Во всяком случае, мои спутники не вертелись, как ужаленные, а с достоинством восседали на своих местах. Пага Пикипых прокомментировал мое поведение непродолжительным бурчанием, Хэхэльф наотрез отказался его переводить, но после долгих уговоров сломался и смущенно сообщил, что надменный толстяк назвал мои манеры «плебейскими».

— Если бы я был незаконнорожденным принцем, я бы непременно обиделся, — усмехнулся я. — Но поскольку я — не принц, пусть себе говорит что хочет, лишь бы в морду не плевал…

Хэхэльф только головой покачал, удивленный моим миролюбием.

Вечером, когда мы остановились на ночлег и рабы принялись суетиться с шатрами и накрывать два импровизированных стола: совсем маленький для «элиты» и побольше для воинов, он немного подискутировал с пагой и потом гордо сообщил мне, что тот согласился взять свои слова обратно. Я довольно долго пытался понять, о чем, собственно, речь, поскольку уже давно благополучно забыл сей инцидент.

На этот раз мне не пришлось мазать живот маслом сагыд: ужин был по-походному скромным. Хэхэльф о чем-то увлеченно болтал со своим старинным приятелем, а толстенький жрец чуть ли не залпом осушил бутылку вина, чем удивил меня чрезвычайно. После этого он впал в меланхолическую задумчивость и на контакт не шел; я вообще не уверен, что он осознавал наше присутствие. Суровые бунабские воины ужинали молча, они вообще не проронили ни слова с начала нашего путешествия. И только рабы, усевшиеся в некотором отдалении от нас, чтобы беспрепятственно выпотрошить пару корзин с едой, бодро переругивались, радуя мой слух знакомыми словосочетаниями вроде «ун дэ ак» и «масса пхатма».

Я уже давно заметил, что, попадая в страну, языка которой не знаешь, в первую очередь выучиваешь джентльменский набор, состоящий из «здравствуйте», «спасибо» и пары-тройки самых расхожих бранных словечек типа «fuck you», хотя ругаться ни с кем вроде бы не планируешь. В мире Хомана все оказалось еще проще: я до сих пор не знал, как будет «здравствуйте» и «спасибо» на бунабском или том же страмослябском языке, зато уже выучил кучу отборных ругательств — вполне достаточно, чтобы быть убитым, я полагаю…

В конце концов мне надоело молча пережевывать пищу, и я решил немного прогуляться. Хэхэльф с сомнением покачал головой и вежливо поинтересовался, уверен ли я, что им не придется провести всю ночь, бегая с факелами по лесу и разыскивая меня — или, на худой конец, мои окровавленные останки.

Я почти обиделся и спросил: неужели я произвожу впечатление полного идиота, неспособного просто отправиться на коротенькую прогулку по лесу и вернуться через час, целым и невредимым. Напомнил Хэхэльфу, что прошел пешком чуть ли не половину Мурбангона — без еды, оружия и личных телохранителей, между прочим. Мой опекун долго думал, наконец решил, что на полного идиота я все-таки не похож, и неохотно согласился.

— Только возьми с собой хоть какое-нибудь оружие, — добавил он. — В лесах Хоя водятся хищники. Вот наткнешься на оголодавшего азада и что делать будешь?

— Скажу ему, что он «хорошая собачка», — усмехнулся я. Но все-таки согласился прицепить к поясу тяжелый кинжал с узким, слегка искривленным лезвием, острым, как опасная бритва.

Какое-то время я просто с удовольствием брел сквозь ночной лес, утопая в синеватой темноте сумерек. Обе луны были почти полными и освещали местность, как заправские уличные фонари, так что я не рисковал упасть в какую-нибудь дурацкую яму или напороться на еще менее приятную неожиданность.

По правде сказать, прогулка по лесу не слишком занимала. У меня имелась иная, почти абстрактная цель: отойти подальше от лагеря и попробовать подозвать своего приятеля или, если уж на то пошло, приятельницу, живой, разумный, взбалмошный ветер по имени Овётганна. С тех пор как он закружил меня на пустынном побережье Халндойна, прошло уже несколько дней, я понемногу забыл, что его прикосновения приносили мне не только восторг, но и необъяснимый, почти неконтролируемый ужас. Совсем иная тревога сводила меня с ума: я боялся, что потеряю своего удивительного друга, если не напомню ему о себе — чем скорее, тем лучше.

Четверть часа спустя я решил, что отошел уже достаточно далеко. Сел на землю, прислонившись спиной к высокому толстому стволу тутмы — того самого дерева, сочные плоды которого рвала для меня говорящая птица по имени Бурухи в самом начале моего путешествия…

— Овётганна, — нежно сказал я и сразу понял, что бесполезно. Волшебный ветер не придет ко мне сегодня. Но не потому, что он больше не хочет дуть мне в лицо; дело не во мне, просто мой чудесный ветер редко забредает на остров Хой. Так редко, что можно сказать: никогда.

Понятия не имею, откуда я это все знал — просто знал, и все. И все же перед тем, как подняться на ноги и отправиться обратно, к моим спутникам, я еще несколько раз повторил это древнее заклинание:

— Овётганна, Овётганна, Овётганна…

В ответ мне неожиданно раздался целый поток незнакомых слов. Я опешил.

— Не понимаю, — пожаловался я без особой надежды на позитивный ход переговоров.

— А кунхё понимаешь? — ворчливо спросил тот же голос — не слишком низкий, но явно мужской.

— Еще бы! Можно сказать, только кунхё и понимаю…

— Ну и то хлеб. Чего ты меня звал-то?

— А вы — Овётганна? — Я, можно сказать, ошалел от такого поворота.

— А, вот оно что, — буркнул мой невидимый собеседник. — Значит, я ослышался. Я думал, ты меня зовешь. Мое имя — Куганна.

— Странно, — откликнулся я — лишь бы что-то сказать. Очень уж растерялся. К тому же я по-прежнему не видел, с кем разговариваю.

— Ничего странного, — невозмутимо ответил таинственный незнакомец. — Самое обыкновенное имя, не одного меня на Хое так зовут…

Он наконец подошел поближе, и я смог разглядеть его при свете двух лун. Раскосые глаза, крайне недовольное выражение лица и невысокая агибуба выдавали его бунабское происхождение. Одет он был в своего рода «тогу» — несколько скромнее, чем у римских патрициев периода упадка, но фасон примерно тот же.

— Ты так хорошо говоришь на кунхё, — отметил я, во все глаза разглядывая своего нового знакомца.

— Ничего удивительного: я много путешествовал, несколько лет жил в Сбо на Халндойне, а потом — и вовсе в Клохде.

— Это в Земле Нао? — вежливо удивился я.

— Ну да, где же еще?.. Паршивое местечко этот Клохд, а прочие места в Земле Нао и того паскуднее… А что ты делаешь один в лесу на Хое, чужеземец, если даже языка нашего не понимаешь?

— Я не один. Путешествую с друзьями. Просто я пошел прогуляться, а они остались приканчивать ужин.

— Хорошее дело, — кивнул Куганна. — Но я все равно не понимаю, зачем вас понесло в лес — тебя и твоих друзей? Здесь, на Хое, вроде до сих пор не было бездомных… Или просто гуляете?

— Мы не гуляем, а едем к Варабайбе, — важно объяснил я.

— Вот как? Можешь себе представить, я тоже.

— Правда? — изумился я. — А зачем?

— Я же не спрашиваю тебя, зачем ты к нему едешь, — резонно возразил он. — Мое дело касается только меня и Варабайбы, а ваше дело — это ваше дело… Но я бы с радостью к вам присоединился. Признаться, мне уже немного надоело спать под кустом, без шатра, да и сумка плечо оттянула…

— Ох, эти уж мне дорожные сумки! — возмущенно поддакнул я. И нерешительно спросил: — Как же ты отважился на такое путешествие: без шатра, без слуг, даже без абыбула?..

— Без абубыла, — поправил меня Куганна. — А что делать?! Я — свободный человек, но хозяйство у меня очень уж маленькое: ни одного лишнего раба и даже ни одного лишнего верхового животного. А идти надо. Ну вот я и пошел… Как ты думаешь, твои спутники не будут возражать, если я к вам присоединюсь?

— Я им повозражаю! Конечно, присоединяйся. Я не смогу спокойно жить с мыслью, что где-то по лесу бредет хороший человек с тяжелой сумкой на плече, в то время как ее можно погрузить на одного из наших зверей… как их там?

— Абубыл, — подсказал Куганна. — А с чего ты взял, что я — хороший человек?

— Ты не дерешься, — рассудительно сказал я, — и не ругаешься, и вообще не производишь впечатление человека, способного испортить жизнь окружающим — что еще нужно?

— Ты рассуждаешь, как настоящий бунаба, — уважительно заметил мой новый знакомый. — Ладно, в таком случае пошли к твоим друзьям. Я надеюсь, они не станут поднимать скандал, если я скажу, что проголодался?

— Не станут, — заверил его я, — а если даже и станут… Ясам видел, сколько жратвы они с собой взяли, так что не отвертятся!

Иногда мне кажется, что поначалу природа создавала меня специально для того, чтобы я стал отцом большого семейства, или директором детского дома, или, на худой конец, главой какого-нибудь гангстерского картеля. Но в последний момент было принято решение не использовать меня по назначению — оно и к лучшему, конечно!

От первоначального замысла создателя во мне сохранилась только маниакальная потребность периодически кого-нибудь опекать. И когда в моей жизни внезапно появляется существо, которое необходимо накормить, одеть или просто помочь ему устроиться немного покомфортнее на жестком табурете реальности, у меня за спиной вырастают крылья: ради своего подопечного я готов перевернуть мир, в то время как для себя, любимого, ничего переворачивать не стану, хоть убейте!..

Поэтому когда мы пришли в наш маленький лагерь, я был похож на еврейскую бабушку, в гости к которой приехал один из двадцати пяти любимых внуков. Шумно требовал накормить Куганну, в самых поэтических выражениях описывал страдания голодного человека, вынужденного в одиночестве скитаться по лесу, требовательно осведомлялся, в каком именно шатре его уложат спать, потом бежал к гостю, отрывал его от еды, тащил за собой в шатер и настырно спрашивал, будет ли ему там удобно. Он вежливо кивал, до оснований потрясенный моим фонтанирующим гостеприимством.

Я поднял такой гвалт, что даже толстенький пага Пикипых приподнял свои тяжелые веки, несколько секунд пристально рассматривал меня и моего нового приятеля, потом изумленно покачал головой и снова закрыл глаза. Слава богу, на сей раз обошлось без язвительных комментариев.

Хэхэльфов приятель, бунабский принц, к этому времени как раз собрался в свой шатер, спать, так что Хэхэльф очень обрадовался и моему возвращению, и новому спутнику: он принадлежал к тем замечательным ребятам, в которых отлично уживаются абсолютная уверенность, что самые интересные вещи происходят именно с ними, и искреннее доброжелательное любопытство ко всем остальным людям: «Ну-ка, ну-ка, чем вы меня сегодня порадуете?»

Оказалось, что Куганна хорошо его знает — не лично, а понаслышке.

— Так ты тот самый сын Эрберсельфа Инильбского, который вырос на Вару-Чару? — обрадовался он. — Я о тебе много слышал! Весь Хой о тебе говорил, когда твой отец нарушил свое слово, а ндана-акуса Анабан сказал, что твой отец — не такая важная персона, чтобы из-за его глупости убивать такого смышленого мальчишку… А вы сейчас с Вару-Чару едете? И как поживает младшая сестрица ндана-акусы? Все такая же шустрая?

— Шустрая — не то слово! — согласился Хэхэльф. И они принялись сплетничать об общих знакомых.

Разговор то и дело переходил на бунабский язык, потом ребята вспоминали обо мне и снова начинали говорить на кунхё. Хаотическое смешение языков, поток незнакомых имен и обилие непостижимых, но живописных подробностей утомили меня неописуемо, я задремал прямо у костра и сквозь сон почувствовал, как дюжина обормотов в мини-юбках волочет меня в шатер — в высшей степени бережно и заботливо, как некое огромное хрустальное бревно…

Утром я умудрился проснуться раньше всех — иногда случаются со мной и такие чудеса! Обнаружил, что и Хэхэльф, и наш новый спутник расположились в том же шатре, что и я. Во всяком случае, рядом со мной валялись два больших свертка, очертания которых позволяли предположить, что это — просто люди, с головой завернувшиеся в одеяла. Я высунул нос наружу и с изумлением уставился на толстого жреца: он по-прежнему сидел возле гаснущего костра с закрытыми глазами, неподвижный и величественный, как бронзовое изваяние Будды — если вы способны представить себе Будду, недовольного решительно всем на свете!

— Ты уже проснулся? Не верю! — изумленно сказал Хэхэльф. — Это к чему: к дождю, или к буре, или море выйдет из берегов?

— Это просто так, для разнообразия, — отмахнулся я. И показал на пагу Пикипыха: — Что, он никогда не ложится спать?

— А кто его знает, — пожал плечами Хэхэльф. — Я же тебе говорил: все паги со своими причудами…

Примерно через час проснулись все остальные, наскоро перекусили — не усаживаясь на специально взятые с собой ковры, как во время ужина, а, можно сказать, на бегу. Даже толстый жрец прервал свою медитацию. Есть он, правда, не стал, общаться с присутствующими — тем более, а просто переместился в «бочку» на спине своего зверя. Из этого следовало, что нам пора трогаться в путь.

Только сейчас мне пришло в голову, что будет нехорошо, если мы поедем в комфортабельных «бочках», а наш новый спутник пойдет пешком, вместе с рабами и воинами. Я не считал пешую прогулку таким уж великим злом, скорее — наоборот, но мне показалось, что так будет невежливо.

— Ты можешь ехать на моем звере, — великодушно сказал я Куганне, — а я пойду рядом. А когда я устану, мы поменяемся. Так даже лучше: если все время ехать — ноги затекают.

— Спасибо, — вежливо откликнулся он. — Но это вовсе не обязательно. Поездка верхом — для знатных людей и для почетных гостей, вроде тебя и твоего приятеля. А я — не гость, а коренной житель этого благословенного острова, и не знатный человек, хоть и свободный. Да и небогатый к тому же: кроме той агибубы, что на мне, у меня в сундуке всего две хранятся, да и те старые…

— А у меня — вообще ни одной, — усмехнулся я. — Так что будет справедливо, если я уступлю тебе свое место.

Наш диалог на кунхё заинтересовал бунабского принца Кекта, он обратился к Хэхэльфу за переводом, и проблема тут же разрешилась сама собой. С широченной спины одного из верховых животных быстренько сняли весь груз, откуда-то появилась еще одна «бочка» — не такая узорчатая, как наши, но вполне благоустроенная. Я подумал, что ее наверняка везли с собой, как запасное колесо для автомобиля, на всякий случай — и вот, пригодилась!

— Ты — очень великодушный человек, чужестранец, — серьезно сказал Куганна, устраиваясь в «бочке». — Кто бы мог подумать, что я не только найду хорошую компанию и буду ночевать в теплом шатре, но и поеду к Варабайбе, как знатный человек, на одном из лучших абубылов ндана-акусы Анабана… Вот уж повезло, так повезло! Дома расскажу — не поверят!

Что ж, я был рад, что все так хорошо устроилось. Хэхэльф по секрету сообщил мне, что после моей выходки все наши спутники бунаба окончательно определились с моим диагнозом: они решили, что я — «очень добрый, но совсем не солидный человек».

— Приговор окончательный, обжалованию не подлежит, — усмехнулся он. — Учти: теперь уж точно ни один ндана-акуса не отдаст за тебя свою дочку!

— Могло быть и хуже, — философски заметил я. — Они, конечно, красивые девочки, но… Одним словом, переживу!

Разговаривали мы мало: поездка на «свинозайцах» не располагает к доверительному общению, поскольку до потенциального собеседника еще докричаться надо. К тому же когда эти большие добродушные зверюги слышат человеческую речь, они начинают бурно повизгивать: наверное, их тянет общаться.

Лес становился все гуще. К счастью, все береговые бунаба регулярно совершают поездки вглубь острова, поэтому к нашим услугам была довольно узкая, но ровная, на некоторых участках даже вымощенная мелкими черными камешками, тропинка. Навстречу нам никто не попадался, только незадолго до заката мы неожиданно наткнулись на небольшую группу людей, выстроившихся на холме у дороги. Признаться, поначалу я усомнился, что эти существа — действительно люди. Бунаба, которых мы встретили в лесу, были высокими, стройными, мускулистыми, ослепительно красивыми и столь величественными, что я решил, будто мы попали на какой-нибудь съезд тайных владык этого Мира. Их загорелые тела были увешаны таким количеством драгоценных браслетов и ожерелий, что поначалу мне показалось, будто на них надеты какие-то замысловатые кольчуги, на головах красовались полутораметровые агибубы, а длинные одежды были сшиты из каких-то головокружительных гобеленов.

Эти красавцы не стали с нами здороваться, они вообще не обратили на нас никакого внимания, просто стояли на вершине холма и смотрели вдаль. Оно и правильно: кто мы такие, чтобы заинтересовать этих небожителей!

Впрочем, мои спутники тоже не обратили никакого внимания на этих красавцев: никто не спешил падать ниц или хотя бы замирать в немом благоговении. Мы просто проехали мимо — без комментариев.

— Кто были эти люди? — взволнованно спросил я Хэхэльфа. — Какие-нибудь хойские цари?

— Ну что ты! — Он даже рассмеялся от неожиданности, вызвав неодобрительные взгляды наших спутников бунаба. — Какие там «цари»! Просто воины ндана-акусы Мага Парма Хой, Долины Середины Острова. К тому же далеко не самые лучшие, если уж их послали охранять окраину его владений!

— Простые воины? — опешил я.

— Не «простые воины», а воины ндана-акусы Долины Середины Острова, — терпеливо поправил меня Хэхэльф. — Видишь ли, здесь, на Хое, ндана-акуса Долины Середины Острова — второй человек после Варабайбы. Ну а если вспомнить, что Варабайба — не человек, а бог, то и вовсе первый. Это не значит, что его все слушаются, каждый ндана-акуса — сам себе хозяин! Это значит, что он просто самый лучший из всех. А его дети лучше, чем наследники других ндана-акус. Ну и воины у него, соответственно, самые лучшие, и рабы, и домашние животные… У него все — самое лучшее на острове.

— Несправедливо получается, — заметил я.

— Ну да, — согласился Хэхэльф. — А «справедливо» вообще никогда не получается: так уж все устроено. Всегда выясняется, что у кого-то все непременно лучше, чем у других — что тут можно поделать?!

— Это правда, — вздохнул я. И снова обернулся, чтобы напоследок полюбоваться четкими неподвижными силуэтами бунабских воинов, совершенными, как работы гениального античного скульптора.

Остановились мы еще до заката: ламна-ку-аку Кект изволил капризничать. Он заявил, что хочет свежего мяса, так что его личные слуги быстренько разбили шатер своего господина и засобирались на охоту. Кект немного подумал и внезапно решил, что ему угодно принять личное участие в этом мероприятии. Хэхэльф тут же вызвался составить ему компанию. Они и меня пытались вовлечь в эту авантюру, но я решительно отказался.

— Я не вегетарианец, — смущенно сказал я, — и в случае большой нужды вполне способен собственноручно убить свой потенциальный ужин. Но мне трудно получить от этого удовольствие. Одним словом, я не охотник… И вообще мне лень куда-то идти и гоняться по всему лесу за каким-нибудь несчастным, но шустрым зверем, грозно потрясая тяжеленным копьем!

— С этого и надо было начинать! — хмыкнул Хэхэльф. — Лень — это уважительная причина.

— Никто не обидится? — осторожно осведомился я.

— Делать нам больше нечего — обижаться! Не хочешь — не надо, тебе же хуже! Не горюй, Ронхул: возможно, мы даже дадим тебе попробовать нашу добычу, если очень попросишь.

— Считай, что я уже начал просить, — благодарно улыбнулся я, с удовольствием вытягиваясь на траве.

Наш новый попутчик, мой подопечный со странным именем Куганна, тоже не пошел на охоту, да и толстенький жрец остался в лагере: уселся на краю поляны и снова уставился в пустоту отрешенным взором. Впрочем, их никто и не приглашал. Думаю, и меня-то позвали исключительно из вежливости: давние друзья, Хэхэльф и Кект, собирались тряхнуть стариной, и им никто не был нужен — разве что рабы, да и то по привычке…

После того как они отбыли, я тут же потребовал, чтобы нам дали чего-нибудь перекусить — безрезультатно! Я несколько раз повторил приказ. Уже начал злиться и только потом вспомнил, что меня никто не понимает.

— Переведи, пожалуйста, — попросил я Куганну.

— Ладно, — с готовностью откликнулся он. Скороговоркой что-то объяснил рабам, они тут же ринулись за припасами.

— Спасибо! — сказал я своему переводчику. — Что бы я без тебя делал?!

— Ничего из ряда вон выходящего. Просто тебе пришлось бы подняться на ноги и самому взять все, что требуется, — добродушно проворчал он. — Запомни на будущее: когда хочешь слегка перекусить, как мы сейчас, нужно сказать «пасику», а если надо плотно пообедать — «макха-ракха». А если хочешь серьезно попировать в компании друзей, с оркестром и танцовщицами, тогда — «умэ люля».

«Пасику», «макха-ракха», «умэ люля», — послушно повторил я и почувствовал, что действительно запомнил. — Здорово! А если я захочу пить?

«Цнух-цнух», — перевел он. — А если тебе нужен не просто кувшин с водой, а большой выбор разных напитков, надо сказать: «укхра хуна».

— Хорошо… А если я захочу, чтобы развели огонь?

— Это смотря для чего тебе нужен огонь, — серьезно ответил Куганна. — Если для приготовления пищи, то «шопп», если для тепла и света — «хиис», а если ты захочешь поджечь лес или просто дом своего врага, тогда — «марах». Это слово не из бунабского языка, а из древнего языка Масанха… Но мы пользуемся некоторыми хорошими древними словами.

«Марах» — похоже на «мараха», — заметил я.

— И это не случайно. Все Мараха сотканы из особого невидимого огня, столь же опасного, как пламя лесного пожара. Это сложно объяснить, но поверь мне на слово, так оно и есть!

— Эй, а ты откуда это знаешь, дружище? — опешил я. — Что, ты какой-нибудь великий жрец и путешествуешь инкогнито?

— Не говори ерунду, — буркнул он. — Если бы я был «великим жрецом», я бы не бродил пешком по лесу — нашел дурака!.. Вообще-то я хотел стать жрецом, когда был молодой, и даже выдержал первые испытания. Еще немного, и стал бы пагасой, а почти любой пагаса рано или поздно становится пагой… Но я вовремя понял, что это дело мне не по душе. А вот кое-чему научиться успел, это правда.

— Да уж, — я озадаченно покачал головой.

— Хочешь еще что-нибудь выучить, пока есть время? — спросил Куганна. — Пригодится!

Я с энтузиазмом кивнул. Следующие три часа пролетели незаметно, а когда наступила ночь, я знал, что ее имя на бунабском языке — «каш». Не могу сказать, что я уже был готов вести продолжительные вдумчивые беседы, но вполне мог прочитать короткую, грамматически неправильную, но вполне внятную лекцию о своих насущных потребностях. Более того, я специально подготовился к встрече с Хэхэльфом. У меня были амбициозные планы: я собирался удивить своего невозмутимого друга и его бунабских приятелей.

Они вернулись с охоты довольные, разгоряченные — как деревенские мальчишки, совершившие удачный налет на чужую бахчу. Их добыча — не слишком крупное черное животное, немного похожее на поджарую свинью, бунаба называли его чечубечу — немедленно отправилась на огонь, причем слуги развели новый костер, вместо того чтобы воспользоваться тем, возле которого сидели мы с Куганной. Очевидно, у них с этим действительно было строго: один огонь — для того, чтобы греться, другой — для приготовления пищи. Лентяй во мне бунтовал против такого роскошества, а поэт — умилялся.

— Угостите голодного демона кусочком убиенного обитателя этого леса? — весело спросил я Хэхэльфа.

— Посмотрим на твое поведение, — в тон мне откликнулся он. — Вообще-то лентяи должны ложиться спать с пустым брюхом…

Именно этого я и ждал.

— Гангэ ундэ алля! — гордо ответствовал я. Эту короткую, но емкую отповедь можно было приблизительно перевести как: «Нет — и не надо, зато я никому ничего не буду должен». Впрочем, самым удачным переводом была бы сакраментальная фраза знаменитого исландца Греттира Асмундсона: «Нет подарка — не надо и отдарка».

Я специально попросил Куганну подобрать мне самый достойный ответ на случай отказа, и мой хитроумный консультант заверил меня, что лучшей реплики, чем «Гангэ ундэ алля», просто быть не может.

Мое выступление произвело сногсшибательный эффект, немая сцена вышла не хуже, чем в финале «Ревизора». Распахнувшийся рот Хэхэльфа — это еще что! Впервые в жизни мне довелось лицезреть очень удивленного человека бунабской национальности. Зрелище сие не поддается вербальному описанию. Остается добавить, что удивленных бунаба вокруг было множество: ламна-ку-аку Кект, его личные рабы, наша доблестная вооруженная охрана и даже сонные хуса, которые уже давно не подавали никаких признаков жизни, разве что вяло похрустывали, пережевывая какую-то снедь из бесчисленных тюков.

Немая сцена продолжалась несколько долгих секунд, потом Хэхэльф кое-как победил свою нижнюю челюсть, отвисшую от изумления, и набросился на меня с расспросами. У него были две генеральные версии: что я с самого начала умел говорить по-бунабски и зачем-то морочил ему голову или же просто нажрался кумафэги и выучил язык за один присест.

— Только без паники! — улыбнулся я. — Я не ел кумафэгу. И бунабского языка я никогда не знал и до сих пор не знаю. Вынужден признаться: эта великая фраза — почти все, что мне удалось выучить.

— Не скромничай, Ронхул, — проворчал Куганна. — Ты выучил немало слов за этот вечер. Ты очень способный.

— До сих пор был не очень, — скромно сказал я. — И вообще все зависит не от ученика, а от учителя. Наверное, ты — прирожденный учитель.

— Да, обычно у меня неплохо получается, — с достоинством согласился он.

— Ты научил его говорить по-бунабски? — восхитился Хэхэльф.

Они с Кектом принялись наперебой расхваливать меня и Куганну за то, что мы с пользой провели время.

Эта история закончилась для меня, можно сказать, плачевно: пока все набивали рты свежезажаренным мясом, я был вынужден демонстрировать свои обширные познания. Тыкал пальцем в круглый коврик под собственной задницей и гордо провозглашал: «хму-шули-аси», гремел своими браслетами и говорил: «блиаг», размахивал в воздухе миской и торжественно заявлял: «нисар-сли». А когда подул ветер, я радостно завопил: «фене фейя», поскольку успел выучить и это слово. В итоге я почти ничего не съел, зато почувствовал себя ученой обезьяной, которой удалось худо-бедно развлечь общество. Поэтому спать я отправился в некотором смущении, но с чувством исполненного долга.

Все мои сны озвучивались исключительно на бунабском языке, так что я проснулся с ощущением, что теперь знаю гораздо больше, чем вчера. Думаю, так оно и было: пока я спал, разрозненные знания, полученные в течение вчерашнего вечера, как-то сами собой распределились по файлам, теперь ими было гораздо удобнее пользоваться.

— Как самочувствие, гений? — весело спросил меня Хэхэльф.

— Абада! — ответствовал я.

Это бунабское слово является настолько универсальным, что вполне может заменить целый язык. Его многочисленные значения располагаются в диапазоне между «гораздо хуже, чем следовало бы» и «все не так плохо, как могло бы быть, поэтому сегодня я не буду никого убивать». В каждом конкретном случае следует обращать внимание на выражение лица собеседника и уметь отличать нормальную бунабскую мрачность от ее экстремальных проявлений. Впрочем, с лицом у меня по-прежнему была беда: непослушная рожа оставалась такой довольной, что драматическое «абада» вполне можно было перевести, как «жизнь прекрасна».

Да она и была вполне прекрасной. Вот уж не думал, что мне может понравиться неторопливое путешествие через бескрайние леса острова Хой, да еще и с такой сомнительной целью, как встреча с неким богом. До сих пор я ни разу в жизни не встречался с богами и, откровенно говоря, не слишком верил в их существование…

Впрочем, я не мучил себя размышлениями: есть ли в природе этот самый Варабайба, или он — просто очень популярный местный миф. «Там видно будет», — равнодушно решил я и даже не потрудился удивиться внезапному приступу мудрости.

Вечером следующего дня на горизонте показалась вершина скалы Агибубы. Она действительно была очень высокой: ее странная вытянутая плоская вершина, придающая скале сходство с буквой «Г», утопала в низких пушистых облаках.

— Почти пришли, да? — восхитился я.

— Завтра на закате будем у ее подножия, — авторитетно подтвердил Куганна.

— А наверх взобраться сложно? — забеспокоился я.

— Да нет, ничего сложного, — отмахнулся он. — Там есть хорошая широкая тропа от подножия к вершине, а на самых крутых участках даже ступеньки в скале выдолблены.

— Говорят, Варабайба сам их выдолбил, чтобы людям бунаба было удобно ходить к нему в гости, — вставил Хэхэльф.

— Что значит — «говорят»? — нахмурился Куганна. — Так оно и было, готов спорить на свою агибубу!

— А как проверять будем, кто победил? — тут же загорелся Хэхэльф.

— Очень просто: у самого Варабайбы и спросим, — рассудительно ответил Куганна. — А что ты поставишь?

— Куртку, — с достоинством ответствовал Хэхэльф. Впрочем, он и сам понимал, что его ставка смехотворно мала.

— Разве что вместе с порцией кумафэги, которую ты носишь в кармане, — фыркнул Куганна.

— Ничего себе! Порция кумафэги и куртка… между прочим, очень хорошая, почти новая куртка из кожи муюбы![61] — за одну старую агибубу?! — взвился Хэхэльф.

Завязалась продолжительная дискуссия, в которую постепенно втянулся ламна-ку-аку Кект, охотно взявший на себя полномочия незаинтересованного арбитра, а его свита внезапно утратила свою индейскую невозмутимость и взволнованно прислушивалась к разговору. По их лицам было видно, что ребята умирают от желания дать парочку советов спорщикам. Даже равнодушный ко всему толстый жрец изволил поднять веки и с любопытством уставиться на происходящее. В конечном счете было решено, что Хэхэльф тоже должен поставить агибубу, чтобы все было честно. Его приятель Кект согласился стать «спонсором проекта», благо уж он-то вез с собой не меньше десятка сменных агибуб.

— Слушайте, ребята, а о чем, собственно, мы спорили? — растерянно осведомился Хэхэльф, когда переговоры благополучно завершились. — Вы мне так голову заморочили, что я уже забыл…

Если бы наши спутники не были людьми бунабской национальности, после его заявления наверняка раздался бы дружный хохот, но в данном случае мне пришлось смеяться в одиночку. Наградой мне стали снисходительные взгляды наших спутников. Честное слово, они смотрели на меня, как на дикаря! Впрочем, гнилыми овощами все-таки не закидали — и на том спасибо.

Следующий день стал для меня тяжелым испытанием. По мере того как мы приближались к подножию скалы, во мне нарастало беспокойство. До сих пор мне как-то удавалось просто наслаждаться путешествием, не задумываясь о его цели — так можно зачитаться интересным детективом, пока сидишь в приемной у стоматолога, и вздрогнуть только тогда, когда начинает открываться дверь, ведущая в кабинет. Причудливые очертания скалы Агибубы были для меня сродни этой самой медленно открывающейся двери…

Вечером, когда мы разбили лагерь у самого подножия, я уже успел завести себя так, что сердце выпрыгивало из грудной клетки. Я прикладывал невероятные усилия, чтобы мои спутники не заметили, что со мной происходит: ребята были мне симпатичны, и мне ужасно не хотелось опозориться. С грехом пополам мне это удалось. Я вел себя вполне адекватно, даже с напускным энтузиазмом пожевал что-то за ужином, но вот уснуть мне не удавалось очень долго. Лежать и делать вид, что я сплю, еще худо-бедно получалось, но этой дешевой имитацией дело и ограничилось.

— Не спишь? — шепот Куганны свидетельствовал о том, что мой любительский спектакль с треском провалился. Полагаю, грохот ударов моего сердца о ребра раздавался над всей округой, как своего рода колокольный звон.

Я промолчал: вступать в беседу мне не очень-то хотелось — ну о чем можно говорить, когда судьба уже стоит за углом и ты здорово подозреваешь, что в руках у нее скорее топор, чем букет фиалок…

— Знаю, что не спишь, — невозмутимо сказал Куганна. — Я и сам не могу заснуть. Давай выйдем — все лучше, чем здесь в темноте сопеть.

— Давай, — вздохнул я. — А то еще Хэхэльфа разбудим…

— Его разбудишь, пожалуй! — хмыкнул Куганна.

Мы на ощупь выбрались из шатра на свежий ночной воздух.

— Хорошо как! — невольно вырвалось у меня.

— Да, неплохо… А чего ты не спал? Сердце не на месте? — мне показалось, что Куганна говорит сочувственно, хотя, чтобы хорошо разбираться в нюансах перманентно недовольных интонаций бунаба, надо провести рядом с ними куда больше времени. — Я и сам немного волнуюсь, — неожиданно признался он.

— У тебя тоже важное дело к Варабайбе? — понимающе спросил я.

«Важное», «не важное» — что ты в этом понимаешь? — проворчал он. И неожиданно предложил: — Знаешь что, Ронхул? Я тут подумал: чего мы с тобой будем изводить себя ожиданием? Давай поднимемся на вершину прямо сейчас!

— Прямо сейчас? — ошарашенно переспросил я. Его предложение показалось мне соблазнительным и совершенно безумным одновременно. Подняться на вершину, не дожидаясь утра, действовать, вместо того чтобы сидеть в темноте и следить, как медленно, секунда за секундой, утекает мое время, — это было по мне! Но в то же время у нас имелась такая хорошая программа действий, согласно которой мне полагалось не рыпаться, а ждать, пока влиятельные люди, ламна-ку-аку Кект и пага Пикипых, замолвят за меня словечко, а уже потом соваться к Варабайбе со своими проблемами, скорее всего, глубоко ему неинтересными…

Я попытался объяснить это Куганне, но он сердито отмахнулся.

— Какая разница, кто попросит Варабайбу оказать тебе помощь? Я и сам могу это сделать. Ясное дело, я не такой большой человек, как ламна-ку-аку Кект, но Варабайба с одинаковым вниманием прислушивается к любому из бунаба. А иначе он был бы не богом, а самозванцем! Сам подумай: если бы Варабайба считал, что одни его люди лучше других, он бы с самого начала не стал создавать тех, кто, по его мнению, «хуже»!

— Твоя правда, — растерянно согласился я. — А как я буду с ним говорить? Ты научил меня многим словам, но этого явно недостаточно… Ты мне поможешь?

— Ну ты и дурень, Ронхул! — изумленно сказал Куганна. — Если уж у меня хватило ума выучить кунхё — неужели ты полагаешь, что Варабайба глупее меня?! Он может говорить на всех языках, какие есть в этом Мире, и еще на некоторых, хотя от них нет никакой пользы…

— Опять твоя правда, — я был настолько выбит из колеи, что только и мог соглашаться со всеми его аргументами.

— Решай скорее, — потребовал мой нетерпеливый спутник. — Я не собираюсь терять время. Если не можешь решить, спроси свое сердце: уж оно-то знает, чего тебе на самом деле хочется!

— Пошли! — Я решительно встал на ноги. По большому счету, терять мне было нечего с самого начала, так что я вполне мог позволить себе роскошь временно отказаться от услуг разума и пригласить маленькую взбалмошную мышцу, обитающую под ребрами, взять на себя его нелегкие обязанности…

— Если так и дальше пойдет, мы будем наверху еще до первого рассвета, — бодро пообещал мне Куганна, после того как убедился, что я не отстаю от него на подъеме. Он, конечно, был хорошим ходоком, но человек, которому довелось несколько дней кряду гулять по лесу в компании Вурундшундбы, вполне способен угнаться и за гепардом! Так что подъем в гору не представлял для меня серьезной проблемы. Зато он помогал отвлечься от мерзопакостных страхов: «А вдруг этот Варабайба пошлет меня на фиг, и все?!», — и это делало меня почти счастливым.

— Рассвет в горах — самое лучшее событие, какое только может случиться с человеком, — откликнулся я.

— Это правда, — уважительно поддакнул мой спутник. — Все-то ты понимаешь…

Какое-то время мы поднимались молча и не без некоторого спортивного азарта: когда два взрослых мужчины начинают проделывать какие бы то ни было физические упражнения, рано или поздно это превращается в обыкновенное мальчишеское соревнование под лозунгом: «А не слабо!» В конце концов мы убедились, что вполне стоим друг друга, и снова перешли на шаг — как раз вовремя: еще немного, и я бы позорно запыхался…

— Не хочу лезть в твои дела, Ронхул, но будет лучше, если ты все-таки расскажешь мне свою историю, — неожиданно заметил Куганна. — Должен же я как-то объяснить Варабайбе, с какой стати тебе припекло с ним повидаться. Или это великая тайна?

— Может быть, и тайна, — равнодушно откликнулся я, — но мне так не кажется. Я бы уже давно тебе все рассказал, просто мне показалось, что тебе это неинтересно.

— Не слишком, — спокойно согласился Куганна. Он как-то ухитрился сказать это таким тоном, что его пренебрежение к моим делам не показалось мне обидным — ну, не интересно человеку, и все тут. Некоторые люди живо интересуются биографиями своих товарищей по биологическому виду, другие — нет, и мой спутник явно принадлежал ко второй категории.

— Но сейчас я должен получить хоть какое-то представление о твоей проблеме, — добавил он. — Это нужно для дела.

— Конечно, — кивнул я.

Моя история заняла не больше получаса: я постарался быть кратким и обойтись без нытья и живописных подробностей. Куганна слушал меня, не перебивая, но очень внимательно, даже шаг замедлил.

— Понятно, — кивнул он, когда я умолк. — Да, непростое у тебя дело, Ронхул!

— Как ты думаешь, Варабайба сможет мне помочь? — нерешительно спросил я. Вообще-то я понимал, что мой спутник вряд ли может быть квалифицированным консультантом по вопросам, связанным с потенциальными возможностями бога Варабайбы, но мне позарез требовалась хоть какая-то моральная поддержка.

— Откуда мне знать? — рассудительно отозвался он. — Могу сказать тебе одно, Ронхул: пока человек жив, ничего не пропало. Из любой ситуации всегда есть выход, причем не один, а несколько — и кто ты такой, чтобы оказаться первым человеческим существом во Вселенной, попавшим в действительно безвыходную ситуацию?!

— Логично, — растерянно согласился я. Честно говоря, его пафосное заявление с упоминанием «Вселенной» почему-то совершенно меня не успокоило, а наоборот — разбудило задремавшие было тревожные предчувствия. К счастью, Куганна не обратил никакого внимания на перемену в моем настроении.

— Это очень важное правило, Ронхул: выход не просто есть, их всегда непременно несколько! — с явным удовольствием повторил он.

— У меня такое ощущение, что ты все-таки выучился на жреца, — вздохнул я. — Что бы ты там ни рассказывал, а не похож ты на простого человека!

— Ну уж! Куда мне, — буркнул он. И задумчиво добавил: — А даже если и так — какая тебе разница? Ты — чужак, для тебя все мы должны быть равны…

— Ну не скажи, — возразил я. — Люди вообще не бывают «равны». Дело не в званиях, конечно… Просто всегда есть люди, которые находятся рядом, и «все остальные». Эти самые «все остальные» действительно в каком-то смысле «равны» — поскольку ты их не знаешь и совершенно к ним равнодушен. А вот те, кто находится рядом…

Я так заболтался, что сам не заметил, что остался один в темноте. Куда подевался Куганна — вот чего я никак не мог понять! Только что он был рядом, шагал впереди — и вот… Некоторое время я звал его, но собственный голос, орущий в густой тишине предрассветных сумерек его имя «Куганна», показался мне настолько неуместным, что я поспешно заткнулся.

В любом случае, мой спутник не отзывался. Я даже начал думать, что он мне приснился. В этом не было бы ничего удивительного: в детстве я не раз просыпался, обнаруживая себя не в собственной постели, а на кухне или даже во дворе, так что вполне мог допустить, что на сей раз сомнамбулические похождения загнали меня чуть ли не на вершину скалы. Если учесть, что я весь день был на взводе, я мог выкинуть еще и не такой фортель!

— И что мне теперь делать? — растерянно спросил я себя.

Разумный ответ напрашивался сам собой: спускаться вниз, благо широкая тропа не дала бы мне заблудиться. К тому времени, как я спущусь, мои спутники как раз проснутся и начнут собираться, а потом я поднимусь сюда снова, вместе с ними, и ндана Кект замолвит за меня словечко перед Варабайбой, а может быть, и молчаливый пага Пикипых наконец-то разомкнет свои мудрые уста, так что все будет в полном порядке или не будет — в любом случае тут я ничего не могу изменить… Я еще немного потоптался на месте и решительно зашагал вперед — чистой воды безумие, но я откуда-то знал, что поступаю правильно. Донельзя глупо, но правильно: кто это говорил, что все самое интересное случается только с одинокими путниками?..

Рассвет я встретил, сидя на плоской вершине скалы. Плато оказалось очень ровным и совершенно голым: здесь не росло ни травинки, о деревьях и кустах я уже не говорю! Тропа, по которой я сюда добрался, была единственным путем, ведущим на вершину, со всех остальных сторон плато казалось совершенно неприступным.

Рассвет действительно был великолепен: сегодня первым оказалось маленькое бледно-голубое солнышко, поэтому и зарево над горизонтом переливалось синевато-лиловыми сполохами. Но в настоящий момент все эти красоты природы были мне до фени: бессонная ночь и спортивные подвиги превратили меня в груду аморфной биомассы. Даже предстоящая встреча с Варабайбой сейчас не вызывала у меня никаких эмоций: я был абсолютно опустошен и равнодушен ко всему, в том числе и к собственной идиотской участи. Мне было немного неловко перед Хэхэльфом и его бунабскими приятелями, когда я думал о том, как они будут меня искать, когда проснутся, но, к счастью, у меня не оставалось сил на настоящие угрызения совести.

— Смотри-ка, а ты все-таки решил идти дальше! — голос Куганны не заставил меня подскочить на месте от неожиданности: в глубине души я был совершенно уверен, что он рано или поздно объявится. Какая-нибудь традиционная хойская шутка или «тест на мужика», дурацкая проверка — что я буду делать, если останусь один? Честно говоря, я был не в восторге от его выходки, но и обиженным себя не чувствовал: мало ли, как у них здесь принято обращаться с иностранцами…

— Ну и куда ты подевался? — Как я ни боролся с собственной челюстью, но мой вопрос завершился чудовищным зевком.

— Больше не нервничаешь, да? — снисходительно хмыкнул он. — Только и думаешь, как бы завалиться поспать? Это хорошо. Но спать будешь потом. Сначала поговорим.

— Можно и поговорить, — кивнул я. — Но я так и не понял: как ты ухитрился исчезнуть? И зачем?

— Это — далеко не единственное, чего ты не понял, — заметил он. И великодушно добавил: — Я исчез, потому что мне так захотелось. Взбрело в голову. Приспичило. В общем, называй как хочешь. Это был своего рода порыв. Ты должен меня понять, поскольку и сам склонен подчиняться душевным порывам, и это твое лучшее качество.

— Порыв, говоришь? — усмехнулся я. — Ну-ну… Остается понять: как тебе это удалось?

— До сих пор ничего не понимаешь? — Куганна недоверчиво покачал головой. — Ну ты даешь! Кто угодно уже давным-давно догадался бы, кто я такой. Это же так просто!

— Может быть, — снова зевнул я. — Но я так устал, что уже ничего не соображаю.

— Это заметно, — насмешливо согласился он. — Я вот все жду, когда ты задашь мне единственный вопрос, который имеет для тебя значение: «Да или нет?» Только не говори, что мне придется ждать до вечера!

— Вопрос? Тебе? «Да или нет»?!

Трудно поверить, что я был таким идиотом, но я еще несколько мучительно долгих секунд хлопал глазами, пытаясь понять, что происходит, и только потом простенькая разгадка обрушилась на меня, как внезапный тропический ливень — совершенно невозможный, но ошеломляюще реальный. А ведь меня же предупреждали! «Нам не раз доводилось встречать богов, которые выдавали себя за обыкновенных людей, — вот что однажды сказали мне Урги. — Варабайба, например, до сих пор умеет остаться неузнанным, если ему вдруг взбредет в голову немного побыть простым человеком».

— Ты и есть Варабайба? — несчастным голосом спросил я. — Черт, какой же я кретин! — Я закрыл лицо руками, чтобы не демонстрировать этому эксцентричному богу свою перепуганную рожу, содрогающуюся от нескольких нервных тиков одновременно.

— Я-то был уверен, что ты обрадуешься, — удивленно сказал он. — Тебе больше не нужно ждать, пока кто-то замолвит за тебя словечко, не нужно волноваться, и вообще ничего не нужно. Я всегда охотно помогаю странникам, заблудившимся между Мирами, а уж ради человека, который кормил меня до отвала, укладывал спать в своем шатре, да еще и позаботился о том, чтобы я не шел пешком, я тем более готов расстараться! Все будет хорошо, Ронхул Маггот — или как там тебя на самом деле…

— Правда? — тихо спросил я.

— Правда, — лаконично подтвердил он.

— Тогда, наверное, мне и говорить ничего не надо, да? — растерянно отозвался я. — Ты уже и так все обо мне знаешь…

— Не все, — серьезно возразил Варабайба. — Я пока не знаю о тебе самого главного, единственного, что имеет значение. Я ведь не зря говорил тебе, что выход не просто есть, их непременно несколько! Осталось понять, какой выход будет тебе по душе?

— Прости, но у меня не хватает воображения, чтобы представить себе это изобилие выходов, — вздохнул я. — По-моему, все очень просто: я попал сюда вследствие каких-то безумных заклинаний альганца Таонкрахта. Мне нужно вернуться обратно. Это и есть выход. Но всего один.

— Нет, не один. Несколько, — упрямо возразил он. — Я могу помочь тебе убраться из этого Мира прямо сейчас, в любое мгновение…

— Господи! — тихо прошептал я. — Неужели все так просто?

— Просто, да не слишком, — сурово отрезал Варабайба. — Я же не сказал, что могу доставить тебя домой.

— А куда? — ошалело спросил я.

— Не знаю. Куда-нибудь. Куда получится. С такими вещами никогда заранее не знаешь, как повернется… Я могу выкинуть тебя отсюда — и все. Я не знаю, где ты окажешься. Я не уверен, что ты будешь помнить, кто ты такой и что с тобой случилось — хотя, может быть, и будешь… Я могу гарантировать тебе только одно: в мире Хомана ты не останешься.

— Но это ужасно! — почти простонал я. — Оказаться неизвестно где, да еще и не помнить, кто я такой и что со мной происходило прежде…

— Не настолько ужасно, как тебе сейчас кажется, — насмешливо сказал он. — В свое время со мной самим случилось нечто в таком же роде. Это было скорее восхитительно, чем ужасно!

— Может быть. Но не забывай: у нас с тобой разные весовые категории, — огрызнулся я. — Ты — бог, а я — так, погулять вышел…

— Откуда ты знаешь, — лукаво прищурился Варабайба, — может быть, я стал богом только после того, как попал сюда — оглушенный, ошеломленный и совершенно свободный от воспоминаний обо всем, что случилось со мной раньше?

— До сих пор мне казалось, что бог — это врожденная, а не приобретенная особенность, — растерянно сказал я.

— Ему, видите ли, казалось! Да что ты в этом понимаешь! — возмутился Варабайба. И тут же примирительно добавил: — Впрочем, это сейчас не имеет значения. Я уже понял, что ты не хочешь просто исчезать в неизвестность…

— Даже если бы это был единственный выход… — с сомнением протянул я. — Ох, не думаю! Хотя это, наверное, все-таки лучше, чем Гнезда Химер!

— Честно говоря, эта часть теории местных Мараха об устройстве Вселенной не вызывает у меня особого доверия, — задумчиво сказал Варабайба. — Этот Мир действительно жесток, как и любой другой, но жестокость мироздания никогда не бывает бессмысленной. Знал бы ты, скольких путешественников, запуганных этими «гнездами», мне довелось повстречать! И я по-прежнему не вижу смысла в такого рода ловушке для заплутавших путников — кому они мешают? Не такие уж вы важные персоны… Ладно, оставим и этот разговор: он не принесет тебе пользы!

— Ты так и не сказал мне, какие еще выходы существуют? — робко заметил я.

— Верно. Именно это я и собираюсь сделать, — согласился Варабайба. — Есть еще один выход, который, возможно, понравится тебе больше. Понимаешь, Ронхул, можно все отменить. Вообще все!

— Как это? — ахнул я.

— Я могу отменить некоторые события, которые произошли не слишком давно, — объяснил он. — Тебе повезло: Таонкрахт не так уж давно прочитал свое роковое заклинание. Моего могущества хватит, чтобы вычеркнуть это событие из его жизни. И из твоей, разумеется. Ты откроешь глаза и увидишь, что сидишь в своем кресле, а потом за тобой зайдет твоя подружка, и вы отправитесь на прогулку…

— И в этом случае я тоже забуду все, что здесь со мной случилось? — нерешительно спросил я. Если честно, этот пунктик казался мне той самой ложкой дегтя, которая способна внушить отвращение к меду даже Винни-Пуху.

— Нет, Ронхул Маггот, ты не забудешь. Тебе и забывать-то будет нечего. После моего вмешательства окажется, что Таонкрахт в тот день выпил больше обычного и завалился спать, не читая никаких заклинаний, а ты пошел гулять со своей подружкой, так что ничего не было — и все тут!

— Жутковато как-то, — вздохнул я. — Но все равно соблазнительно…

— Не сомневаюсь, — кивнул он. — Впрочем, тут есть одна опасность: я не смогу помешать Таонкрахту прочитать то же самое заклинание на следующий день или через два года — какая разница?! И тогда в один прекрасный момент ты снова окажешься в его замке. Несомненно, тебе покажется, что это случилось впервые. В каком-то смысле так оно и будет… И разумеется, ты снова предашься отчаянию, а потом, возможно, опять отправишься на поиски тех, кто сможет помочь тебе вернуться обратно. И кто знает, как все сложится?

— В лучшем случае я снова доберусь до тебя, а ты будешь так же добр, как сегодня, и захочешь мне помочь. И я снова соблазнюсь возможностью оказаться дома, как ни в чем не бывало, а потом опять настанет день, когда неугомонный Таонкрахт призовет меня в свой камин. Ужас какой!.. А ведь может оказаться, что мы с тобой уже вели этот диалог. И не один раз, а добрую сотню…

— Все может быть, — согласился Варабайба, и я содрогнулся, увидев, что он вполне допускает такую бредовую возможность.

— А есть еще какой-нибудь выход? Ты же говорил, что их несколько, а два — это не «несколько», а всего лишь два…

— Не нужно так волноваться. Разумеется, есть еще вариант. Но он потребует времени и усилий — не от меня, а от тебя. Впрочем, это к лучшему: когда сам варишь для себя суп, можешь быть уверен, что в нем окажется ровно столько соли, сколько требуется!

— Ты говоришь так, словно тебе часто приходится варить себе суп! — невольно улыбнулся я.

— Почему бы и нет? — невозмутимо отозвался Варабайба. — Я же бог. Что хочу, то и делаю!

— Ладно, скажи: что за «суп» мне предстоит «сварить»?

— Ты должен вернуться к Таонкрахту. И потребовать, чтобы он прочитал нужное тебе заклинание — что же еще?!

— Я заранее могу предсказать, чем это закончится, — невесело ухмыльнулся я. — Он снова начнет ныть, что сначала я должен даровать ему могущество и бессмертие, и только потом он меня отпустит за хорошее поведение!

— Очень может быть. Но ты должен не попросить, а именно потребовать! Потребовать так, чтобы его замок задрожал до основания! Знаешь, в чем была твоя большая ошибка с самого начала? Если уж тебя призвали в этот Мир в качестве демона, ты должен вести себя, как демон, а не как мальчишка, заблудившийся в темном лесу! Не жаловаться, не просить о помощи, а брать свое железной рукой.

— Чтобы вести себя, как демон, надо им быть, — буркнул я.

— Это один способ. А есть и другой: чтобы быть демоном, надо вести себя, как демон, — ответил Варабайба. — Понимаю, что ты не уверен в своих силах, и это — еще одна роковая ошибка, которая может стоить тебе жизни.

— Не пугай меня, мне и так страшно, — попросил я.

— А я тебя не пугаю. Просто хочу, чтобы ты перестал ныть и взялся за дело как следует. У тебя отличная ситуация, Ронхул: терять тебе нечего, поскольку все уже и так потеряно. Поэтому ты можешь позволить себе роскошь быть безоглядно мужественным… В то же время, на твоей стороне играет самый древний ветер этого Мира — тот самый, который никогда не заглядывает на мой остров. Попроси его помочь тебе как следует поразвлечься и увидишь, что будет! В последнее время ветер Овётганна слегка заскучал в мире Хомана, который населен существами, настолько могущественными, что им не требуется его помощь, да тупыми болванами, которые даже не подозревают о существовании одухотворенных древних ветров. Не удивительно, что он так к тебе привязался!

— А он ко мне привязался? — растерянно уточнил я.

— Ну а как ты думаешь? Стал бы он, в противном случае, трудиться, чтобы удерживать твое неуклюжее тело на рее пиратского корабля! Стал бы этот волшебный ветер навещать тебя при любой возможности — и это при том, что ты сам не знаешь, зачем его зовешь, просто повторяешь его имя, как капризный ребенок, который все время зовет свою няньку, даже когда не хочет ни есть, ни пить, ни на горшок…

— А если я попрошу, он мне поможет? — восхитился я.

— Попробуй, — пожал плечами Варабайба. — Мне почему-то кажется, что ты не разочаруешься!

— Значит, ты говоришь, я должен вернуться к Таонкрахту и устроить там светопреставление? — резюмировал я. — Думаешь, у меня действительно есть шансы на успех?

«Шансы»?! Вот дурень! Когда разбушевавшегося демона нельзя угомонить, от него стараются избавиться. Впрочем, если даже Таонкрахт окажется слишком крепким орешком… Альганцев много, Ронхул. И все они пришли в мир Хомана тем же путем, что и Таонкрахт, во всяком случае, старшее поколение. А это значит, что все они обладают теми же знаниями, что и Таонкрахт. Так что на упрямом альганском Рандане свет клином не сошелся. Что бы он там ни говорил, а отпустить тебя может любой, кто знает нужное заклинание, а не только он сам, поверь мне!

— Но в таком случае получается, что это можешь сделать и ты! — неуверенно заметил я.

— Мог бы — если бы знал это проклятое заклинание. Но я никогда не был силен в альганской магии: она слишком чужая и какая-то… нечистая. Кажется, альганская магия — это единственное, от чего у меня может разыграться самая настоящая мигрень!

— Получается, боги могут не все? — я окончательно сник.

— Конечно, не все! — согласился Варабайба. — Боги — это всего лишь боги. Мы отличаемся от людей вроде тебя примерно так же, как человек Мараха от хурмангара: если поставить их рядом, преимущества первого очевидны, но это не значит, что он всемогущ. Просто немного более удачная конструкция…

— Ясно, — вздохнул я.

Мы немного помолчали.

— Ты уже принял решение? — наконец спросил Варабайба.

— Больше всего на свете мне хочется сказать тебе: плевать на все, хочу домой прямо сейчас, отмени все к черту, лучше синица в руках, чем саночки возить… Ладно-ладно, я и сам понимаю, что это минута слабости, за которую мне, возможно, придется слишком дорого заплатить, да еще и в такие времена, когда платить будет нечем… Я сделаю так, как ты советуешь. Я вернусь в замок Таонкрахта, скупая все души на своем пути и сжигая хижины их несчастных обитателей, и вытрясу это дурацкое заклинание — из него или из кого-то другого…

— Я рад, что ты принял такое решение, — улыбнулся Варабайба. — Что бы ты там ни думал, Ронхул, но я очень хочу тебе помочь. Проблема в том, что у тебя самого это может получиться лучше, чем у меня.

— Я уже не раз убеждался, что не родился с серебряной ложкой во рту и холява мне не светит ни при каких обстоятельствах, — вздохнул я.

— Не прибедняйся. Встречал я людей, куда менее удачливых, чем ты, и нет им числа… — он помолчал и добавил: — Я собираюсь сделать тебе подарок. Специально для грядущей встречи с Таонкрахтом. Хорошее бунабское оружие, словно нарочно созданное для грозного демона, каким тебе придется прикидываться!

Он вручил мне тяжеленную палицу из красного металла, украшенную не то короткими рогами, не то клыками какого-то неизвестного мне представителя местной фауны.

— Гуки-драбаки, — старательно, по слогам произнес я, вспомнив его уроки бунабского языка.

— Правильно, — одобрительно кивнул Варабайба. — Ты был очень способным учеником. Жаль, что Хой, в сущности, довольно маленький остров. Будь он побольше, и сегодня ты вполне мог бы говорить со мной по-бунабски.

— Ну, для этого нам бы понадобилось совершить как минимум кругосветное путешествие, — смущенно возразил я. И взволнованно спросил: — А твоя палица — волшебная вещь?

— Еще бы! Это оружие не просто хорошая палица, — назидательно сказал Варабайба. — У него есть одно свойство, очень полезное для такого неопытного бойца, как ты: когда противник увидит у тебя в руках эту штуку, он непременно испугается, да так, что может в штаны наделать! Скорее всего, он просто убежит, чтобы не иметь с тобой дела. Или согласится выполнить любое твое требование, что весьма полезно для предстоящей тебе встречи с Таонкрахтом… На худой конец, если ничего не выйдет, уйдешь в лес и станешь самым крутым разбойником в Земле Нао!

— Здорово! — ядовито подхватил я. — Такая головокружительная карьера! Буду отбирать дерьмоедов у своего приятеля Мэсэна — он и пикнуть не посмеет… Плохо одно: я никогда в жизни не держал в руках палицу…

— Действительно плохо, — нахмурился Варабайба. — Оружие у меня, конечно, волшебное, но ты должен уметь хоть что-то! Скажи воинам своего приятеля, ламна-ку-аку Кекта, что я велел им научить тебя управляться с гуки-драбаки. У вас не так уж много времени на тренировки, но, во всяком случае, хоть чему-то научишься — все лучше, чем ничего!

— Ладно, — согласился я.

— А теперь иди, — неожиданно решил Варабайба. — Не так уж я тебе и помог, правда?

— Не знаю, — честно сказал я, поднимаясь на ноги, чтобы начать долгий спуск вниз. — Конечно, я надеялся, что попаду домой прямо отсюда, но в глубине души подозревал, что не все так просто, поэтому я даже не разочарован… Зато впервые с тех пор, как я попал сюда, я точно знаю, что надо делать: ты дал мне четкие инструкции. Теперь все зависит от того, сумею ли я их выполнить.

— А куда ты денешься! — ухмыльнулся Варабайба. — Да, и напомни своему приятелю, Хэхэльфу Кромкелету, что он проспорил мне агибубу: я действительно собственноручно выдолбил ступеньки на некоторых участках подъема… Подниматься не обязательно, пусть оставит ее у подножия, я потом заберу.

— Я уверен, что так он и сделает. Скажу тебе больше: когда ламна-ку-аку Кект узнает, КОМУ Хэхэльф проиграл спор, он оставит у подножия скалы все свои агибубы…

— Возможно, — согласился Варабайба. — Но скажи ему, что этого делать не нужно. Что мое, то мое, а излишества мне ни к чему.

Я уже совсем было собрался спускаться, но не удержался от последнего, почти бестактного вопроса:

— Скажи, а каково оно — быть богом? И как ты выглядишь на самом деле?

Едва договорив, я смутился и забормотал извинения: дескать, я понимаю, что не мое это собачье дело, но когда еще представится шанс узнать такие тайны из первых рук….

— Да ладно тебе оправдываться! «На самом деле» я выгляжу примерно так же, как и сейчас, — насмешливо ответствовал Варабайба. — Другое дело, что я могу выглядеть и иначе — если очень захочу… А вот «каково быть богом» — странный вопрос. Мне, знаешь ли, не с чем сравнивать! Могу сказать только, что мне нравится… Ладно, Ронхул, не теряй время на пустяки. Беги вниз, скажи своим приятелям, чтобы они собирались в обратный путь. И желаю тебе хорошо повеселиться в Альгане!

Я спустился довольно быстро: вниз всегда идти легче, поэтому часа через два я уже был в лагере. К моему величайшему облегчению, паники там не было. Меня никто не искал. Мои попутчики сидели на траве и завтракали, с толком и с расстановкой. До сих пор с такой торжественной неторопливостью проходили только ужины. Они так увлеклись каким-то кулинарным шедевром, что не заметили моего появления.

— Дадите кусочек усталому паломнику? — весело спросил я Хэхэльфа.

Все тут же прекратили жевать и уставились на меня — испытующе и с надеждой, словно я вернулся с последнего приемного экзамена в какой-нибудь местный университет.

— Ну как? — нетерпеливо спросил меня Хэхэльф. — До чего вы договорились?

— Самая главная новость — ты все-таки проиграл агибубу, — усмехнулся я, запихивая в рот первый попавшийся кусок: все эти скачки по горам разбудили во мне голодного зверя.

Утолив первый голод, я снова обрел способность соображать и изумленно уставился на Хэхэльфа.

— Слушай, ты так спрашиваешь… Можно подумать, что ты знаешь, куда я ходил и зачем!

— Знаю, — невозмутимо кивнул Хэхэльф. — Сначала мы тебя немного поискали, а потом проснулся пага Пикипых и сказал, что мы спятили: несколько дней кряду находиться рядом с Варабайбой и не догадаться…

— А он-то сам сразу догадался? — с набитым ртом осведомился я.

— Ну да, как только увидел, кого ты привел с собой из леса. На то он и жрец.

— А почему молчал? — наивно удивился я.

— Ну ты даешь! Чтобы жрец выдал секрет своего бога… Как ты это себе представляешь?.. Ты лучше рассказывай, что у вас там вышло, везунчик!.. Или не везунчик? — внезапно встревожился он.

— Сам не знаю, — вздохнул я. — Скорее да, чем нет. Мы неплохо поладили, и Варабайба дал мне кучу полезных советов. Но по дороге сюда я позволял себе надеяться на большее…

— Понимаю, — кивнул Хэхэльф. — Я и сам вижу, что вышло не совсем так, как ты рассчитывал. Если бы все было по-твоему, ты бы уже не вернулся. Мы как раз начали было спорить, сколько времени нам следует тебя ждать, когда ты заявился…

Ламна-ку-аку Кект уже давно дергал Хэхэльфа за рукав: жаждал информации. Тот быстренько перевел ему наш разговор и снова повернулся ко мне.

— Кект спрашивает: а ты тоже сразу догадался, что Куганна — не простой человек, а сам Варабайба? Он говорит, теперь ясно, почему ты так его обхаживал…

— Скажи ему, что я не настолько мудрый, — вздохнул я. — Если бы я догадался, кто он такой, я бы вряд ли с ним так носился: зачем богу моя помощь? Я думал, что Куганна — одинокий путник, такой же, каким недавно был я сам, пока ты не взял меня под свою опеку.

— С тобой все ясно, Ронхул, — усмехнулся Хэхэльф. — Хороший ты мужик, но для демона явно недостаточно проницателен. Знаешь, пожалуй, я все-таки скажу Кекту, что у тебя были некие смутные подозрения: пусть думает, что ты умнее, чем на самом деле.

— Пусть думает. Говори, что хочешь, мне не жалко, — миролюбиво согласился я, впиваясь зубами в очередной кусок дичи.

— Ладно, а теперь рассказывай, что нам с тобой предстоит, — сказал Хэхэльф.

— Так здорово, что ты говоришь не «тебе», а «нам с тобой»! — улыбнулся я. — Мне предстоит брать штурмом замок Таонкрахта, а такие вещи лучше делать в хорошей компании — сам понимаешь!

— Это правда, — серьезно кивнул Хэхэльф. — А подробнее можно?

— Конечно. — И я пересказал ему содержание наших с Варабайбой переговоров.

— Вот оно как, — задумчиво протянул Хэхэльф. — Ладно. По мне, так даже лучше. Теперь у меня есть такой хороший предлог для визита в Альган — лучше не бывает! Никто и спрашивать не станет, какие у меня могут быть дела в Альгане, а если даже спросят, ответ готов: «Я тут вам вашего демона привез» — и все!

— А действительно, какие у тебя дела в Альгане? — полюбопытствовал я. — Или это такая страшная тайна, что…

— Вот именно, что тайна. И вполне страшная, — спокойно согласился он. И добавил заговорщическим шепотом, почти не размыкая губ: — Я тебе все расскажу, Ронхул. Как только вернемся на корабль, сразу и расскажу. Не хочу язык распускать, пока мы на Хое. Мои друзья бунаба хоть и твердят наперебой, что ни слова на кунхё не понимают, а кто их знает… Все они умеют притворяться не хуже, чем их бог Варабайба, на том и стоят!

Я понимающе кивнул и спросил:

— А мы сейчас поедем обратно? Или у меня есть пара часов, чтобы поспать? Я устал, как… ох, сам не знаю, как кто! Ты когда-нибудь бегал по горам наперегонки с богом?

— Ну так иди в шатер и ложись, — сочувственно сказал Хэхэльф. — Подозреваю, что у тебя есть не два часа, а гораздо больше. Если уж ребята добрались до великой скалы Агибубы, их так быстро отсюда домой не утащишь.

— Это самая лучшая новость за последние две тысячи лет! — восхитился я.

— Слушай, ты что, действительно живешь так долго? — растерянно спросил он.

— Нет, — невозмутимо ответил я. — Но я читал книги, в которых подробно рассказывается о событиях, которые произошли до моего рождения… — И я поспешно скрылся в шатре, поскольку у меня не было сил продолжать беседу.

Глава 11

Возвращение на Мурбангон

У меня не оказалось сил даже на то, чтобы заснуть: на это ушло не меньше часа. Мне мешало абсолютно все: тяжелое круглое одеяло, тоненький лучик солнечного света, проникающий сквозь крошечную щель, голоса моих спутников снаружи, собственные руки, которые внезапно стали чертовски длинными и твердыми, так что мне никак не удавалось уложить их по-человечески. В конце концов мне все-таки удалось подманить к себе первую волну сладкой темноты, а дальше все пошло уже само собой, без моего вмешательства. К счастью, меня никто не пытался разбудить. Я проснулся совершенно самостоятельно, уже в сумерках. Некоторое время тряс головой, пытаясь привести себя в порядок и сообразить, что происходит. Потом вылез наружу и огляделся. В лагере было пусто, только рабы в мини-юбках околачивались возле корзин с продовольствием. Среди них был и мой личный «денщик», смешной длинноносый парень по имени Вёха. В кои-то веки мне действительно потребовалась его помощь. Я подозвал его и попытался объяснить, что хочу умыться, по мере сил разбавляя свою сбивчивую речь бунабскими словами. С третьей попытки затея удалась: Вёха принес кувшин с водой и старательно лил ее мне на руки. Вид у него при этом был настолько смурной, что я почувствовал себя проклятым эксплуататором.

Потом я самостоятельно нашел кувшин с кисловатым соком каких-то местных ягод, с удовольствием сделал несколько глотков, устроился у только что разведенного костра и пригорюнился. Дела обстояли не то чтобы плохо, но и особых поводов для радости не находилось. Моему путешествию конца не было видно — а ведь я так надеялся, что встреча с Варабайбой станет последней страницей этой долгой, как тяжелый сон, истории…

— Ты чего грустишь, Ронхул? — бодро спросил Хэхэльф — я так и не заметил, откуда он появился. — Все так славно устроилось!

— Я не грущу, а тренируюсь, — нашелся я. — Надо же мне когда-то прекращать улыбаться!

— Уже ни к чему. Через несколько дней будем на «Чинки», а там можешь ржать хоть с утра до ночи, я не против… Вряд ли тебе предстоит еще когда-нибудь вернуться на Хой. Насколько я понял, это не входит в твои планы.

— У меня больше нет планов, — печально усмехнулся я. — Бесполезно! Я уже убедился, что планы приносят только разочарования. Так что я решил просто жить, как живется, — и все.

— Какой ты стал мудрый! Сразу видно, что с Варабайбой время проводил, — хмыкнул Хэхэльф. И сочувственно спросил: — Ты надеялся, что сразу вернешься домой, да?

— Конечно, — признался я. — Именно так я себе все и представлял. Знаешь, когда приходишь к богу, с которым вроде бы успел подружиться, и просишь его о помощи… Может быть, я идиот, но я думал, что для бога нет ничего невозможного!

— Не горюй, Ронхул! — Хэхэльф положил мне руку на плечо. — Конечно, сейчас ты разочарован, но ты еще убедишься, что все к лучшему. Ты сейчас даже представить себе не можешь, как мы повеселимся! Насколько я успел тебя изучить, уверен, что тебе понравится.

— Предпочитаю поверить тебе на слово, поскольку у меня просто нет другого выхода, — улыбнулся я.

— Наверное, хорошее место этот твой Мир, если ты так спешишь туда вернуться, — мечтательно вздохнул Хэхэльф.

— Да, хорошее, — согласился я. — Наверное, дело в том, что я только-только успел его как следует полюбить. Если бы это была моя родина, которая успела мне порядком осточертеть, я бы вообще не рыпался. Поселился бы в этом замечательном домике в Сбо, который ты для меня выменял… Хотя нет: в любом случае мне пришлось бы хорошенько пошевелить задницей, чтобы отсюда выбраться, поскольку в конце года…

— Ну да, ну да, — покивал Хэхэльф. — Эти твои Гнёзда Химер… Жуть какая! Хорошо, что я не демон!.. Ничего, Ронхул, до конца года мы точно управимся, иначе и быть не может.

— Думаешь? — с надеждой спросил я.

— Уверен. Если бы я не был уверен, я бы сам присоветовал тебе снова идти к Варабайбе и соглашаться на все что угодно, лишь бы убраться отсюда как можно скорее!

— Ладно, тогда я прекращаю ныть раз и навсегда, — пообещал я.

— Ну, если очень припечет, можешь как-нибудь еще поныть, — великодушно разрешил Хэхэльф. — Для хорошего человека ничего не жалко!

— А где наши бунабские друзья? — спросил я. — Наслаждаются близостью священного места? Небось решили все-таки наверх прогуляться?

— А как же! — усмехнулся Хэхэльф. — Если уж они сюда добрались, глупо было бы уходить назад, не побеседовав с Варабайбой. Твое дело, конечно, уладилось само собой, но был бы Варабайба, а о чем с ним поговорить — всегда найдется! Когда нет никакого личного дела, всегда можно обсудить будущий ежегодный праздник.

— Что за ежегодный праздник такой? — заинтересовался я.

— О, это надо видеть! Я сам был на таком празднике всего один раз: все-таки я не бунаба, а простой заложник… Но однажды дядя Анабан взял меня с собой. У него уже тогда были большие планы на мой счет, и он делал все для того, чтобы я вырос настоящим патриотом Хоя и полюбил здешние обычаи. Надо отдать ему должное: ему это удалось. Я до сих пор смотрю на своих земляков свысока, поскольку твердо уверен, что вырос среди людей, которые выше их на несколько голов!

— По крайней мере, на высоту одной агибубы! — ехидно вставил я.

Хэхэльф укоризненно покачал головой, потом и сам улыбнулся краешком рта и продолжил:

— На бунабском языке этот праздник называется Исма-Иба. Раз в год, когда начинает дуть веселый ветер Агимэу, придающий людям такую бодрость, что никому даже спать не хочется в течение тех десяти дней, пока он дует, сюда, на скалу Агибубу съезжаются чуть ли не все жители Хоя. Дома остаются только старики, которым уже не хочется путешествовать, маленькие дети, которые еще не настолько сообразительны, чтобы принимать участие в празднике, и некоторые рабы, чтобы ухаживать за теми и за другими и поддерживать порядок в доме. В свое время Варабайба придумал этот праздник после того, как окончательно убедился, что люди его народа чрезвычайно воинственны. По крайней мере, теперь у него есть гарантия, что любая война, которая может завязаться на острове, не продлится больше года: в назначенное время враги спрячут оружие в кладовые и начнут собираться на Исма-Иба. Если бы не этот праздник, ветер взбодрил бы враждующих, и война могла бы вспыхнуть с новой силой. А во время Исма-Иба воевать никто не станет. Расчет еще и на то, что в ходе праздника враги обычно успевают помириться. Если они не сделают это добровольно, Варабайба им непременно поможет.

— Просто Олимпийские игры какие-то! — усмехнулся я. — Извини, Хэхэльф. Продолжай, пожалуйста.

— Ничего страшного, в отличие от моих приятелей бунаба, я не стану развязывать войну из-за такого пустяка.

— А чем они здесь занимаются? — с любопытством спросил я. — Просто пируют и слушают музыку?

— И это тоже, конечно. Какой же праздник без пира и музыкантов?! Но это далеко не все. Самый большой ежегодный торг тоже происходит здесь. И собрание Бубафэров — выборных старейшин всего Хоя. Их всегда выбирают исключительно из зажиточных хозяев куса-баса, поскольку считается, что, в отличие от ндана-акус и прочей знати, куса-баса — люди «солидные и с правильным мнением», то есть прагматичные и миролюбивые. Они никогда не станут поднимать шум из-за ерунды… И еще здесь происходит множество состязаний: Варабайба решил, что если уж его людям так хочется все время выяснять, кто лучше, следует делать это во время игры, а не на поле боя…

«Точно Олимпийские игры! — подумал я. — Наверняка этот Варабайба был дружен с Пьером де Кубертеном… или, чего доброго, с его античными предшественниками!»

— А что это за соревнования? — спросил я, уже ожидая услышать: «Кулачный бой, бег, фехтование…» Но действительность превзошла мои ожидания.

— Всего не упомнишь, конечно, — Хэхэльф наморщил лоб, вспоминая. — Ну вот, например, игра кедыбау — это бег наперегонки вниз с горы, причем очень важно, чтобы с бегуна не свалилась его агибуба… Потом, фейзы — состязание певцов. Это, скажу я тебе, воистину замечательное событие. Концерт на пиру у ндана-акусы ни в какое сравнение не идет! Хотя он тоже был на редкость хорош… Ну, еще есть прыжки через абубылов — зря смеешься, Ронхул, не так уж это просто: сам видишь, какие они большие и толстые! Еще, припоминаю, была особого рода игра с агибубами, с очень сложными правилами, я и сам не понял, что там к чему… И еще есть соревнование: кто первым съест большую умалу. Замечу, что умала, если ее не срывать, может вымахать размером с самого толстого кырба-ате, а для праздника только такую и выращивают!

— Какой замечательный вид спорта! А еще?

— Ну, всякие воинские состязания со специальным праздничным оружием, которое не может нанести противнику серьезного ущерба — разве что синяки да шишки, которые быстро заживают… Мужские состязания называются акумагэу, а женские — ажмуна.

— А женщины здесь тоже воюют? — удивился я.

— Еще как! — Хэхэльф удивленно покачал головой. — А с чего ты решил, что женщины не воюют?

— Но ведь среди воинов, которые сопровождают наш отряд, нет женщин, — растерянно объяснил я. — Поэтому я подумал…

— Конечно, нет. Сейчас же мирное время. А женщине в мирное время лучше оружие в руки не давать, а то она быстро позаботится, чтобы война поскорее началась. Думаешь, почему мужчины и женщины состязаются отдельно? Никто не захочет иметь дело с бунабской женщиной, впавшей в боевую ярость! Они, конечно, не такие сильные, как мужчины, но очень ловкие и, самое главное, совершенно беспощадные, даже на праздничных состязаниях! Перед каждым праздником Варабайба сам говорит с женщинами, напоминает им, что все собрались здесь повеселиться, а не убивать друг друга голыми руками… Все равно смотреть страшно!

— Хорошо, что они считают меня уродливым, — усмехнулся я. — Так спокойнее!

— А то! — с энтузиазмом подхватил Хэхэльф. — Думаешь, почему я так и не женился?!

Наши спутники вернулись поздней ночью, вдохновленные общением с Варабайбой. Ламна-ку-аку и его слуги сразу отправились спать, толстый жрец подошел к нам и некоторое время с любопытством меня разглядывал. Потом сказал несколько слов Хэхэльфу и торжественно удалился.

— Говорит, дескать, не так ты прост, как ему казалось, — усмехнулся Хэхэльф. — Теперь ты надолго станешь героем длинных историй, которые бунаба любят рассказывать друг другу долгими дождливыми вечерами… И я буду героем этих историй: дескать, вот какого парня привез на Хой Хэхэльф из Инильбы… И ндана-акуса Анабан: вот, мол, как хорошо воспитал ндана-акуса Анабан своего приемыша Хэхэльфа, что однажды Хэхэльф привез на Хой человека, который сумел подружиться с Варабайбой… Ну и наши спутники, разумеется, теперь прославятся на весь Хой, поскольку Варабайба несколько дней ехал рядом с ними на абубыле и ел их пищу, хоть и оставался неузнанным. Все мы вошли в историю, дружище. Забавно, да?

— Забавно. — Я посмотрел на его сонную физиономию и добавил: — Иди спать, Хэхэльф. Тебе же хочется.

— Хочется, — согласился он. — Просто я боюсь, что ты останешься один и снова загрустишь.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Но я больше не буду грустить. В любом случае, делу это не поможет. Что мне сейчас действительно требуется, так это накрепко вбить в свою башку, что нам предстоит замечательное путешествие и множество веселых приключений… Этим и займусь.

— Договорились, — серьезно кивнул Хэхэльф, поднимаясь, чтобы идти в шатер. — И попробуй немного подремать, хоть на рассвете: завтра целый день ехать…

— Попробую, — пообещал я.

Он пошел спать, а я остался сидеть у костра. Смотрел на огонь, время от времени подкармливал его сухими ветками… Незадолго до рассвета мы с судьбой пришли к джентльменскому соглашению: я с ней, так и быть, смиряюсь — а что еще мне остается! — а она постарается вести себя более-менее прилично, поскольку нельзя же быть такой редкостной стервой и даже не краснеть!

Я действительно умудрился задремать на рассвете рядом с угасающим костром. Все-таки мне здорово повезло со спутниками: чего бунаба терпеть не могут, так это вскакивать ни свет ни заря!

Мы отправились в путь после полудня. Я искренне наслаждался лесными просторами Хоя, пестрым светом маленьких солнышек, проникающим сквозь темную густую листву высоких деревьев, и отрывистой ритмичной речью своих спутников, в которой теперь то и дело узнавал знакомые слова.

А вечером мне пришлось попотеть. Пока мои друзья предавались блаженному безделью, я был вынужден учиться обращению с гуки-драбаки. Отказаться от такой чести было совершенно невозможно: Варабайба велел моим спутникам сделать из меня мастера в этом виде спорта. Тот факт, что я оказался абсолютной бездарью, ни капли не смущал моих преподавателей, строгих пожилых воинов из свиты ламна-ку-аку Кекта. Они были заранее уверены, что у меня все получится: если уж Варабайба изволил подарить мне палицу, быть того не может, чтобы я с ней не справился!

В результате я отправился в шатер раньше всех: после разминки с гуки-драбаки у меня не было сил даже поужинать.

На следующий вечер тренировка оказалась еще более продолжительной. Я проклинал все на свете. Впрочем, на третий день я понемногу начал получать удовольствие от этих издевательств, а к тому моменту, как мы торжественно распрощались с нашими спутниками у трапа корабля Хэхэльфа, палица гуки-драбаки в моих руках уже представляла собой некоторую угрозу общественному спокойствию.

— Попрощайся с островом Хой, Ронхул, — сказал мне Хэхэльф, когда наши спутники скрылись в густой зелени высоких кустов, посаженных вдоль тропинки, ведущей к дому ндана-акусы. — Вряд ли ты сюда когда-нибудь вернешься. Во всяком случае, мы с тобой собираемся сделать для этого все возможное, верно?

— Верно.

— Ну вот. Поступай как хочешь, но если вдруг решишь прогуляться по берегу, имей в виду, что у тебя есть еще часа два, пока мы с ребятами будем готовить «Чинки» к отплытию.

— Здорово, — обрадовался я. — За все это время мне всего один раз удалось просто погулять по острову.

— Ну да, и с этой прогулки ты притащил с собой бога, — ухмыльнулся Хэхэльф. — Хотел бы я знать, что ты приволочешь на этот раз?!

Но никаких чудес со мной на сей раз не произошло. Я вернулся с прогулки по побережью в полном одиночестве, если не считать доброй дюжины местных «собачек» чару и их щенков, совсем маленьких и еще более общительных. Эти дружелюбные «крокодильчики» почему-то влюбились в меня с первого взгляда и сочли своим долгом сопровождать меня во время прогулки, чтобы неровен час никто не обидел!

— Если бы мы не были на земле моего приемного отца, я бы сказал тебе: возьми их с собой на корабль, парень! — с явным сожалением признался Хэхэльф, когда увидел мой эскорт. — Знаешь, сколько стоит чару в Земле Нао?.. Этот бизнес ненамного хуже, чем торговля кумафэгой! Но поскольку это чару дяди Анабана, который, между прочим, ни разу не согласился подарить мне щенка… Ладно, лучше оставим все как есть!

— Если хочешь, можем прихватить с собой парочку, — предложил я. — Неужели их считают?

— Конечно, считают! А когда недосчитываются, ндана-акуса нанимает специальных сообразительных людей, чтобы они разыскали вора. Правда, последними сыщиками на этом побережье были знаменитые на весь остров Луыр и Упизба, которые в конце концов спились от безделья: они так хорошо ловили воров, что окрестные бунаба навсегда закаялись покушаться на имущество ндана-акус Вару-Чару… Да ты не бери в голову, Ронхул: мои слова насчет щенков чару продиктованы не нуждой, а азартом. Бунаба сами научили меня не проходить мимо того, что плохо лежит и уж тем более само падает в руки… Лучше прощайся со своим зверинцем и поднимайся на палубу. «Чинки» готов отчалить в любую минуту, только тебя и ждем.

Мне пришлось хорошенько поработать, взъерошивая жесткую шерсть на загривках своих четвероногих приятелей. Мне показалось, что они с удовольствием отправились бы со мной хоть на край света, и только мысль о том, что им вряд ли понравится жизнь в Земле Нао, удержала меня от хищения имущества моего благодетеля, ндана-акусы Анабана, в особо крупных размерах: всю стаю я решил не уводить…

Хэхэльф выглядел мрачным как туча, пока мы не отошли от берега на добрую сотню метров, а потом, когда силуэты дорогостоящих чару превратились в маленькие темные точки, вздохнул с неподдельным облегчением.

— Это же надо — впервые в жизни попал на Хой с парнем, у которого чару из рук есть готовы, и остался честным человеком! — резюмировал он. И с надеждой уставился на меня: — Вообще-то я до последней минуты надеялся, что ты сманишь с собой хоть одного щенка! Не торговать, а себе оставить. Один такой сторож на корабле позволит моей команде спокойно отдыхать на берегу в полном составе, в какой бы порт мы ни зашли!

— Одного? — переспросил я. — Честно говоря, мне и в голову не пришло… — Я взял роскошную паузу, в ходе которой мой бедный друг окончательно утратил надежду, и завершил фразу: — Мне и в голову не пришло, что тебе будет достаточно одного.

Хэхэльф недоверчиво уставился на меня.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего особенного. Просто я подумал: что толку брать одного щенка? Ему будет тоскливо без родичей, а когда он вырастет, у него возникнут проблемы с личной жизнью…

Я решил, что уже достаточно помучил Хэхэльфа, и торжественно извлек из-под куртки двух крошечных щенков.

— Ну ты даешь! — восхитился он. Его команда тут же обступила нас плотным кольцом. Ребята во все глаза смотрели на зверьков, но взять их в руки никто, кроме Хэхэльфа, не решился: наверное, я все-таки здорово недооценивал зловещую репутацию чару!

— Я же, в сущности, старый клептоман! — признался я. — И совершенно согласен с твоими бунабскими воспитателями: грех это — не взять то, что само идет в руки… Насколько я разбираюсь, это мальчик и девочка. Так что будет у тебя верный кусок хлеба на старости лет: можешь торговать своими ручными домашними чару на всех островах Хомайского моря… А если твой дядюшка Анабан заметит пропажу, вали все на меня. Скажи, что просто не повезло: демон тебе попался вороватый и неблагодарный, вот и из твоего дома на Хое куда-то все ложки пропали… Надеюсь, к тому времени, когда он призовет тебя к ответу, меня здесь уже не будет!

— Спасибо, Ронхул! — прочувствованно сказал Хэхэльф. — Ты помог мне осуществить единственную несбывшуюся мечту моей юности!

На закате мы удобно устроились на корме. Хэхэльф извлек из погреба небольшую бутылочку с совершенно черным густым вином. Поначалу я опасливо присматривался к угощению, но Хэхэльф заверил меня, что это сибельтуунгское черное, лучшее из всех вин, которые когда-либо были приготовлены под небом Хоманы.

— Сибельтуунги — тоже дети Варабайбы, — говорил он, разливая вино в маленькие узкие глиняные стаканчики. — Но они совсем не похожи на бунаба. То есть внешне немного похожи, но обычаи у них совершенно иные. Не знаю подробностей: я никогда с ними не встречался. С ними вообще мало кто встречался: ребята живут очень замкнуто. Сибельтуунги вежливо, но решительно препятствуют появлению гостей. Они не слишком воинственный народ — до тех пор, пока кто-нибудь не пожелает нарушить их уединенную жизнь… Только иногда сибельтуунги появляются среди нас: примерно раз в три года они привозят свои знаменитые вина на ярмарку в Сбо, меняют их на дорогие ткани, кожу мурбангонских зверей и оружие — кстати, именно благодаря торговле сибельтуунгскими винами Сбо самый богатый и процветающий городок на Халндойне! — и уезжают восвояси.

— А где они живут? Тоже на Хое?

— Нет, что ты! На Хое живут только бунаба. А сибельтуунги обитают на своих островах. Им принадлежат три острова в Хомайском море: Мообанафа, Довда и Твонг. Говорят, они все вместе живут на одном острове, но иногда, раз в несколько лет, на сибельтуунгов находит своего рода вдохновение, и тогда они сжигают свои дома и то имущество, которое невозможно увезти с собой, и переезжают на соседний остров. Там отстраиваются заново и живут как ни в чем не бывало до следующего переезда. Так и колесят с острова на остров уже не первую сотню лет… А на покинутом пепелище вырастают какие-то редкие плоды, из которых потом и делают сибельтуунгские вина.

— А кто же собирает урожай, если там никого нет? — удивился я.

— А кто их знает… — неопределенно ответил Хэхэльф. — Говорят, на каждом острове остается смотритель — страшный колдун! Во всяком случае, и страмослябские пираты, и наши халндойнские купцы не раз пытались сунуться на необитаемый остров сибельтуунгов… От их кораблей остались только щепки, а уцелевшие матросы утверждают, что не видели там никого. Впрочем, некоторые клянутся, что в последний момент заметили одного тщедушного старика в странной одежде, или выжившую из ума старуху, или подростка с пучком маленьких дротиков в руках — не боевых, а предназначенных для игры в шаи-бак-хлак… О сибельтуунгах никто не знает правды. Иногда мне кажется, так даже лучше: остается простор для воображения! Можно выдумать сколько угодно чудесных историй вместо одной-единственной правды, которая непременно вскоре наскучит, какой бы захватывающей ни казалась поначалу…

— Тоже верно, — согласился я, осторожно пробуя темную ароматную жидкость. Она оказалась обжигающе свежей, тягучей и почти невесомой — не вино, а волшебный коктейль из ночного ветра и чужих сновидений…

— Если бы у меня было немного больше времени, я бы непременно сказал тебе: Таонкрахт подождет, давай сначала навестим сибельтуунгов! — признался я. — Может быть, нам повезло бы больше, чем нашим предшественникам: подружился же я с чару…

— Ага, — мечтательно подхватил Хэхэльф. — Ты бы непременно с ними подружился, уж ты-то умеешь вползать в чужое сердце, как водяная змея под рубаху ныряльщика… И тогда я стал бы единственным поставщиком сибельтуунгских вин на Хомайге, так что через несколько лет моих сбережений хватило бы, чтобы купить весь Мурбангон, до последней пяди земли, вместе с тамошними сбрендившими Мараха вместо мебели… Вот только непонятно, на кой он мне сдался?!

— Просто для смеху. — Я пожал плечами. — Жаль, дружище! Ничего не выйдет. Мне нужно успеть уладить свои дела до конца года…

— Боишься попасть в Гнезда Химер? — сочувственно спросил Хэхэльф. — Знаешь, Ронхул, а я в них не верю! И дядя Анабан не верит, и его жрецы — я нарочно их спрашивал!

— Скажу тебе больше: Варабайба в них тоже не верит, — усмехнулся я. — Да и я сам не очень-то верю…

— И все равно боишься?

— И все равно боюсь. Да уж, демон мог бы быть и похрабрее, а то срам какой-то!

— Я тебя понимаю, Ронхул, — мягко сказал Хэхэльф. — Уж я-то знаю, каково жить приговоренному к смерти! Когда мой отец нарушил договор и сжег только что отстроенный бунабский поселок на берегу озера Инильба, ндана-акуса Анабан имел полное право меня убить. Скажу больше: он был должен это сделать. Так уж повелось: когда договор нарушен, заложника убивают, чтобы другим неповадно было… Я не верил, что дядя Анабан действительно станет меня убивать, поскольку в те времена он относился ко мне лучше, чем к собственным детям. Не верил — и все равно боялся. Даже после того, как ндана-акуса торжественно объявил, что не намерен предавать меня смерти, страх все равно остался со мной. Я привык жить с этим страхом: со временем ко мне вернулись и прежний аппетит, и былое любопытство, я снова стал получать удовольствие от игр с друзьями и чувствовал себя счастливым, когда нам удавалась очередная проделка… Но страх никуда не делся: он поселился в дальнем углу моего сердца и иногда вылезал на поверхность, чтобы напомнить: моя жизнь ничего не стоит и может закончиться в любое мгновение… Одним словом, я знаю, каково тебе, Ронхул. Приговор зачитан, и какая разница — веришь ты в него или нет. Ты с ним живешь, этого достаточно.

— Так все и есть, — кивнул я. — А тебе несладко пришлось, как я погляжу!

— Ерунда! — беззаботно отмахнулся Хэхэльф. — Это только когда рассказываешь, все так мрачно, а когда живешь… Ну вот скажи: тебе сейчас плохо?

— Нет, — удивленно сказал я. — Сейчас просто здорово!

— А на Хое тебе было плохо? Или у меня дома, в Сбо?

— Ни в коем случае! — Я даже головой помотал для убедительности. — Только иногда в голову лезли мрачные мысли про эти проклятые «гнёзда»…

— Ну вот, — кивнул Хэхэльф. — Только иногда, но не слишком часто, верно? У тебя было много замечательных дней, а если ты вернешься домой и расскажешь кому-нибудь свою историю, этот человек тоже вполне может сказать: «Тебе несладко пришлось», — и будет не так уж прав. Он упустит из виду, что большую часть времени ты просто жил и наслаждался жизнью, а не обдумывал свою печальную участь…

— Ты такой мудрый — просто ужас! — усмехнулся я.

— Бывает иногда, — он пожал плечами. — Но быстро проходит, так что не бери в голову!

* * *

Ночью я спал как убитый, зато перед самым пробуждением настойчивый шепот напомнил мне о существовании ветра по имени Овётганна. Я проснулся под колокольный набат своего глупого сердца, которое никак не могло решить, от чего ему содрогаться: от ужаса или все-таки от радости… Все утро шепот из сна продолжал звучать в моих ушах, и у меня голова кругом шла от его невнятных, но соблазнительных обещаний…

Хэхэльф переложил нелегкое бремя управления парусником на плечи своей команды и возился со щенками чару.

— Они меня не очень-то слушаются, Ронхул! — пожаловался он. — То и дело норовят за палец тяпнуть! Как ты с ними управляешься?

— Да никак. Просто говорю, что они хорошие собачки…

— Пробовал, — мрачно отозвался Хэхэльф. — Не помогает.

— Наверное, тебе не хватает искренности, — предположил я. — Ты же с детства знаешь, что они кусаются… А чего ты, собственно, мучаешься? Просто намажь им носы кумафэгой.

— Придется, — вздохнул он, пытаясь удержать на руках расшалившуюся парочку. — Я думал, может, у тебя есть какой-то секрет — чего добро зря переводить…

Я взял у него щенков и укоризненно сказал им:

— Такой хороший дядя этот Хэхэльф из Инильбы, а вы его кусаете! И не стыдно?

Щенки притихли и внимательно смотрели на меня блестящими черными глазками.

— Больше не кусайтесь. Он ваш новый хозяин, — строго прибавил я и отдал щенков Хэхэльфу.

— Подействовало! — восхитился он. — Смотри-ка, Ронхул, они и правда присмирели!

— Будем надеяться, что это надолго, — зевнул я. — Возись с ними побольше, гладь, корми — глядишь, привыкнут.

— Ладно… Вообще-то бунаба воспитывают своих чару в строгости, — заметил он, осторожно поглаживая загривки своих питомцев.

— Правильно делают, наверное, — согласился я. — Только я так не умею. Строгость — не мой стиль, к сожалению. Если уж любишь — какие могут быть строгости! А если не любишь, и возиться не стоит…

— А ты любишь этих щенков? — удивился он. — Чего же тогда мне подарил?

— Любить — не значит навсегда оставлять при себе, — улыбнулся я. — И потом, я их люблю только пока вижу. А когда не вижу — забываю. Речь не только об этих маленьких чару, конечно…

— Здорово! — почему-то восхитился Хэхэльф. — Так и надо.

— Мои близкие всегда хором твердили, что это — мой самый большой недостаток, — усмехнулся я. — Они называли меня бездушным, поскольку я мог наговорить им кучу замечательных вещей, аргументированно объяснить, что жить без них не могу, а потом уйти и пропасть на несколько месяцев, лет или вообще навсегда — просто потому, что меня закружила какая-нибудь другая жизнь… Наверное, они не так уж ошибались. Недавно я был готов целыми днями выть от смертной тоски по тем, кто остался дома, а теперь сижу здесь рядом с тобой и сожалею только об одном: что времени, отпущенного мне, не хватит на то, чтобы исколесить весь этот удивительный Мир под парусом твоего «Чинки». Но я заранее знаю, что стоит мне оказаться дома, среди друзей, которых я уже почти забыл, я тут же выкину из головы все нераскрытые тайны Хоманы, и свежесть здешних ветров, и нежность зеленых волн, и белые стены моего дома на окраине Сбо, где мне так и не довелось пожить… Даже тебя и твой замечательный парусник, дружище!

— Тем лучше, — пожал плечами Хэхэльф. — Мне твой подход нравится: я и сам такой! Что бы ни случилось с тобой, но как только ты исчезнешь отсюда, ты займешь свое место в копилке моих историй, которые так приятно рассказывать приятелям за кружкой хорошего пива. Можно тосковать по ушедшим друзьям, но кто станет печалиться по герою истории? А мои ушедшие друзья становятся героями историй, как только за ними закрывается дверь…

— Мне так и показалось с самого начала, — улыбнулся я. — Ты же путешественник, Хэхэльф из Инильбы! А настоящие путешественники получаются только из «бездушных» типов вроде нас с тобой… Кстати, о путешествиях: ты обещал рассказать мне о своих делах в Земле Нао. Не передумал?

— Можно и рассказать, — зевнул он, усаживаясь поудобнее и вытягивая ноги. Один из щенков чару задремал, пригревшись на груди у нового хозяина, а второй вцепился в его сапог и теперь с азартом терзал несчастную обувь.

— Это девчонка, — заметил я. — Такая сердитая! А мальчик с тобой уже подружился.

— Я же говорил тебе, что бунабские женщины страшны в гневе! — усмехнулся Хэхэльф.

Мы немного помолчали: Хэхэльф думал, с чего начать свою историю, а я великодушно дал ему собраться с мыслями.

— Ты, наверное, уже заметил, что мои друзья бунаба на дух не переваривают все население Земли Нао поголовно, — наконец начал он.

— Их можно понять, — поддакнул я.

— Ну вот… Основная причина их неприязни состоит в том, что бунаба отлично знают: сама по себе эта земля — очень хорошее место. А вот обитатели там самые что ни на есть паскудные. Не могу сказать, будто все бунаба жаждут переселиться на Мурбангон, хотя есть и такие. Видишь ли, по бунабским законам на новой земле каждый простой человек может стать акуса-па-хумхой, а это значит, что его правнук будет именоваться ндана-акусой, даже если у него в хозяйстве имеется всего один наспех построенный дом из речных камней и старая агибуба… Впрочем, я не очень-то верю, что среди бунаба найдется много желающих покинуть обжитые места и поселиться на Мурбангоне, даже если им представится такая возможность! Но извести тамошних жителей, особенно альганцев — о, это старинная мечта всех хойских бунаба. Собственно говоря, это старинная мечта Варабайбы, что, в сущности, одно и то же… Сам-то он бог и заниматься такими вещами не имеет права: законы этого Мира допускают только войну людей с людьми…

— Понятно, — растерянно кивнул я, хотя ни черта мне не было понятно! — А от тебя-то что требуется? В одиночку перемочить все население Земли Нао? Ты, конечно, парень хоть куда, но ведь руки устанут гуки-драбаки махать!

— А палицей махать мне как раз и не придется. То есть, может быть, придется, но не чаще, чем обычно… Еще много лет назад ндана-акуса Анабан придумал очень хороший план. Подозреваю, что уже тогда он смотрел на меня как на потенциального исполнителя его замысла. В Земле Нао не доверяют бунаба, особенно хойским, а вот к халндойнцам относятся почти как к своим: у многих из нас предки родом из тех мест. Полагаю, именно поэтому мне и не пришлось заплатить жизнью за «подвиги» моего батюшки, а вовсе не из-за мягкосердечия старого ндана-акусы, как мне нравится думать…

— Так что за план-то? — с любопытством спросил я.

— Для того чтобы убить человека, не обязательно отрубать ему голову или пронзать сердце мечом, — глубокомысленно сказал Хэхэльф. — Достаточно лишить его чего-нибудь жизненно необходимого — например, воды или пищи — и немного подождать. Он окочурится совершенно самостоятельно, так что махать мечом не придется… Понятное дело, что отнять еду или тем более воду у всех обитателей Земли Нао невозможно. Но есть и другие варианты. Ты вот побывал в Земле Нао. — Хэхэльф лукаво уставился на меня. — Ну вот и скажи мне: как тебе показалось, без чего они там не могут обходиться?

— Без выпивки! — фыркнул я. — Просто перекройте им поставки сибельтуунгских вин: местные настолько ужасны, что через несколько лет они действительно вымрут.

— Обойдешься! — хмыкнул Хэхэльф. — У них желудки луженые. Подумай еще, Ронхул!

— Не знаю, — вздохнул я. — Разве что без дерьмоедов: эти идиоты…

— В точку! — взревел Хэхэльф. — В самую точку попал, Ронхул! Смотри-ка, какой ты догадливый!

— Вообще-то я пошутил, — растерянно признался я. — Что, ты действительно собираешься извести дерьмоедов? Но их же много! И, насколько я понимаю, в Земле Нао имеются такие специальные полезные ребята, Мэсэны, которые все время ловят новых…

— Все верно, — кивнул Хэхэльф. — Но для того чтобы извести дерьмоедов, не обязательно убивать каждого из них своими руками.

— А как же тогда? — удивился я.

— Дерьмоеды едят что? Дерьмо! — торжественно провозгласил Хэхэльф.

— Правда? — ехидно переспросил я. — Кто бы мог подумать!

— Не перебивай, умник, — досадливо поморщился он. — Откуда берется дерьмо, ты, надеюсь, тоже знаешь…

— Знаю, — драматическим шепотом сообщил я. — Мне Варабайба поведал по большому секрету!

— Очень хорошо, — ухмыльнулся он. — То есть если я скажу, что пища, которую едят люди, влияет на качество дерьма, ты не будешь терять сознание от изумления?

— Буду. — Я уже хохотал, как сумасшедший. — Но ненадолго. На две минуты, не больше, честное слово!

— Отлично. — Его неулыбчивый рот постепенно расползался в стороны, превращаясь в широкую ухмылку. — Так вот, Ронхул Маггот, внимай и трепещи: у меня есть шикарный сюрприз для жителей Земли Нао. Дивная заморская пряность, которой можно приправлять и мясо, и овощи. Скажу тебе больше: если щепотку этой дряни добавить в воду, получится замечательное средство от похмелья — именно то, что требуется по утрам знатным господам из Шантамонта и Эльройн-Макта, об Альгане я уже не говорю!.. Я совершено уверен, что жители Земли Нао будут скупать ее по любой цене, как только разберутся, что к чему. Но я не стану жадничать. Я буду продавать ее дешево. Так дешево, что найдется масса желающих скупать у меня товар и торговать им по всей Земле Нао. Что, собственно, и требуется.

— Отрава? — понимающе спросил я.

— В каком-то смысле, — кивнул он. — Но для людей, которые будут жрать эту пряность, она не представляет никакой опасности. Это было бы слишком просто. Люди и без того недоверчиво относятся ко всяким новинкам. Как только первый смельчак схватится за пузо, считай — торговля закончена. Ладно еще, если продавца в живых оставят! Поэтому плохо никому не станет. Наоборот: им станет хорошо. Так хорошо, что наутро их повара снова побегут на рынок за моим товаром. И когда через несколько дней у кого-нибудь в доме сдохнет дерьмоед, на это не обратят никакого внимания. И когда мор нападет на дерьмоедов соседа, тоже никто не удивится — чего только не бывает! А вот когда в каждом замке двор будет завален дохлыми дерьмоедами, начнется такая паника — я тебе описать не могу!

— У меня такое впечатление, что ты работаешь не на ндана-акусу Анабана, а на гильдию Мэсэнов! — фыркнул я. — Вот кто на этом деле заработает!

— Не очень-то они заработают, — усмехнулся Хэхэльф. — Мэсэны — ребята богатые и падкие на все новое, да и по ярмаркам шляются чаще, чем кто бы то ни было. К тому времени каждый из них хоть раз, да попробует мою пряность. А этого вполне достаточно. Так что любой дерьмоед, прошедший через его руки, долго не проживет.

— Понял, — фыркнул я. — И что будет?

— Ой, что будет! — он покачал головой. — Честно говоря, у меня не хватает воображения, чтобы описать тебе, что начнется… Для начала гражданская война — это как минимум! Ребята будут отбивать друг у друга последних дерьмоедов, чудом оставшихся в живых. Некоторые знатные господа попытаются заставить своих слуг жрать дерьмо, те станут убегать в леса, а там — ловить одиноких путников, чтобы сделать из них своих дерьмоедов. Одним словом, полный бардак. Рано или поздно население Земли Нао станет гадить где попало… И вот тогда начнется самое интересное. Каста Сох никогда не допустит, чтобы приказ Ургов содержать землю в чистоте был нарушен. Повсюду будут слоняться свирепые Хинфа и убивать всех, кто под руку подвернется… В общем, через пару лет от нынешней Земли Нао мало что останется, сам понимаешь!

— Ничего себе, — изумленно сказал я. — Поверить невозможно! Чтобы из-за такой ерунды, как дерьмоеды, всему пришел конец… Вот это, я понимаю, Армагеддон!

— Обитатели Земли Нао существуют лишь потому, что не слишком докучают Ургам, — пожал плечами Хэхэльф. — А не гадить на землю — основное требование Ургов. На все остальное они готовы закрывать глаза. Им нет никакого дела до того, что творится на поверхности земли, лишь бы дерьмо там не валялось.

— А почему, собственно? — с запоздалым любопытством спросил я.

— А кто их знает… Все Мараха со своими причудами. Может быть, у них от чужого дерьма голова болит. А может быть, просто так, из вредности. Можно позволить себе покапризничать, если ты самый могущественный…

— Да уж, — растерянно согласился я. — Ну и дела! Бедная Альвианта!

— Это кто такая? — нахмурился Хэхэльф.

— Альвианта Дюэльвайнмакт, — вздохнул я. — Моя хорошая подружка. Мне кажется, что она заслуживает лучшей доли, чем геройская гибель в битве за последнего дерьмоеда…

— Если действительно не заслуживает, значит, с ней этого не случится, — пожал плечами Хэхэльф.

— Не переживай, дружище, я не буду тебе мешать, — улыбнулся я. — Кто я такой, чтобы вмешиваться в дела Мира, откуда собираюсь сделать ноги, чем скорее, тем лучше… Если эти идиоты действительно не могут обойтись без тех, кто жрет их дерьмо, — тем хуже для них! Слушай, чего я так и не понял: а зачем ты ехал в Землю Нао инкогнито, на чужом корабле? Какая уж тут торговля…

— Несколько мешочков с пряностями всегда можно спрятать за пазуху. Для начала этого вполне достаточно: кому надо, тот попробует, а там начнутся заказы… Понимаешь, Ронхул, все-таки я — человек довольно известный, к сожалению. В юности никогда не задумываешься, что надо поменьше бузить — просто для того, чтобы твоя рожа не слишком четко отпечатывалась в памяти случайных знакомцев… И о том, что я вырос среди бунаба, тоже всем известно. Поэтому я подумал: будет лучше, если бунабская пряность впервые попадет в Землю Нао на корабле моего кузена Бэгли. Люди ведь просто устроены, они любят мыслить логически: если всем будет известно, что я приехал вместе с Бэгли, они тут же решат, что и товар его, а я просто помогаю ему в торговле. У меня уже была готова сказка для старых знакомцев в порту: дескать, я разорился и пошел в помощники к своему кузену… Но все повернулось иначе!

— И как ты теперь будешь выкручиваться? — заинтересованно спросил я.

— А теперь и выкручиваться не надо, — он легкомысленно махнул рукой. — Пусть идет, как идет! В случае чего, если какой-нибудь альганский колдун все-таки докопается, что я продаю им отраву, все можно будет свалить на тебя: дескать, демон разгневался на Таонкрахта и хорошую вещь испортил…

— Правильно, — согласился я.

— Ну что, теперь тебе все ясно? — спросил Хэхэльф.

— Ага.

— И что скажешь?

— Ничего. — Я пожал плечами. — Не могу сказать, что я в большом восторге от этой затеи, но… Знаешь, я отлично представляю себя на твоем месте. В другое время… в другом Мире, в конце концов!

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился он.

— Просто я лишний раз убедился, что мы очень похожи, — улыбнулся я. — Какая разница, чем заниматься, лишь бы получать удовольствие от игры, верно? И иметь шанс пересесть за другой стол, когда почувствуешь, что заигрался.

— Да, — серьезно согласился он. — Шанс отойти в сторону — это самое главное. На других условиях я стараюсь не играть.

— Думаю, мы с тобой отлично проведем время в Земле Нао… — Я решил, что все сказано, и мечтательно уставился на небо.

— И с пользой, — усмехнулся Хэхэльф. — Ладно, пошли обедать, Ронхул… Смотри-ка, и эта маленькая злодейка наконец-то угомонилась!

Теперь оба щенка чару сладко спали, разомлев в лучах трех теплых солнышек. Воинственная девочка даже во сне крепко впилась крошечными острыми зубками в сапог Хэхэльфа, так что мне пришлось отдирать ее силой.

— Как ты назовешь этих безобразников? — спросил я.

— А разве их надо как-то называть? — удивился Хэхэльф. — Бунаба никогда не дают имена своим чару!

— Лучше, чтобы у зверя было какое-то имя, — рассудительно сказал я. — Это поможет вам подружиться. Когда даешь кому-то имя, между вами возникает связь.

— Я-то полагал, это касается только кораблей… Тогда имя должно быть не первое попавшееся, — серьезно кивнул Хэхэльф. — Буду думать!

Он отнес чару в шатер, заменявший на «Чинки» капитанскую каюту, и уложил их на свое одеяло. Я понял, что парень решил последовать моему совету и начал баловать своих зубастых питомцев. Во всяком случае, человека, который укладывает своих «собачек» в собственную постель, нельзя назвать строгим хозяином!

Этой ночью я закутался в тонкое одеяло Ургов и уселся на палубе. У меня было назначено свидание, и я не собирался его откладывать.

Тихо, чтобы не побеспокоить загорелого здоровяка, несущего вахту возле кормового весла «Чинки», я прошептал: «Овётганна», — и волшебный ветер тут же растрепал мои волосы. Я сделал вдох, осторожный, как первый поцелуй в темноте. Воздух был тревожным и холодным; он пах не влагой и свежестью, как положено морскому ветру, это был незнакомый запах, горький, но притягательный, похожий скорее на осторожное прикосновение к оголенному сердцу, чем на аромат, который можно распознать при помощи носа…

На этот раз ветер не собирался демонстрировать мне свою веселую силу, он был нежным и умиротворяющим — таким я его еще не знал. Время текло сквозь меня, как речная вода сквозь прохудившуюся запруду, и я сам не заметил, как задремал, убаюканный незнакомыми, неописуемо сладкими ощущениями.

А когда меня разбудили первые лучи белобрысого солнышка, я открыл глаза и обнаружил, что, пока я спал, Мир стал настолько прекрасен — у меня дыхание перехватило! Впрочем, в окружающем Мире не произошло никаких разительных перемен. Изменился я сам.

Человек, который проснулся этим утром на палубе «Чинки», был именно таким парнем, каким я всегда мечтал стать: мужественным, веселым и абсолютно равнодушным к собственной участи — не на словах, а на самом деле… Это чудо произошло со мной не впервые. И раньше случались в моей жизни такие минуты, мощные и опасные, как вспышки на солнце, но куда менее продолжительные, чем хотелось бы. А сейчас я чувствовал, что у меня есть шанс растянуть это изумительное мгновение, удержать его при себе, балансируя с отчаянным бесстрашием канатоходца, который работает без страховки…

Я решил, что надо бы умыться, но вместо того чтобы идти к бочке с водой и поливать себя из кувшина, я просто снял одежду и сиганул в темную зеленую воду, не задумываясь о последствиях: как я буду догонять парусник после того, как искупаюсь, как вскарабкаюсь на палубу — кажется, я вообще утратил способность задумываться о последствиях своих поступков… Опасно для жизни, конечно, но руки развязывает!

Я с удовольствием поплавал в теплой морской воде, а потом несколькими мощным гребками догнал шустрого «Чинки». Теоретически это было совершенно невозможно, но меня подгонял мой волшебный ветер, так что понятие «невозможно» вычеркивалось из моего личного словаря — по крайней мере, до поры до времени.

Я взял такой разгон, что взобраться на палубу без всяких там вспомогательных средств оказалось плевым делом. Я и сам не заметил, как там очутился. Прежний Макс (или Ронхул, какая, к черту, разница!) ни за что не справился бы с таким трюком, но я и бровью не повел: зачем тратить время и силы на такое бесполезное занятие, как удивление…

Через минуту я уже насухо вытерся, оделся и снова уселся на гладкой поверхности палубы. Матросы Хэхэльфа косились на меня с суеверным ужасом: мое купание произвело на них неизгладимое впечатление. Я открыл было рот, чтобы сказать им: «Ерунда, ребята, не обращайте внимания!» — но понял, что эта фраза прозвучит фальшиво и напыщенно, так что лучше просто промолчать: что тут скажешь?!

— Ты сияешь, как новенький щит, Ронхул! — удивленно сказал Хэхэльф. — Ребята говорят, ты тут такие чудеса вытворял…

— Никаких чудес, просто искупался, — улыбнулся я.

«Просто»?! — недоверчиво переспросил он.

Я молча кивнул.

— Ничего себе! С тобой и правда какие-то чудеса творятся, как я погляжу…

— Это верно, — мечтательно согласился я.

Весь день я был дрянным собеседником: никак не мог убедить себя, будто у меня действительно есть необходимость общаться с людьми. Я не знал, о чем с ними говорить и зачем это нужно. Впрочем, к вечеру проблема коммуникации уладилась сама собой: я немного привык к произошедшим со мной переменам и понял, что небо не рухнет на землю, если таинственный незнакомец, в которого я превратился, будет вести себя, как старый добрый Макс — чего зря людей пугать! Так что за ужином я вовсю развлекал Хэхэльфа и его команду своей болтовней. Получалось не хуже, чем прежде. Даже лучше.

— И все-таки что с тобой стряслось, Ронхул? — спросил Хэхэльф, когда мы устроились на корме за очередным кувшинчиком из его запасов.

— Что-то замечательное, — честно сказал я. — Сам не знаю, как объяснить…

— Утром ты был похож на одержимого, — заметил он.

— Думаю, так оно и есть. Не так уж это плохо, дружище! Скорее наоборот — если ты одержим древним ветром Хоманы… По крайней мере, теперь я не сомневаюсь, что мы с тобой действительно здорово повеселимся в Альгане!

Потом Хэхэльф отправился спать, а я снова остался сидеть на палубе. Древний ветер по имени Овётганна пришел ко мне, не дожидаясь приглашения, он закружил меня и унес куда-то в ночную темноту, словно я был невесомым комочком пыли.

Наутро хэхэльфовы матросы с ужасом рассказывали мне, что я просто исчез, а незадолго до рассвета снова появился на палубе, а мой дотошный друг пытался выяснить, куда я подевался.

«Никуда я не подевался», — вздыхал я, прекрасно понимая, что слова в этой фразе надо поменять местами. Мог бы получиться почти правдивый ответ: «Подевался в никуда»…

Мне не хотелось размышлять об этих чудесах. С тех пор как я понял, что у меня слишком тяжелый взгляд, я стараюсь не смотреть пристально на то, что мне дорого. А мои таинственные отношения с живым древним ветром этого Мира стали сейчас единственным, что вообще имеет значение. Даже возвращение домой, надеждой на которое я жил с того дня, как очнулся в камине Таонкрахта, теперь казалось мне чем-то не обязательным, своего рода морковкой, подвешенной перед мордой не слишком голодного осла…

Глава 12

Рыжий Хатхас, уллы и курмда

Несколько солнечных дней и воистину волшебных ночей спустя мы причалили к пристани. Бондох, большой портовый город в заливе Шан, был готов принять усталых путников в свои теплые, но равнодушные объятия.

Я первым покинул борт «Чинки»: у Хэхэльфа и его команды было еще полно дел, а от меня им все равно никакого толку. Единственное, что я действительно умею делать на корабле, так это путаться под ногами. Впрочем, я не стал уходить далеко от красавчика «Чинки», а уселся прямо на причале и принялся ждать Хэхэльфа.

— Сейчас, сейчас, Ронхул, — то и дело кричал он, перевешиваясь через борт, — уже идем!

Я знал, что до настоящего «уже» нам ой как далеко, но у меня не было никаких возражений. Сидеть на собственной дорожной сумке и издалека разглядывать разношерстную толпу — занятие ничем не хуже других!

— Мать твою! — Низкий густой бас раздался прямо над моим ухом. — Да это же старина «Чинки»! Значит, и Хэхэльф Кромкелет где-то рядом?

— Логика железная! — согласился я, поднимая глаза на незнакомца.

Честно говоря, я ожидал, что обладателем роскошного баса непременно окажется какой-нибудь громила, этакий шкаф идеальной кубической формы. Ничуть не бывало! Передо мной стоял невысокий дядя, тощий и жилистый. Он был рыжий, как апельсин, — в свой жизни я видел немного таких идеально рыжих людей. Его костюм был способен поколебать даже мою благоприобретенную невозмутимость. Можно подумать, что парень собирал многочисленные предметы своего гардероба по всему свету. Короткая цветастая бунабская юбка надета прямо поверх узких кожаных штанов, голенища сапог зачем-то обмотаны пестрыми тканями, которые удерживались с помощью толстых деревянных браслетов, из-под халндойнской куртки из тонкой коричневой замши виднелось некое подобие плетеной декоративной кольчуги, на поясе висела большая кожаная сумка, похожая на самодельный рюкзак, шею обвивали груды диковинных ожерелий, которые скрывались под старенькой вязаной шалью с бахромой, явно ручной работы, а рыжую голову венчал драгоценный шлем, помпезный, как царская корона.

— Ну и где он? — нетерпеливо спросил меня рыжий незнакомец. — Надеюсь, ты не станешь говорить мне, что убил моего лучшего друга и теперь это твой корабль? Плохие новости на голодный желудок — это не по мне!

Я не успел ответить: Хэхэльф собственной персоной обрушился на нас сверху. Просто перемахнул через борт и вцепился в рыжего мертвой хваткой. Если бы я успел, я бы поставил остатки своей кумафэги на то, что ребята не удержатся на ногах и рухнут на пристань, но они устояли.

— Что творится! — взревел Хэхэльф. — Клянусь исподним Варабайбы, Хатхас, ты еще коптишь небо!

— Еще бы! — подтвердил рыжий. — А ты как думал?!

— Я думал, что ты давно курмдой подавился, старый засранец, если уж третий год не объявляешься у меня в Сбо!

— Курмдой захочешь — не подавишься! — рассудительно ответствовал удивительный Хатхас.

Еще несколько минут ребята несли всякую милую чушь, как и положено при встрече старых друзей. Я молча наслаждался этим шоу — оно того стоило!

— И каким ветром тебя сюда занесло? — Хэхэльф наконец отпустил своего приятеля и теперь с удовольствием его разглядывал. — На кого ты похож, чудо! — покровительственно добавил он.

— А, — отмахнулся тот, — недавно потрошили один хуторок возле Койдо, вот и приоделся. Чего только не найдешь в сундуках у этих скупщиков краденого! Не могу же я, как уллы, голышом бегать!

— Еще чего не хватало, — усмехнулся Хэхэльф. — Ну вот, был на Халндойне, а ко мне не заглянул.

— Я там был не один. Ты же знаешь, уллы в Сбо не поедут.

— Это правильно, — согласился Хэхэльф. — Кто же их туда пустит… А ты до сих пор с ними разбойничаешь?

— То с ними, то не с ними, — неопределенно ответил рыжий. — Я было совсем от них ушел, да вот в прошлом году у меня страмослябы корабль увели. Не повезло: на самого Пучегора нарвался. Я-то сам уплыл: ты меня знаешь, мне два дня в море — одно удовольствие, а ребят моих в плен взяли… Так что пришлось вернуться к уллам. Ничего, немного подзаработаю, будет у меня через год новый корабль.

— А то просто переходи ко мне, — предложил Хэхэльф.

— Да что с тобой заработаешь! — вздохнул его приятель. — Ты же как был мечтателем, так и остался…

— Не заработаешь?! Еще и сорока дней не прошло с тех пор, как мы с Ронхулом приволокли на мой «Чинки» сундук с кумафэгой, — надменно сообщил Хэхэльф.

— Целый сундук, что ли? — недоверчиво переспросил рыжий.

— Половину, — честно признался Хэхэльф. — А тебе мало?

— Мне бы хватило, — задумчиво признал тот. И с любопытством уставился на меня.

— Это Ронхул Маггот, — представил меня Хэхэльф. И сообщил мне: — А это Хатхас, мой самый старый друг. Мы знакомы с детства. Мне было лет пять, а ему — восемь, когда мы совершили свой первый налет на оружейную комнату моего отца, а потом до смерти перепугали всех слуг в доме, целясь в них из арбалета: вдвоем мы кое-как справились с этой машиной…

Пока он представлял мне рыжего, тот изучающе сверлил меня внимательными черными глазами.

— Настоящий демон, что ли? — наконец спросил он у Хэхэльфа.

— Такой настоящий, что мне самому не верится, — усмехнулся тот.

— Понятно, — кивнул Хатхас. — Что ж, это хорошо… У тебя есть еще какие-то дела на этой лоханке, или ты уже готов отметить встречу?

— Ради такой встречи можно и дела отложить, — легкомысленно заявил Хэхэльф. — Ронхул, кидай свою сумку обратно: до завтра мы отсюда не выберемся, чует мое сердце!

— Ладно, — кивнул я.

Насколько я успел изучить себя прежнего, такая задержка должна была бы ввергнуть меня не то в отчаяние, не то и вовсе в бешенство: терять целый день ради какой-то дурацкой гулянки! Но сейчас мне было абсолютно все равно: пусть себе идет как идет… В глубине души я знал, что, если мне вдруг покажется, будто больше нельзя терять ни минуты, я Хэхэльфа за шиворот из-за любого стола выволоку. Или просто встану и уйду один, как в голову взбредет. Но пока скрытая во мне пружина не собиралась выпрямляться, так что я мог позволить себе роскошь идти на поводу у обстоятельств — до поры до времени.

— Ты здесь с уллами? — поинтересовался Хэхэльф, пока мы шли по причалу.

— А с кем же еще, — пожал плечами рыжий. — На ярмарку приехали. Ты же знаешь, в Бондох их всегда пускают.

— Ну да, здесь-то они особо не чудят, только добычу пропивают, — понимающе кивнул Хэхэльф. — Это надо же! Всегда хотел собственными глазами взглянуть на твоего хваленого старика Люсгамара — и вот, дохотелся… Он тоже тут, да?

— Все тут, — кивнул Хатхас. — И дядюшка Люсгамар, и его братец Чубарага, и племянник Догэ Пругэмаб. Даже дурачок Мызднтуг напросился на ярмарку!

Я оставался совершенно равнодушен к их беседе: ну, приехали в сей славный город какие-то уллы, судя по всему, такие же разбойники, как мои былые попутчики страмослябы, — и что из того? Тем сильнее оказалось потрясение при встрече с ними. Я не преувеличиваю: куда подевалась моя хваленая ясность, что осталось от моего драгоценного спокойствия?! Все как рукой сняло! Впрочем, зрелище того стоило.

Когда пересекаешь оживленный морской порт, где на небольшой территории собрались представители чуть ли не всего человечества одновременно, начинаешь понимать, что, несмотря на отличия в костюмах, оттенках кожи, чертах лица, всех людей объединяет некое единообразие. И бунаба в метровой агибубе, и местный владетельный господин в драгоценной кольчуге, и оливково-смуглый парень в треугольном пончо (со слов Хэхэльфа я узнал, что он принадлежит к народу ансафа[62] с лесистого материка Уган), и желтолицый гархнарг в ярко-зеленом сарафане, и надменные мореходы Хабода с далекого Мадайка, одетые так роскошно, словно собрались на торжественный прием в каком-нибудь королевском дворце, — все они, вне всякого сомнения, были людьми, и различия между ними быстро переставали казаться существенными. Собственно говоря, именно поэтому я ожидал, что уллы, с которыми мне предстояло познакомиться, будут не менее человекообразны, чем все прочие двуногие обитатели этого мира.

Ага, как же!

Они действительно оказались двуногими, что правда то правда. Высоченными двуногими толстяками, равномерно заросшими густой черной шерстью — у меня язык не поворачивается назвать эту роскошную растительность волосами. Ходячие шубы из чернобурки — вот что это было такое. Шерсть не добралась только до носов и ладоней великанов — и на том спасибо! По этой причине ребята не нуждались в одежде: на них были только короткие шортики, да еще и с кокетливыми разрезами на бедрах. Такие можно увидеть разве только на очень юных, стройных модницах в каком-нибудь курортном городке, в самом разгаре лета. Девочек можно понять: грех это — скрывать от общественности такие замечательные бедра, но на месте уллов я бы позаботился, чтобы мои бедра не увидело ни одно живое существо. Скажу больше: если бы у меня была такая фигура, я бы вообще повесился или, на худой конец, навсегда заперся в какой-нибудь темной комнате, чтобы не позориться и не пугать ни в чем не повинных женщин и детей заодно.

Впрочем, уллы были вполне довольны собой: их добродушные широкие лица светились наивной гордостью. Я заметил, что они старательно выпячивают свои и без того огромные животы: наверное, в соответствии с их представлениями о прекрасном брюхо должно быть как можно больше. У каждого на поясе висела такая же кожаная сумка, как у рыжего Хатхаса, — точнехонько посередине, как некий кошмарный гульфик.

Хатхас не стал нас знакомить, просто небрежно сообщил одному из великанов: «Вот, друзей встретил, пойдем пиво пить», — очевидно, этого было совершенно достаточно.

— Это уллы, Ронхул. — Хэхэльф покосился на меня с сочувствием. — Именно так они и выглядят, и ничего с этим не поделаешь. Есть только один выход: привыкнуть. Вот Хатхас прожил с уллами несколько лет и с тех пор все время к ним возвращается.

— А как тебя угораздило, дружище? — спросил я рыжего. — Могу спорить на что угодно, что сам ты не улл.

— Заметно, да? — усмехнулся он. — Это отдельная история, потом расскажу. А сейчас будем пить пиво. Там, за углом — «Пустой бочонок». Хвала старому Аэлсу: он всегда пускает нас в свой трактир!

И мы отправились в «Пустой бочонок» в сопровождении доброй дюжины великанов уллов. Я с уважением посмотрел на хозяина трактира, высокого коренастого старика с всклокоченной седой шевелюрой: на его месте я бы вряд ли решился принять у себя таких посетителей!

Хотя, с другой стороны, что я, собственно говоря, знал об уллах? Вполне могло оказаться, что мохнатые обладатели кокетливых шортиков — самые воспитанные джентльмены под этим щедрым на сюрпризы небом…

Очень быстро я убедился, что слово «джентльмены» — не совсем то, что нужно. Уллы вели себя, как расшалившиеся ньюфаундленды. Их добродушная возня оказалась разрушительной для хрупкого материального мира: эти дяди быстренько сломали одну деревянную лавку, тут же разобрали обломки и начали шутливо тыкать ими друг друга в бока. Я понял, что, если кто-то из них сунется ко мне со своими «нежностями» — убью. Не знаю как, но убью обязательно…

— Ты чего, Ронхул? — удивился Хэхэльф. — Ты мрачнее тучи! Это ни к чему: уллы — не бунаба, можешь улыбаться сколько влезет!

— Спасибо, мне пока что-то не хочется, — вежливо ответил я.

— Не злись, Маггот! — подмигнул мне Хатхас. — Мои друзья многим действуют на нервы, но только поначалу. Когда ты привыкнешь к их облику, ты поймешь, что они отличные ребята!

— Да, наверное, все дело в облике, — неохотно согласился я.

— Представляешь, какими жалкими, маленькими, голыми червячками мы им кажемся? — лукаво спросил Хатхас. — Еще неизвестно, кому противнее! Думаешь, почему я нацепил на себя столько тряпок? Потому что мне так нравится? Просто мои приятели уллы все время уговаривают меня укутаться: видеть не могут мои тощие и, по их меркам, безволосые руки!

— А я думал, ты просто предпочитаешь носить на себе все свое добро сразу, — усмехнулся Хэхэльф. — Ты всегда был прижимистым парнем, Хатхас!

Наконец на столе появились кружки с пивом, такие огромные, словно мы собирались не пить, а топиться. Впрочем, само пиво оказалось выше всяких похвал: светлое, но густое и крепкое, с жирной, как сметана, пеной. После нескольких глотков я окончательно утратил былую ясность, зато обрел ненадежное, но приятное душевное равновесие слегка подвыпившего человека.

Хэхэльф и его рыжий приятель развлекали меня историями о своих детских подвигах, попутно Хэхэльф успевал таинственным шепотом вербовать Хатхаса в свою команду: в ход шли обещания хорошего заработка и таинственные намеки на «особые обстоятельства», в связи с которыми ему позарез требуется соучастие такого великого героя. Рыжий постепенно заглатывал многоэтажную наживку. Уллы не мешали нам беседовать, они даже не прислушивались к разговору. Думаю, им было не до нас: ребята осушали кружки одним глотком, доставали какую-то непонятную закуску из своих сумок, кидали ее в пасти и требовали добавки, зычно обменивались неразборчивыми короткими фразами и раскатисто хохотали.

— И все-таки как тебя угораздило связаться с этими красавчиками? — спросил я Хатхаса.

— Ох! — Он помотал своей рыжей головой, так что драгоценный шлем съехал на левое ухо. — Все началось с того, что они взяли меня в плен.

— Хорошее начало, — одобрительно кивнул я.

— Мне было всего пятнадцать лет, когда на меня пал жребий, — принялся рассказывать Хатхас. — Да ты, наверное, не знаешь, что это такое. Ты ведь не с Халндойна, Ронхул Маггот? Сам вижу, что не с Халндойна… Так вот, всем хороша жизнь на Халндойне, одно только плохо: каждый год случаются улльские набеги. Конечно, в таком большом городе, как Сбо, можно спать спокойно: если мои приятели уллы туда сдуру сунутся, портовая стража прогонит их в два счета. А вот если ты живешь в каком-нибудь маленьком городке на побережье или, того хуже, на приморском хуторе — дело плохо, жди гостей. С этими ребятами, — он показал на развеселившихся уллов, — вполне можно иметь дело, пока они не впали в боевую ярость. Но если уж уллу взбрело в голову подраться — пиши пропало! Убить улла еще можно, а вот успокоить не получится.

— Что меня удивляет — каким образом все эти поселки и хутора на побережье до сих пор существуют? — удивился я.

— Ты сначала дослушай! Наши хитрые халндойнцы быстро изучили своих воинственных соседей. Они поняли, что уллам абсолютно все равно, какую добычу брать: ценные вещи или старое барахло. Уллы разбойничают не из жадности, а по зову сердца. Просто раз в год им позарез надо погеройствовать как следует: душа просит. Деньги-то они зарабатывают, продавая курмду по всей Хомайге и здесь, в Земле Нао. Им с головой хватает и еще остается…

— А что такое курмда? — с любопытством спросил я.

— Ничего себе! Ты еще не попробовал?! — изумился Хатхас. Он развязал тесемки на своей кожаной сумке и протянул мне своего рода «сухарик» — маленький брикет, спрессованный из какой-то светлой сероватой массы.

— И что с этим надо делать?

— Как — что, мать твою?! Грызть! — безапелляционно заявил он.

Я вопросительно посмотрел на Хэхэльфа.

— Попробуй, Ронхул, — кивнул тот. — Хорошая штука. Сухое улльское пиво.

— Сухое пиво?!

— Ты сначала попробуй, а потом уже удивляйся, — посоветовал Хатхас.

Я отломил кусок «сухарика» и положил в рот, прислушиваясь к ощущениям. Через несколько секунд произошло нечто невообразимое: мой рот переполнился пивной пеной, такой же густой и вкусной, как у нормального жидкого пива, которое я только что пил. Плохо было одно: пены оказалось слишком много. Я почувствовал, что могу захлебнуться, если немедленно не избавлюсь от излишков. Позорно распахнул рот и попытался избавиться от остатков пенящегося «сухарика». Это оказалось непросто: он развалился на множество мелких крошек, и каждая стала источником невообразимого количества пены.

Друзья халндойнцы ржали, как взбесившиеся мустанги. Даже уллы заинтересованно косились на меня, добродушно скалясь до ушей. Я понял, что опозорился, но мне и самому было смешно — дальше некуда!

— Ты пожадничал, — сквозь смех сообщил мне Хэхэльф. — Курмду едят очень маленькими кусочками, а ты такой ломоть в рот потянул! Это все равно, как если бы ты попытался разом заглотить полную кружку пива!

— Скорее уж бочонок! — простонал Хатхас. — Ох, Хэхэльф, ты же не видел, сколько он откусил!

— Предупреждать надо! — добродушно проворчал я.

— Извини, Ронхул! — виновато сказал ослабший от смеха Хэхэльф. — Честное слово, я не хотел с тобой шутить, но нам так редко доводится встретить человека, который пробует курмду впервые в жизни!

— Ладно уж. — Я сделал глоток нормального мокрого пива, чтобы окончательно избавиться от остатков пены во рту.

— Попробуй еще раз, — предложил Хэхэльф. — Только теперь возьми очень маленький кусочек. Лучше всего раскроши его на ладони и бери совсем по чуть-чуть.

Я отважился повторить эксперимент. На сей раз пены было в меру, и я наконец получил возможность оценить замечательные вкусовые качества курмды.

— Ладно, — сказал я Хатхасу. — Что такое курмда, я теперь запомню на всю жизнь. А что там у вас на Халндойне делают с уллами, которые разбойничают не для обогащения, а «по зову сердца»? Ты так и не рассказал.

— А, моя долбаная история, — хмыкнул он, закидывая в рот кусочек курмды. — Ладно, слушай дальше. Поскольку уллам все равно, какую добычу брать, халндойнские хуторяне завели такую полезную традицию: когда приходит время ежегодного улльского набега, они строят на побережье, у самой воды, хижину, какую-нибудь дрянную развалюху, лишь бы ветром не унесло, складывают туда кучу старого хлама — и все, готово! Уллы не пойдут вглубь острова, если найдут добычу у самой воды. Но остается еще одна проблема. Уллы выходят в море не столько для того, чтобы забрать чужое добро, сколько для того, чтобы отбить его у хозяина в хорошей драке. Так что пустой дом они, скорее всего, не тронут, а пойдут искать жилище, у которого есть хозяин.

— Душевные ребята! — хмыкнул я. — И как вы выкручиваетесь?

— Не мы, — поправил меня Хатхас. — Они выкручиваются. В таких случаях принято бросать жребий. В жеребьевке принимают участие все мужчины, начиная с пятнадцати лет. Впрочем, в некоторых местах женщины тоже — все, кроме тех, у кого совсем уж маленькие дети. В том же Койдо, например, все равны перед законом о защите поселения… Тот, на кого выпадет жребий, должен остаться в хижине и стеречь барахло. Когда придут уллы, он должен драться с ними не на жизнь, а на смерть, словно защищает не кучу ненужного хлама, а свое достояние. Дело заканчивается тем, что уллы его убивают или оглушают — это уж как повезет! — забирают добро и, счастливые, уезжают восвояси. Теперь они получили все, чего хотели: и драку, и добычу. Все честь по чести…

— Понятно, — кивнул я. — Да, наверное, это разумно…

— Скажем так: практично, — вмешался Хэхэльф. — Если у хижины с барахлом не будет защитника, уллы, скорее всего, пойдут дальше, и тогда дело не ограничится всего одним убитым.

— Я оказался редкостным «счастливчиком», — продолжил Хатхас. — Моя семья переехала в Койдо, когда мне стукнуло четырнадцать лет. Так что на следующий год мне пришлось принять участие в жеребьевке. И жребий пал на меня… Если бы это случилось сейчас, я бы, пожалуй, не стал веселиться. Но тогда я был мальчишкой. Глупо звучит, но я был совершенно счастлив: судьба дала мне шанс стать героем, и мой отец мог пойти в задницу вместе со своими великими поучениями о том, как следует прожить жизнь. Будешь смеяться, но первое, что я сделал после того, как на меня пал жребий, — это послал его подальше! И мой грозный отец ничего не сказал в ответ. Он промолчал, поскольку я больше не был его сыном. Я был живым мертвецом, а мертвецами никто не смеет командовать, поэтому мне разрешалось все. Три дня, пока горожане строили хижину на побережье и свозили в нее мусор из своих кладовых, я был самым счастливым человеком в мире. Не могу сказать, будто я вытворял нечто из ряда вон выходящее — тогда мне просто не хватало воображения! — зато я знал, что могу сделать все, что взбредет в голову, и никто слова поперек не скажет. Таким счастливым я, пожалуй, уже никогда не буду, сколько бы курмды не съел за обедом… А потом меня привели к хижине, дали столько оружия, что я не мог удержать его в руках, и оставили в одиночестве… Хорошо быть мальчишкой! Мальчишки не боятся смерти, и в этом их великая сила. Когда появились уллы, я сражался с ними с таким же азартом, с каким тузил соседских ребят. Сейчас сам не могу поверить, но мне удалось уложить пятерых уллов. Четырех я подстрелил из лука, одного за другим, а пятого прирезал — и как только изловчился? Дело кончилось тем, что дядюшка Люсгамар оглушил меня своей дубиной, а потом сказал своим спутникам, что из такого мальчишки может вырасти великий воин, поэтому он заберет меня с собой и будет кормить, как собственного сына… Он до сих пор чувствует себя виноватым, что я вырос таким тощим: уллы считают, что худой человек — что-то вроде тяжелобольного. Но кормил-то он меня на славу, просто комплекция у меня такая тщедушная!.. Одним словом, я очухался уже на улльском корабле. Подумал: вот сейчас они меня будут убивать. Но вместо этого мне тут же принесли котел похлебки из сала халдобы, а потом появился дядя Люсгамар и спросил, не буду ли я так добр научить его сыновей хорошо стрелять из лука? Дескать, ему очень понравилось, как я стреляю… Сам понимаешь, он тут же купил меня с потрохами: когда тебе всего пятнадцать лет и вдруг такой здоровенный дядя смотрит тебе в рот и просит научить чему-то других таких же здоровенных дядь, начинаешь думать, что жизнь удалась… Наверное, поэтому я у них так хорошо прижился!

Уллы тем временем начали веселиться по-настоящему. Один из них, как мне показалось, самый старший в компании, забрался на стол и выкидывал там отчаянные коленца, нечто среднее между твистом и гопаком, если вы способны вообразить, как это выглядит. Остальные приплясывали вокруг стола, ритмично хлопая в ладоши, и хором пели: «Чуб-чуб-чуб-чуб-чуб — Чубарага! Люс-люс-люс-люс-люс — Люсгамар!» Они без конца повторяли этот незамысловатый текст, так что у меня была возможность выучить его наизусть. Боюсь, чего мне никогда не удастся, так это его позабыть…

— Это песня о твоем дядюшке Люсгамаре и его брате? — полюбопытствовал Хэхэльф. — А почему в ней не упоминаются все остальные?

— Экий ты темный! — хмыкнул Хатхас. — А может, ты тоже демон?

Хэхэльф шутливо ткнул его кулаком в подбородок. Через мгновение эти двое уже катались по полу, как разыгравшиеся щенки. Впрочем, тузили друг друга они вполне по-настоящему, только в отличие от классической, эта драка сопровождалась не надрывной руганью, а хохотом противников. Никто, кроме меня, не обращал на их потасовку внимания: уллы продолжали петь и плясать, а прочие посетители трактира почти с благоговением наблюдали за этим незабываемым зрелищем.

— Эй, Хатхас, ты не слишком усердствуй, — наконец сказал я. — Мне с этим парнем еще до Альгана добираться!

— Это кто еще не должен усердствовать! — промычал Хэхэльф откуда-то из «центра циклона». — Не бзди, Ронхул, я его в два счета сделаю!

Лишь четверть часа спустя эти двое угомонились и снова уселись за стол, красные, встрепанные и счастливые. Драгоценный шлем рыжего мирно успокоился под столом — как я понимаю, хозяину было глубоко наплевать на его участь.

— Так что там, собственно, с этой улльской песней? — с любопытством спросил я. — О чем они поют, если не о себе?

— Они поют о Чубараге и Люсгамаре, — пояснил Хатхас. — Но не о тех Чубараге и Люсгамаре, которые присутствуют здесь, а о своих древних богах. Чубарага и Люсгамар — это пивные боги, а мои приятели просто получили свои имена в их честь. Считается, что Чубарага и Люсгамар научили первых уллов готовить курмду. Поэтому, когда уллы напиваются, они всегда поют хвалебную песню своим богам и танцуют благодарственный танец — вот и все.

— А что это за боги такие? Вроде Варабайбы? Они тоже живут вместе с уллами и дают им добрые отеческие советы? — заинтересовался я.

— Не говори ерунду! — строго сказал рыжий. — Никто не знает, где живут улльские боги. Известно только, что сами уллы уходят к ним после смерти. Каждый идет к тому богу, в честь которого назван… Если разобраться, дяде Люсгамару повезло: ему светит целая вечность пива, с таким покровителем, как у него, не пропадешь!

— Здорово, — улыбнулся я. — А что, кроме пивных богов, есть еще какие-то?

— Спрашиваешь! У уллов много богов, я сам всех не припомню. Есть Агум — бог гнева; Гома Гэйгоба, который научил уллов писать и считать; Гамбустыг — изобретатель замков и запоров, оберегающих от краж; Бэга-Бэга-Тыга, исцеляющая от недугов, Ныздынбыба, обитающая в горячих источниках; Олгом — бог праведного возмездия; Гардумба — покровитель щедрости и устроитель первых пиров; Шаробыльбах — бог трудного дня, покровительствующий тем, кто встает на рассвете… Да всех и не упомнишь![63]

— Здорово! — уважительно кивнул я и машинально отправил в рот еще кусочек курмды. Сколько я ее сожрал за этот длинный дурацкий день — описать невозможно! Впрочем, на пол я уронил еще больше, особенно в конце «фестиваля»…

Под вечер я окончательно перестал осознавать происходящее, зато преисполнился счастливой уверенности, что Мир, в котором я живу, — чудное местечко, окружающие меня люди — создания ангельской кротости, а я — самый замечательный парень на свете, пользующийся всеобщей любовью и заслуженным восхищением. Словесная каша, в изобилии вываливающаяся из моего рта, казалась мне сборником великих откровений, а плохо скоординированные телодвижения — исполненными совершенно особой величественной грации… Да уж, могу себе представить!

Если честно, так нажираться мне удавалось только в далекой юности, да и то нечасто, всего пару раз, когда шквал дармового коньяка обрушивался на стабильно голодный желудок… Смутно помню, что в конце праздника я отплясывал вместе с уллами, с энтузиазмом подпевая: «Чуб-чуб — Чубарага» и то и дело восклицая: «Йох! Унлах!» — в точности, как мой давнишний собутыльник Таонкрахт, будь он трижды неладен. Волосатые чудовища одобрительно отзывались о моих хореографических талантах, а Хэхэльф смотрел на меня дикими глазами: до сих пор он считал меня вполне приличным человеком — и вот, на тебе!

Тем не менее у него хватило благородства не бросить меня в компании моих новых братьев по разуму. Утром я проснулся в шатре на палубе «Чинки», да еще и укутанный в волшебное одеяло Ургов — думаю, именно оно и помогло мне выжить! Хэхэльф уже был на ногах и взирал на меня с заметным сочувствием.

— Ты жив, несчастье? — снисходительно осведомился он.

— Жив, — с некоторым сомнением подтвердил я. Потом произвел ревизию своих ощущений и с удовольствием убедился, что мои дела не так уж плохи. Ну да, альганского розового мы, хвала Аллаху, не пили!

— И как меня угораздило? — недоуменно спросил я — скорее себя самого, чем Хэхэльфа. Но ответ на этот риторический вопрос у него имелся.

— Ты сколько курмды сгрыз, помнишь? А один кусочек вроде того, который ты отправил в рот с самого начала, — это же все равно, что большая кружка обыкновенного пива.

— Ничего себе! — ужаснулся я. — Получается, я выдул несколько бочонков?

— Вроде того. Курмда тем и хороша для того, кто хочет как следует напиться: столько жидкости ни в одно брюхо не поместится!

— Ох! — вздохнул я. — Вообще-то предупреждать надо!

— Вообще-то соображать надо! — парировал он. — Я же тебе не нянька!.. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Иди искупайся, будем собираться в дорогу. Или хочешь еще денек погулять?

— Курмды погрызть? — простонал я. — Спасибо, с меня хватит!

— А плясал ты замечательно! — сказал Хэхэльф мне вслед. — Я уж начал сомневаться: не улл ли ты, часом? Просто очень худой и бритый…

Я разделся, перед тем как нырнуть в море, и немного испугался: невооруженным глазом было видно, что я здорово растолстел. Ничего страшного, конечно, но я привык к своему плоскому животу, и мне совершенно не понравилась небольшая, но вполне заметная складка, нависающая над поясом.

Искупавшись, я потребовал у Хэхэльфа зеркало и с отвращением уставился на свою рожу: кажется, за минувший день она стала ровно в два раза шире. Думаю, кырба-ате были бы мною довольны!

— Это что, тоже от курмды? — сердито спросил я Хэхэльфа.

— Ну да, — хмыкнул он. — Ты ее столько сожрал, я бы не удивился, если бы ты превратился в улла. Говорят, такое тоже бывает…

Я отлично понимал, что Хэхэльф шутит, но его заявление все равно повергло меня в самую настоящую панику. Я снова уставился в зеркало, чтобы убедиться, что не начал зарастать густой черной шерстью. К счастью, ничего, кроме недельной щетины на моей непомерно раздавшейся вширь роже, не обнаружилось. Время от времени я брал у Хэхэльфа некое подобие опасной бритвы, чтобы привести себя в порядок, но в последние дни совсем обленился. Зато сейчас я схватился за его бритвенный прибор как утопающий за соломинку и скоблил свои округлившиеся щеки, пока они не стали идеально гладкими. Хэхэльф наблюдал за моими судорожными действиями с немым восхищением.

— Ты что, поверил? — наконец расхохотался он.

— Нет, конечно, — вздохнул я. — Но все равно это ужасно! Так отожраться за один день… Все, больше никакой курмды! Хватит, нагулялся!

— Дело хозяйское, — усмехнулся он. — Но вообще-то вполне достаточно просто знать меру…

— Знаешь, что самое противное? — хмуро сказал я Хэхэльфу после того, как он позавтракал (я-то был так шокирован видом своего округлившегося живота, что даже смотреть не мог на еду), и мы решили еще раз искупаться на дорожку.

— Да ну тебя, Ронхул, не будь занудой! — отмахнулся он. — Было бы из-за чего шум поднимать! Три дня в дороге, и от твоего пуза следа не останется. А даже если и останется, уверяю тебя, добрая половина человечества все равно сочтет тебя тощим, а прочим покажется, что ты просто худой…

— Да не в пузе дело, — вздохнул я. Набрал побольше воздуха в легкие, нырнул, потом снова появился на поверхности и хмуро сказал ему: — Чудеса закончились. Помнишь, какой я был: легкий, как пух, веселый и ко всему равнодушный — одним словом, одержимый. А теперь — все! Я снова стал таким, как раньше. Замкнутый круг!

— Ну и что? Чудеса — не кошелек, чтобы все время оставаться у тебя за пазухой, — пожал плечами Хэхэльф. — Они приходят и уходят, заставляя нас выть от тоски по несбывшемуся, а потом снова возвращаются, когда мы их не ждем. И вообще нет ничего более переменчивого, чем человеческое сердце, Ронхул, — разве ты не знал? Было бы странно, если бы ты всегда оставался одним и тем же!

Я изумленно уставился на своего друга.

— Слушай, ты такой мудрый, усраться можно! Шутки шутками, а я не удивлюсь, если завтра выяснится, что ты — очередной замаскированный бог, вроде Варабайбы, или тайный предводитель всех Мараха, или… — Я умолк, поскольку больше ничего не мог придумать.

— Ну что ты, Ронхул! Не сочиняй! — фыркнул он. — Я просто Хэхэльф Кромкелет из Инильбы, а если в моей башке иногда и появляется удачная мысль — что ж, с кем не бывает…

Мой друг скрылся под водой, а потом его лохматая голова появилась на поверхности в нескольких метрах от меня.

Разговор явно был закончен — оно и к лучшему! Пришло время действовать, и я уже чувствовал вполне ощутимый зуд в ногах: нетерпеливые конечности настойчиво просились в дорогу.

Пока мы купались, на палубе «Чинки» объявился рыжий Хатхас. Он приволок с собой чуть ли не дюжину дорожных сумок — судя по всему, парень переехал сюда всерьез и надолго.

— Все-таки решился? Вот и молодец! — обрадовался Хэхэльф.

— Да вот, посмотрел, что курмда с демонами делает, и понял: пора мне бежать от уллов куда глаза глядят! — усмехнулся он.

— Слушай, а как ты умудрился остаться таким тощим? — с неподдельным интересом спросил я. — Меня за один вечер вон как разнесло! Уверен, ты же эту курмду каждый день грызешь!

— И не только курмду, — подтвердил Хатхас. — Просто так уж мне не повезло с телом: меня корми не корми, а толку никакого! Думаю, мой отец куда-то торопился в ту ночь, когда меня мастерили, и сделал свою работу спустя рукава!

— На горшок он торопился, куда же еще! — фыркнул Хэхэльф. — Ладно, идем пошепчемся. Расскажу тебе, чем вы с ребятами будете без меня заниматься, а потом мы с Ронхулом начнем бодро перебирать ногами… Кстати, ты не в курсе: мы сегодня сможем отсюда уехать?

— Конечно, — кивнул тот. — Вам повезло: сегодня как раз уходит большой караван в Эльройн-Макт. Бухубаты — ночные звери, так что они появятся на окраине Бондоха только на закате. А ты не знал?

— Скажем так: я на это здорово надеялся, но немного сомневался, — с явным облегчением сказал Хэхэльф. — Ты меня успокоил: меньше всего на свете мне хочется сидеть в Бондохе до следующего каравана. Дел у меня пока здесь нет, а что касается развлечений… Вчерашнего праздника вполне достаточно!

Они ушли в шатер «шептаться», а я остался на палубе, мучимый любопытством: что это за «бухубаты» такие и что за караван, с которым мы собираемся ехать? До сих пор я был уверен, что нам предстоит пеший поход по какой-нибудь очередной Быстрой Тропе.

Часа за два до заката мы с Хэхэльфом покинули корабль, отягощенные дорожными сумками — никуда от них не денешься! — и оружием. За пазухой у моего спутника возбужденно попискивали щенки чару: он решил, что за время разлуки чару его забудут и сочтут своим хозяином кого-нибудь другого — да хоть того же рыжего Хатхаса. Насколько я понял, этот вариант Хэхэльфа совершенно не устраивал.

Моя палица, драгоценный подарок Варабайбы, здорово отравляла мне жизнь, дружески похлопывая меня по левому бедру при каждом шаге, но приходилось терпеть: оружие, подаренное богом, как-то не принято выбрасывать в первый попавшийся мусорный контейнер!

Быстрым шагом мы миновали портовые кварталы, так же стремительно прошли через весь город — он показался мне оживленным и процветающим, но довольно неухоженным — и наконец оказались на окраине Бондоха, на перекрестке нескольких дорог. Одна из них напоминала скорее траншею, чем обыкновенную тропу. Хэхэльф удовлетворенно кивнул и уселся на обочине.

— Будем ждать, — лаконично сказал он.

— Чего ждать-то?

— Каравана, который доставит нас на границу Шантамонта и Альгана, а может, и к самому замку твоего приятеля Таонкрахта — это смотря какой дорогой они сейчас ходят… Зачем сбивать ноги, если можно путешествовать, развалившись в телеге, верно?

Я энергично закивал, поскольку уже успел испытать все прелести пешей ходьбы в компании пудовой палицы гуки-драбаки. Не такой уж большой город был этот Бондох, мы пересекли его всего за час с небольшим, а я уже порядком устал!

— Хатхас сказал, что караван уходит на закате, — пробормотал Хэхэльф, уставившись на небо. — А я поторопился. Можно было зайти куда-нибудь выпить пива… Ничего, час можно и подождать. А пиво у меня и с собой есть… Ты, конечно, откажешься?

— Разве что глоток за компанию, — с некоторым сомнением сказал я, вспоминая свое щекастое отражение в зеркале.

— А больше и не дам, — усмехнулся он. — Самому мало!

— Два глотка, — решил я. — А будешь выпендриваться, дюжину выжру. Где наша не пропадала!

— Повезло мне, — говорил Хэхэльф, лениво потягивая пиво. — Вовремя я встретил Хатхаса. Теперь я за свой «Чинки» спокоен. Мои ребята — надежные парни, да вот сообразительности у них не всегда хватает. А с Хатхасом они сделают парочку рейсов в Сбо и обратно, поторгуют, глядишь, и заработают немного… А если со мной что случится — что ж, по крайней мере, буду знать, что мой «Чинки» отошел к хорошему хозяину!

— Если с тобой что-то случится? — переспросил я. — Думаешь, все так круто?

— Поживем — увидим, — флегматично отозвался Хэхэльф. И серьезно добавил: — Война — это война, даже если никто, кроме тебя, не знает, что она уже началась!

— А она началась?

— Для меня — да. А как для тебя — не знаю, — сухо сказал он. — В таких делах каждый сам для себя решает.

Потом Хэхэльф беззаботно рассмеялся и извлек из-за пазухи своих зубастых питомцев. Он явно хотел сменить тему, и я не стал ему в этом препятствовать.

Глава 13

Экспресс Бондох — Альтаон

Обещанный караван действительно появился на закате и потряс меня до глубины души. Таинственные «бухубаты» оказались самыми настоящими ежами, только неправдоподобно большими, размером с коробку из-под телевизора, очень толстыми, с короткими густыми иголками, пушистыми, как колючки некоторых декоративных кактусов. К моему величайшему изумлению, парочка этих толстяков без видимого напряжения волокла за собой настоящий «поезд» — добрый десяток загруженных доверху телег, сцепленных между собой. Никакой упряжи на «ежиках» не было: ремни, прицепленные к головной повозке, они держали в зубах.

Во главе «эшелона» шагал высокий худой человек в широких кожаных штанах и меховом жилете, надетом на голое тело. Он был экипирован в точности, как мой старый приятель Мэсэн, и вообще был похож на него, как родной брат: такой же лохматый, жилистый, загорелый, с внимательным настороженным взглядом и самодовольной улыбкой, старательно спрятанной в уголках губ.

— Это и есть караван? — недоверчиво спросил я Хэхэльфа.

— Ну да, а что же еще, по-твоему? Парадный выезд Великого Рандана Таонкрахта ко двору Ванда? — ехидно отозвался он.

— А эти зверушки не надорвутся, если еще и мы взгромоздимся на одну из телег?

— Да ты что! Это же бухубаты! Самые сильные звери на Мурбангоне, а может быть, и во всем Мире. Знаешь, сколько весит поклажа на этих телегах? Наш с тобой вес мало что изменит, поверь мне на слово!

— Не забывай: теперь я толстый, — усмехнулся я.

— Такое забыть невозможно! — фыркнул он. — Ничего, Ронхул Маггот, даже если бы ты полгода грыз курмду, без остановки… — Хэхэльф не договорил, потому что лохматый погонщик бухубатов поравнялся с нами и начались переговоры.

Ребята торговались полчаса, не меньше. Я не вмешивался, а наслаждался — это был своего рода эстрадный номер, гениальная импровизация, достойная куда большей аудитории. Спорщики стоили друг друга! Я-то был совершенно уверен, что на самом деле Хэхэльфу глубоко по фигу, две или три монетки отдавать предводителю каравана: я уже успел изучить своего друга и отлично знал, что его демонстративная прижимистость — всего лишь дань бунабскому воспитанию и лишний повод пошутить заодно. Вот и сейчас парень торговался из любви к искусству, а не потому, что спорная монетка действительно имела для него какое-то значение. А вот погонщик бухубатов, как мне показалось, относился к торгу куда серьезнее. Собственно говоря, именно поэтому он и проиграл спор: в конце концов Хэхэльф сунул ему две монетки, и парень принялся деловито разгружать одну из телег — вторую по счету. Первая и без того была почти пустой — очевидно, она предназначалась самому предводителю каравана. Через несколько минут он аккуратно распределил груз по остальным телегам и нетерпеливо буркнул: «Йох! Залезайте!» Мы не заставили просить себя дважды.

* * *

В пути я веселился, как никогда прежде, особенно поначалу. Стоило представить, как это должно смотреться со стороны: два толстых ежа волокут за собой тяжело груженые телеги, на одной из которых восседают взрослые, вооруженные до зубов мужики — бред пьяного мультипликатора, да и только! Кроме всего, бухубаты громко пыхтели, а их погонщик фальшиво напевал какую-то идиотскую песенку, все время один и тот же куплет:

— У далекого Муммайха

есть жена — умна не очень.

Есть еще урэгов[64] много

у Муммайха из Альгана…

Потом он делал небольшую паузу и начинал сначала.

— Между прочим, это я сочинил, — гордо сообщил мне Хэхэльф.

— Неужели? — вежливо переспросил я.

По правде сказать, на его месте я бы не стал слишком гордиться таким поэтическим произведением. Скажу больше: я бы непременно позаботился, чтобы оно не стало достоянием широкой общественности. Но, с другой стороны, что я знал о местных поэтических канонах?!

— Поэтому я и твержу этот куплет, как последний болван! — неожиданно заржал лохматый погонщик. — Думаешь, я не узнал тебя, Хэхэльф из Инильбы? Я был в «Пустой кружке» у старого Аэлса в ту ночь, когда ты победил в состязании сочинителей хулительных песен!

— Ну вот, — сказал мне Хэхэльф, — я же говорил, что в Земле Нао моя рожа всем знакома! — В его голосе звучали досада и гордость одновременно. — Все-таки было бы неплохо, если бы ты вспомнил и что-нибудь другое, парень, — добродушно проворчал он, обращаясь к погонщику.

— А вот что-нибудь другое я буду петь за отдельную плату, — ухмыльнулся тот. — И учтите: мое молчание обойдется вам еще дороже. До Альгана путь неблизкий, небось раскошелитесь!

— Не обижайся, дружище, но боюсь, что лично я раскошелюсь очень скоро! — шепнул я Хэхэльфу. — Может быть, ты действительно победил в том проклятом состязании, но слушать что бы то ни было по двадцать третьему разу — невозможно!

— Я и сам уже готов раскошелиться, — усмехнулся он. — Я написал хорошую хулительную песню, но этот парень отчаянно фальшивит! Самое обидное, что его даже убить нельзя: без него бухубаты разбегутся кто куда, и будем мы с тобой топать пешком…

— Слушай, дружище, а почему, собственно, эта песня считается «хулительной»? — поинтересовался я. — По-моему, ничего особенно обидного в ней нет. Ну, говорится, что жена этого самого «муммайха» «умна не очень», но ведь не сказано прямо, что она — дура…

— Вообще-то вполне достаточно, чтобы муж обиделся, — рассудительно заметил Хэхэльф. — Впрочем, ты прав: ничего такого, за что можно убить, в моей хулительной песне нет, да и в других обычно тоже. Эти застольные песни называются хулительными по традиции, в отличие от хвалебных застольных песен, которые превозносят своих героев до небес.

— А есть и такие? — улыбнулся я.

— Еще бы! Сразу видно, что ты недолго жил у своего приятеля Таонкрахта, а то наслушался бы… Впрочем, сам я таких никогда не писал: способов заработать на жизнь и без того хватает!

Неутомимые бухубаты, которых я про себя окрестил «дюжиками», почти нечаянно изувечив словосочетание «дюжие ежики», везли нас вперед до самого рассвета. Временами их пыхтение заглушало даже фальшивое пение погонщика, который, впрочем, заткнулся совершенно бесплатно, после того как Хэхэльф угостил его кусочком курмды. Пожевав сухое улльское пиво, он окончательно размяк, и мы разговорились, как старые приятели.

Выяснилось, что парня зовут Дайст. Это «дворянское», как сказал мне Хэхэльф, имя было единственным, что досталось ему от отца, какого-то непутевого безземельного шархи — родословная Дайста оказалась почти точной копией родословной моего приятеля Мэсэна. Я окончательно убедился, что нормальные ребята в Земле Нао рождаются исключительно в результате холостяцких рейдов местной знати по спальням служанок.

Дайст доверительно сообщил нам, что сам поймал, вырастил и выдрессировал своих бухубатов, еще когда был совсем мальчишкой. С тех пор его бизнес процветал: парень возил товары и случайных пассажиров вроде нас из Бондоха в Эльройн-Макт, через всю Землю Нао; на обратной дороге он скупал по дешевке самых никчемных дерьмоедов у знакомых Мэсэнов и продавал их хозяевам захолустных хуторов, до которых редко добираются крупные торговцы этим «живым товаром». Помимо основного бизнеса, на сегодняшний день Дайст являлся владельцем нескольких домов для приезжих и одного трактира в порту.

Дайст был далеко не единственным «дальнобойщиком» в Земле Нао: только в Бондохе у него имелась чуть ли не дюжина конкурентов. Впрочем, работы пока хватало всем: торговля в порту процветала, богачи, живущие в глубине материка, жаждали приобрести редкие товары, а иноземные купцы по большей части были не великими охотниками самостоятельно путешествовать по здешним лесам, кишащим голодными разбойниками и нетрезвыми младшими сыновьями наосской знати — безземельными, бесстрашными и совершенно «безбашенными»…

— Вот таким ребятам, как Дайст, на руку моя затея! — шепнул мне Хэхэльф на рассвете, когда «дюжики» — вернее, бухубаты остановились, чтобы поесть и отдохнуть, а мы с изумлением поняли, что благополучно просвистели всю ночь, даже не вспомнив про сон, и принялись поспешно стелить свои одеяла на дне телеги: худо-бедно, но мы с Хэхэльфом умудрились там поместиться, вытянувшись в полный рост, хотя я чувствовал себя настоящей шпротиной.

— Что ты имеешь в виду? — рассеянно спросил я.

— Владетельные сумасшедшие колдуны вроде твоего Таонкрахта только мешают им развернуться, — объяснил он. — О прочей знати я уже не говорю — чем мельче шишка, тем больше проблем. Да и Ванд им ни к чему, — он поднял голову и спросил у нашего спутника: — Эй, Дайст, тебе Ванд очень нужен?

— Как шило в заднице, — равнодушно огрызнулся тот.

— Ну вот, видишь! — обрадовался Хэхэльф. — Что им нужно, так это простор и свобода действий. А заварушка, которую я собираюсь затеять, развяжет им руки и расчистит для них территорию!

— Это называется «буржуазная революция», — проворчал я. — Все будет очень здорово, пока не обнаружится, что все эти «вольные огородники» стали скучными бюргерами… А обнаружится это очень скоро. Пока все эти, как ты выражаешься, «сумасшедшие колдуны» портят им кровь, в их жизни есть хоть какая-то романтика…

— Что ты несешь, Ронхул? — сонно пробормотал Хэхэльф. — Романтику ему, видите ли, подавай… Могу тебя успокоить: пока под этой прекрасной землей бродят Урги, скучно здесь никому не станет! А говорят, они бессмертные…

— Они сами тоже так говорят, — кивнул я.

— Ну вот. А еще есть Мараха Нод в горах, а в лесах за Эльройн-Мактом эти твои грозные приятели Вуру… — И Хэхэльф уснул на полуслове.

Я смущенно подумал, что он умница, а я — дурак: этим таинственным Миром правят чудеса, так что зря я разглагольствовал насчет «буржуазной революции» и скуки, которую приносит благополучие. О скуке не могло быть и речи. Даже тех скудных знаний о мире Хомана, которые имелись в моем распоряжении, должно было хватить, чтобы понять это с самого начала!

«Овётганна», — нежно подумал я, призывая самое восхитительное, необъяснимое и тревожное чудо этого Мира. Произнести имя ветра вслух я не решался: рядом дрых Хэхэльф, в соседней телеге устраивался на ночлег предводитель каравана, а мне не хотелось посвящать их в свои дела. К счастью, ветер принял мое безмолвное приглашение. Шустрой холодной змейкой прополз по лицу, иссушил губы, проник в легкие, отравил кровь и увлек меня за собой, в темный омут сладких сновидений, содержание которых я до сих пор не решаюсь пересказать — даже самому себе…

* * *

Меня разбудило бодрое пыхтение «дюжиков». Дайст уже проснулся и теперь кормил своих четвероногих помощников. Хэхэльфа тоже не было рядом: он сидел на земле в нескольких шагах от нашей телеги и деловито разводил огонь.

— Ты, как всегда, чемпион по спанью, Ронхул! — весело сказал он. — Знал бы ты, как я тебе завидую!

— Что-то в последнее время ты слишком часто надо мной смеешься, — зевнул я. — Тут надо что-то менять!

— А с чего ты взял, что я над тобой смеюсь? — удивился он. — Я тебе действительно искренне завидую: мне всю жизнь приходилось просыпаться не когда хочется, а когда надо. Так что я утратил способность спать в свое удовольствие, даже когда обстоятельства этому не препятствуют, — боюсь, навсегда!

— Ничего, — утешил его я, — зато ты никогда не испытываешь дурацкое чувство вины перед всем человечеством, вскакивающим на ноги на рассвете.

Он изумленно покачал головой — дескать, вот, оказывается, какие проблемы бывают у некоторых! — а потом любезно предоставил мне информацию о местоположении ближайшего ручья. Щенки чару с веселым визгом устремились за мной, но Хэхэльф строго приказал им оставаться на месте. К моему величайшему изумлению, звери послушно прижались к голенищу его сапога. Очевидно, парень оказался прирожденным дрессировщиком.

Пока я купался и бродил по лесу, разминая ноги, Дайст умудрился приготовить какую-то роскошную похлебку из дикорастущих плодов: не то суп, не то компот. Покончив с завтраком, мы отправились в путь.

Мои спутники с энтузиазмом грызли курмду, а посему поездка проходила в теплой дружеской атмосфере. Я, правда, не стал составлять им компанию: боялся снова растранжирить восхитительную, волшебную легкость, которая понемногу возвращалась ко мне. Теперь «неземные» ощущения не обрушивались на мою голову, как беспощадная штормовая волна, а заполняли меня медленно, по капле, как дождевая вода садовую бочку — поначалу незаметно, но к концу лета непременно окажется, что бочка полна до краев…

Зато Хэхэльф и Дайст сжевали столько сухого пива, что дружным хором исполнили песенку про «Муммайха из Альгана». Вынужден заметить, что их музыкальный союз отличался от дуэта Паваротти — Доминго самым невыгодным образом.

Покончив с этим эпохальным произведением, они тут же затянули следующее:

— Дом стоит, а рядом — цакка,

в этой цакке стонет Цуцэл.

Напоил вином хомайским

дерьмоеда — перепутал!

И поет об этом песню.

— Между прочим, эту песню тоже я написал, и она — про одного из слуг твоего приятеля Таонкрахта! Был там у него один дурачок, кравчий дерьмоеда, потом в лес сбежал, — лукаво сообщил мне Хэхэльф.

— А ты что, знаком с Таонкрахтом? — удивился я. — Ты мне об этом раньше не говорил.

— Да ну тебя! — отмахнулся он. — Не обязательно быть знакомым с человеком, чтобы написать хулительную застольную песню о его слуге или о нем самом. Вполне достаточно знать сплетни. Вот у нас на Халндойне есть один парень, Эрберсельф Параларда, так он вообще никогда с Халндойна не уезжал, а хулительных песен написал больше, чем любой другой. Вот послушай!

И они с Дайстом тут же затянули новый куплет:

— Дом стоит, в нем спит гурэпло,

а хозяин — у соседа.

Спросит Гальт у Бэтэнбальда:

«Где мы?» — «Знать, у Таонкрахта!»

Таонкрахт споет, что дальше…

— Видишь, Ронхул, какая песня! — сказал мне Хэхэльф. — Думаешь, Эрберсельф Параларда был лично знаком с двухголовым дружком альганского Рандана? Да ничего подобного! Просто слышал о нем в порту, и все.

— А что такое «гурэпло»? — меня заинтересовало очередное незнакомое слово.

— То же самое, что альганское слово «урэг», только на шантамонтском наречии… — Хэхэльф увидел, что я мучительно пытаюсь вспомнить, где уже слышал эти странные словечки, и объяснил: — Просто одна из низших каст, такие уже вообще ничего не соображают…

— А какие еще есть касты? — Я смутно припоминал, что мне уже читали лекцию на эту тему, но никак не мог собрать обрывки воспоминаний, разбросанные по укромным уголкам моей дырявой головы.

— Есть кы, бу и ёлбы — эти даже глупее, чем урэги. Есть жизгумы, тоже глупые, но работящие и хозяйственные, из таких получаются хорошие слуги. Есть еще лалаба — эти тоже дурачки, но поумнее прочих, к тому же они обычно веселые… И еще есть ханара и хигги. Эти — вполне нормальные ребята, часто куда нормальнее, чем их хозяева. Хотя окружение их, конечно, портит.

— Ясно, — улыбнулся я. — «Жизгумы», «урэги», «лалаба» — кто там еще?.. Подумать только, как у них все непросто!

Эти двое тем временем снова заголосили:

— Дом роняет камни в воду,

у причала лодки сгнили,

пьет Ибаэнт с бубэрами,

больше нету слов у песни!

— А это о ком? — полюбопытствовал я.

— А хрен его знает! О каком-то нерачительном хозяине, — пожал плечами Хэхэльф.

Под утро я чувствовал себя так, словно снова сгрыз черт знает сколько курмды, хотя так и не прикоснулся к хэхэльфовым запасам. Впрочем, со мной и раньше такое случалось: с кем поведешься, так себя и чувствуешь… Одним словом, я слегка поглупел и здорово развеселился, словно действительно порядком захмелел. В какой-то момент я присоединился к своим спутникам, во всю глотку распевающим хулительные песни. А потом так разошелся, что и сам решил создать какое-нибудь эпохальное произведение в этом общедоступном жанре.

— По дороге едет парень,

он — Мэсэн, его все знают,

и штанами ему машут

все жизгумы из Эльройна

и урэги из Мактао.

А куда он едет, хмурый,

им, дурным, не догадаться!

— Вот здорово! — завистливо восхитился Хэхэльф. — Хорошо быть демоном: все-то у тебя получается!

— Надо будет запомнить, — оживился Дайст. — Это же про Мэсэна, который живет на границе Альгана и Эльройн-Макта, я его хорошо знаю. Вот он порадуется: до сих пор о нем никто не писал хулительных песен. И вообще про Мэсэнов никто не пел: не такие они важные персоны!

— А как ты догадался, что это именно про твоего дружка? — удивился я.

— Да чего тут гадать? Кроме него нет альганских Мэсэнов, которые заезжают и в Эльройн, и в Мактао. А поскольку названия каст ты произнес так, как это принято в Альгане, ясно, что речь идет именно об альганском парне, — объяснил Дайст.

Я не стал его разочаровывать и признаваться, что просто употребил первые попавшиеся слова, которые пришли мне в голову. Если Дайсту нравится думать, что я сочинил песню про его приятеля, — на здоровье!

Дни сменяли друг друга с торопливостью школьников, забегающих в столовую за пирожками. По утрам мы спали, днем гуляли по лесу в поисках какой-нибудь дикорастущей вкуснятины, которую можно бросить в котел с неизменно аппетитным варевом нашего умелого предводителя каравана, а от заката до рассвета бухубаты неторопливо волокли наш «поезд» вперед. Кажется, мое путешествие все-таки вышло на финишную прямую, но эта «прямая» оказалась чертовски длинной!

Несколько раз мы видели местных разбойников. Однажды они сопровождали нас до тех пор, пока не стемнело, неумело прячась в кустах, растущих вдоль дороги. Хэхэльфовы чару рычали на них, как самые настоящие сторожевые собаки, и рвались из рук своего многострадального хозяина — поохотиться. Как он умудрился удержать этих грозных малышей — ума не приложу!

Разбойники не производили впечатления грозных противников. Оно и не удивительно: если верить моим попутчикам, все эти лесные банды состояли исключительно из беглой замковой прислуги, всяких там невменяемых «бу», «кы», «ёлб» и «урэгов», на которых я вдоволь налюбовался еще в те дни, когда был не то гостем, не то почетным пленником безумного альганского Рандана Таонкрахта…

На нас эти «вояки» так ни разу и не попытались напасть. Дайст гордо заметил, что репутация у него в этих краях самая что ни на есть зловещая. А если учесть, что мы с Хэхэльфом тоже были не слишком похожи на барышень, которые отправились в лес собирать фиалки, — неудивительно, что с нами никто не хотел связываться!

Зато я получил море удовольствия, слушая, как переговариваются господа разбойники. У большинства из них были многоэтажные прозвища, в которых непременно упоминалось слово «жопа». Мои спутники совершенно серьезно объяснили мне, что этого требуют законы Земли Нао: если уж человек стал разбойником, он не может носить нормальное имя, как у всех приличных людей, только какую-нибудь идиотскую кличку. Я ушам своим не верил, слушая их ежедневную перекличку: «Обгаженная Жопа, Обмазанная Дерьмом», «Великая Жопа», «Крепкая Жопа», «Рыжая Жопа», «Подлая Жопа», «Жопа Шире Задницы», и еще бесчисленное количество этих самых «жоп».

— А если человек уйдет в банду, но не захочет, чтобы его называли какой-нибудь «жопой», а останется при своем прежнем имени, рано или поздно им заинтересуются Сох, — невозмутимо сообщил мне Дайст. — Так-то им нет никакого дела до этой швали, в противном случае всех уже давно переловили бы… Но если ребята нарушат закон о праве на имя — все, хана!

— Им что, делать больше нечего, этим Сох? — изумился я. — Таонкрахт мне в свое время все уши прожужжал, какие они крутые. А потом я узнал, что они просто следят, кто куда насрал… Теперь вот выясняется, что у них есть еще одно важное дело: следить, чтобы эти бедолаги почаще говорили друг другу гадости…

— Ничего ты не понимаешь, Ронхул, хоть и демон! — добродушно ответствовал Дайст. — А может быть, именно потому и не понимаешь… Сох — они же просто слуги Ургов. А Урги, говорят, сбрендили еще до того, как ушли под землю. Представляешь, какие приказы может отдавать очень пьяный хозяин своим слугам? Ну а Урги — еще хуже, чем пьяные. Одно слово — Мараха!

Я вспомнил огромных светящихся великанов Ургов, их подземные коридоры, пугающе пустые глаза, смутные тревожные речи и с облегчением рассмеялся: иногда нет ничего лучше, чем поговорить о непостижимых вещах с каким-нибудь здравомыслящим прагматичным умником, вроде нашего предводителя каравана…

Путешествие продолжалось недели две, а то и больше: в какой-то момент я сбился со счета, а потом так и не смог подбить календарный баланс.

Дорога, по которой мы ехали, была не Быстрой Тропой, а самой обыкновенной дорогой. «На Быстрой Тропе бухубаты перестают слушаться. И не только они, а вообще все звери, — пояснил мне Дайст, — так что приходится выбирать: или ты идешь по Быстрой Тропе, или ты перевозишь грузы, третьего не дано!»

Тем не менее наступил вечер, когда я с удивлением выяснил, что пришла пора прощаться. Честно говоря, я уже так привык к нашему неторопливому странствию через леса Земли Нао, что начал полагать, будто оно будет продолжаться если не вечно, то еще очень-очень долго. Поэтому оптимистическое заявление Дайста: «Ну все, ребята, мне — дальше, в Эльройн-Макт, а вы приехали!» — здорово меня удивило.

К тому же окружающий нас пейзаж не свидетельствовал о близости человеческого жилья: лес оставался таким же густым и непроходимым, никакого замка поблизости не было видно, не было даже какой-нибудь приличной дороги, вид которой свидетельствовал бы о том, что ею часто пользуются пешеходы. Только узкая, едва различимая в сумерках дорожка ответвлялась от большой тропы, по которой ехал наш караван, и терялась в густой ярко-красной траве.

Хэхэльф тоже довольно растерянно оглядывался по сторонам.

— Эта тропинка наша — так, что ли? — недоверчиво спросил он.

— Ну да, — энергично кивнул Дайст. — Это самый короткий путь к Альтаону. Не знаю, как вы ходите, а я бы за день добрался, если бы был налегке… Нет, если хотите, я могу довезти вас до перекрестка с Быстрой Тропой, мы будем там дня через три. По Тропе вам придется идти всего полдня, но потом надо будет сворачивать на обыкновенную дорогу и еще пару часов топать к воротам замка. По всему выходит, что кучу времени зря потеряете!

— Ты прав, — согласился Хэхэльф. — А эта тропинка, она что — прямо к замку нас выведет? Не заблудимся?

— Не заблудитесь, — заверил нас Дайст. — Она приведет вас прямехонько к замковой ограде, а там пройти немного вдоль стены, и выйдете к садовой калитке. Там и охраны никакой нет. Во всяком случае, раньше не было. Я сам сколько раз по этой тропе Рандану товары возил!

— Тогда ладно, — кивнул Хэхэльф. И подмигнул мне: — Все, Ронхул, закончилась лафа! Истосковались небось плечи по дорожной сумке?

— А задница по палице — еще больше! — в тон ему проворчал я. — Знаешь, как она классно хлопает при ходьбе?

— Могу себе представить, — хмыкнул Хэхэльф. — Счастливчик ты, Ронхул Маггот!

Мы разобрали поклажу, Хэхэльф бережно усадил за пазуху своих питомцев, слегка подросших и основательно растолстевших во время пути. Дайст обстоятельно проверил, не забыли ли мы чего, и слегка подтолкнул хворостиной бухубатов — дескать, пошевеливайтесь, ребята, пора в путь.

— Прощайте, ребята, — кивнул он нам. — Спасибо за курмду, Хэхэльф Кромкелет. Будете в Бондохе — заходите в «Пьяного дерьмоеда», это моя забегаловка. Может быть, и меня самого застанете, тогда выставлю вам по кружке доброго хомайского вина!

— Учти: я памятливый! — усмехнулся Хэхэльф. — Я теперь буду безвылазно сидеть в Бондохе, пока не дождусь твоей дармовой выпивки!

— Прощай, дружище, — сказал я.

Уж мне-то вечеринка в «Пьяном дерьмоеде», пожалуй, не светила. По крайней мере, я здорово на это надеялся.

— Ты еще не разучился палицей махать? — бодро спросил меня Хэхэльф, когда мы остались одни.

— Надеюсь, что нет, а что?

— Да ничего, просто чует мое сердце: места здесь самые что ни на есть разбойничьи. Нас-то с тобой в этих лесах пока не знают, так что, может, и подраться придется.

— Ну, если придется, значит, подеремся, — равнодушно ответил я.

Еще недавно меня бы здорово напугала подобная перспектива: местные разбойники хоть и не производили впечатления грозных вояк, но ходили большими группами — по крайней мере не по двое, это точно. Но в последнее время я чувствовал в себе невероятную силу — не физическую, а какую-то иную, она дремала во мне, и оставалось только ждать повода применить ее на практике. Самое замечательное, что я ни на секунду не сомневался в своих возможностях: к этому моменту я уже успел основательно подзабыть, что это за штука такая — сомнение…

Была бы задница, а приключения на нее всегда найдутся — если мне когда-нибудь приспичит обзавестись фамильным гербом, я непременно напишу на нем эти слова! Всю ночь мы с Хэхэльфом бодро шагали вперед по тропинке, едва различимой в свете маленьких разноцветных лун. Все было спокойно, пока не взошло первое солнышко. Мы как раз начали подыскивать место для отдыха: за дорогу мы окончательно сменили режим, и теперь солнечные лучи навевали на нас сон, как на ночных птиц. И вот тут-то из зарослей появились вооруженные люди в сиреневой одежде, порядком изношенной, но все еще вполне нарядной.

Разбойников было немного: я насчитал пять человек. Среди них имелись одна пышногрудая рыжая дама, один темнокожий человек — на первый взгляд он был очень похож на самого настоящего африканского негра! — и один совершенно неописуемый тип, не то цивилизованный дерьмоед, не то просто оживший мертвец, во всяком случае, у него была сероватая кожа, голова безвольно болталась на болезненно длинной тонкой шее, а глаза оставались полуприкрытыми, даже когда это несчастье попыталось метнуть в нас дротик. Остальные двое разбойников показались мне ничем не примечательными личностями: точно такие же ребята с тусклыми глазами и мечтательно приоткрытыми ртами в изобилии бродили по замку моего приятеля Таонкрахта.

— Смотри-ка, как они рано встали! — беззаботно удивился Хэхэльф, доставая из-за пояса небольшую, но явно опасную для жизни окружающих секиру. До сих пор я не видел это оружие в деле, но ни на секунду не сомневался, что Хэхэльф худо-бедно умеет обращаться со своей игрушкой.

Я даже рассмеялся от удовольствия, берясь за палицу. Можно было подумать, что я годами мечтал о сражении с альганскими разбойниками — и вот, сбылось наконец-то! Собственный смех показался мне каким-то жутким, как тявканье гиены в ночном лесу. Разбойники тут же начали пятиться. Варабайба говорил, что его оружие отпугивает потенциальных противников, но думаю, здесь волшебные свойства гуки-драбаки были без надобности: на их месте я бы сам сделал ноги от такой странной парочки, как мы с Хэхэльфом!

Щенки чару тем временем как-то умудрились выбраться из-под хозяйской куртки. С победным визгом они вцепились в ногу серолицего разбойника, благо бедняга находился ближе всех. Тот взвыл, но как-то равнодушно, словно бы выполняя надоевшую обязанность. Глаза он так и не открыл.

Его коллеги пустились наутек. Мы с Хэхэльфом, не сговариваясь, бросились за ними. Нами овладел настоящий охотничий азарт. Не то чтобы мы действительно считали, будто должны поймать и обезвредить этих перепуганных бедолаг, просто не могли отказаться от возможности поразмяться. Думаю, мы вели себя ничуть не разумнее, чем щенки, с энтузиазмом терзающие конечность несчастного разбойника, и без того едва живого. Дело кончилось тем, что мы поймали всех, кроме одного мужчины в почти новой сиреневой куртке. Он умудрился залезть на высокое дерево с толстым, совершенно гладким стволом — ума не приложу, как ему это удалось! Теперь дядя сидел на ветке метрах в десяти над землей и громко завывал от ужаса. Впрочем, я так разошелся, что был готов последовать за ним. Хэхэльф поймал меня за рубаху, когда я уже был у самого дерева.

— Зачем он тебе сдался? Пусть себе сидит, так смешнее. Особенно когда он попробует слезть…

Я помотал головой, чтобы прийти в себя — так отряхиваются собаки, вылезая из воды. Мой охотничий азарт действительно был похож на воду: только что он накрыл меня, будто самая настоящая волна, а теперь я чувствовал, как мой праведный гнев разлетается в стороны, подобно тяжелым брызгам какой-нибудь вязкой жидкости вроде киселя.

— А на фига мы их вообще ловили? — весело спросил я Хэхэльфа. — Или ты собираешься взять их в рабство и продать на каком-нибудь рынке?

— Можно, конечно, — невозмутимо согласился он. — Только таскаться неохота с этими болванами… Отпустить их, что ли? Они теперь пуганые, будут сидеть в лесу тише норных чечубечу.

— Можно и отпустить, — кивнул я. — Все лучше, чем за собой таскать.

Разбойники, которым хозяйственный Хэхэльф успел хорошенько связать ноги, смотрели на нас во все глаза, не веря в свою удачу. В связке они были похожи на огромный нелепый букет сирени.

— А то, может, съедим? — подмигнул мне Хэхэльф. — Давненько мы с тобой свежего мяса не ели, Ронхул!

«Банда сиреневых» отреагировала на его предложение тихим отчаянным воем.

Как ни странно, слова Хэхэльфа не показались мне шуткой. В то же время они меня совершенно не шокировали. Более того: я всерьез задумался над его предложением.

— Да ну их, — наконец сказал я, — резать, свежевать, жарить — это же до вечера работы! А я спать хочу.

— Я тоже, — согласился он. — Ну что, отпустим?

Разумеется, мы их отпустили. «Сиреневые» скрывались в лесу с такой невероятной скоростью, словно у них имелись небольшие, но мощные реактивные двигатели. Хэхэльф не отпустил только чернокожего. Да тот и сам не порывался убегать. Спокойно сидел на траве и изучающе сверлил нас большими круглыми глазами небесно-голубого цвета — в сочетании с темно-коричневой кожей они производили неизгладимое впечатление.

— Этот — не какой-нибудь альганский урэг, а нормальный парень, из хо,[65] что живут где-то на Оша, если я ничего не перепутал, — объяснил он мне. — И как его сюда занесло? Сейчас попробую с ним поговорить… Только отойдем подальше отсюда, а то эти вопли кого хочешь с ума сведут, — он имел в виду несчастного разбойника, застрявшего на вершине дерева надолго — если не навсегда.

Темнокожий хо говорил на кунхё гораздо лучше, чем я по-бунабски. То есть выступать с торжественной речью на коронации очередного Ванда ему бы вряд ли позволили, но объясниться с ним оказалось вполне возможно. Пока мы перекусывали перед сном, Са Усдана Па, как его звали, поведал нам драматическую историю своей одиссеи. Оказалось, что он был одним из первых моряков народа хо, решившимся на большое морское путешествие. Лодки, по его словам, у них были хорошие и легкие в управлении, просто его соплеменники никак не могли взять в толк: зачем куда-то плыть?

Поначалу все шло хорошо: парень в одиночку благополучно добрался до Халндойна, продал там какие-то ковры, о которых он говорил с такой горделивой нежностью, с какой счастливые матери рассказывают подругам о своих детях, хорошо устроившихся в жизни. Потом Са Усдана Па отправился в обратный путь, и вот тут-то начались несчастья. Сначала на его лодку напали страмослябские пираты, которые, впрочем, смертельно испугались темной кожи Са Усдана Па, не стали брать его в плен, а высадили на каком-то пустынном побережье. Буквально на следующий день на этом побережье появились уллы, так что бедняга Са Усдана Па снова оказался в плену. Впрочем, это несчастье тоже было недолгим: уллы накормили его курмдой, после чего Са Усдана Па принялся распевать свои песни. Уллы были настолько тронуты его вокальными данными, что довезли парня до Бондоха, дали немного денег на дорогу, пожелали удачи и отправились по своим делам.

И тут Са Усдана Па совершил роковую ошибку: зашел перекусить в портовый трактир, хозяин которого опоил его каким-то снотворным и спрятал у себя в подвале. Этот тип специализировался на торговле заплутавшими путниками: в последнее время знать Земли Нао старалась иметь побольше слуг-иностранцев, это считалось особым шиком.

Так Са Усдана Па попал в замок моего знакомого Таонкрахта. Жизнь там показалась ему настолько невыносимой, что он воспользовался первым же предложением одного из слуг удрать в лес вместе с ним, его сестрой и зятем: они как раз украли из хозяйского гардероба старую одежду запретного для слуг сиреневого цвета и теперь очень боялись угодить в цакку. В то же время ребята мечтали примерить обновку — да уж, нечего сказать, проблема!

Са Усдана Па надеялся, что, оказавшись в лесу, найдет дорогу на побережье, но пока еще не успел начать поиски: они удрали из замка всего дней десять назад, и он все не мог решить, в какую сторону следует идти, чтобы выбраться из этого непроходимого леса.

— А этот серолицый — кто он-то был? — с любопытством спросил я.

— Са Усдана Па не знает, — печально сказал наш пленник. — Никто не знает. Он сам не знает. Его сюда продали какашки кушать, а он какашки кушать не хочет. И работать не хочет. Ничего не хочет, только спать! — Интонации Са Усдана Па свидетельствовали о том, что его глубоко огорчает поведение бывшего соратника.

— Наверное, какой-нибудь дикий хурмангара, из которого так и не получился дерьмоед, — зевнул Хэхэльф. — Их на Мурбангоне много… Ладно, Са Усдана Па, считай, что тебе понемногу начинает везти. По крайней мере, я могу показать тебе дорогу до Бондоха и дать лук со стрелами: у меня есть один лишний. Моли своего бога, чтобы берег тебя по пути от твоих коллег, разбойников, — тут я помочь не могу! Лучше всего иди по ночам, а днем где-нибудь прячься: насколько я знаю, на воле разбойники ведут тот же образ жизни, что и прежде: встают на рассвете, идут спать на закате… Авось пронесет! А в Бондохе спросишь, где стоит «Чинки» Хэхэльфа Кромкелета. Если его не будет, значит ушли в Сбо, подожди несколько дней — скоро объявятся. Ночуй в «Пустой кружке» — там хозяин надежный мужик, живым товаром не приторговывает. Если старик будет требовать денег или кричать, что у него нет места, сошлись на меня: до сих пор моих приятелей старый Аэлс на улицу не гнал. Скажи ему, что я скоро вернусь и с ним рассчитаюсь. А дождешься «Чинки» — спроси там моего побратима Хатхаса. Расскажешь ему свою историю, не забудь добавить, что я прошу его тебе помочь. Хатхас в Бондохе всех знает — глядишь, пристроит тебя на какой-нибудь корабль, который идет в сторону Оша… А теперь посиди рядом с нами и покарауль — чтобы никаких неожиданностей, пока мы спим.

Темнокожий Са Усдана Па чуть не плакал от радости. Он честно стерег наш сон, а незадолго до заката мы распрощались, и парень отправился туда, откуда пришли мы с Хэхэльфом.

— Думаешь, он доберется до Бондоха? — с сомнением спросил я.

— А почему нет? Парню в последнее время здорово не везло, а любая черная полоса рано или поздно заканчивается, — оптимистически заявил Хэхэльф. — Главное — как-то дожить до того момента, когда снова начнет фартить!

— А чего ты с ним так возился? Просто из добрых побуждений? Или есть другие причины?

— Всего понемножку. — Он пожал плечами. — Понимаешь, Ронхул, во-первых, я ему искренне сочувствую. Говорят, хо — весьма просвещенный народ, к тому же склонный к лености и неге. Поэтому они так редко добираются до наших мест: им и дома неплохо живется, а от добра добра не ищут. Этот «везунчик» Са Усдана Па — редкое исключение. Наверное, такой же прирожденный бродяга, как я сам… И вдруг такого изнеженного парня заносит в Землю Нао, он попадает в рабство — случайно, по незнанию местных обычаев — и оказывается среди этих безнадежных болванов. Ты же сам их видел, верно?.. Да еще и такой хозяин, как Таонкрахт, — представляешь?! Конечно, я рад ему помочь. Скажу больше: если бы у нас с тобой было не такое неотложное дело в Альтаоне, а какие-нибудь пустяки вроде обычной торговли, я бы с удовольствием проводил его до Бондоха и пристроил бы на корабль к какому-нибудь удачливому капитану — на что и тратить свое время, как не на помощь заплутавшим странникам! А что касается «других причин»… Не знаю, что ты имел в виду, но в глубине души я действительно надеюсь, что этот парень вернется домой и скажет своему богу Мотеоке, что его здорово выручил Хэхэльф Кромкелет из Инильбы. Я слышал, у этих хо тоже имеется свой собственный бог по имени Мотеоке. Говорят, он состоит с ними в таких же теплых отношениях, как Варабайба с бунаба. Не то чтобы мне это действительно так уж позарез нужно, но… Понимаешь, Ронхул, если уж я живу в Мире, где так много могущественных богов, лучше постараться быть в хороших отношениях со всеми, если это возможно. Мало ли что… — неопределенно закончил он.

Я задумчиво молчал, потрясенный его житейской мудростью.

Глава 14

Ахамстольф Эбенгальф

Была уже глухая ночь, когда мы неожиданно уперлись в высокую стену. Как и обещал Дайст, мы быстро нашли маленькую калитку. Она была заперта, но пара ударов хэхэльфовой секиры быстро исправила это досадное недоразумение. Мы вошли во двор и остановились: теперь следовало решить, что мы будем делать дальше. Некоторое время мы с Хэхэльфом вяло предлагали друг другу возможные сценарии развития событий, но я уже знал, что сценарии не понадобятся.

— Подожди, дружище, — мягко сказал я Хэхэльфу. — Ничего не надо придумывать. Просто оставь меня одного ненадолго, ладно?

— Мне выйти за ограду? — деловито спросил он.

— Да, наверное, так лучше, — согласился я. — Я тебя позову, когда буду готов.

— Ладно, — серьезно согласился он. — Тебе решать, Ронхул Маггот. — И он выскользнул за калитку, напоследок ехидно добавив: — Страсти-то какие!

Оставшись один, я позволил себе расслабиться — просто вдыхал упоительно свежий ночной воздух, собираясь с духом, как перед прыжком в воду с какой-нибудь дурацкой десятиметровой вышки, придуманной на радость героям, которым без ежедневных адреналиновых впрыскиваний жизнь не мила…

А потом я заорал во весь голос, весело и бесшабашно, как звал в детстве во двор друзей, живущих на каком-нибудь далеком от земли этаже:

— Овётганна!

На этот раз я совершенно точно знал, что мне нужно от древнего ветра: не новый лирический эпизод из тех, что замордованные скукой повседневности романтики называют дурацким словосочетанием «мистический опыт», и уж тем более не очередное ласковое прикосновение к моим волосам. Мне требовалась сила — желательно такого свойства, чтобы без особых проблем сокрушать все на своем пути.

И я ее получил.

Я узнал, что имели в виду Урги, когда говорили мне: «Ты поймаешь нужный ветер, или он поймает тебя, так тоже бывает», — потому что на сей раз мой ветер «поймал» меня по-настоящему. Я и опомниться не успел, а он переполнил легкие, просочился в кровь и ударил в голову, так, что от меня не осталось даже воспоминаний…

— Хэхэльф! — крикнуло веселое, легкое и могущественное существо, которым я стал. — Ты тут еще, дружище? Пошли! Бузить будем.

— Пошли, — лаконично ответил он откуда-то из-за моей спины. — Эк ты разошелся, Ронхул Маггот, аж глаза светятся! Ты уверен, что я тебе не помешаю?

— Уверен, — улыбнулся я. — Кто-кто, а ты — ни в коем случае! Идем, идем!

Я пересек сад так уверенно, словно с детства знал каждый его уголок. Ударом ноги вышиб какую-то хлипкую дверцу — она вела на кухню. Хэхэльф не отставал от меня ни на шаг.

Я не отказал себе в удовольствии раскидать все горшки и котлы, попадающиеся на нашем пути: всю жизнь мечтал устроить хороший погром на чужой кухне, а тут такая оказия! Так что наши следы были обагрены пряными соусами, как следы каких-нибудь разбушевавшихся ландскнехтов — кровью мирного населения.

— Хорошо питается альганский Рандан, — одобрительно заметил Хэхэльф, на ходу слизывая какую-то ароматную кляксу с лезвия своей секиры. — Куда теперь?

— В парадный зал! — усмехнулся я. — Таонкрахт небось веселится в компании очередного соседа… Ничего, я ему помогу протрезветь!

Я так и не научился ориентироваться в лабиринтах таонкрахтовых коридоров, пока был его гостем. Плевать: сейчас я мгновенно нашел дорогу в гостиную, словно это был мой собственный замок. Где это видано, чтобы ураган заблудился в коридорах дома, оконные стекла которого только что со звоном рассыпались под его неумолимым напором?! А я и был чем-то вроде урагана, но у меня имелось одно преимущество перед этим замечательным природным явлением: моя сила не ослабевала с течением времени, по крайней мере пока…

Чутье меня не подвело: Великий Рандан Альгана, Муммайх всех Руи Земли Нао, мой бывший земляк и заслуженный средневековый алхимик Конм Таонкрахт торжественно восседал во главе своего безбрежного стола. Рядом устроился двухголовый Гальт-Бэтэнбальд, а возле него притулилась нарядная девица, такая же двухголовая, как он сам. Счастье, что я не видел ее раньше, когда моя психика была куда более ранимой, чем сейчас!

Кроме этих чудес природы, за столом сидел еще один дядя, неопределенного возраста блондин с голубыми глазами и неожиданно смуглой или просто загорелой оливковой кожей, закутанный в длинный синий плащ. Поначалу я не обратил на него никакого внимания, только отметил, что у этого типа, слава богу, всего одна голова. Ну хоть у кого-то с этим все в порядке…

— Маггот, ты наконец-то вернулся! — Таонкрахт, пошатываясь, приподнялся из-за стола нам навстречу. — Вижу, теперь ты в полном порядке! А я-то уже начал беспокоиться: ты так долго оставался в гробнице и не прикасался к воде и пище, которую оставляли для тебя у входа мои слуги… А это кто с тобой? Еще один демон?

Я начал хохотать и долго не мог остановиться. Мало того, что этот болван был уверен, что я не покидал его склеп, он еще и Хэхэльфа за демона принял! Хэхэльф тоже улыбнулся краешком рта, а незнакомец в синем плаще смотрел на нас во все глаза — скорее изучающе, чем испуганно. Впрочем, его жесткое волевое лицо совершенно не годилось для того, чтобы изображать страх.

— Окажите честь, господа демоны, составьте нам компанию. А потом побеседуем у меня в кабинете, хорошо? А если у вас нет охоты пировать, мы можем отправиться в мой кабинет прямо сейчас. — В голосе Таонкрахта явственно звучала тревога. Кажется, он очень боялся, но не меня самого, а того, что я заведу разговор о его претензиях на бессмертие и могущество при посторонних. Я решил поиграть на его нервах: почему бы не доставить себе удовольствие по полной программе?

— Поговорим здесь, — твердо сказал я. — Я обдумал твою просьбу, Рандан, и вот что я тебе скажу… — Я не отказал себе еще в одном маленьком удовольствии: продемонстрировал Таонкрахту руку с вытянутым вверх средним пальцем. То ли слияние с ветром не пошло на пользу моим манерам, то ли я всю жизнь был таким хамом и просто старательно скрывал сей прискорбный факт от окружающих — до сих пор не могу разобраться!

Правда, Таонкрахт не понял значения этого жеста: он только растерянно смотрел на меня, изредка моргал блеклыми глазами, выпученными, как у глубоководной рыбы.

— Какой он хорошенький, правда, Боэсда? — внезапно спросила одна девичья голова у своей напарницы.

— Он — просто прелесть, Бэтэна! — согласилась вторая голова. — Представляешь, если бы у него была еще одна голова, с такими же чудными глазками!

— Да, это было бы великолепно, — вздохнула первая. — Нет в мире совершенства, милая… Но, по-моему, он и с одной головой хорош!

— Хорош, не буду спорить, — подтвердила ее сестренка.

— Цыц обе! — пробурчала одна из голов Гальта-Бэтэнбальда.

— Но папа, мы влюбились! — хором защебетали эти изумительные барышни. — Мы его хотим!

Теперь расхохотался Хэхэльф.

— Ты отмщен, Ронхул! — сквозь смех выговорил он. — А привередливые бунабские красотки посрамлены! Можешь спать спокойно: некоторые женщины тебя все-таки любят…

— А этот тоже ничего! — внимание двухголовой барышни переключилось на Хэхэльфа. Он поспешно заткнулся и с деланным равнодушием отвернулся в сторону. Кажется, ему тоже не очень улыбалась перспектива такого любовного приключения.

— Ничего, но первый лучше, — безапелляционно заявила вторая голова. — Такой славный! Посмотри, какие у него губки!

— Боэсда, Бэтэна, цыц, кому сказал! — хором прорычал Гальт-Бэтэнбальд.

— Может быть, мы все-таки перейдем в кабинет? — снова спросил Таонкрахт. Он тихо икнул от избытка чувств и попробовал выбраться из-за стола. Эта попытка оказалась неудачной: бедняга запутался в собственных нарядах и тяжело грохнулся обратно в кресло.

— Мне и здесь нравится. Столько красивых женских голов! — ядовито сказал я.

— Мы ему тоже нравимся, папа! — победно заголосили Боэсда и Бэтэна, или как их там… — Давай возьмем его к себе! Такой хорошенький демон!

— Дядя Конм не отдаст, — мрачно буркнула одна голова их папеньки.

— На кой он нам сдался? — проворчала другая. — Он же голодранец, хоть и демон: ни замка, ни слуг, даже одет, как халндойнский бродяга!

— Слушай меня внимательно, Конм Таонкрахт! — Я был вынужден перейти на рев — просто чтобы перекрыть этот гвалт. — Я долго думал над твоей просьбой…

— В кабинете нам будет удобнее! — простонал он.

— …И решил, что не нужны мне ни твоя паршивая душа, ни паршивые души твоих паршивых слуг и не менее паршивых соседей! — громовым голосом заключил я. — Сделка не состоится! А теперь отправляй меня домой и не вздумай врать, что этого нельзя сделать, я знаю, что можно!

— Домой?! — взвыл Таонкрахт. — Ты не в себе, Маггот! Сначала ты должен заключить со мной сделку, ради которой я тебя вызвал!

— Только в том случае, если захочу. А я не хочу! — До сих пор не понимаю, как мне удавалось так орать. — А не отпустишь — тебе же хуже. Я от твоего замка камня на камне не оставлю!

— Только попробуй! — На мое несчастье, Таонкрахт был смертельно пьян, а поэтому храбр, как берсерк. — Ничего-ничего, я заклинал демонов, когда ты пешком под стол ходил, и с тобой справлюсь! — гордо добавил он.

«Интересно, как это он себе представляет: демон — и вдруг пешком под стол?!» — весело изумился я.

— Такой хорошенький и такой сердитый! — жизнерадостно щебетали тем временем головы влюбленной барышни. — Иди лучше к нам, мы тебя приласкаем!

— А ведь, чего доброго, приласкают! — ехидно шепнул мне Хэхэльф. — Лучше уж начинай бузить!

Его слова подействовали на меня, как приказ командира на дисциплинированного солдата. Я воздел руки к потолку и с силой выдохнул воздух из легких.

Честно говоря, я сам не ожидал такого эффекта! Замок задрожал, словно началось землетрясение, а из моего рта вырвался самый настоящий смерч, темный, подвижный и, как мне показалось, живой. Впрочем, он обладал скорее веселой, чем разрушительной силой: с интересом покрутился над столом, потом решительно смешал в кучу посуду и объедки и вывалил эту кучу на голову гостеприимного Таонкрахта. Тот зарычал, выбираясь из-под груды мусора, и устремился к дальней стене зала, где было развешано его оружие.

Я затопал ногами по полу — уж не знаю, какой эффект я надеялся произвести, но замок действительно снова задрожал. На сей раз я явственно услышал, как падает мебель в соседних комнатах. В коридоре визжали слуги. Гальт-Бэтэнбальд тщетно пытался подняться из-за стола, а его двухголовая дочка смотрела на меня восхищенными взглядами влюбленных женщин.

Незнакомец в синем плаще сохранял олимпийское спокойствие: он только немного отодвинулся от стола, чтобы на него ничего не упало, и с заинтересованным видом ждал развития событий.

Таонкрахт тем временем добрался до стены и теперь отчаянно дергал за черенок свою знаменитую Метлу Рандана. Вообще-то снять ее было проще простого, но у пьяных людей вечно возникают проблемы с неодушевленными предметами.

Я понял, что этот дядя всерьез собирается побить меня метлой, как пьяный дворник расшалившегося мальчишку, и снова расхохотался: слишком уж все это было дико!

— Лучше держись подальше от него, — сквозь смех шепнул я Хэхэльфу. — Мне рассказывали, что Метла Рандана — страшная штука. Я-то демон, а тебе точно не стоит к нему соваться!

— Я и не собираюсь, — кивнул он, отступая к дверному проему. — Скажу тебе больше: если он на меня попрет, я и в окно выпрыгнуть не постесняюсь!.. Кстати, Ронхул, мне очень интересно: а что будет, если ты стукнешь кулаком по столу?

Я тут же попробовал и остался доволен результатом: с потолка посыпалась штукатурка, а за окном почему-то начали сверкать молнии. Уж они-то мне явно были без надобности, но я с детства отличался любовью к дешевым эффектам.

— Все равно он прелесть! — упрямо твердили головы Боэсды-Бэтэны, пока Гальт-Бэтэнбальд силой выволакивал свое любвеобильное чадо из гостиной.

Когда эти двое… — или четверо! — наконец скрылись в темноте коридора, я почувствовал непередаваемое облегчение: сейчас я ни черта не боялся, конечно… И все же у двухголовой барышни был неплохой шанс обратить меня в бегство, если бы она набросилась на меня с поцелуями!

Незнакомец в синем плаще наконец поднялся со стула. Но он не собирался эвакуироваться, напротив, подошел поближе и вежливо спросил у меня:

— Прошу прощения, господин Маггот, но в чем, собственно, состоит твоя проблема? Конм вызвал тебя, а теперь не хочет отпускать, я правильно понял? На него это похоже! Имей в виду: я буду рад предложить тебе свою помощь. Кстати, в отличие от старины Конма, я пока еще ни разу не путал слова в заклинаниях… А вот Альтаон разрушать не нужно. Замок-то хорош, самый лучший в Альгане. Здесь бы еще хозяина сменить…

Ох, лучше бы он еще немного помолчал! Этот замечательный дядя подарил мне надежду. Да нет, какую там надежду — самую настоящую уверенность в том, что все уладится. Я посмотрел на него с благодарной улыбкой, и этого короткого замешательства оказалось достаточно, чтобы могущество ушло от меня — словно и не было ничего. Я был совершенно уверен, что теперь могу стучать кулаком по столу до посинения: никаких природных катаклизмов не воспоследует…

Это случилось, мягко говоря, не совсем вовремя: на меня несся совершенно пьяный Таонкрахт с Метлой Рандана наперевес и выпученными от злости белобрысыми глазами.

«Ничего страшного, парень, зато у тебя по-прежнему имеется палица Варабайбы, — сказал я сам себе. — И еще твоя грозная репутация — не так уж мало, если подумать!»

Так что я встретил Таонкрахта во всеоружии: с гуки-драбаки наперевес. Эту батальную сцену я бы, пожалуй, с удовольствием запечатлел на память.

Так или иначе, а я был уверен в себе. Во-первых, надеялся, что убойная сила Метлы Рандана не распространяется на пришельцев из иных Миров, а во-вторых, бедняга Таонкрахт был настолько пьян, что с ним справился бы и младенец.

Самое смешное произошло в последний момент: Таонкрахт окончательно утратил ориентацию и вместо меня почему-то попер на незнакомца в синем плаще. Хэхэльф благоразумно скрылся в дверном проеме, от греха подальше. Обладатель синего плаща ловко уклонился от опасной Метлы. Его лицо налилось кровью: уж ему-то ошибка Таонкрахта вряд ли показалась забавной!

— Ну, Конм, это уж слишком! На кого Метлой машешь, старый придурок?! — прорычал он, извлекая из-под плаща какое-то экзотическое оружие, больше всего похожее на большой совок для мусора из сверкающего драгоценного металла.

Таонкрахт тем временем осознал свою ошибку и развернулся, чтобы все-таки добраться до меня. Я покрепче вцепился в палицу. Но мне так и не довелось продемонстрировать навыки обращения с оружием: дядя в синем плаще одним прыжком настиг Таонкрахта и со всей дури обрушил на его голову свой «совок». Таонкрахт тут же застыл на месте, словно они вдруг затеяли детскую игру, в которой ведущий кричит: «Морская фигура замри!»

— Все, Конм, допрыгался! — мрачно сказал победитель. — Ванд меня, конечно, за эту драку по головке не погладит… А, плевать на Ванда: у меня не одну сотню лет на тебя руки чесались!

— Знаменитая Лопата Эстёра? — Я вспомнил поучительную лекцию Альвианты о местном общественном устройстве и наконец-то сообразил, с кем имею дело. — Так ты — Эстёр?

— Ахамстольф Эбенгальф, Большой Альганский Эстёр, к твоим услугам, Маггот, — церемонно представился он.

Теперь я получил возможность как следует разглядеть своего нового знакомого. Наверняка он был гораздо старше, чем мне сперва показалось, но на его смуглом лице почти не было морщин. Только резкие складки, очерчивающие жесткий тонкогубый рот, и еще одна глубокая вертикальная борозда пересекала высокий, прекрасно вылепленный лоб с мощными надбровными дугами. Его лицо было суровым, волевым и неулыбчивым, как портрет какого-нибудь средневекового инквизитора. Еще немного, и вышел бы перебор, суровость могла бы стать карикатурной, но дело спасали веселые искорки, пляшущие в голубых глазах, и почти трогательная ямочка на подбородке.

— А меня зовут Ронхул. — Я слегка опустил голову — при желании это могло сойти за поклон. — Или Ронхул Маггот, как тебе больше нравится… А он теперь всегда будет так стоять? — с любопытством спросил я, кивая в сторону окаменевшего Таонкрахта.

— К сожалению, нет. Но дней десять простоит, это точно: у меня хороший удар! — самодовольно усмехнулся Эбенгальф. Обнаружилось, что у него и на щеках ямочки имеются, так что улыбка превращала его в совершеннейшего симпатягу. — Зови своего друга, выпьем за такое дело! А потом поедем ко мне в замок. Ты хочешь покинуть этот Мир, я правильно понял? Сделаем! Я, собственно, за этим сюда и приехал. Мне повезло: тебя, оказывается, не надо уговаривать. Да и его, — он кивнул на оцепеневшего Рандана, — теперь тоже уговаривать не придется…

— Ты за этим сюда приехал?! — изумился я. — Как это может быть?

— Наш Ванд узнал, что Таонкрахт призвал демона — то есть тебя! — и велел мне приехать сюда, разнюхать, что и как, попробовать договориться с Ранданом и, если получится, отправить тебя обратно. Кроме меня, считай, некому: мы с этим красавцем, — он снова ткнул пальцем в сторону Таонкрахта, — последние хранители древних знаний, прочие уже давно ни на что не годятся…

— А какое дело вашему Ванду до меня? — удивился я. — Что, законы Земли Нао защищают права заблудившихся демонов?

— Да нет, нашему молодому Ванду вообще все до одного места, кроме разве что баб, — ухмыльнулся Эбенгальф. — Но ему Сох кровь портят: Урги велели им навести порядок в Альгане, а убивать тебя запретили. Так что их начальство, Зиг-злики, пришли к Ванду, целых шесть штук сразу. Сидят у него безвылазно, канючат, чтобы он разобрался со своим альганским Ранданом.

— Говоришь, Урги меня убивать не велели? Так мило с их стороны! — усмехнулся я. Вот уж не ожидал, что ребята решат меня подстраховать…

— Пошли выпьем! — Эбенгальф, не дожидаясь меня, направился к столу. — Дело, считай, сделано. Йох! Унлах!

— Ничего себе! — изумленно сказал Хэхэльф. Он замер на пороге и немигающим взглядом смотрел на Таонкрахта, застывшего в совершенно неестественной позе. — Сколько слышал про Лопату Эстёра, а в деле никогда не видел!

— Это твой друг? — спросил меня Эбенгальф.

— Самый лучший! — твердо сказал я.

— Тогда возьмем его с собой, если он не против.

— Куда это вы меня возьмете? — подозрительно осведомился Хэхэльф.

— В гости к Эстёру Эбенгальфу, — объяснил я. — Он говорит, что знает нужное заклинание, представляешь? И готов отправить меня домой: ему Ванд велел.

— Ну вот все и утряслось, — удовлетворенно заключил Хэхэльф. — За такое дело грех не выпить!

— И я о том же, — добродушно проворчал Эбенгальф. — А твой дружок, Маггот, все тормозит!

— Ронхул недавно курмды обожрался, — ехидно сказал Хэхэльф. — С тех пор и тормозит, когда надо и когда не надо!

Они дружно заржали, как старые приятели, а я уселся в опустевшее кресло Таонкрахта, положил голову на руки и уставился в темноту под своими прикрытыми веками. Сейчас, когда я уже почти стоял на пороге утраченного дома, у меня не осталось сил, чтобы этому обрадоваться. Я мог только молчать и улыбаться. Хорошо хоть без слез обошлось…

— Эй, Маггот, пора ехать! — настойчиво сказал Эбенгальф какое-то время спустя. — Путь неблизкий, даже по Быстрой Тропе. Да и что мы тут забыли? Выпивка у меня в замке тоже есть. И, между прочим, не такая дрянная, как у этого скряги Конма!

— Да, конечно, идем. — Я поднял голову, кое-как разлепил глаза, но не мог заставить себя покинуть кресло: оно было мягким и уютным, а мое тело ныло так, словно меня весь день били не слишком злые, но трудолюбивые крестьяне.

— Поднимайся, Ронхул! — Хэхэльф нетерпеливо дергал меня за рукав. Потом он что-то вспомнил, оскалился до ушей — видели бы его сейчас друзья бунаба! — и ехидно добавил: — Или ты хочешь дождаться Боэсду-Бэтэну? Она еще в замке: во всяком случае, со двора никто не уезжал. Небось караулит тебя у выхода.

— Ох, спасибо, что напомнил! Пошли, ребята. — Я стремительно вскочил с кресла, откуда только силы взялись!

По коридорам замка я летел, как стрела, выпущенная из лука. Заливистое ржание Хэхэльфа и нашего нового приятеля Эбенгальфа сопровождало меня всю дорогу. «Ничего, — думал я, — пусть смеются, лишь бы не подпустили ко мне эту двухголовую девчонку в случае чего. Я же визжать буду, если она… они… полезут ко мне с поцелуями!»

К счастью, ни любвеобильная Боэсда-Бэтэна, ни ее угрюмый двухголовый отец не повстречались на нашем пути. Только многочисленные слуги Таонкрахта, да и те поспешно разбегались от нас по сумрачным коридорам, совсем как тараканы после того, как на кухне включили свет.

Мы вышли во двор, освещенный только светом последней заходящей луны.

— Поедете на хухтах моих оруженосцев. А ребята пойдут пешком. Ничего, к вечеру доберутся, они у меня шустрые, — решил Эбенгальф, когда мы подошли к невысокому навесу, под которым были привязаны верховые животные, смутно напоминающие лам. Я вспомнил, что на таком же разъезжала по своим владениям моя подружка Альвианта.

Я не стал вопить, что никогда не ездил верхом. Честно говоря, я был совершенно уверен, что справлюсь: в конце концов, в последнее время мне постоянно приходилось делать вещи, которых я никогда прежде не умел. Поэтому я просто внимательно посмотрел, как ловко забираются в седла мои спутники, а потом постарался воспроизвести их действия. Разумеется, у меня все получилось, иначе и быть не могло!

Оказалось, что шаг у хухта на удивление ровный, нрав — флегматичный и добродушный. Именно то, что требуется начинающему наезднику.

— Через пару часов приедем в замок, гульнем немного, потом отдохнем, — деловито говорил Эбенгальф, — а ночью я открою тебе Врата. — У него был тон человека, диктующего секретарю свой бизнес-план. — Только смотри, не передумай, а то Ванд мне голову оторвет, если выяснится, что я и Рандана Лопатой по голове съездил, и тебя не спровадил, — добавил он. — В таком деле надо, чтобы хоть что-то было в порядке!

— Я не передумаю, — пообещал я.

Знал бы он, как я ждал этого дня, еще бы и плату с меня потребовал…

— Он не передумает, — лукаво подтвердил Хэхэльф. — Что ему здесь светит, кроме объятий Боэсды-Бэтэны!

— Отвяжись, — фыркнул я, — уже не смешно!

— Это тебе уже не смешно, а мне еще смешно, — безмятежно парировал он. — Мне теперь до глубокой старости смешно будет! В конце каждой сказки герой должен получить красавицу… Вот ты и получил.

— Боэсда-Бэтэна — хорошая девушка, — неожиданно вмешался Эбенгальф. — Богатая невеста из знатного рода, и в сражении одна из первых. Я бы для своего сына другой невесты не пожелал! А две головы… Что ж, по крайней мере, это лучше, чем две задницы, поверьте мне на слово, ребята. Так что зря вы над ней смеетесь.

— Лично я смеюсь не над ней, а над Ронхулом, — выкрутился Хэхэльф.

— А мне вообще не до смеха, — вздохнул я. — Ну не привык я к двухголовым женщинам, и делайте со мной что хотите!

— Пожил бы у нас в Альгане, привык бы, — флегматично заметил Эбенгальф. — Ну да ладно, чего уж там: теперь уже поздно локти кусать!

Вскоре мы выехали на Быструю Тропу, а еще через час перед нами распахнулись тяжелые ворота фамильного замка Ахамстольфа Эбенгальфа. На сей раз у меня была отличная возможность оценить альганскую архитектуру: в бледных лучах восходящего солнца замок был необыкновенно красив, а на фоне экзотической растительности Мурбангона, к которой я до сих пор не успел как следует привыкнуть, элементы мавританского стиля, неожиданно проявившиеся в облике этого великолепного сооружения, казались необыкновенно уместными.

В центре мощеного двора стояло несколько повозок, вокруг сновали сонные слуги и топтались меланхоличные хухты. От одной из телег ощутимо пахло дерьмом. Я поморщился, а потом невольно улыбнулся, вспоминая план Хэхэльфа касательно искоренения местных дерьмоедов. Можно было подумать, что он уже начал действовать и теперь несчастные обитатели Земли Нао вынуждены возить свое дерьмо за собой в ожидании лучших времен.

— Ох, как не вовремя! — с досадой простонал Эбенгальф, хватаясь руками за голову. — Ну да ладно, чего уж теперь! Не гнать же хорошего человека…

— Что — «не вовремя»? — насторожился я.

— Да вот видишь: дружок мой приехал, Нидольгаль Наоргаль, — Эбенгальф уже повеселел и даже соизволил дружески мне подмигнуть. — Дерьмо вот свое привез… Понимаешь, Маггот, у меня дома с давних времен хранится одна волшебная вещь. Кувшин, который превращает в хорошее вино все что угодно: хоть воду, хоть жижу болотную, хоть дорожную пыль… А мой приятель пристрастился превращать в вино собственное дерьмо. Говорит, что это — самое великое чудо из всех, каким он когда-либо был свидетелем. А поскольку я свой кувшин никому не одалживаю, приходится ему свое дерьмо ко мне возить — издалека, между прочим… Веселый он мужик! За день может дюжину бочонков вина выпить — вот ни капли не привираю! Теперь тут такая гульба пойдет… Одно из двух, Маггот: или я открою тебе Врата дня через два, или… Или дня через три. Раньше не просохнем, а на пьяную голову такие дела вершить не следует! — заключил он.

Я хотел было возмутиться, но Эбенгальф уже отвернулся от меня, чтобы стиснуть в своих богатырских объятиях невысокого толстяка в зеленом дорожном плаще с просторным капюшоном, из-под которого грозно сверкал музейного вида шлем.

— Ну вот, — мрачно сказал я Хэхэльфу. — Опять все наперекосяк! Ну и местечко этот Альган! Колдуны — сплошные алкоголики, превращают дерьмо в вино, этим чудотворством и довольствуются; красавицы — непременно с двумя головами; предприниматели делают бизнес исключительно на торговле дерьмоедами, разбойники — идиоты, к тому же еще и беспомощные, как младенцы; замки… Нет, замки очень даже ничего — захочешь, не придерешься!

— Не вешай нос, Ронхул, — беззаботно сказал Хэхэльф. — В любом случае твои странствия, считай, завершились. Днем раньше, днем позже — какая тебе разница! Так даже лучше: еще и развлечешься напоследок. До конца года еще целых двадцать дней, так что все в порядке!

— Всего двадцать дней? — Его сообщение подействовало на меня, как ведро ледяной воды на голову. — Я-то думал, у меня еще есть время…

— А чего ты переполошился? — удивился Хэхэльф. — По-моему, не «всего» двадцать дней, а целых двадцать дней — почти вечность!

— Но если у Эбенгальфа ничего не получится, я уже не успею… — Я на секунду осекся, потому что мне ужасно не хотелось развивать эту леденящую мысль, а потом договорил: — Я уже ничего не успею исправить. Наступит последний день года, и мне придется убедиться на собственной шкуре, что эти проклятые Гнезда Химер, в которые вы все дружно не верите, все-таки существуют…

— Ох, я как знал, что лучше не стоит говорить тебе, сколько дней осталось до конца года… Какой ты все-таки смешной, Ронхул! — вздохнул Хэхэльф. — У тебя есть древний ветер Овётганна, который всегда готов сыграть на твоей стороне — только позови! — а ты вечно забываешь о нем и жалуешься на судьбу, как портовый побирушка… После таких приключений пора бы стать мудрее!

— Твоя правда, — растерянно согласился я. — Просто ко мне уже вернулась надежда, а человек, у которого есть надежда, всегда слабее и глупее того, кому нечего терять.

— Это верно, — спокойно согласился Хэхэльф. — Мой тебе совет, Ронхул: расслабься пока. Пусть все идет как идет. Если поймешь, что тебя водят за нос, — начинай бузить, как вчера. Или устрой заварушку прямо сейчас, если неймется. Главное — не изводи себя пустой тревогой. Насколько я понимаю, пришли твои последние дни в этом Мире — наслаждайся напоследок…

— Все-таки ты слишком мудрый, Хэхэльф Кромкелет из Инильбы! — усмехнулся я. — Сейчас ты скажешь мне, что «дао, выраженное словами, не есть настоящее дао», и улетишь на белом журавле…

— Чего? — густые брови Хэхэльфа удивленно поползли вверх.

— Ничего, — улыбнулся я, — просто я уже начал «наслаждаться напоследок» — по мере своих скудных возможностей.

— Ну вот и молодец, — он сказал это мне снисходительно, как мамаша ребенку, который наконец-то угомонился и занялся конструктором «Lego».

* * *

Эбенгальф тем временем вволю наобнимался со своим приятелем, который при ближайшем рассмотрении оказался таким же белобрысым, как сам Эстёр, и еще более красномордым, чем бедняга Таонкрахт. Теперь хозяин замка энергично тащил нас всех за собой — пировать. Сопротивляться его напору было совершенно бесполезно: у Эбенгальфа был врожденный талант массовика-затейника, так что усадить за стол троих не слишком сопротивляющихся мужчин для него было — раз плюнуть.

Слуги Ахамстольфа Эбенгальфа оказались весьма разношерстной публикой. Костюмы и, самое главное, осмысленные физиономии доброй половины ребят, которые прислуживали нам за столом, разительно отличались от прочих — сонно ухмыляющейся альганской дворни, такой же, как у его соседа Таонкрахта. Я вспомнил слова Хэхэльфа, что в Земле Нао завелась мода на иноземных слуг, и решил, что мой новый приятель Эбенгальф — самый стильный дядя в этом захолустье. «И как всех этих бедняг сюда занесло? — сочувственно думал я, разглядывая экзотические наряды и странные лица прислуги. — Тоже небось зашли в какой-нибудь подозрительный трактир в Бондохе, а очнулись уже в рабстве… Ну люди живут!»

Хэхэльф тем временем уже взялся за дело: он вовсю рекламировал свою таинственную приправу, смертельно опасную для нежных желудков дерьмоедов. Он щедро присыпал ароматным ярко-алым порошком здоровенный копченый окорок в центре стола. Эбенгальф попробовал мясо и остался очень доволен.

«Ну вот, пошло дело, — насмешливо подумал я. — Вот как, оказывается, поворачивается колесо истории, и хрен кто теперь повернет его вспять!» Хэхэльф адресовал мне торжествующий взгляд, счастливый и яростный одновременно. Да уж, этот парень умел получать удовольствие от любой игры, в которую брался играть. Мне следовало бы у него поучиться…

Толстый Наоргаль пока не проявлял никакого интереса к окороку, посыпанному ядовитой приправой. Думаю, дело было не в приправе: он вообще не обращал внимания на еду. Просто пил вино, кружка за кружкой, словно находился на службе и в его обязанности входило уничтожение алкоголя, причем работа оплачивалась сдельно — то бишь покружечно. Хэхэльф некоторое время с интересом наблюдал за ним, а потом достал из-за пазухи мешочек с остатками курмды и предложил Наоргалю. Эбенгальф раскатисто захохотал: очевидно, он заранее знал, что за этим последует. Толстяк поблагодарил Хэхэльфа — вежливо, но, как мне показалось, вполне равнодушно. Потянулся за пустой миской, сложил в нее курмду и принялся с остервенением толочь ее рукояткой своего меча. Потом залил порошок каким-то вином — знакомый аромат хорошего парфюма навел меня на мысль, что это было недоброй памяти альганское розовое, — попробовал смесь и задумался: дескать, чего бы еще добавить? Неугомонный Хэхэльф тут же сунул ему под нос свою отраву. Наоргаль принюхался, деловито кивнул, добавил щепотку в свой кошмарный коктейль и залпом осушил миску. Некоторое время он сидел неподвижно, мечтательно уставившись в потолок, потом из его рта вылетело несколько пузырей, напоминающих мыльные. Нидольгаль одобрительно крякнул, снова поблагодарил Хэхэльфа и потянулся за следующей кружкой вина. Мы еще и четверти часа не провели за столом, а он, по самым скромным подсчетам, оприходовал уже не меньше пяти литров! Хэхэльф косился на него с заметным возмущением: кажется, он был недоволен столь непростительным обращением с драгоценной курмдой.

Слегка закусив, Эбенгальф наскоро пропустил пару кружек вина и шепнул что-то одному из слуг, здоровенному детине с удивительно разумным, но хмурым, как у бунаба, лицом, одетому почти так же нарядно, как его хозяин. Тот кивнул и вышел из небольшого, но роскошно обставленного зала, в котором мы пировали. Вскоре парень вернулся с небольшим кувшином и почтительно передал его хозяину.

— Хочешь посмотреть на настоящее чудо, Маггот? — спросил меня Эбенгальф. Разумеется, предполагалось, что мой ответ не может быть отрицательным ни при каких обстоятельствах. — Пошли с нами! И ты, халндойнец, тоже. Небось не видел еще, как из дерьма вино делают?

— Не видел, — подтвердил Хэхэльф.

И мы все вместе отправились во двор.

— Только я хочу сам это сделать, Ахамстольф! — возбужденно сказал толстяк. До сих пор он сосредоточенно молчал, методично опустошая кружку за кружкой, и вообще совершенно не соответствовал рекомендациям Эбенгальфа, который почему-то называл его «веселым мужиком».

— Ладно, сам так сам, — снисходительно согласился Эбенгальф. — Моим же слугам лучше: не придется лишний раз в твоем дерьме ковыряться!

Толстяк расцвел улыбкой и осторожно взял в руки кувшин.

— Разобьешь — убью, — беззлобно сказал ему Эбенгальф. Чувствовалось, что он не угрожает, а просто честно предупреждает о последствиях — так врач, прописывая лекарство, должен рассказать пациенту о возможных побочных эффектах.

— Если я разобью этот кувшин, я сам на себя руки наложу! — с чувством ответил толстый Наоргаль. — Зачем тогда жить?!

Мы подошли к телеге с дерьмом. Моя вежливая улыбка растаяла, уступив место невольной гримасе отвращения. Хэхэльф же взирал на происходящее, как ученый на новую разновидность вши: никакой брезгливости, только живой интерес исследователя.

Я думал, что счастливчик Наоргаль просто начнет черпать дерьмо кувшином. Оказалось, что все не так просто: во дворе появились слуги с приборами, похожими на длинные узкие ложки. Если вам когда-нибудь понадобится перекладывать дерьмо в кувшин с узким горлышком, я настоятельно советую обзавестись чем-нибудь в таком роде! Во всяком случае, у Наоргаля работа спорилась. Не прошло и минуты, как кувшин был наполнен. Он захохотал от избытка чувств, залпом осушил кувшин и тут же принялся накладывать новую порцию.

— Что, уже успело превратиться? — недоверчиво спросил я Эбенгальфа.

— Ну да, — кивнул тот, — а ты как думал? Мгновение — и все! Это же древняя магия!

— Ну, если древняя, тогда понятно, — вздохнул я.

— Хотите попробовать? — гостеприимно предложил Эбенгальф. — Вино действительно отличное получается… Вообще-то Нидольгаля от кувшина не оторвешь, пока он полтелеги не высосет, да и потом придется потрудиться, чтобы забрать у него кувшин, но ради таких гостей могу и похлопотать!

— Не будем лишать его удовольствия, — натянуто улыбнулся я. Про себя же решил, что, может быть, и решусь попробовать продукт чудесных превращений, но лишь в том случае, если речь будет идти о моей жизни, не раньше!

— Я бы попробовал, — заинтересованно сказал Хэхэльф. — Но спешить действительно не стоит: пусть господин Наоргаль сначала напьется. А мы пока можем закончить завтрак…

— Пошли, — кивнул Эбенгальф. — Но предупреждаю: пока он действительно напьется, мы успеем не только позавтракать, но и состариться!

В полдень мне все-таки как-то удалось убедить гостеприимного хозяина, что единственное, в чем я сейчас нуждаюсь, — это хоть в плохонькой кровати. Что касается Хэхэльфа, он заснул прямо за столом. Этот поступок вызвал серьезное одобрение Эбенгальфа. Он заявил, что мой друг поступил совершенно правильно: зачем, дескать, тратить время на путешествие в спальню и обратно, если можно подремать прямо за столом, а проснувшись — сразу продолжить пир?

Я как-то выкрутился, сославшись на свою «демоническую» природу, которая требует время от времени оставаться в уединении — старая песня, она выручала меня еще в первые дни, проведенные в замке Таонкрахта, выручила и сейчас. Эбенгальф подозвал одного из слуг и велел ему проводить меня в спальню.

Некоторое время я не мог заснуть: события последнего, совершенно бесконечного дня разрывали меня на части. Мой волшебный ветер и телега дерьма, которому предстояло превратиться в вино, «веселенькая вечеринка» в замке Таонкрахта и внезапно вернувшаяся ко мне надежда на скорое возвращение домой, мудрость Хэхэльфа и его дурацкая затея с новой пряностью, моя неожиданная, необъяснимая, сметающая все на своем пути сила и внезапно сменившая ее смертельная усталость, кошмарная двухголовая красотка и песочные часы, которые явственно маячили перед моим внутренним взором с того момента, как я узнал, что до конца года осталось всего двадцать дней, — все слиплось в тяжелый темный ком, который ворочался в моей бедной голове и не давал мне удрать в спасительные объятия сновидений…

— Навести меня, ветер Овётганна, убаюкай меня, пожалуйста, — прошептал я.

Мой голос звучал жалобно, как у больного ребенка, о котором забыли загулявшие родители, но древний ветер оказался великодушным существом: он все-таки пришел ко мне и принес покой и прохладу, а больше ничего и не требовалось.

Мне приснилось, что я сижу в своей гостиной, в том самом кресле, которое мне пришлось скоропостижно покинуть по воле бесноватого чародея Таонкрахта. За окном был город, который я любил со страстью, неуместной, когда речь идет всего лишь о большом скоплении человеческих жилищ. Но во сне мое сердце сжималось от тоски по разноцветным солнцам, зеленым водам и — самое главное! — волшебным ветрам Хоманы.

Я открыл окно, вдохнул ночной воздух и тихо сказал вслух, немного нараспев, как читают стихи: «Первый ветер дует из стороны Клесс, и он напорист, словно выпущен из грудей пышного улла; он дует шесть дней. Другой ветер — это Овётганна и как бы Хугайда, и далеко его родина, незыблемая и неведомая. Он дует две луны, затихая лишь на время. Третий ветер приходит редко, из тех мест, где его вызывают к жизни бушующие Хэба среди дюн, скал и озер…»

Я проснулся от звуков собственного голоса: кажется, я действительно говорил вслух. В маленькой спальне было почти темно. Я сразу понял, что нахожусь не дома, а в одной из комнат замка Ахамстольфа Эбенгальфа. Это открытие не вызвало у меня ни горечи, ни досады: только что мне снился сон о тоске по этому Миру, и я отлично понимал, что так оно и будет — если я все-таки действительно вернусь домой.

— Какая, к черту, разница, где находиться? — задумчиво сказал я сам себе, усаживаясь на узкий подоконник, чтобы насладиться свежим вечерним воздухом. — Лишь бы находиться хоть где-то! А все остальное приложится — не наяву, так во сне…

— Ну наконец-то ты начал понимать хоть что-то! — одобрительно произнес хорошо знакомый мне голос. Я присмотрелся и чуть в окно не вывалился: во дворе замка местного Эстёра Ахамстольфа Эбенгальфа стоял мой старый приятель Вурундшундба со сросшимися бровями. Только теперь он приветливо улыбался — прежде я никогда не видел на его лице такого выражения.

— Ты стал мудрым, Макс, — весело сказал он. — Во всяком случае, гораздо мудрее, чем был прежде. Но имей в виду: этот кусочек мудрости ты получил взаймы от древнего ветра. Теперь ты его вечный должник… Иди сюда, есть разговор. Да не в окно: все-таки второй этаж, ноги сломаешь!

Я действительно чуть было не выпрыгнул прямо в окно, совершенно оглушенный — не то его визитом, не то доброжелательным тоном, не то собственным полузабытым именем, которое непринужденно сорвалось с его уст.

— Выйди во двор, как нормальные люди ходят: через парадную дверь, — проворчал Вурундшундба. — А то, чего доброго, повредишь как-нибудь свое неуклюжее тело, возись с тобой потом…

Я пулей вылетел в коридор, в несколько прыжков спустился по лестнице и оказался в зале, где продолжалась пирушка. Впрочем, «пирушка» — это громко сказано: Эбенгальф и Хэхэльф заливисто храпели в обнимку, положив головы на стол. Я ехидно подумал, что перед тем как заснуть, они наверняка пели «хулительные» застольные песни про Таонкрахта — насколько я понял, «любовь» Эстёра к Великому Рандану была безграничной!

Не спал только толстяк Наоргаль. Как и следовало ожидать, он продолжал пить вино, причем из кувшина, который стоял на столе чуть ли не в метре от его алчной глотки. Насколько я понял, это был еще один шедевр местной магии: струя вина поднималась из кувшина, словно он был фонтаном, и втекала прямо в рот кудесника. Но мне было не до него: я спешил во двор. Если уж Мараха Вурундшундба пожаловал ко мне с разговором, дело стоило того, чтобы поторопиться!

Он ждал меня во дворе. Удивительное дело, но, кроме моего знакомца, во дворе не было ни одной живой души. Я уже привык к тому, что в любом замке Земли Нао куда ни плюнь — попадешь в какого-нибудь урэга, так что пустой двор удивил меня чрезвычайно.

— Хорош бы я был, если бы не мог остаться в одиночестве, когда мне этого хочется, — Вурундшундба явно прочитал мои мысли. — Нет ничего проще, чем внушить людям, что рядом с тобой им слишком неуютно, ты еще в этом убедишься!

— За такое умение и жизни не жалко! — брякнул я.

— Правильно, — спокойно согласился Вурундшундба. — А за такую науку и платят жизнью, другие монеты не в цене. Я не имею в виду, что нужно лечь и умереть. Нужно прожить эту самую жизнь совершенно особенным образом, и тогда на закате все становится просто — проще простого!.. Ладно, я не о том хотел с тобой поговорить. Я узнал, что ты все-таки добился своего: исколесил чуть ли не всю Хомайгу, заморочил голову самому Варабайбе, вернулся на Мурбангон и встретил тут Эбенгальфа, который уже и сам искал тебя для того, чтобы отправить домой. Это хорошо. У меня как раз есть для тебя небольшое поручение. Вот, — он протянул мне небольшой мешочек. — Вернешься домой — посей где-нибудь.

— А что это? — растерянно спросил я.

— Семена, — невозмутимо ответил он. — Какой же ты непонятливый! Семена травы, что растет неподалеку от тропы, по которой мы с тобой шли к побережью. Эта трава шепнула мне, что ей очень хочется попутешествовать между Мирами. Такие просьбы следует уважать, но помочь траве вырасти в другом Мире — это даже мне не под силу… И тут я вспомнил о тебе. Не забудь посадить семена, когда вернешься домой. В этом Мире ты получил куда больше любви, чем заслуживал, — а тут такой шанс вернуть хоть часть долга!

— Конечно, я посажу семена, — улыбнулся я, бережно принимая мешочек. — Трава захотела отправиться в путешествие — это надо же!

— А чем трава хуже тебя? — проворчал Вурундшундба. — Думаешь, такое это великое достижение — родиться человеком?.. Ладно, ступай. Я тут и так с тобой кучу времени потерял. И мой тебе совет: поторопи Эбенгальфа. Передай ему, что приходил Мараха Вурундшундба и сказал, что от колдуна, который откладывает ворожбу из-за попойки, сила уходит внезапно и навсегда. Может, его проймет — не так уж он безнадежен по сравнению с остальными. Он должен открыть Врата этой ночью. Твое время здесь закончилось.

— Уже? — мой голос предательски дрогнул. — Но до конца года еще двадцать дней…

— При чем тут конец года? — искренне удивился Вурундшундба.

— Но ты сам говорил, что Гнезда Химер… — растерянно начал я.

Он снисходительно покачал головой.

— Забудь про эту чушь.

— Как это — чушь?!

— Ну сам подумай: как может существовать во Вселенной такая глупость? — холодно ответил он. — Гнезда Химер — это надо же! До сих пор удивляюсь, что ты вообще поверил в такую ерунду, да так ни разу и не усомнился!

— Но ты сам говорил… — настойчиво повторил я.

— Говорил. Мало ли что я говорил! — устало вздохнул Вурундшундба. — Слова — это только слова, Ронхул Маггот, сэр Макс или как там тебя на самом деле… Ты сам всю жизнь врал напропалую, при каждом удобном случае — с какой стати ты так наивно веришь словам, которые говорят другие люди?!

— Но зачем вы меня обманывали? Чтобы напугать? Так я и так был перепуганный — дальше некуда!

— Именно для того, чтобы напугать, — серьезно сказал он. — Если бы мы не напугали тебя до полусмерти, ты бы и пальцем не пошевелил для собственного спасения… Ну, может быть, что-то ты и сделал бы, но на страмослябский корабль ни за что не поднялся бы! И на мачту не полез бы! И слово «Овётганна» вслух твердить постеснялся бы. Да что я тебе рассказываю: ты себя и сам неплохо знаешь!

— Это правда, — растерянно сказал я. — Но получается, все это было не так уж обязательно. Я вообще мог не дергаться, а сидеть в склепе и ждать, пока Ванд прикажет еще одному альганскому колдуну, Эбенгальфу, выставить меня вон из этого Мира.

— Поверь мне: если бы ты остался сидеть в склепе, ты бы ничего не дождался, — мягко сказал Вурундшундба. — Это твои действия привели в движение колесо судьбы, и оно постепенно закрутилось в другую сторону. А если бы ты просто сидел и ждал, тебе досталась бы совсем иная судьба. Думаю, скорее всего дело завершилось бы тем, что какой-нибудь очередной Хинфа прирезал бы тебя во сне… Впрочем, не знаю! Как можно говорить о том, чего не случилось?

— И это правда, — неохотно согласился я. — Но если ваши Гнезда Химер — чушь, почему тогда ты говоришь, что мое время вышло?

— Тебя подстерегает другая опасность, — флегматично сообщил он. — Впрочем, опасностью это можно назвать только в том случае, если ты по-прежнему хочешь вернуться домой…

— Какая опасность? — Я похолодел от такой новости. Куда только подевалась моя благоприобретенная мудрость, которая всего четверть часа назад позволяла мне совершенно искренне рассуждать: какая, дескать, разница, где находиться?.. Как только мое возвращение домой оказалось под угрозой, сразу же выяснилось, что разница все-таки есть, и еще какая!

— Влюбленный в тебя ветер, — сказал Вурундшундба. — Думаешь, он будет в восторге, когда поймет, что ты собираешься смыться?

— Как это? — тупо переспросил я.

— А вот так. Ветер Овётганна нашел себе хорошую игрушку. Тебе ведь и самому нравится иметь с ним дело, верно? Ну так вот, можешь мне поверить: ему это нравится еще больше!

— Думаешь, ветер действительно помешает мне вернуться домой? — Я никак не мог поверить Вурундшундбе — просто потому, что очень не хотел ему верить. — Как такое может быть? До сих пор он мне только помогал. А ведь с самого начала было ясно, ради чего я так хлопочу…

— Любое чудо — палка о двух концах, дружок, — мягко сказал мой собеседник. — И обычно это выясняется слишком поздно. Тебе повезло: я не поленился прийти сюда и предупредить тебя, чтобы ты поторопился. Нам, видишь ли, кажется, что под небом Хоманы и так болтается слишком много сумасбродных чужаков, только тебя здесь не хватало!.. Кроме того, я очень хочу, чтобы ты посеял семена моей травы в другом Мире. Так или иначе, а у тебя появился отличный шанс выбраться из этой истории. Воспользуйся им, если сможешь.

— Этот ветер, Овётганна… — Я замялся, поскольку понимал, что Вурундшундба сочтет мой вопрос идиотским, но все-таки спросил: — Он будет тосковать, если я уйду?

— Ветру неведомы такие чувства, как тоска. Это — исключительно человеческое достояние. Поэтому тосковать будешь ты, — спокойно ответил он. — В любом случае: уйдешь ты отсюда или останешься. Выходит, ты вынужден делать выбор не между двумя Мирами, а между двумя разновидностями тоски. Незавидная участь. Но уж — какая есть!..

Я понимал, что он прав, — не рассудком, а скорее сердцем.

Мы немного помолчали, потом Вурундшундба развернулся и зашагал к воротам замка. Не доходя до них нескольких шагов, он исчез, а я остался и некоторое время с тупым интересом рассматривал опустевший двор. Потом я стряхнул с себя оцепенение и вернулся в замок.

Для начала я разбудил Хэхэльфа. Достал из-за пазухи несколько мешочков кумафэги — весомый остаток моего случайно нажитого состояния — и протянул ему. Он понял меня без слов. Забрал мешочки и с любопытством уставился на меня.

— Уже уходишь? Думаешь, тебе удастся привести его в чувство? — он кивком показал на храпящего Эбенгальфа.

— Как-нибудь, — отмахнулся я. — Мое время вышло, дружище. А значит, мне удастся привести его в чувство, чего бы это ни стоило!

— Как это «время вышло»? — нахмурился он. — До конца года…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо отмахнулся я. — Кстати, я только что узнал: никаких Гнезд Химер нет и никогда не было. Ты был прав, а я купился на эту сказку, как мальчишка… Впрочем, все к лучшему!

— Вот оно как, — Хэхэльф отчаянно зевнул, а потом улыбнулся: — Если тебя снова вызовет сюда какой-нибудь сбрендивший чародей, не забывай, что у тебя есть дом.

— Зачарованный дом, где остановилось время — навсегда, если я там когда-нибудь не объявлюсь… Замечательный домик с садом, в Сбо, по соседству с твоим, — кивнул я.

— Ну, не так уж по соседству, — серьезно возразил Хэхэльф. — Почти целый час топать!

— Через весь город, мимо порта, а потом по берегу, — согласился я. — Но знаешь, дружище, когда отправляешься в другой Мир, расстояние, которое можно преодолеть всего за один час ходьбы, не представляется значительным!

— Твоя правда, — согласился он. — Будет здорово, если однажды я буду проходить мимо и увижу, что окна открыты, а в саду поют птицы…

Потом я принялся будить Эбенгальфа. Труднее всего оказалось его растолкать — на это я угрохал чуть ли не четверть часа. Зато потом дело пошло легче. Он внимательно выслушал мой рассказ о явлении Вурундшундбы, похмелился кружкой воды, в которую добавил щепотку хэхэльфовой отравы, с неописуемой скоростью умял здоровенный кусок окорока и решительно поднялся на ноги.

— На сегодня все! — сурово объявил он своим собутыльникам. — Вот отпущу демона — догуляем. Гаси свет, Нидольгаль!

Напоследок мне довелось полюбоваться на еще одно чудо: смертельно пьяный Нидольгаль Наоргаль извлек откуда-то из-под стола лук со стрелами, дрожащими руками натянул тетиву и выстрелил.

«На кого бог пошлет — так, что ли?» — ехидно подумал я.

Но обошлось без жертв. Более того: стрела попала в самый кончик свечи, да так точно, что погасила пламя. Наоргаль выпустил следующую стрелу, еще одна свеча погасла. Я понял, что о случайном везении тут не может быть и речи!

— Меткий глаз! — с гордостью констатировал Эбенгальф. — Гасить свет в моей гостиной — его любимое занятие. Второе по счету после выпивки… Ладно, пошли, Маггот.

* * *

Мы долго поднимались по лестнице и наконец оказались в небольшой темной комнате под самой крышей. Она освещалась только красноватым пламенем гаснущего камина. Хозяин быстро подбросил в камин несколько поленьев, и пламя вспыхнуло с новой силой.

— Вершить чудеса лучше поближе к небу, — глубокомысленно сказал Эбенгальф. — Рандан Таонкрахт этого никогда не поймет, сколько ни бей его Лопатой по вздорной голове!.. Ты мне вот что скажи: когда он тебя призвал, ты куда сначала угодил? В камин?

— А как ты догадался? — удивился я.

— Так часто бывает. Вашего брата, демона, так и тянет поближе к правильному огню, — туманно пояснил он. — Ты вот что, Маггот: становись поближе к камину, а когда я закончу читать заклинание и умолкну — прыгай в огонь. Не бойся, не обожжешься — не успеешь!

— Ладно, — кивнул я.

— Только не медли, — предупредил он. — А то придется всю эту тягомотину по новой заводить…

Стоило Эбенгальфу произнести первые слова заклинания, как толстое разноцветное стекло единственного крошечного окна глухо задребезжало под напором ураганного ветра. На этот раз моя подружка Овётганна пришла сюда не для того, чтобы нежно растрепать мои волосы, она собиралась как следует поскандалить.

Эбенгальф осекся и вопросительно посмотрел на меня.

— Похоже, этот Мир не хочет отпускать тебя, Маггот!

— Не Мир, — тихо сказал я. — Только ветер. Один из ветров…

— Ну если так… — протянул он.

Я был уверен, что сейчас Эбенгальф скажет, что не собирается связываться с сердитыми древними ветрами, что ему, мол, здесь жить и поэтому мои проблемы — это мои проблемы, а он умывает руки… Я здорово недооценивал этого упрямца!

— Если так, придется начать все сначала, — твердо сказал он. — Ничего, Ронхул Маггот, не бзди, не пропадем! Окна у меня крепкие, древняя работа: замок-то я не строил, он от Ургов остался… В общем, стой смирно и не дергайся — будь что будет!

Эбенгальф снова забормотал древнее заклинание.

Наслушавшись историй Таонкрахта о славном прошлом альганцев, я ожидал, что услышу какие-то знакомые слова — например, на латыни. Но никакой латынью там и не пахло. Какой-то марсианский речитатив, иначе и не скажешь! Впрочем, скоро мне стало не до лингвистических изысканий, и даже рев не на шутку осерчавшего ветра за толстыми стенами замка больше не заставлял меня сжиматься в испуганный комок: я уже стоял одной ногой в другом Мире, и все остальное не имело значения.

Потом что-то произошло, но тогда я не осознал, что именно, просто внезапно понял, что голос Эбенгальфа умолк, и, не раздумывая, шагнул вперед. Пламя в камине больше не казалось мне серьезным препятствием: кажется, я просто забыл, что огонь имеет свойство обжигать…

Я и не обжегся, разумеется! Просто шел вперед, пока не понял, что дальше идти невозможно: я уперся в стену, которая при ближайшем рассмотрении оказалась стеной моей собственной гостиной.

— Получилось! — сказал я вслух.

— Что у тебя получилось? — спросил из-за двери звонкий голос прекрасной леди, которая обещала мне долгую прогулку при луне и вот — не обманула! — Во что это ты одет, Макс? — весело спросила она, переступая порог.

— Да вот, наткнулся на какое-то смешное барахло в старом шкафу, — нашелся я. — Наверное, от прежних жильцов осталось. Мне нравится, но на улицу в таком не выйдешь, хотя… Кстати, я давно хотел узнать: а в Ехо бывают карнавалы?

Эпилог

Если верить трем коротеньким овальным стрелкам старых часов в моей гостиной, выходит, что я уложился примерно в пару секунд: время моего отсутствия в этом прекрасном Мире стремится к нулю.

Возвращение домой так и не стало для меня потрясением: ни в тот замечательный вечер, ни позже, под утро, когда я добрался до своей спальни и остался наедине с собой, любимым, со всеми вытекающими последствиями. Я долго лежал в постели без сна, но не сходил с ума, как следовало бы ожидать, а с незнакомой мне доселе нежностью перебирал в памяти фрагменты своей «одиссеи». Что касается обещанной тоски — без нее, конечно, не обошлось, но я уже давно научился жить так, словно это дурацкое чувство принадлежит не мне, а какому-нибудь второстепенному герою выдуманной мною истории…

Я долго не хотел — или не мог — говорить на эту тему с кем бы то ни было. Меня не покидала смутная, но не подлежащая сомнению уверенность, что древнему ветру по имени Овётганна будет приятно, если его имя останется в моем сердце, но никогда не сорвется с моих губ — разве что во сне. Удивительное дело: чтобы такой болтун, как я, несколько лет кряду молчал о таких удивительных вещах! Тем не менее молчание пришло ко мне как бы само собой, оно не потребовало от меня никаких волевых усилий. Собственно говоря, можно сказать, что я храню молчание до сих пор: слова, написанные на бумаге, и слова, сказанные вслух, — совсем не одно и то же.

Коробочка с ароматным цветком, романтический подарок ндана-акусы Анабана, до сих пор лежит в одном из шкафов, заполненных всякой милой чушью, о которой я забываю через пять минут после того, как кладу на полку. Цветок по-прежнему пахнет, и иногда я позволяю себе открыть коробочку и вдохнуть этот сладкий, но совершенно чужой аромат. У него есть одно удивительное свойство, опасное и притягательное: этот запах не просто обрушивает на меня ворох воспоминаний о моих скитаниях по Хомане, но делает их такими живыми и достоверными, что я с трудом удерживаюсь от искушения немедленно выглянуть в окно и проверить: сколько солнц сияет на небе?

Семена мурбангонской травы, выразившей пожелание совершить путешествие между Мирами, я посадил далеко за городом и больше никогда не возвращался на это место. Уверен, что я траве больше не нужен. Я сделал для нее все, что мог, и теперь от меня требуется только одно: не мешать ее таинственной новой жизни.

Удивительно все же устроены люди! Большую часть времени я живу так, словно вся эта история — всего лишь предрассветный сон, тревожный, но пустой. Но иногда по ночам — не так уж часто в моем распоряжении оказывается ночь, до краев переполненная одиночеством! — я разжигаю огонь в своем камине и подолгу смотрю на пляшущие языки пламени. И порой — совсем редко, но это все-таки случается! — мне удается ощутить на щеке не жаркое дыхание пламени, а холодное дуновение далекого древнего ветра, с которым я, трусливый болван, даже не попрощался, перед тем как сбежать от его чудес.

«Овётганна», — тихо говорю я, не веря в собственную удачу, и тогда ветер небрежно взъерошивает мои волосы. Дескать, дурак ты, конечно, Ронхул Маггот, — ну да какой есть, что с тобой делать!

Приложения

Улльские боги

Знающие люди поговаривают, что уллы — не совсем люди. Говорят, они — потомки зверей кых (юпла — кунхё). Еще говорят, будто улльские «боги» — это первые юплы, которые стали жить как люди. Но никто не знает, как все обстоит на самом деле.

Уллы дают детям имена в честь своих богов. Иным именем человек этого народа называться не может. Традиция основана на распространенном среди уллов суеверии: они полагают, что после смерти каждый отправится во владения того бога, в чью честь назван, и станет вести соответствующий образ загробной жизни.

Считается, впрочем, что боги покровительствуют и живым уллам, но не всем подряд, а, опять же, исключительно тезкам.

Интересно, что улльская традиция запрещает родителям выбирать имена для своих чад по собственному вкусу. Имя новорожденного определяется только с помощью жребия. Уллы весьма справедливо полагают, что такой важный вопрос, как соединение судьбы с тем или иным богом, не должен решаться при участии глупой человеческой головы.

Пантеон улльских богов чрезвычайно обширен, но знание о них редко становится достоянием чужеземцев. Ниже перечислены пятьдесят восемь имен улльских богов, о которых нам удалось раздобыть хоть какую-то информацию.

Агум— бог гнева (по некоторым версиям — неправедного гнева) и грома. Считается, что именно он научил уллов делать оружие и воевать.

Есть и другая легенда: Агум хотел воспрепятствовать богу, создававшему уллов (в разных источниках — Быбым, Дугар, Стумбургык), но был побежден и с тех пор безвыходно сидит в своем доме. Мечтает о новой битве с создателем, но ничего не предпринимает.

Акумагап— бог бега и прыжков. Считается, что он учит уллов (особенно тех, кто назван в его честь) ловкости и быстроте, а также исцеляет хромых и помогает ходить одноногим. Есть версия, что иногда Акумагап побуждает уллов убегать с поля битвы.

Акуматыг — считается, что он долго пытался научить уллов ездить верхом, но у него ничего не вышло.

Аргыма — кормилец, бог застолья, но не праздничного пира, а повседневных трапез. Считается, что Аргыма заботится о материальном благополучии уллов, покровительствует труженикам. Впрочем, сами уллы поговаривают, что из-за его козней им приходится трудиться, чтобы добыть пищу: раньше, дескать, еды было так много, что работать вообще никому не приходилось, но потом пришел жадный Аргыма и забрал все излишки для себя и своих любимцев.

Аргымбах — бог точного удара. Он делает руку бойца твердой и сильной. В то же время считается, что именно по его вине люди иногда падают в обморок и даже умирают от апоплексического удара. Его же считают причиной града и зачинщиком некоторых драк.

Аскакой — функция этого бога неясна. Но уллы его определенно боятся. Зато они охотно рисуют его изображения на сосудах для пива и почему-то над входами в пещеры и подземелья.

Бадоманогыр — бог мести и отец потопов. Говорят, что он первым из улльских богов совершил убийство: утопил в реке бога Гып Гыка, оскорбившего его. Именно с тех пор Гып Гык считается богом мертвых.

Быбым — некоторые уллы всерьез полагают, что Быбым их создал. Причем одни считают, что он сделал это из высоких побуждений, чтобы улучшить мир, а другие — что Быбыму просто стало скучно после того, как его прогнали другие боги. Есть еще одна версия: Быбым не создавал уллов, а просто взял их под свое покровительство и научил говорить. Его, кстати, считают автором всех улльских ругательств.

Быгадозамба — считается, что она бережет уллов от сглаза и воровства, помогает путешественникам и купцам в чужих землях. В то же время, уллы считают, что она поддерживает в людях страх перед неизвестностью и ослабляет дух.

Быртюбуг — бог-стрелок, дарующий меткость и твердую руку. Покровитель воинов, а особенно — охотников. Кстати, уллы считали, что он взял под свое особое покровительство рыжего Хатхаса, побратима Хэхэльфа, хоть тот и был чужестранцем, да и имя носил не божеское.

Бэга-Бэга-Тыга — богиня, покровительствующая ведьмам. Считается, что она помогает им при изготовлении ядов и лекарств. Бэга-Бэга-Тыгу почитают улльские ворожеи и знахарки, но настоящие колдуньи не принимают ее всерьез.

Вагунбыга считается покровителем мужской силы, заботится о продолжении рода и бережет маленьких детей. Заодно способствует размножению домашнего скота. Некоторые уллы опасливо утверждают, что Вагунбыга поражает половой слабостью всякого, кого считает своим соперником.

Вылдгыггэггагг — бог неба. Уллы искренне полагают, что без него небо и все светила давным-давно в беспорядке свалились бы на землю. Впрочем, некоторые уллы считают, что Вылдгыггэггагг не содержит небо в порядке, а наоборот, уже давно пытается сбросить его на землю, но пока — безуспешно.

Гагадэб — уллы считают его богом-птицей. Говорят, что он умеет летать и может научить этому своих любимцев из числа людей. Впрочем, летающих уллов на Хомане пока никто не видел — оно и к лучшему!

Существует и другая, более прозаическая версия легенды: дескать, Гагадэб очень хотел научиться летать, но у него ничего не получилось. Тогда он обиделся и научил людей охотиться на птиц.

Гамбустыг — изобретатель замков. Бережет от воров и разбойных нападений. Впрочем, многие уллы считают, что Гамбустыг сам научил людей воровать, а уже потом был вынужден придумать замки, чтобы уберечься от воровства. Иные же полагают, что Гамбустыг создал замки и запоры после того, как сам был обманут своей подружкой Гузгалябой, богиней лжи.

Гардумба — многие уллы считают его богом щедрости. Рассказывают, что он устраивал пиры и ставил на стол такую жирную пищу, что гости наедались после первого же глотка. Но некоторые уллы считают, что жирная пища была хитростью, с помощью которой Гардумба потакал своей тайной скупости: у него на пирах никто не мог есть помногу.

Все же большинство уллов считают Гардумбу покровителем пирушек. Также не подлежит сомнениям, что он бережет жир от порчи и сало от плесени.

Гарэга и Гэргара — боги-близнецы, покровители дружбы, побратимства и т. п. Считается, что они даже живут в одном доме. Их же называют изобретателями зеркал. Некоторые легенды косвенно обвиняют этих братьев-богов в содомии.

Гома Гэйгоба — считается, что он научил уллов грамоте и счету. Его также почитают немногочисленные улльские колдуны и колдуньи, поскольку верят, что Гома Гэйгоба то ли написал, то ли нашел и первым прочитал некие магические письмена, которых, впрочем, никто кроме него в глаза не видел.

Некоторые уллы утверждают, что именно он обнародовал ругательства, которые придумал бог Быбым: вырезал их на некоем священном камне. В землях, где живут уллы, до сих пор есть несколько таких камней.

Гузгаляба — богиня хитрости и мудрости. Согласно другим источникам, покровительница лжецов. Некоторые уллы обвиняют ее в том, что она научила людей воровству и вероломству, другие — почитают, поскольку думают, что она может помочь человеку найти выход из самой тяжелой ситуации.

Гыгэмогам изображается в виде великана. Уллы считают его богом людоедства. В то же время, есть версия, будто те, кого он пожирает, иногда выходят из его чрева помолодевшими, здоровыми и обновленными.

Гынгызеп — бог холода. Считается, что именно он придумал одежду (если, конечно, шорты, в которых ходят уллы, можно считать одеждой). Уллы не слишком почитают этого бога: говорят, что он хотел научить свой народ мерзнуть, но у него ничего не вышло.

Рассказывают также, что Гынгызеп однажды превратил воду в лед, и только бог огня Рыбыгырга (по другой версии — Чубарага) сумел исправить сие недоразумение.

Гып Гык стал богом мертвых, поскольку первым из улльских богов был убит и узнал, что такое смерть. Считается, что Гып Гык бережет уллов от «поганой смерти».

А еще поговаривают, что именно по вине Гып Гыка мертвецы иногда встают из могил и нарушают покой живущих.

Гыпсудой — бог-проказник. Считается, что в свое время он создал множество чудовищ только для того, чтобы напугать (или подразнить) своего брата Тудойгыпа.

Догэ Пругэмаб — что это за бог, неясно даже самим уллам. Но он всегда изображается в окружении диковинных чудовищ, которые не водятся на Хомане и даже никому не снятся.

По некоторым версиям, Догэ Пругэмаб любит нагонять на людей беспричинный страх. А один старый улл утверждал, что Догэ Пругэмаб любит громко выть, спрятавшись в темноте.

Дугар — считается, что именно он научил уллов воевать. Некоторые считают, что он не просто воспитал, но и сам породил первых воинов, а уже от них ведут свой род остальные уллы.

Впрочем, Дугар никогда не изображается с оружием в руках: очевидно, он бог не войны как таковой, а рукопашной схватки, которую особо почитают уллы.

Дыздынхаб — изобретатель кошельков и сундуков, бог богатства и бережливости. Уллы утверждают, что он способен насылать на них приступы скупости, граничащей с глупостью.

Еуга — богиня охраняющая границы (как отделяющие богов от людей, так и границы улльских земель). Считается, что она способна наслать на людей слепоту или просто сбить путника с дороги.

Загадэб — по некоторым версиям — брат бога Гагадэба, по другим — отец (или сын). Есть легенды, повествующие, что он отобрал крылья у Гагадэба, и теперь тот больше не может летать.

Есть и другая версия: дескать, Загадэб просто спас птиц от гнева Гагадэба.

Как бы то ни было, но его всегда изображают крылатым.

Кандыдотур — что это за бог, неясно. Его многочисленные изображения встречаются в самых неожиданных местах. При этом Кандыдотур совершенно не похож на прочих улльских богов и на самих уллов. Он выглядит как обыкновенный человек в классическом европейском костюме, что особенно странно: таких в мире Хомана никто не носит.

Кудэга — богиня красноречия и злословия. Изображается с семью языками во рту; на некоторых изображениях Кудэга держит в руках еще несколько дополнительных языков. Некоторые уллы считают, что именно ей, а не Гузгалябе принадлежали первые лживые слова.

Люсгамар подарил уллам рецепты изготовления пива (в том числе и курмды). Некоторые уллы рассказывают, что Люсгамар иногда подбирает спящих на дороге пьяных людей и уносит их к себе домой. Что он с ними делает, неизвестно, не исключено, что просто ест.

Мыздынбуб (бог «огня сзади»), Мыздынпуп (бог огня сверху), Мыздынгыт (бог воды), Мыздынтуг (бог большой воды) и Мыздынгура (бог огня вокруг) — боги пяти улльских «стихий». Мыздынгура считается отцом остальных четырех. Неизвестно, чем именно они занимаются, но уллы очень боятся их прогневать.

Ныздынбыба — богиня горячих источников. Уллы считают, что она обладает чудесным голосом и боится простудиться, поэтому всегда сидит в горячей воде. Певцы ее весьма почитают.

Олгом — бог возмездия. Считается, что он готов помочь каждому, кто собирается отомстить врагу. Но поскольку уллы — народ не злопамятный, у Олгома довольно мало работы.

Кроме того, он считается покровителем смерчей, которые в тех краях большая редкость, и почему-то саранчи, которая в мире Хомана вовсе не водится.

Спрашивается: откуда уллы вообще узнали про саранчу?

Неведомо.

Пруготуг — этот улльский бог знаменит своей роскошной шевелюрой и тем, что изобрел множество разных причесок. Есть мнение, что это он научил уллов отращивать волосы на всем теле, чтобы не мерзнуть без одежды, которая, по единодушному мнению всех представителей этой нации, только мешает как следует развернуться.

Рыбыгырга — бог огня. Одни уллы утверждают, что он — отец Мыздынгуры и передал ему и его сыновьям часть своей силы, а другие полагают, будто Рыбыгырга украл у Мыздынгуры огонь, и тот до сих пор не может вернуть свое достояние.

Рыгынабарагандой научил уллов строить лодки и с тех пор покровительствует мореходам.

Рыгыпутарабагыт — брат Рыгынабарагандоя. Уллы считают его богом морских пучин и при этом — великим лентяем. По их единодушному мнению, Рыгыпутарабагыт пренебрегает своими обязанностями, поэтому море часто бывает неспокойным.

Стумбургык — некоторые предания утверждают, что он создал уллов, причем сделал это, будучи во хмелю.

Согласно другой версии, Стумбургык просто помогал создавать людей богу Дугару, причем именно он придумал женщин и так увлекся, что сделал их больше, чем Дугар — мужчин.

Но большинство уллов верят, что Стумбургык людей не создавал, а просто научил их предков строить дома, готовить еду и вообще устраиваться с комфортом.

Сысыр — существует устойчивое мнение, что Сысыр — бог нижней половины тела. Дескать, именно он придумал, как там все было устроено, и помог тому, кто создавал людей (скорее всего, Дугару) привести задумку в исполнение.

Впрочем, некоторые уллы утверждают, что Сысыр — тайное имя самого Дугара.

Тудойгып — брат Гыпсудоя. Славен тем, что истребил многочисленных чудовищ, созданных его братцем. Считается покровителем одиноких героев и непременным участником всех чудесных событий.

Тызогэр — бог таинственный, скрытный и равнодушный к делам людей и других богов. Некоторые полагают, что его обязанность — присматривать за звездами в небе. Рассказывают также, что он постоянно конфликтует с Тымбустыгом — богом туч.

Тымбустыг — бог туч и облаков. Уллы считают, что иногда он срывает с неба звезды и кидает их на землю, а бог Тызогэр ловит звезды на лету и возвращает на место, поэтому люди их никогда не находят.

Тюнэлгэм — уллы считают, что этот бог создал болезни, которые выглядят как очень худые зеленокожие люди, и выпустил их на волю. Потом, устыдившись своего поступка, решил помогать знахарям, чем до сих пор успешно занимается.

Есть версия, что сперва Тюнэлгэм изобрел лекарства, да так много, что потом ему пришлось создать некоторое дополнительное количество болезней, дабы пилюли не лежали без дела.

Тюхбада — двуполый бог (или богиня), изображается в виде бородатой женщины. Говорят, что Тюхбада помогает провидцам, но и следит, чтобы они не сболтнули лишнего. В то же время считается, что Тюхбада раздает сны людям и богам, но уллы сами не уверены, правда ли это.

Угур — бог крови. Уллы полагают, что он вливает ее в их жилы, он же больше всех радуется кровопролитию и посылает их в разбойничьи походы. Есть версия, что Угур настолько любит кровопролития, что жестоко карает отравителей и избавляет стариков от тихой смерти в собственной постели.

Иногда рассказывают, что Угур породил вампиров — в браке с богиней зла Цюцагарбой. Впрочем, в улльских землях этих самых вампиров никто в глаза не видел. И не только там.

Узгунбыд — защитник воинов. Считается, что он изобрел щит и научил уллов с ним обращаться. Уллы верят, что он всегда готов прикрыть в бою тех, кому покровительствует.

Цюцагарба — богиня зла, страха и насилия. Самая грозная фигура в пантеоне улльских божеств и одна из самых загадочных, поскольку уллы боятся о ней говорить.

Тем, кого назвали в ее честь, Цюцагарба покровительствует, дарует им удачу и силу, но уллы боятся даже высказывать предположения, что случается с этими счастливчиками после смерти. Хотя, вполне возможно, ничего страшного и не случается.

Хасбуб — еще один загадочный улльский бог. Известно только, что у тех, кому он покровительствует, черты лица со временем искажаются, так что их можно безошибочно узнать в толпе. Ходят слухи, что именно Хасбуб наточил клыки и когти всем хищникам.

Чаг Гаг Муг — этому богу приписывают создание гор. Некоторые уллы считают, что он создал горы из вредности после пьяной ссоры с богом Дугаром.

Чубарага считается богом огня, на котором варят пиво, и вообще всех горячительных напитков. Он и Люсгамар — главные герои улльских застольных песен.

Шаробыльбах — бог «трудного дня». Милостив ко всем, кто встречает рассвет на ногах, дарит им силу и неутомимость.

Некоторые уллы опасливо полагают, что в гневе Шаробыльбах способен пустить прахом все их труды.

Ыг Мыг Тыг — покровитель странников. Уллы верят, что иногда он берет усталого путника на руки и сам относит на ближайший хутор, откуда не уходит, пока не убедится, что о страннике позаботились. Поэтому Ыг Мыг Тыг — единственный улльский бог, личным знакомством с которым похваляются многие уллы.

Некоторые легенды утверждают, что из-за своего непоседливого характера Ыг Мыг Тыг сделал все дороги длинными: дескать, раньше, они были короче.

Эрбендюг — бог молчания. Уллы считают, что он помогает хранить тайны. Говорят, что те, кому он покровительствует, умеют молчать и самое главное — недоговаривать. Кроме того, они постоянно становятся свидетелями удивительных событий.

Страмослябские праздники

Свой календарь страмослябы составляли, имея в виду продолжительность нашего земного года, равную 365 дням. Несоответствие этого календаря реальному астрономическому году мира Хомана их совершенно не смущает, поскольку способность наблюдать, анализировать и делать какие бы то ни было выводы не является отличительной чертой представителей народа страмосляба.

Как вы сами можете заметить, у страмослябов очень много праздников. Большинство посвящены их «богам», «духам» и прочим «высшим сущностям», в роли которых выступают присматривающие за этим беспокойным народом Мараха Вурундшундба.

Кроме того, существуют своеобразные «святцы», в соответствии с которыми каждый день кто-то из страмослябов может праздновать свои «именины».

Первым месяцем года у страмослябов считается Слуба, он соответствует нашему октябрю.

СЛУБА (соответствует нашему октябрю)

1 — Зулгин День

Зулга — один из людей Вурундшундба. Страмослябы считают его богом удачи.

Зулга — глава троицы Богов Лихих Дел.

Оседлые страмослябы не слишком почитают эту троицу, но те из них, кому удается покинуть поселение Страмодубы (то есть — пираты), считают своими главными покровителями, которые защищают их вдали от дома.

В этот день все страмослябы идут на околицу и взывают к Зулге: у каждого найдется друг или родственник, покинувший родину, которому пригодится удача в пути.

2 — Снемсов День.

Снемс — один из людей Вурундшундба. Страмослябы считают его богом хитрости.

Снемс — второй из троицы Богов Лихих Дел.

В этот день страмослябы не только выходят на околицу Страмодубов, чтобы воззвать к Снемсу, но и стараются обхитрить как можно больше своих соседей.

В этот день никто не говорит правду. Самое замечательное, что каждый страмосляб считает, что это только у него хватает ума схитрить, поэтому все друг другу верят.

3 — Рагырухов День.

Рагырух — один из людей Вурундшундба. Страмослябы считают его богом войны.

Рагырух — третий из троицы Богов Лихих Дел.

В этот день страмослябы опять отправляются на околицу и взывают к Рагыруху. Все остальное время до полуночи они дерутся друг с другом. Считается, что в Рагырухов День нужно подраться с как можно большим количеством соседей и получить как можно больше синяков, тогда остальной год будет мирным, пройдет без ссор и споров.

4–10 — Медовух.

Все обжираются медом, пьют медовуху и т. п. Особым шиком считается, если в последний день Медовуха человек испражняется чистым медом, поэтому все бегают друг за другом в кусты: следят, у кого кал больше похож на мед, дегустируют, спорят.

В эти дни празднуют именины Срагожир, Пронося, Кудысляб, Рогожир, Тудыля, Дырапых, Елдыпруг.

11 — Именины празднует Чудострамий.

12 — Щихов День.

Щих — тот, кого страмослябы считают «чертом». На самом деле — один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входит контроль за жизнью народа страмосляба. Очевидно, характер этого джентльмена (у нас есть подозрения, что это и есть тот самый Вурундшундба со сросшимися бровями) действительно оставляет желать лучшего.

В этот день страмослябы несут Щиху подношения, чтобы он не очень их обижал. На самом деле это совершенно не помогает, но страмослябы уверены, что без подношений будет еще хуже.

13 — Именины празднует Мудрей.

14–16 — Узорная Мазаница.

Эти три дня посвящены удовлетворению эстетических потребностей людей страмосляба.

В этот период все население Страмодубов усердно пачкает заборы грязью и фекалиями, при этом они действительно пытаются изобразить какой-нибудь немудреный орнамент. В последний день, когда все заборы уже благополучно загажены, страмослябы разукрашивают свои тела и лица.

Вечер последнего дня посвящен всенародному решению традиционного вопроса: у кого получилось лучше. Страмослябам редко удается ответить на этот вопрос без традиционного мордобоя: когда своего рода «жюри», составленное из старейших жителей Страмодубов, находит наиболее удачно вымазанный забор, каждый страмосляб считает своим долгом доказать всему миру, что именно он этот забор и мазал.

Кроме того, в эти дни празднуют именины Шерстисляб, Волохай, Волосай.

17 — Именины празднует Пырдодырий.

18 — Карбин День.

Карба — дух-свинья, одно из самых загадочных существ в страмослябском пантеоне. В этот день страмослябы всячески ублажают своих лже-свиней, кормят их самой вкусной едой и покрывают их тела ритуальными поцелуями.

19 — Именины празднует Кожедран.

20 — Вогаков День.

Вогака — страмослябский бог-вещун. На самом деле, это просто старый иностранец, рехнувшийся от долгого пребывания среди страмослябов.

Он живет в лесу, в Страмодубы не заходит. В Вогаков день страмослябы навещают его, приносят гостинцы и пытаются разузнать о будущем (в основном их интересует, каков будет приплод «свиней» в наступившем году).

Послушав невнятное бормотание сумасшедшего иностранца, страмослябы пытаются убедить себя, что это — доброе предзнаменование, и счастливые уходят домой.

21–26 — Свинух.

Эти шесть дней посвящены так называемым «свиньям», любимым животным страмослябов.

Именины празднуют Яйцедуб, Святоболт, Вышесрак, Елдуй, Плюхай, Обсцыкей.

27 — Именины празднует Дрыстосвин.

28–31 — Малмуговы Дни.

Малмуг — некий могущественный бог, от которого, по мнению страмослябов, происходит все зло на земле. На самом деле — один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов.

В эти дни страмослябы предпочитают сидеть дома и мазать салом и медом специально изготовленные изображения Малмуга, т. к. они считают, что сытый не может быть сердитым.

БАГУБА (соответствует нашему ноябрю)

1 — Нехмадурбин День.

Нехмадурба — божество ночного леса. На самом деле — один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов. Считается, что в этот день Нехмадурба приходит на околицу Страмодубов, чтобы забрать оставленные для него гостинцы. Страмослябы настолько его боятся, что в этот день даже не смеют ходить в туалет, чтобы не рассердить Нехмадурбу.

2 — Именины празднует Малофей.

3 — В этот день нет никаких праздников и даже именин нет, поэтому страмослябы работают.

4 — Первый Капищух.

В этот день страмослябы выходят из домов, чтобы поплакать по умершим людям и свиньям. Вечером выжимают промокшие от слез бороды. Из чьей бороды больше всего слез натечет, тот считается самым чувствительным и душевным человеком, его все уважают.

5 — Именины празднует Свинострам.

6 — Именины празднует Блугай.

7 — Именины празднует Пудомир.

8 — Именины празднует Сляборыг.

9, 10 — Пеняковы Дни.

Пеняк — страмослябский бог, покровитель охоты. На самом деле — один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов.

В этот день страмослябы выпускают своих «свиней» на улицы и бегают за ними с оружием в руках, делая вид, что охотятся. Таким образом они пытаются доставить удовольствие Пеняку. Тому, разумеется, до фени.

11 — Именины празднует Чурыня.

12 — Именины празднует Дорожай.

13 — Именины празднует Давыд.

14 — Несгин День.

Несга — большой лесной дух. На самом деле — один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов.

В этот день страмослябы идут на опушку леса и бегают там, задрав рубахи, чтобы развеселить Несгу. Это необходимо, чтобы Несга стал добрым и на следующий день позволил им праздновать Лешабагу Леса.

15, 16 — Лешабага Леса.

Мараха Вурундшундба были вынуждены окружить земли, где обитают страмослябы, огромным количеством всяческой искусственно созданной «нечисти», чтобы свести к минимуму контакты страмослябов с внешним миром. По их мнению, эти контакты не пошли бы на пользу миру Хомана.

Стражей, обитающих в лесах, страмослябы по привычке считают лешими. Во время Лешабаги Леса они заходят в лес, чтобы оставить там гостинцы для «леших», с которыми безуспешно пытаются поддерживать хорошие отношения.

Именины празднуют Периндей, Погайло.

17 — Бубнугин День.

Бубнуга — глава стражей, охраняющих лес. Страмослябы считают, что он живет под корнями самого большого из деревьев.

В этот день страмослябы снова идут в лес, чтобы передать подарки для Бубнуги.

18 — Заблодгин День.

Заблодга — один из лесных стражей, ближайший помощник Бубнуги, живет в буреломе. В этот день страмослябы несут ему гостинцы.

19 — Кырнугин День.

Кырнуга — еще один из лесных стражей, живет под корягой.

Страмослябы считают, что он — близкий друг и помощник Заблодги, поэтому стараются угодить и ему. В этот день они снова отправляются в лес, с подарками для Кырнуги.

20 — Плежнухов День.

Плежнух — еще один из лесных стражей, живет в овраге.

Страмослябы считают, что он — ближайший помощник Кырнуги, поэтому в этот день они снова отправляются в лес, на этот раз с подарками для Плежнуха.

21 — Слумин День.

Слума — имя, которое страмослябы дали одному из Вурундшундба. Они считают его богом зимы, каковой на материке Мурбангон нет. Мягкий климат страмослябы объясняют исключительно добрым характером Слумы, поэтому в Слумин День они пытаются сделать ему хорошие, щедрые подарки.

22 — Именины празднует Фифаил.

23 — Шалдоборин День.

Шалдобора — покровитель Квасницы. Его имя происходит от улльского имени Люсгамар.

Есть основания предполагать, что некий улл по имени Люсгамар однажды побывал в Страмодубах, и его приход случайно совпал с первым днем Квасницы. Этот улл выпил такое невообразимое количество кваса, что страмослябы приняли его за бога — покровителя квасницы.

В Страмодубах есть скульптура, изображающая Шалдобора. В Шалдоборин День ее обильно поливают квасом, чтобы начинающаяся на следующий день Первая Квасница прошла хорошо.

24–26 — Первая Квасница.

Этот праздник целиком и полностью посвящен поглощению приготовленного кваса. Не обходится без разного рода состязаний на скорость и интенсивность уничтожения этого священного напитка.

Именины празднуют Погач, Мордан, Силуний.

27 — Именины празднует Тишило.

28 — Именины празднует Несмеян.

29 — Именины празднует Кривал.

30 — Именины празднует Кащей.

ПЫРЫМБАЙ (соответствует нашему декабрю)

1–2 — Плобгины Дни.

Плобга — злой дух, считается, что он способен превратить их «свиней» в совершенно бесполезных диких зверей. Поэтому в Плобгины Дни страмослябы сами наряжают своих «свиней» в своего рода карнавальные костюмы, маскируют их под лесных зверей, чтобы Плобга считал, что здесь ему больше делать нечего.

На самом деле Плобга — один из людей Вурундшундба, в чьи служебные обязанности входил контроль за жизнью страмослябов.

3 — Именины празднует Мортирий.

4 — Именины празднует Одноок.

5 — Именины празднует Корежуб.

6 — Лехбаров День.

Лехбар — придуманный страмослябами бог холода. Страмослябы считают его очень добрым богом, поскольку морозов в этих местах не бывает. В этот день они ублажают изваяние Лехбара, чтобы он не рассердился и не наслал на них мороз.

7 — Именины празднует Жубейко.

8 — Дыпыраев День.

Страмослябы сами выдумали бога по имени Дыпырай и считают его покровителем домашнего очага.

В этот день страмослябы приводят в дом всех своих «свиней», а сами уходят на улицу, чтобы Дыпырай мог заняться любовью с их «свиньями».

9 — Именины празднует Пропиндей.

10 — Хружелабин День.

Хружелаба — так страмослябы называют зиму. Поскольку им очень нравится мягкий климат материка Мурбангон, они совершенно не хотят прихода зимы. Поэтому в Хружелабин День полагается всячески отпугивать зиму.

В основном это выражается в дружном метании комков кала в сторону леса, откуда, якобы, может прийти зима. Считается, что Хружелаба очень не любит человеческие экскременты, поэтому он и не приходит. Разумеется, устраиваются соревнования: кто дальше метнет свой ком и т. п.

11 — Чепургов День.

Чепург — производная от улльского имени Чубарага, считается покровителем Медовуха. Можно предположить, что некий улл по имени Чубарага, как и его соотечественник Люсгамар, однажды появился в Страмодубах и потряс страмослябов своими способностями к поглощению медовухи.

12–22 — Великий Медовух.

То же самое, что и обыкновенный Медовух, просто продолжается дольше. За это время поглощается рекордное количество меда и медовухи, так что к концу праздника все действительно испражняются чистым медом, который тут же снова поедают.

Именины в эти дни празднуют Сопляб, Ренут, Ехиндей, Елиндей, Былдар, Бладмир, Грилава, Грисляб, Шипила, Шапира, Чурила.

23 — Именины празднует Пердюк.

24 — Именины празднует Авксентий.

25 — Арбудин День.

Страмослябы сами придумали бога Арбуду и считают его богом жира, масла и сала, покровителем наступающего на следующий день праздника Сальница.

26–28 — Малая Сальница.

Веселый праздник, посвященный не только поеданию сала, масла и жира, но и другим манипуляциям с этими субстанциями. Страмослябы мажут жиром свои лица, тела и одежду, а также деревянный мостовые Страмодубов, так что ходить по улицам в эти дни почти невозможно, поэтому все ползают на четвереньках.

Именины празднуют Гурба, Видрыга, Страмила.

29 — Именины празднует Доможир.

30 — Именины празднует Репих.

31 — В этот день нет никаких праздников но страмослябы все же не работают, а спят — отдыхают.

ПУДУГА (соответствует нашему январю)

1 — Снухин День.

Снуха — лесной дух, который по местным поверьям может поселиться в пустом доме и греметь там посудой. Страмослябы почему-то ужасно боятся, что так случится. В этот день они идут в пустующие дома, если таковые есть, пьют квас и устраивают там страшный шум, чтобы Снуха думал, что в этом доме кто-то живет. Но если в Страмодубах нет ни одного пустующего, страмослябы заранее строят какую-нибудь плохонькую хижину, чтобы был повод повеселиться и лишний раз обмануть Снуху.

2 — Именины празднует Фундюй.

3 — Именины празднует Чересляй.

4–10 — Большая Сальница.

То же самое, что и Малая Сальница, просто продолжается несколько дольше.

В эти дни именины празднуют Хрюк, Херей, Чудила, Чумила, Гуря, Горесляб, Хикисляб.

11 — Именины празднует Череван.

12 — Медовух.

Этот Медовух длится всего один день и является скорее просто поводом расслабиться и поесть сладенького.

В этот день много именинников: Зажоп, Брюхай, Пузан, Кашира, Блюян, Обрыгей.

13 — Именины празднует Фомар.

14 — Именины празднует Рыгосляб.

15 — Горячая борщуха.

Этот праздник посвящен коллективному приготовлению борща на свежем воздухе. Его едят, в нем же купают «свиней»: считается, что это купание сделает «свиней» особенно здоровыми и толстыми.

Именинник — Блеван.

16 — Именины празднует Скелетей.

17 — Именины празднует Сроман.

18 — Именины празднует Домоперд.

19 — Полебов День.

Полеб — придуманный страмослябами бог-проводник умерших, что-то вроде Харона. Полебов День — день поминовения усопших, всех, кто успел умереть после прошлого Полебова Дня. Считается, что именно в этот день Полеб и уводит их всех в царство мертвых.

О царстве мертвых страмослябам известно, что там хорошо, потому что там каждому достается розовая, чистая «райская» «свинья». Если человек умирает в Полебов День до наступления темноты, Полеб сразу берет его с собой, если же вечером, ему придется оставаться привидением аж до следующего Полебова Дня.

20 — Именины празднует Хлебосер.

21 — В этот день нет никаких праздников, так что все страмосляба работают.

22 — Именины празднует Дрыстозём.

23 — Именины празднует Салодрыст.

24 — Бажев День.

Баж — так страмослябы называют одного из людей Вурундшундба. В свое время он учил их хоронить покойников. С тех пор страмослябы считают его правителем некоего гипотетического царства мертвых. В этот день Бажу приносят подарки, уговаривая «встретить получше и накормить пожирнее» тех, кого недавно привел Полеб.

25 — Именины празднует Ядрейк.

26 — Именины Хиршума.

Хиршум — еще один из богов царства мертвых. У страмослябов есть легенда, что в свое время Хиршум умер и попал в царство мертвых, как и положено. Но Баж почему-то очень его полюбил: дал самой жирной и сладкой еды и сделал своим главным помощником.

В день, который считается Именинами Хиршума, страмослябы оставляют ему подарки в условленном месте, чтобы его задобрить.

27 — Именины празднует Якун.

28 — Хамгаев День.

Хамгай — бог Большой Охоты. Его присутствие в пантеоне страмослябских богов удивительно, поскольку страмослябы не любят и не умеют охотиться. Тем не менее, в Хамгаев День все жители Страмодубов отправляются в лес, чтобы оставить там дары для Хамгая.

29 — Именины празднует Ярун.

30 — Именины празднует Разъедрун.

31 — Именины празднует Ядрюк.

ЗАЛЕГА (соответствует нашему февралю)

1 — Именины празднует Жупило.

2 — Именины празднует Страмоковыр.

3 — Именины празднует Ковыряла.

4 — Второй Капищух.

Проходит точно так же, как первый.

5–7 — Большая Горячая Борщуха.

То же самое, что Горячая Борщуха, просто продолжается три дня. Каждый день начинается с приготовления новой порции борща, потом в нем купают «свиней», и уже потом едят.

Именины празднуют Баруля, Бариля, Охрим.

8–10 — Снусов Тыжень.

На страмослябском наречии слово «Тыжень» значит — «три дня».

Снус — так страмослябы называют Мараха Вурундшундба, которого они считают посредником между миром живых и миром мертвых, хотя ему в голову никогда не приходило заниматься подобными глупостями.

Считается, что все, что человек съест в Снусов Тыжень, окажется в распоряжении его умерших предков. Поэтому надо съесть как можно больше, чтобы мертвые родственники не бедствовали.

Для такого случая страмослябы стараются иметь как можно больше слуг и рабов из пленных чужеземцев, чтобы они помогали есть в Снусов Тыжень. Считается, что продукты, съеденные слугами, тоже пойдут на пользу мертвым предкам их хозяина. Очевидцы, которым пришлось побывать в страмослябском плену, рассказывали, что неумеренное пожирание пищи в Снусов Тыжень было их единственной обязанностью.

11–13 — Вторая Квасница.

То же самое, что и предыдущая Квасница, никакой разницы не существует.

Именины празднуют Гайлай, Устюк, Свинельт.

14–16 — Медвежага.

В эти дни страмослябы ходят друг к другу в гости, пьют, едят и испражняются во всех углах. Считается, что это может отпугнуть медведей, если те вдруг придут из леса. Страмослябы полагают, будто медведям неприятно находится в грязном помещении.

Остается добавить, что на Мурбангоне и вообще в мире Хомана нет ни медведей, ни даже похожих на них животных.

Именины празднуют Сляб, Сосий, Мокий.

17 — Именины празднует Ковырей.

18 — Смерть Хиршума.

О самом Хиршуме см. выше. В день его смерти, как и в день его именин, страмослябы оставляют для него подарки в условленном месте.

19–21 — Сухогороховик.

Праздник заключается в коллективном пожирании запасов гороха. Больше ничего из ряда вон выходящего в эти дни не происходит.

Именины празднуют Слюнян, Евстафий, Хлостя.

22 — Бздох.

Веселый праздник, который наступает сразу после Сухогороховика. После трех дней непрерывного поедания гороха, все страмослябы собираются в специально построенной большой «Бздошной» избе и начинают испускать газы. Победителем Бздоха объявляется тот, кто покинет «Бздошную» избу последним.

Кроме того, в этот день празднуют именины Хрёба, Угдюк, Ирдей, Плохарь.

23 — Шишбин День.

Шишба — покровитель Бздоха.

Страмослябские легенды гласят, что он не только придумал этот способ весело проводить время, но и был постоянным победителем всех Бздохов, пока не умер от старости.

24 — Хлахин День.

Хлаха — так страмослябы называют одного из Мараха Вурундшундба, которого считают богом Луны, смерти и сновидений. Страмослябы полагают, что Хлаха следит за ними сверху и высматривает людей которым пришло время умирать. После того, как Хлаха называет вслух имя несчастного, тот умирает.

В Хлахин День люди страмослябы пытаются забросить на небо подарки для Хлахи. Они считают, что если бы им удалось передать Хлахе хоть один стоящий подарок, он сразу стал бы добрым, и люди перестали бы умирать. Но им еще ни разу не удавалось докинуть подарок до неба.

25 — Именины празднует Ердюкай.

26 — Именины празднует Бедран.

27 — Именины празднует Ухан.

28 — Именины празднует Плюченя.

РАЗНУДЫХ (соответствует нашему марту)

1 — Именины празднует Ердун.

2 — Сибракин День.

Сибрака — один из лесных духов, живет в дуплах.

Страмослябы ужасно боятся, что Сибрака может поселиться в человеческой заднице. Чтобы этого не случилось, в Сибракин День они идут на околицу и показывают лесу свои зады, которые они подолгу не мыли в ожидании этого дня.

Считается, что Сибраке это зрелище очень не нравится, поэтому он ни за что не станет селиться в анусах участников описанного мероприятия.

3 — Именины празднует Мордажир.

4 — Именины празднует Успотей.

5 — Именины празднует Разъебан.

6 — Колунов День.

Колун — выдуманный бог, покровитель красоты.

В этот день страмослябы стараются нарядиться и причесать бороды, после чего гордо прогуливаются по улицам, чтобы понравиться Колуну. Вечером проводится нечто вроде конкурса красоты. Все собираются вместе и решают, у кого борода гуще и рубаха наряднее. Как правило, дискуссия заканчивается большой дракой.

7 — Именины празднует Ебельдей.

8 — Писрагов День.

Писраг считается божеством-покровителем Жирнуха.

9–11 — Жирнух.

Этот праздник очень похож на описанную выше Сальницу, принципиальных различий между ними не существует.

Именины в эти дни празднуют Дубир, Фурык, Фока.

12 — Именины празднует Патрикей.

13 — Малая Квасница.

То же самое, что и все прочие Квасницы, о которых рассказывалось выше.

Именины празднуют Ерофей и Пучегор.

14 — Именины празднует Осьмиболт.

15 — Именины празднует Плючедроч.

16 — Именины празднует Свистопыр.

17 — Именины празднует Мордарыг.

18 — Именины празднует Трескоперд.

19–20 — Лешабага Болот.

То же самое что и Лешабага Леса, только в эти дни страмослябы пытаются передать гостинцы стражам, охраняющим болота.

В эти дни именины празднуют Пучерыг и Кисляр.

21 — Быргачев День.

Быргач — глава стражей, охраняющих болота.

В этот день страмослябы снова отправляются на болота, на этот раз они несут гостинцы, предназначенные для Быргача.

22 — Иблидицын День.

Иблидица — один из стражей, охраняющих болота, приближенный Быргача. В этот день страмослябы снова отправляются на болота, чтобы передать гостинцы для Иблидицы.

23 — Спосгин День.

Спосга — еще один из болотных стражей, близкий друг Иблидицы. Считается, что он может прикинуться кочкой.

В этот день страмослябы стараются угодить ему — на всякий случай.

24 — В этот день нет никаких праздников, поэтому страмослябы сидят дома и думают о душе.

25 — Именины празднует Просеря.

26 — Именины празднует Кривосрак.

27 — Именины празднует Сракокрив.

28 — Скадугин День.

Скадуга — придуманный страмослябами бог-оборотень.

Считается, что в этот день он может превратиться в одну из «свиней», чтобы узнать как с ними обращаются. Поэтому в Скадугин День страмослябы пытаются угадать, в какую из «свиней» превратился Скадуга. Они хорошо ухаживают за всеми «свиньями», кормят их парадными блюдами и наряжают в свои лучшие рубахи, но к этой «свинье» проявляют особое уважение, ублажают ее ритуальными поцелуями.

29 — Именины празднует Пудосер.

30 — Именины празднует Ебомёд.

31 — Именины празднует Елдомост.

ПОГАБЛЫГ (соответствует нашему апрелю)

1 — Именины празднует Хрустоболт.

2 — Именины празднует Срагоскрип.

3–4 — Сипракины Дни.

Сипрака — выдуманный страмослябами бог, живущий на деревьях.

Страмослябы считают, что Сипрака — добрый бог и может выполнить любое желание, главное — это его найти и изложить свою просьбу. Поэтому в Сипракины Дни они лазают по окрестным деревьям, ищут Сипраку. Но его никто так и не нашел, ни разу.

5 — Именины празднует Плугобор.

6 — Именины празднует Пустосерий.

7 — Третий Капищух.

То же самое, что и остальные Капищухи, никаких принципиальных различий не существует.

Именины празднует Жубеля.

8 — Именины празднует Звяга.

9 — Именины празднует Раздрюк.

10–12 — Малая Страмница.

Один из любимых праздников страмослябов. Все бегают по улицам без штанов, в очень коротких рубахах, то и дело засовывают в чужие окна свои голые зады и половые органы, норовят испустить газы и т. п. Нередки случаи скотоложства, хотя во время Страмницы это совсем не обязательно.

В эти дни положено есть и пить только из миски, стоящей на земле, не пользуясь ложками.

Именины празднуют Лукьян, Ефлей, Рублага.

13 — Лабыслов День.

Лабысло — так страмослябы называют искусственную имитацию солнца, созданную для них Мараха Вурундшундба. В этот день они с утра до вечера смотрят в небо и восхищенно ругаются, не в силах молчать при виде такой красотищи.

14 — Именины празднует Жабосер.

15 — Именины празднует Суйло.

16 — Именины празднует Колопер.

20 — Именины празднует Кирдяга.

21–23 — Сапысгины Дни.

Сапысга — придуманный страмослябами дух, который якобы живет в лесу и заманивает людей в глушь. Считается, что в эти дни он особенно силен, поэтому все страмослябы собираются вместе в большой избе. Каждый привязывает себя за ногу к лавке, после чего все начинают пировать.

Считается, что очень опасно выходить на улицу, даже для того чтобы справить нужду, поэтому все пирующие вынуждены ходить под себя.

24 — Именины празднует Перегидайло.

25 — Малый День Богаедова.

В этот день страмослябы пекут булки с изображениями своих многочисленных богов и с жадностью их поедают.

Именины празднует Засоха.

26 — Большой День Богаедова.

В этот день страмослябы не ограничиваются булками. Они готовят много разных блюд с изображениями богов.

Ближе к вечеру пьяные страмослябы начинают рисовать изображения богов на совершено несъедобных предметах, лепят священные изваяния из дерьма и грязи. Все это полагается съесть самому или скормить первому встречному, из-за чего случаются большие драки, так что наиболее благоразумные страмослябы стараются в этот день отсидеться дома.

Именины празднуют Ичир, Свеклич, Лаптеслав, Лубято.

27 — Именины празднует Раздолбога.

28 — Именины празднует Раздолбага.

29 — Именины празднует Раздолбыга.

30 — Именины празднует Страможир.

АСЛУБАЙ (соответствует нашему маю)

1 — Именины празднует Горедрыст.

2 — Именины празднует Пустодрыст.

3 — Именины празднует Полнодрыст.

4 — Именины празднует Дрыстогрех.

5 — Именины празднует Свистодрыст.

6–8 — Самгуйнины Дни.

Самгуйна, придуманный страмослябами, считается богом воинской победы. В эти дни страмослябы выходят на улицу и начинают играть в войну, чтобы сделать приятное Самгуйне.

По счастию, у них обычно нет возможности устроить настоящую войну: Мараха Вурундшундба не выпускают их за переделы Страмодубов.

9 — Именины празднует Пырхотреск.

10–12 — Крашезадница.

Очередной большой «фестиваль искусств», что-то вроде праздника боди-арта. Все желающие посостязаться разрисовывают зады своих родственников и друзей, после чего «модели» гуляют по Страмодубам в очень коротких рубахах, без штанов, чтобы окружающие могли полюбоваться.

Вечером последнего дня старейшины объявляют, у кого была самая красивая задница, после чего художники и модели дружно идут в баню.

Празднуют именины Кобега, Гнотя, Поперя.

13 — Именины празднует Дрыстосвист.

14 — Свисгагин День.

Свисгага — придуманный страмослябами бог ветров. В этот день страмослябы выходят на берег реки и хором зовут Свисгагу, кричат ему, что у них есть для него подарки.

Но он никогда к ним не приходит.

15 — Именины празднует Свистотреск.

16 — Именины празднует Крестодрыст.

17 — Именины празднует Трескопырх.

18 — Именины празднует Тестосер.

19 — Именины празднует Тестоболт.

20 — Ранесбин День.

Ранесба — еще один страмослябский бог солнца. Страмослябы не знают точно, какой из богов солнца настоящий: Ранесба или Лабысло, поэтому воздают почести обоим — на всякий случай.

21–23 — Шалдибовы Дни.

Шалдиб — придуманный страмослябами бог-покровитель едоков.

В первый Шалдибов День страмослябы готовят еду, во второй Шалдибов День они пируют, а в третий Шалдибов День они испражняются и поедают свои экскременты, чтобы Шалдиб видел, какой у них хороший аппетит, и был ими доволен.

24 — Именины празднует Одрыстей.

25 — Именины празднует Борщедрыст.

26 — Именины празднует Борщеёб.

27 — Именины празднует Медосер.

28 — Именины празднует Медодрыст.

29 — Цахтухов День.

Цахтух — один из Мараха Вурундшундба. Страмослябы называют его «смеющимся богом» за его веселый нрав: когда он видит страмосляба, то просто не может удержаться от смеха.

В этот день страмослябы стараются еще больше развеселить Цахтуха: ходят по улицам без штанов, приклеивают своим «свиньям» бороды и т. п.

30 — Именины празднует Дрыстомёд.

ПЫРПУХ (соответствует нашему июню)

1 — Именины празднует Богодрыст.

2 — Именины празднует Медведей.

3 — Именины празднует Свинодрыст.

4 — Именины празднует Дрыстоволк.

5 — Именины празднует Зайцедрыст.

6 — Первый Травобой.

В этот день страмослябы идут на луг и старательно испускают газы, стараясь сделать это с такой силой, чтобы трава пригнулась к земле. При этом каждый кричит: «Я — ветер!»

Страмослябы считают, что это помогает им жить в гармонии с природой.

Именины празднует Поперя.

7 — Именины празднует Лаптедрыст.

8 — Именины празднует Лаптеёб.

9 — В этот день нет никаких праздников, поэтому некоторые страмослябы работают, а некоторые отдыхают.

10 — Малый Капищух.

То же самое, что и все прочие Капищухи.

11 — Именины празднует Волкоёб.

12 — Пеняк.

В этот день страмослябы развлекаются следующим образом. Они идут на опушку леса, находят там большой пень, по очереди садятся на этот пень голым задом и испускают газы, стараясь его продырявить. Тот, кому это удается, считается национальным героем.

Именины празднует Удалыга.

13 — Именины празднует Суходрочий.

14–16 — Мазаница.

То же самое, что и Узорная Мазаница, о которой мы говорили выше. Единственное различие: если на Узорную Мазаницу «народные художники» страмослябы пытаются разукрасить свои и чужие заборы каким-то подобием орнаментов, на обыкновенную Мазаницу полагается рисовать более конкретные вещи: людей, животных, солнце, деревья и т. п.

Именины празднуют Засеря, Евпатий, Ставрога.

17 — Пусгин День.

Пусга — придуманный страмослябами большой дух вод.

В этот день страмослябы идут на берег реки и бегают там, задрав рубахи, чтобы развеселить Пусгу. Это необходимо, чтобы Пусга стал добрым и на следующий день позволил им праздновать Лешабагу Вод.

18–19 — Лешабага Вод.

То же самое, что Лешабага Леса или Лешабага Болот, но на этот раз страмослябы пытаются умилостивить стражей, обитающих в водах. Для них это особенно важно: некоторые страмослябы действительно связывают свою жизнь с водой и становятся мореходами, пиратами, купцами, путешественниками.

Именины празднуют Кастрюк, Облыма.

20 — Лыбчагин День.

Лыбчага — глава стражей охраняющих воды. В этот день страмослябы относят ему подарки.

21 — Лыбдуков День.

Лыбдук — один из стражей, охраняющих воды, помощник Лыбчаги. Считается, что именно он является повелителем всех утопленников. Поэтому в этот день страмослябы несут гостинцы не только для Лыбдука, но и для своих утонувших родственников, если таковые имеются.

22 — Малый Гороховик.

Этот день посвящен сбору урожая гороха. Вечером едят только свежесобранный горох, дабы как следует подготовиться к наступающему на следующий день Сомовику.

Именины празднует Разъярей.

23–25 — Сомовик.

Эти дни посвящены охоте на крупную речную рыбу. Верхом шика считается окунуть зад в воду и испустить газы: на несчастную рыбу это действует примерно как динамит.

Именины празднуют Супоня, Расталдык, Ядрей.

26 — Именины празднует Тсарг.

27 — Именины празднует Елдодрыст.

28 — Именины празднует Миней.

29 — Именины празднует Микей.

30 — Именины празднует Страмодрыст.

САПУДА (соответствует нашему июлю)

1 — Именины празднует Страмопырх.

2 — Именины празднует Дрыстострам.

3 — Именины празднует Страмомер.

4 — Шаралугин День.

Шаралуга — придуманный страмослябами бог. Страмослябы считают его богом-покровителем дальних странствий. Они считают Шаралугу злым богом: им кажется, что это очень большое горе, когда человеку хочется покинуть своих «свиней» и друзей и отправиться в путь. Они очень жалеют своих сородичей, которые стали пиратами и путешественниками, и не завидуют их богатству: дескать, не в радость им оно!

В этот день каждый страмосляб приходит на берег реки с подарками для Шаралуги и просит, чтобы этот бог оставил его в покое еще хотя бы на год.

5 — Сыроварово.

В этот день страмослябы доят своих «свиней» и пытаются приготовить сыр из их молока. У них еще ни разу не получилось ничего путного, но они не теряют надежду.

Именины празднует Плоскиня.

6 — Именины празднует Страмодёр.

7 — Именины празднует Страмодыр.

8 — Нырмудин День.

Нырмуда — придуманный страмослябами бог. Страмослябы считают его покровителем праздника Объедух, который наступает на следующий день.

9–11 — Объедух.

Эти три дня посвящены азартному поглощению заранее приготовленной пищи. Если к вечеру третьего дня заканчиваются запасы, страмослябы начинают пожирать все, что под руку подвернется: от сырых овощей и травы до совершенно несъедобных предметов гардероба. Известно, что в конце третьего дня Объедуха несколько раз имели место случаи каннибализма.

Именины в эти дни празднуют Доброга, Гурята, Путята.

12 — Именины празднует Дрыстострам.

13 — Именины празднует Задрыст.

14 — Именины празднует Кислосер.

15 — Именины празднует Обдрыстий.

16 — Второй Травобой.

Ничем принципиально не отличается от первого.

Именины празднует Жирослав.

17 — Именины празднует Сладострам.

18 — Именины празднует Горедрыст.

19–21 — Гороховница.

В этот день страмослябы веселятся на гороховом поле: едят горох, который не успели собрать в Малый Гороховик, кидаются горохом, засовывают его себе в зад, и вообще резвятся напропалую.

В эти дни именины празднуют Епифан, Влунк, Яким.

22 — Зарзаев День.

Зарзай — придуманный страмослябами бог огня.

В этот день страмослябы выпивают много кваса, после чего поджигают какое-нибудь поле и пытаются погасить пожар струями мочи. Считается, что тот, кому это удалось, «самого Зарзая поборол».

23 — Именины празднует Остомысл.

24 — Именины празднует Звездан.

25 — Именины в этот день празднует Дорофей.

26 — Именины в этот день празднует Евлампий.

27 — Лихорюга.

В этот день страмослябы стараются заблаговременно уберечься от возможных болезней. Для этого они делают вид, что уже заболели. Одни лежат в постели и стонут, другие выскакивают на улицу и носятся там голышом, делая всякие глупости, словно у них горячечный бред.

Именины празднует Комега.

29–31 — Шалабумины Дни.

Шалабума — придуманный страмослябами бог злого огня и «красного петуха».

В отличие от Зарзая, которого страмослябы считают почти своим приятелем, Шалабуму они очень боятся. Поэтому в первый Шалабумов День кидают жребий: кому гореть, после чего поджигают дом этого несчастного.

Вокруг горящего дома водят веселые хороводы и совершают непристойные действия. Главное — не забывать подбрасывать дрова в огонь, чтобы дом горел все три дня, не угасая.

Страмослябы считают, что таким образом все остальные уберегутся от пожара.

Когда веселье заканчивается, никто не помогает пострадавшему, так что тот вынужден строить себе новый дом собственными силами.

СУПУСИЙ (соответствует нашему августу)

1 — Именины празднует Рагуйло.

2 — Именины празднует Распердяй.

3 — Именины празднует Стонег.

4–5 — Средний Капищух.

То же самое, что все прочие Капищухи.

6–8 — Средняя Квасница.

То же самое, что и все остальные Квасницы.

Именины празднуют Остожир, Арефа, Шилко.

9 — Холодная Борщуха.

То же самое, что и Горячая Борщуха, просто в этот день все обжираются холодным, а не горячим борщом; в холодном же борще купают «свиней».

В это день очень много именинников: Голтя, Ук, Остей, Надей, Пука, Милон.

10–16 — Большая Страмница.

То же самое, что и трехдневная Малая Страмница в месяце Погаблыг, просто на этот раз безобразие продолжается гораздо дольше.

Именины в эти дни празднуют Наколидор, Страморыл, Цвятоедрий, Зверило, Страмодон, Коржан, Елдызей.

17–19 — Медовух.

То же самое, что и предыдущие Медовухи.

Именины празднуют Остоёлд, Ебагор, Елдокрут.

20–24 — Большая Квасница.

То же самое, что и все предыдущие Квасницы.

Именины празднуют Аверьян, Цыцкай, Мордорыст, Дрыстомер, Раскоряч.

25 — Именины в этот день празднует Апоница.

26 — Именины в этот день празднует Ослядюк.

27 — Длобин День.

Длоба — имя одного из Мараха Вурундшундба, которого страмослябы ошибочно считают одним из богов солнца. В этот день они идут в лес и уговаривают обитающую там «нечисть» отнести Длобе их подарки.

28 — Именины празднует Громопер.

29 — Именины празднует Гамногор.

30 — Именины празднует Разъелдуй.

31 — Именины празднует Елдострам.

ПОЛНУДА (соответствует нашему сентябрю)

1 — Ялуков День.

Ялук — придуманный страмослябами бог ночных страхов. Считается, что он кричит по ночам и пугает всех, кто выходит на улицу. Вечером этого дня страмослябы сами выходят на улицу и орут, пока не охрипнут — пугают Ялука. Но потом все-таки оставляют для него гостинцы, чтобы не обижался, и расходятся по домам.

2 — Именины празднует Пердигром.

3 — Именины празднует Евстратий.

4 — Габагин День.

Габага — страмослябский бог града, покровитель праздника Сильница, который наступает на следующий день.

5 — Сильница.

Этот день посвящен веселым соревнованиям, связанным с поднятием тяжестей. В основном страмослябы поднимают друг друга или своих «свиней». Именины празднует Аверя.

6 — Дул-Барумов День.

Дул-Барум — страмослябский бог, покровитель праздника Боровай, который наступает на следующий день.

Имя Дул-Барум происходит от улльского имени дулбарагой. Очевидно, человек с таким именем однажды забрел в Страмодубы и стал победителем Боровая.

7 — Боровай.

Этот день посвящен соревнованиям по борьбе. Сначала каждый борется со своим соседом, после чего победитель борется с самой большой «свиньей» побежденного. Надо отметить, что людям нечасто удается победить «свиней».

В этот день именины празднует Сухобздой.

8 — Байбаков День.

Байбак — придуманное страмослябами верховное фаллическое божество, их защитник, духовный наставник и вообще «отец родной». Кроме того, Байбак является покровителем праздника Свинопырх, который наступает на следующий день.

Весь Байбаков День посвящен выкрикиванию молитв и ритуальному обцеловыванию огромного изваяния Байбака, сооруженному в центре Страмодубов, в особенности его чудовищных половых органов.

Говорят, что страмослябы так увлекаются, что всякий раз после праздника статую приходится ремонтировать.

9–11 — Свинопырх.

Эти три дня полностью посвящены оргиям: страмослябы самозабвенно предаются скотоложству. Во время Свинопырха дозволено заниматься такими вещами не только со своими, но и с чужими «свиньями», поэтому для беднейших граждан это единственная возможность как-то устроить свою личную жизнь.

В эти дни именины празднуют Пустосвят, Твердобздык, Есмень.

12 — Согамов День.

Согам — имя одного из Мараха Вурундшундба, который однажды в порыве гнева убил нескольких страмослябов. С тех пор страмослябы считают его богом грома и очень боятся. В Согамов День они режут самую жирную общественную «свинью» и относят ее в лес для Согама.

13 — Именины празднует Стонег.

14 — Жарбунов День.

Жарбун — придуманный страмослябами бог плодородия. Ничего особенного в этот день не происходит, просто во время пира все время громко благодарят Жарбуна.

15–17 — Большой Капищух.

Ничем не отличается от прочих Капищухов.

В эти дни именины празднуют Евстрат, Пердигор, Серосляб.

18 — Залданов День.

Залдан — придуманный страмослябами бог дождя. В этот день страмослябы не пьют и не ходят по малой нужде: из уважения к Залдану. Пусть, дескать, видит, что никто не собирается с ним конкурировать.

19 — Старший Капищух.

Ничем не отличается от прочих Капищухов; непонятно, почему именно этот Капищух считается «старшим».

Именины празднует Слябосер.

20 — Ялогин День.

Ялога — придуманный страмослябами бог урожая.

Ничего особенного в этот день не происходит, просто во время и после еды все время громко благодарят Ялогу.

21–27 — Великая Квасница.

Ничем, кроме протяженности, не отличается от всех прочих Квасниц.

В эти дни именины празднуют Слябодрыст, Дрыстосляб, Слябоперд, Пердосляб, Страмосер, Чудодрыст, Пересер.

28–30 — Большое прощание с уходящим годом.

В эти дни страмослябы любят собираться вместе и предаваться воспоминаниям о своих достижениях в минувшем году. Нередко они начинают хвастаться и привирать, а также вспоминать оплошности и неудачи своих соседей, так что последний день праздника часто перерастает в большую общую драку.

Именины празднуют Мудреван, Мудросляб, Мудрострам.

Атуба Аббае

В настоящем приложении мы предприняли попытку собрать воедино все материалы, так или иначе имеющие отношение к миру Аббае. Планета Авуа — один из спутников планеты Хомана, на которой обитают более ста пятидесяти народов. История этой планеты довольно коротка: около двадцати тысяч местных лет. Некая загадочная и как бы мистическая взаимосвязь, всегда существовавшая между Аббае и Хомана, отчасти объясняет тот странный факт, что в мифах, легендах и серьезных исторических исследованиях жителей Хомана мы сплошь и рядом обнаруживаем упоминания о мире Аббае и его обитателях. Мир Аббае наложил странный отпечаток на религию, философию, литературу и искусство, да что там — на судьбы многих народов, населяющих эту планету. Если по отношению к Хомана и ее обитателям мы всегда выступали в роли демиургов, то соприкасаясь с миром Аббае, мы становимся исследователями, некими, пусть всесильными, но археологами и этнографами. Мы не можем похвастаться тем, что уже нашли ответы на все многочисленные вопросы, возникающие у нас в связи с фактом существования мира Аббае. Боюсь, что некоторые аспекты тамошнего бытия так же непостижимы для нас, как и для обитателей Хомана, сотворенных отчасти «по образу и подобию» нашему. Поэтому мы не предпринимаем попыток объяснить нашему читателю и зрителю, что же такое мир Аббае и зачем он. Мы просто предлагаем вашему вниманию всю информацию об этом мире, которой располагают на сегодняшний день обитатели Хомана, в том виде, в котором они ее излагают, какой бы туманной и неопределенной она ни казалась.

С особым вниманием мы советуем отнестись к «Хроникам Аббае» в изложении летописцев народа шапитук. И потому, что она представляется нам наиболее полной и подробной, и потому, что им довелось услышать эту версию из уст одного из непосредственных участников событий. Большого доверия заслуживают и версии летописцев народов хабода и трагол, черпавших свою информацию из того же источника, но, к сожалению, эти версии представляют собой краткий вариант шапитукской. Весь приведенный ниже литературный материал мы снабдили комментариями, с помощью которых мы надеемся не только облегчить читателю понимание некоторых неподдающихся прямому переводу терминов, но и постепенно ввести его в непостижимый контекст невыразимых событий мира Аббае.

Шапитук

Шапитук — один из самых просвещенных и образованных народов, населяющих планету Хомана. Они живут на материке Мадайк и владеют той половиной Мадайка, которую омывает море Хугайда (мы бы сказали «северной половиной материка», но у жителей Хомана нет такого понятия, как «четыре стороны света»; Север, Юг, Запад и Восток для них — непостижимая абстракция). На Мадайке не очень много растительности, почва его крайне неплодородна. Возможно, именно поэтому сады людей шапитук, прославленные путешественниками во всем мире, являются их главной гордостью и величайшим достижением их цивилизации. Но самое интересное для нас то, что народ шапитук просто помешан на истории. Это нация историков. Каждый взрослый представитель этого народа так или иначе занимается либо тем, что узнает и записывает события, происходящие в мире, либо пытается узнать и объяснить события прошлого (чаще всего обе эти страсти причудливым образом сочетаются). Именно поэтому их версия хроник Аббае является не только самой достоверной, но и наиболее полной и, так сказать, «профессиональной» из всех существующих.

Атуба Аббае, версия народа шапитук

В сумраке времен

среди других затеряны,

есть планеты, числом — четыре,

что любят одно Солнце

Каждая по-своему.

в глубине миров бездонных,

на пиках времен крошащихся,

зовутся те планеты

Именами узнаваемыми,

каждая от других отличным.

Сначала было рождение всего, но нет этому свидетелей, поэтому умолчим обо всем, происшедшем до начала времени. После обнаружилось, что все устроено как нельзя лучше, и среди многих вещей, необходимых для гармонии и порядка, рождено было Бахиэ Амохайоа, где жил Шапитук с начала времени на планете Авуа, весьма подходящей для его пребывания, ибо безмолвие и неделание царили там. Никому неизвестно, кто такой Шапитук; посвященным известно, зачем он. Время не властно над ним, и порой он мало чем отличается от людей, а порой не схож с человеком вовсе. Шапитук говорит, что рожден для того, чтобы видеть, понимать и помнить. Дела людей, богов и тех Сил, у которых нет имени в языках человеческих, ведомы Шапитуку, но кому ведомы его дела? Известно, что место его обитания звалось Купятук, и был это лабиринт, путей которого не знал никто, кроме самого обитателя.

Время шло на планете Авуа, застывшей в благоговейной тишине, дабы не помешать творящемуся таинству, и продолжалось это два Шумало, пока не пришел Афуабо. Надо сказать о нем то немногое, что известно, ибо много страниц в книге судеб переписано после его прихода на Авуа.

Афуабо — могущественный из тех великих, что обычно не утруждают себя вмешательством в судьбы миров, людьми населенных, поскольку не их это путь и не их это заботы. Но мощь их такова, что одного вздоха подобного существа порой достаточно, чтобы погубить или породить мир, подобный нашему, и обычно законы мироздания препятствуют подобным встречам.

Беспокоен был Афуабо, слишком беспокоен для уготованной ему участи. И повздорил он с теми могущественными, что окружали его, и в борьбе с ними утратил большую часть своей дивной силы, и вынужден был удалиться в изгнание. И шаг его был равен многим мирам, и пути его были непостижимы, пока не пожелал он остановиться и отдохнуть. И остановил Афуабо свой взор на планете Авуа, и полюбил ее, и ступил на ее землю. А был он в то время, даже лишенный былой мощи, слишком силен и непостижим для мира людей и богов человеческих. И задрожала планета Авуа под стопой Афуабо, и перестала быть тем, чем была прежде. В тот миг, когда Афуабо ступил на Авуа, родился там удивительный и прекрасный мир Аббае. И не смог там оставаться Шапитук, ибо был он частью мира Авуа, но чужим для мира Аббае. Шапитук исчез из мира Аббае, лишь легкое облако осталось от него, и из этого облака сотворил Афуабо быка Хуру; непостижимо, но Хуру — творение Афуабо, и в то же время Хуру — это как бы Шапитук, та невообразимая часть его, что смогла остаться в мире Аббае. И говорил Афуабо с Хуру, и из его речей запомнил Хуру то, что счел важным.

Вот эти речи:

Я такой же, как ты,

но другой во всем,

я похож на тебя

не более, чем ты сам.

Я пришел оттуда,

где не жил никто,

я уйду туда,

где кто-то жил, но умер.

Я не знаю времени,

моя жизнь — мгновение,

я вижу время,

мое мгновение — вечность.

Я не вернусь в дерево:

не возвращаются туда, откуда не уходили.

Я — рыба, что пьет глубины,

но не может выпить,

я — охотник, что ждет ее

на поверхности моря.

Я так велик, что меня не объять взглядом,

и так ничтожен,

что не разглядишь и стараясь.

Бережет меня тот, кто может меня убить,

потому я вечен,

что скорее всего правда…

Теперь ты знаешь, Хуру,

кто такой я:

я — это ты,

а ты — это тот, кого нет

и никогда не было.

Расскажем теперь о путях самого Шапитука, вернее, того, кем стал Шапитук после рождения Хуру. Покинув Авуа, он обнаружил себя на Хомана (много имен у нашего мира, но истинное — Хомана, так мы будем именовать его впредь в Атуба, чтобы всем было ясно, о чем идет речь). И оказавшись на Хомана, полюбопытствовал Шапитук, в какие земли он попал, и что за люди хозяева этих мест? И стало ему ведомо, что оказался он на земле, имя которой — Мадайк, во владениях людей, имя которым шапитук, Мараха они по рождению, ровесники мира и цель созидания. И дивное совпадение имен сказало Шапитуку, что не нарушена гармония мира, что должным образом совершаются события, и не следует тратить силы на борьбу. И он успокоился душой, и отдохнул сердцем, и остался на материке Мадайк, среди людей шапитук, как и было предназначено великим Замыслом. И по-прежнему ведомы Шапитуку дела людей и богов человеческих, хотя самая дивная и непостижимая часть сути его пребывает на Аббае в сердце Хуру. А люди шапитук учатся у него разным вещам, необходимым для правильной жизни, и как могут, помогают в делах его удивительных, и многое изменилось для них за годы, прошедшие с прибытия их чудесного тезки. И сменяются шумало на Хомана, и творятся дела, и пребывает Шапитук в спокойствии, исполняя предназначение свое.

…Еще не родились звуки,

а песня уже погибла,

подобная тьме, что незрима,

пока не возникнет свет,

не впустит света…

Обратим теперь взор свой на Авуа, где могуществом Афуабо рожден был мир Аббае. Кто населяет этот дивный мир, кто наполняет его безмолвие своим дыханием? Три светила освещают небо Аббае, сменяя друг друга, дабы не утомиться, редко видят их вместе. Раньше их было два: истинное Солнце, имя которому Айма, и планета Юм, чье сияние не уступает солнечному. Недостаточным показалось Афуабо число светил, и обратил он свой взор на Бахиэ Тихоки и попросил его подойти поближе. Невозможно ответить отказом на просьбу Афуабо, и Тихоки вняло его просьбе и приблизилось. Теперь часть этого целого, планета Хито, озаряет небо над Аббае своим светом, и наша Хомана купается в его лучах, ибо связаны судьбы Авуа и Хомана таким образом, что одни и те же светила озаряют их существование. Великое Дерево есть в центре Аббае, оно старше всех в этом мире, ибо не рождено Афуабо, а пребывало всегда, прежде всего рожденного. Афуабо даровал Дереву дыхание, но не изменил его сути. Пребывает Великое Дерево в покое и смятении, как спокойна и смятенна сама жизнь, ибо оно — начало жизни. Бык Хуру пребывает в Аббае, блуждая меж серединой и окраинами мира, ибо подвижен он, беспокойное дитя Афуабо с мудростью Шапитука в сердце. Он — собеседник Афуабо, внимающий наставлениям и изрекающий истину, но иногда он — просто бык Хуру, полный сил и обремененный желаниями. И желания его рождают письмена на белых полях Аббае, письмена эти тешат скучающий разум Афуабо и веселят его сердце. И бытие Хуру — такая же непостижимая тайна, как и все в мире Аббае: неведомо, есть ли свой срок для него, или не ощущает он движение колеса времени. А место обитания Хуру в мире Аббае зовется Тоупванхунмана.

Многие вещи населяют Аббае, они преходящи и служат для красоты мира, но, как все жители этого мира, они наделены дыханием, легким и почти неощутимым. Стороннему глазу кажутся они неподвижными, но им свойственна изменчивость, обычно присущая лишь живому. Как все, населяющее мир Аббае, они непостижимы.

Анагана — одна из окраин мира Аббае, странное место, созданное Афуабо, дабы иметь развлечение, подобающее его положению, в минуты скуки или печали. Там живут люди, лишенные имен, но наделенные предназначением. Шапитук говорит, что Афуабо во время своих скитаний видел мир, который показался ему забавным, ибо существа, обитающие там, хоть и подобны людям, сочетают в себе великое могущество с чрезвычайной наивностью, свойственной в других мирах разве что младенцам. Афуабо так много дивился и веселился, наблюдая их жизнь, что сотворил для себя кусочек этого забавного мира, в том виде как он его запомнил. Никому неведомо, в точности ли воспроизвел творец увиденный им мир, или потешил на славу свое воображение, но Анагана кажется нам самым загадочным и непостижимым местом в мире Аббае. Шапитук говорит, что некоторые из людей, наделенных беспокойным духом, попадают туда после смерти — не в наказание, а соответственно своему душевному предрасположению. Хуру не бывает там, лишь иногда бросает взор издалека, после возвращается к своим делам. В такие дни над Анаганой показываются все три солнца одновременно.

Теперь, перечислив существующее, будем говорить о происходящем. После рождения Аббае Афуабо приступил к иным делам. В сердце его жил гнев на изгнавших его сородичей, беспокойный дух желал мести. Афуабо счел за лучшее насытить свое сердце исполнением этих желаний. Но лишенный прежней дивной силы, не мог он и помыслить о борьбе с многими, обладающими ею. Знание тайных наук дарило ему надежду, и подолгу размышлял Афуабо, и черпал новое знание из неведомых источников. И постиг он, что чудесно рожденный бык Хуру может обрести могущество, достаточное для того, чтобы сокрушать миры и нести смерть бессмертному и положить предел беспредельному. Ведомо ему стало следующее. С начала времен, многие Шумало после Сотворения, жил на Хомана, на материке Мурбангон, народ Урги — дивные Мараха, ставшие подобными богам, уйдя в недра земные, дабы черпать из сердца земли силу и похоронить там свою человеческую слабость. Все удалось им как нельзя лучше: соединив великую силу, коей наделены Мараха, с силой сердца планеты, стали они существами, подобных которым не знал мир, но нельзя им теперь покидать свои подземные чертоги, ибо теперь они — часть недр земных, неотделимая от целого. Но по-прежнему свойственно им испражняться, как и всем рожденным. И если дано будет быку Хуру вкусить от испражнений дивных Ургов, соединятся в его чреве силы, соединяться которым непозволительно, и страшной разрушительной мощью нальется тело его, и никто не сможет противиться этой силе, даже непостижимые сородичи Афуабо. И так было переполнено гневом сердце Афуабо, что решился он испробовать это страшное средство. Но не мог Афуабо ступить на Хомана; силы, которым не смел возразить даже он, препятствовали этому.

Встают невесомы, безлики,

прозрачны, слегка двумерны,

встают и вдыхают Сущность

из чаши, чье имя — Сила.

Четыре огня в них скрыты,

сплетенные неразрывно.

Вот сплюнул Великий Мастер,

и стали они существами.

И тогда из четырех огней: огня трех Светил и огня костра, разведенного Афуабо, рождены были снолли — не людьми, а посланниками были они от рождения, ничего человеческого не было в них тогда, но выглядели они как люди и владели масанха, дабы не возбуждать чрезмерных тревог своим видом и поведением, оказавшись в местах, где именно такая внешность и такой язык присущи обитателям. И предводителем снолли был Хамарах, наделенный особым могуществом и особой мудростью, ибо ему отдал Афуабо часть своего сердца, дабы говорить с ним и знать о нем все, и повелевать им, какие бы пространства и силы их не разделяли. И не было тогда у снолли ничего, кроме предназначения, исполнив которое, должны они были вернуться. В благоприятный час Афуабо открыл для них ворота, за которыми лежит кратчайший путь между мирами, а после запер эти ворота (но, как говорят мудрецы, небрежно запер, ибо немало существ с тех пор проникло на Хомана, — не через эти ли ворота входят они, не постучав?). И огненным дождем пролились на Хомана снолли, и случилось так, что попали снолли на материк Уган, и остановились они, для того чтобы привыкнуть к воздуху этих мест и дождаться повелений своего Создателя и господина. Но Афуабо молчал пока, ибо был занят другими вещами.

Есть путь для Великих Духом,

есть бездны начала света,

есть время, в котором пусто.

Что будет — уже случилось,

не так, как считают время.

…И, в общем-то, все едино:

где жить и о чем петь песню.

В мир Аббае явился Биа по имени Багийа — великолепный посланец из тех миров, откуда Афуабо родом, сам рожденный в тех мирах, бесконечный и блистательный, окруженный свитой, как подобает великому в путешествии: ослепительно красными существами, рожденными из огней, подобно снолли, но из других огней, взятых у иных светил и иных костров. Имя этой свите — хэба. Известно, что ступив на Аббае, эти существа оказались возле врат, ведущих в кратчайший коридор между мирами, и вошли в эти врата, и скрылись за ними, но никто не был озабочен их судьбой. Багийа предстал перед Афуабо, и тот понял, что ему дарован мир, и возвращена былая сила, и места его обитания и предпочтения ждут его, и ждут его обитатели тех мест, равные ему и тоскующие в его отсутствие. И умер гнев в сердце Афуабо: не может жить гнев в том, кому даровано могущество, подобное могуществу Афуабо, ибо гнев — удел слабых, сожалеющих об утраченном. И возликовал Афуабо, и от смеха его стали лиловыми белые поля Аббае, и Рыба, бывшая им самим, вышла из вод, и Дерево принесло плоды, но, под светом трех Светил, после все стало прежним. И ушел Афуабо, обнимая великолепного Биа Багийа туда, откуда явился, больше ничего неизвестно о нем, ибо вернулся Афуабо к изначальной своей непостижимой судьбе. Опустел без него мир Аббае, но все, однажды сотворенное, продолжается. Есть продолжение и для творений Афуабо.

Расскажем, что произошло со свитой Биа Багийа, красными людьми хэба. Пройдя кратчайший путь между мирами, они очутились на Хомана, в пустынном месте на материке Уган. И нечто непостижимое произошло с камнями, которых много было в том месте: некая дивная сила снизошла на эти камни, и ожили они. В вечном движении пребывают с тех пор эти камни, а ведь есть среди них валуны огромных размеров! Но не покидают они пределов той долины, и люди хэба живут среди них, тоже пребывая в вечном движении, дабы не быть раздавленными этими камнями. И такова странная судьба их, что покидают они Долину Движущихся Камней только для войны с кем-либо, а после сражений возвращаются в опасное место своего обитания, хотя, казалось бы, никто не препятствует им жить в других местах. Странные это существа — люди хэба, странно их предназначение, и не нам суждено понять эту тайну. Больше мы не будем упоминать о них в этом Атуба.

Расскажем теперь о снолли, что ждали вестей от своего господина, не зная, что покинул он их, как покинул и забыл он всех, сотворенных в Аббае. Лишь Хамарах, в чьем сердце было что-то от Афуабо, знал, что тщетны теперь их усилия и напрасно их рождение, но не спешил открыть это знание своим братьям и спутникам. Хамарах пребывал в молчании, и прочие снолли пребывали в молчании, ибо не были они тогда настолько людьми, чтобы беседовать. И некие Силы, повелевающие судьбами рожденного и сотворенного, привели в те места многих людей из народа конш (что достаточно странно, ибо велик материк Уган, и далеко империя конш от тех мест, где пребывали снолли). После произошло нечто непостижимое для человеческого разума и неподдающееся описанию. Скажем так, что встретив друг друга, люди конш и снолли отчасти превратились друг в друга: желтая кожа людей конш стала огненной, как у снолли, и изменились они не только внешне, что-то неведомое коснулось их духа, многое из своих дел человеческих забыли они, многое из тех дел, что людей не касаются, вспомнили. Так появились на Хомана люди птихт, странный народ, отрешенный от многого. Но не о них здесь речь, о них повествуют другие письмена. О снолли говорится в этом Атуба. Не изменился их облик, но дух их стал духом человеческим. И непостижимые существа, сотворенные для непостижимой цели, стали людьми. Странные воспоминания обременяли их, теперь уже человеческую, память, некое безмолвное знание осталось с ними, но все же это были люди, и все человеческое было присуще им с той минуты. Лишь Хамарах, самый могущественный из снолли, счел нужным сопротивляться силе, превращавшей его в человека, на долгие годы оцепенел он в этой непостижимой борьбе, невидимая преграда встала между ним и остальными снолли, непостижим он стал для них, а они для него. Что же дальше? Ставшие людьми снолли и люди конш, ставшие людьми птихт, расстались, не сказав друг другу ни слова, ибо по-прежнему не о чем было им говорить. Люди птихт покинули то место, но не вернулись на родину, о которой они забыли, а поселились в другом месте, и это — все о них. Снолли же отправились искать свою человеческую судьбу на Мёшаханланг, ибо тайные знания, которых они отнюдь не лишились, говорили им, что это место скоро станет центром мира и землей обетованной, и людям, желающим жить правильной человеческой жизнью, жить следует именно в тех местах. Там, на Мёшаханланге, по сей день живут их потомки, именующие себя шомго (ибо когда меняется сущность, меняется и имя). И это все о них, ибо Атуба повествовали о снолли, дела же людей шомго запечатлены в Тигуа.

Осталось сказать о Хамарахе, предводителе снолли. Долгие годы сопротивлялся он тому, что превращало его в человека, ибо носил он в себе частицу сердца Афуабо и черпал могущество откуда-то из мест, недоступных другим существам. Но никто не может сопротивляться силе, сотворяющей предназначенное, ибо безлика она и бесстрастна, и нет вызова в ее деяниях. Из глубин, в которых черпал Хамарах свою силу, пришла к нему эта мудрость. И отказался он от борьбы, и открыл глаза Хамарах, и посмотрел на мир глазами человека, и нашел, что мир великолепен. Многое утратил Хамарах, но многое осталось при нем, ибо как был он могущественнейшим из снолли, так стал мудрейшим из шомго. И обрел он спутников для долгого пути, и пришел к людям шомго, и многому научил их, но и об этом повествуют Тигуа.

Огненнотелые шомго живут на Мёшаханланге, знающим ведомо, что после смерти многие из них следуют к очагу, из огня которого были сотворены их предки непостижимым Афуабо. Мы не знаем, что ждет их там, знаем лишь, что таким образом возвращают себе потомки снолли свою первоначальную истинную сущность, о которой неосознанно тоскуют до сих пор. Известно также, что это не нарушает течение жизни в Аббае и не отвлекает Хуру от его размышлений. Хуру же ожидает предрешенного: в начале следующего Шумало Шапитук вернется в свой Шой и воссоединится с Хуру, к чему приведет это событие, неведомо никому из тех, кого это интересует.

Тенями земля укрыта,

незыблемы Путь и Вечность,

и пишет, строка за строкою,

о том, что уже и после,

Владыка пределов мира,

что мал, но в себе безмерен.

Аймым

Аймым — один из самых странных и своеобразных народов планеты Хомана. Являясь Хурмангара по происхождению, они совершенно самостоятельно развили свою странную культуру и отличаются от прочих Хурмангара не меньше, чем Рум-тудум, муммэо или асайя. О них ходят разные слухи, но никто не может сообщить ничего достоверного. Во всяком случае, нам известно, что время от времени у человека аймым «голова летать уходит, потом приходит, новости приносит». Видимо, именно из этих прогулок головы людей аймым почерпнули свою часть информации о событиях в мире Аббае. Других источников такой информации у них, насколько нам известно, нет.

Атуба Аббае, версия народа аймым

Аймым сидели, аймым делали.

Время то было — время, считаемое вверх от земли.

Тогда Вартинеге были,

и никого больше.

Но вот прошло все,

и перевернулась вода,

и шмурт поменял свой цвет.

И появились тогда Кундрат пузатые.

А аймым стали делить

все «Мое — не мое».

Так-то земля поменялась.

По небу ходят «круги светлые»,

«огни без дыма холодные».

Это все рыбы, что идут

за лодкой, в которой вода с землями,

что кругом аймым,

две из них неразлучные.

На одной живут те, кто к нам не ходит,

а другая и для аймым сгодится для кое-чего.

На той рыбе, что отдельно от других хвостом машет,

Буюхуррву живет.

Это он «Голова, летящая над водами»,

все видит. Умный.

Но аймым тоже умный.

Что интересно, то знать нужно,

но все это дальше.

Пришел в дом, где жил Буюхуррву

Тот, кто имя имеет разное.

Издалека пришел, кой-откуда,

взял он Буюхуррву пониже спины спереди,

поднял и надул его через палец.

А потом подвесил на одну из ниток,

что между мирами протянуты во множестве,

и заскользил Буюхуррву по той нитке в другое место,

и не мог остановиться, пока не добрался, куда надо.

И остался Тот, кто имя имеет разное,

в той земле один.

И сделал себе друга, формой зверя,

и покрасил его,

и доверил ему тайну,

как шмурт делать

неведомый

аймым.

Но не ведом Юхуфыг

Для того, кто есть

Тот, кто имя имеет разное.

Не случилось ему шмурт размазывать по пузу

время бесчетное.

Продолжились в нем желания, которые были раньше.

И сделал он себе помощника,

и дал ему Одинаковых, на него похожих,

и отправил вслед за Буюхуррву.

Затем, чтобы добыли они ему

шмурт «Огонь в камне».

Но только не дождался он,

Тот, кто имя имеет разное,

слуг своих возвращения.

Явился к нему Амофай

и мадандон учинил небывалый.

И исчезли они все, куда — неизвестно,

вряд ли кто скажет, и над шмуртом руки омыв,

что так оно и было.

Но кое-кто считает, что если все по-другому,

так это вряд ли.

Так-то.

А Буюхуррву прибыл на ту землю,

где жили люди, его именем себя имеющие.

Шупутук та земля,

и люди там — шупутук.

Аймым сидели, аймым делали.

Глядят, — Вартинеге идет,

Бухай Бухуй Туйбан,

мужик, салом натертый,

мужик, салом икающий,

опять тыбултыг несет в яму черную класть,

но это уже другого времени дела, жизни какой-нибудь.

АЙМЫМ, АЙМЫМ, АЙМЫМ.

Хэба

О возникновении людей хэба и их образе жизни было вкратце рассказано в шапитукской версии Атуба Аббае. Они, безусловно, относятся к категории Рум-тудум. Об этом загадочном воинственном народе известно немногое, т. к. все их общение с соседями ограничивалось исключительно кровопролитными и бесцельными войнами (бесцельными с точки зрения самих соседей, т. к. хэба никогда не предъявляли побежденным территориальных, или каких-либо других претензий. Они воевали, судя по всему, исключительно ради самого процесса битвы). Летописцы народа гархнарги, с которым хэба воевали неоднократно и с переменным успехом, записали большое количество песен, которые люди хэба поют во время боя. По поводу некоторых песен Шапитук утверждает, что в них «эзоповым языком» повествуется о мире Аббае, устройстве Вселенной и месте Аббае и Хомана в ней. Мы не осмеливаемся спорить с таким компетентным экспертом, как Шапитук, скажем только, что перевести эти песни с «эзопова языка» и извлечь из них какую-либо информацию довольно трудно. Во всяком случае, ниже мы приводим все боевые песни хэба, рекомендованные нам Шапитуком.

Боевые песни народа хэба

1

Над землею большой

светила плывут разные, как попало,

привычные к ходу времени.

Под небом, упруго растянутым,

человек сидит вида странного,

тагобаду в руках сжимает.

Откуда пришел он, мало кто знает,

зачем он пришел, вряд ли кто знает,

кто он такой, никто не знает.

Время делает, что ему нравится,

огибая выпуклости, годами установленные,

в разные стороны шевелящиеся.

Светила отражаются,

повторяясь в обновленьи бесчисленно,

вдоль всех путей ненамеченных.

Там, где небо рождает землю,

на саму себя похожую изредка,

насквозь огненную и холодную.

Человек идет откуда-нибудь,

будто в лодке стоит, что колышется

на спине воды, что сверху вниз.

Люди прочие собираются

куда-нибудь, будто прибыли уже к месту,

что у всех и всегда одно.

Время разных оттенков законченных

перемешано в себе самом, уходящее

вдоль стороны своей изнанной.

Светила, умытые светом,

из темноты к ним возвратившимся,

по дороге, где все стоят.

Человек стоит где-нибудь,

будто падает куда-то туда,

в то, что несется навстречу,

человек находится где-то,

между чем-нибудь и вокруг всего,

Тагобаду в руках сжимает.

Растянуты сети в небе,

растянут сети на земле,

все попадает в них.

Все, что не может пройти сквозь них.

Между плетением тонким и толстым,

между плетением, постоянно скользящим,

проходит тот, кто знает,

где сеть начинается, где кончается

и кто ее держит.

Тому, кто мал, ни к чему брешь большая,

тому, кто огромен, не нужна никакая.

Вода проходит сквозь сеть.

Остается тот, кто плывет по воде.

Все плывут туда, где сети,

сети всегда там, куда плывут.

Каждый, кто пойман, может думать,

что он поймал сеть,

сеть, растянутую под небом,

сеть, растянутую над землей.

2

Ветер приходит с разных сторон.

Ветер приходит.

Дыхание —

Туда и Обратно.

В пути к месту земли, гонимые силой.

В пути к месту,

что будет

Пристанищем Времени.

Ныряют Волны с кусками Ветра.

Ныряют Волны.

Дыхание —

в простор придонный.

В движении Время. Куда — неясно.

В движении Время.

Что будет —

никто не знает.

Живут люди Туда и Обратно.

Живут люди.

Дыхание —

с разных Сторон.

3

Бесчетное Множество всех, кто хочет,

Бесчетное Множество всех, кто хочет,

Бесчетное Множество всех, кто хочет, —

мера Всему во Времени.

Безмерное Время всего, что счет ведет,

Безмерное Время всего, что счет ведет, —

конец Всему в Прохождении.

Бесконечное Движение Туда и Обратно —

начало всему в Незыблемом.

Путь

4

Цвета Крыла Птицы

бегут, бегут, бегут

по дороге Светил неуловимой,

по дороге, светящейся и расплывающейся,

бегут, бегут, бегут

всякие,

цвета Хвоста Рыбы.

5

Волнами укрытые,

бушуют воды,

вращаясь в покое.

Гонимое ветром,

срывается небо,

но удерживается,

за светила цепляясь.

Желая расти по-иному,

клонятся к земле деревья.

По земле идут звери,

на зверях едут люди,

на земле стоят камни,

между ними Камни катятся.

6

Дым от костров погасших

ушел к облакам на небо

весть передать такую:

залило огонь дождями

по всей земле, что под небом.

Сгехт

Народ сгехт — ближайшие соседи аймым и «детей аймым», т. е. рожденных аймым народов, живут на материке Маркатун и пребывают в непрерывном дружеском общении с ними, особенно с народом вартинеге. Возможно, именно этим объясняется уровень цивилизации сгехт, чрезвычайно высокий для хамба, рожденных из хурмангара. У большинства представителей народа сгехт развита врожденная любовь к прекрасному, эти люди удивительно остро чувствуют красоту предметов чужой материальной культуры, хотя сами практический ничего не создают (кроме ялуп, да и то с помощью Вартинеге). Имея живой ум и обладая почти животной хитростью, мужчины народа сгехт часто становятся удачливыми торговцами, их небольшие изящные лодки бороздят моря, омывающие их земли. Купцы сгехт совершают чудеса мореходства, удивляя прочие народы своей отчаянной смелостью, но главная причина их странствий — это поиски красивых вещей, изготовленных другими людьми. На жаргоне сгехтских купцов и мореходов все эти предметы называются «тынтуквэр». У народа сгехт есть множество легенд об удивительных местах, где можно добыть хороший тынтуквэр. Читают их не как красивые сказки, а как руководство к непосредственному действию, как карту острова, где зарыты сокровища. Естественно, что из всей истории мира Аббае людей сгехт заинтересовало именно существование там красивых вещей, и они не преминули записать эти сведения для потомков.

Атуба Аббае, версия народа сгехт

Давно пора было рассказать об этом, да, вот, дела, дела…

Место есть одно, там тынтуквэр лежит большой. Аймым говорят, он дышать умеет. Непонятно. Зачем тынтуквэру дышать? Великий мастер делал его. Аймым говорят, у него имя разное. Может оно и так. Только не живет он там больше, ушел совсем, так что тынтуквэр никто не сторожит. Да, дела, дела…

Аймым говорят, там зверь живет. Никогда не умирает. Но зверю зачем тынтуквэр? Не будет зверь, даже и волшебный, тынтуквэр сторожить. Отдаст, наверное, если попросить. Зачем убивать зверя, который не умирает, если можно попросить? А если не отдаст, то спать пойдет когда-нибудь, или дела делать. Тогда и тынтуквыр взять можно. Да, дела… Многие барама это место искали, везде были, когда дела делали. Не нашли. Почему не нашли? Думали, хитрят они: нашли и не рассказывают. Пошли аймым спросить, у аймым голова летать ходит, про все дела узнает, но аймым дела не делают, поэтому все нам рассказывают. Они хорошие люди, аймым. Они говорят, что место то далеко на небе. Они нам его показали. Маленькое место, меньше Айма. Вряд ли там много тынтуквэра помещается. Но если хороший, почему бы не взять? Да, вот, дела, дела все. И непонятно, как туда добираться. Наши барама не умеют по небу ездить, да и дела у них есть. Может, потом когда-нибудь научатся, или кто другой туда поедет дела свои делать, можно с ним вместе поехать. Зачем одному по небу ездить, если кто с собой позовет? А место то на небе часто видно, можно у аймым спросить, они покажут. Может, захочет кто эти дела сделать.

Шомго

Шомго — как следует из АТУБО АББАЕ, — те, кто раньше именовались снолли и были сотворены Афуабо. Относятся к категории муммэо, т. к. были сотворены Афуабо, хотя их контакт с ним был весьма непродолжителен. Превратившись в людей, они, конечно, утратили часть своих знаний, но много бесценной информации осталось с ними. Народ шомго живет на Мёшаханланге, их империя с центром в городе Амма является центром цивилизации острова, их влияние распространяется на часть народов, населяющих остров. Это один из немногих народов планеты, освоивший «высокие технологии»: так, например, шомго уже давно изготовляют «телевизоры», но не для приема программ телевидения, которого на Хомана нет, а нечто вроде нашего видео. Ни о каких мифах и преданиях, доступных чтению всякого, кто пожелает, у шомго нет и речи, но их тайные науки рассказывают многое. Мы приведем здесь отрывок из священной книги шомго, предназначенной для знатной молодежи. Другие версии темны, запутаны и утомительны для непосвященных.

Атуба Аббае, версия народа шомго

Айма, Юм, Хито и творение рук Афуабо — вот что заслуживает должного почтения, ибо их слияние породило нас. Не стоит часто произносить вслух эти слова, но следует помнить их. Афуабо заслуживает должного почтения, ибо он — тот, постичь которого не в силах мудрейший. Он — причина нашего рождения, он — чужой в этом мире. Следовательно, мы — чужие в этом мире, но это следует держать в тайне. Люди птихт — наши братья в этом мире, ибо в них частица от нас, но далеко живут они, их повидать невозможно. Не следует грустить об этом, ибо все соответствует предначертанному, и не нам изменить что-либо из предначертанного. Но все же следует помнить о нашем родстве, ибо неизвестно, что может случиться.

Авуа — вот что заслуживает нашего почтительного внимания, ибо там место нашего рождения. О том, чтобы вернуться туда, помышляет каждый из нас неосознанно. Должно сознавать это. Мы не можем вернуться туда, пока остаемся людьми. Есть способ вернуться на Авуа — умереть. Но не следует торопить это событие. Мы не знаем, что ждет нас на Авуа; человек не может знать этого, а мы люди теперь… Известно, что Афуабо нет там, и он никогда не вернется. Хамарах говорил об этом, а он — единственный, кто знал. Теперь его нет с нами, так что некого расспросить подробнее. Известно, что там обитают существа, сотворенные Афуаба, так что, в некотором смысле, они — наши родичи. Хамарах говорил, что красота их неописуема. Неизвестно, живые ли они, в том смысле, в котором живы люди. Наши предки не избирали таких тем для бесед с Хамарахом, так что нет способа узнать об этом сейчас. Но мы весьма сомневаемся, что, будучи людьми, можно постичь все эти вещи.

Следует помнить о том, что Шапитук, исконный хозяин Авуа, пребывает сейчас на Хомана, и время его возвращения на Авуа предопределено. Мы не знаем, сможем ли мы приходить после смерти на Авуа, когда Шапитук ступит на ее землю. Никому не дано знать такие вещи. Но можно пытаться предвидеть их… Мы думаем, что после этого события ничто не останется прежним. Но это дела и заботы других, не пришедших времен.

Хамарах говорил нашим предкам, что мы, шомго, должны научиться ценить и преумножать красоту мира, пока мы живем здесь, на этой земле. Он считал, что это поможет нам потом, когда мы попадем на Авуа. Он считал, что это умение необходимо, чтобы стать гармоничной частью мира Аббае. У нас нет оснований сомневаться в его словах. Многие по молодости лет недоумевают, зачем они, мужчины, должны научиться вышивать, рисовать и мастерить красивые безделушки. Они думают, что это искусство для слабых и старых, а они должны уметь воевать и готовить пищу. Изгоните сомнения из своего сердца: нет занятия более священного для шомго, который когда-нибудь снова станет снолли. По этой же причине, мы не открываем чужим секретов нашего мастерства, но стараемся научиться тому, что известно им, но неведомо нам. Подобного рода знание для нас священно…

Птихт

Народ птихт относится к категории мустамэка. В шапитукской версии Атубо Аббае довольно подробно говорится о том, каким образом возник этот народ. Сведений об этом народе очень мало, т. к. они живут очень замкнуто, не поддерживая с соседями даже торговых взаимоотношений. Немногие путешественники, посетившие земли людей птихт на материке Уган, были радушно приняты на границе, но не допущены вглубь играны. Принимавшие их «пограничники» с искренним интересом выслушивали новости о событиях в других местах, но на просьбы сообщить что-либо о себе отвечали вежливым, но решительным отказом. Одежда и вооружение «пограничников», архитектура и убранство их жилищ говорят о крайне высоком уровне развития цивилизации птихт. Говорит этот народ на смеси масанха и гархнаргского языка, который был родным языком их предков, людей конш. Впрочем, посланцев народа шапитук ожидал иной прием: их не только допустили в столицу, описание которой сохранилось в летописях людей шапитук, но и преподнесли им экземпляр своих Атуба Аббае, видимо, потому, что они были посланцами (и тезками) самого Шапитука.

Версия народа птихт

Что мы помним? Что помнит каждый из нас? Огонь в небе, огонь на земле, потом — ничего, потом — жизнь. Мы родились тогда, хотя были и прежде. Этого никому не понять.

Что мы видим в своих снах? Всегда одно и то же: белые поля, непостижимо прекрасные. Чаши для воды стоят там, и так хороши они, что нет в них воды, ибо она уже не нужна. И много там других вещей, в чем-то подобных этим чашам. И еще нечто другое там, совсем живое и могучее. Это — существо с телом быка. Оно благожелательно с нами. Почему мы просыпаемся? Потому, что нам нет места на этих белых полях.

Что мы знаем? Мы знаем имя: Аббае. Мы знаем, когда-нибудь оно поможет нам наяву найти это место. Странно, но имя это известно многим, даже тем, кто не ищет… Но это — истинное имя. Мы знаем имя Афуабо, но оно никогда не поможет нам ни в чем: он слишком могущественен, чтобы помнить о нас. Впрочем, его имя согревает нам сердце. Это немало. Мы знаем, что ничего не должны делать для него: он не нуждается в нашей помощи. Тем лучше — мы свободны. Мы знаем многие имена и вещи и умеем любить это знание, бесполезное для нас. Впрочем, кто знает, что полезно и что — бесполезно?

Что у нас есть? Многое. Руки наши — руки людей, и они создают лучшее, на что способны руки людей. Это — все, что у нас есть, нам не делали даров. Но этого вполне достаточно.

Кто мы? Мы хотели бы знать это. Мы знаем многое из того, что интересует нас меньше. Нам кажется, что мы не чужие в тех местах, которые видим во сне. И мы не чужие здесь, на Хомана. Вот что удивительно. Мы красивы, но не так, как те чаши для воды из наших снов…

Во всяком случае, существо с телом быка бродит по дивным полям Аббае, чаши для воды стоят на его пути. Афуабо, творец непостижимого пребывает в месте, отведенном для его пребывания, огненный дождь проливался однажды на землю Угана, мы встретились с ним. С тех пор имя нам — птихт. Это достоверно.

Ансафа

Народ ансафа был рожден на материке Уган. Относится к категории муммэо, т. к. был создан большим семейством братьев-богов, детей одной Великой Матери Барфикансоф, Состоит этот народ из очень большого количества племен, в настоящее время, когда часть этих племен переселилась на Мёшаханланг, а часть — покинула родные места и скрылась из виду, невозможно даже назвать точное число племен ансафа. Известно только, что каждый из детей Великой Матери Барфикансоф создал по племени. Внешний вид представителей разных ансафских племен схож, а обычаи, темперамент и традиции разнятся, т. к. полностью зависят от полученного от Создателя «воспитания». В настоящий момент нас интересует племя ашифа — одно из четырех племен народа ансафа, осевших на Мёшаханланге. В свое время они были спутниками Хамараха, вместе с ним пересекали океан Хима, путешествуя с Угана на Мёшаханланг. Приехав на Мёшаханланг, племя ашифа поселилось вместе с народом шомго, многие выдающиеся представители этого народа были ближайшими помощниками и сподвижниками Хамараха, так что среди придворной знати империи шомго людей ансафа в то время было даже больше, чем самих шомго. После смерти Хамараха ансафская знать, несмотря на свои огромные заслуги перед империей, утратила свое, столь высокое при Хамарахе, положение, после чего племя ашифа предпочло покинуть империю шомго и поселиться отдельно, неподалеку от других племен ансафа, живущих на Мёшаханланге. Нельзя сказать, чтобы отношения между четырьмя ансафскими племенами складывались безоблачно, но эта история к Атуба Аббае отношения уже не имеет. Так, или иначе, но общаясь с Хамарахом, люди ашифа получили от него некоторые сведения о мире Аббае и запечатлели их в присущей всему народу ансафа лаконично-поэтичной форме.

Версия племени ашифа народа ансафа

Сначала было все, но не облеченное плотью. Великая Мать Барфикансоф помнит те времена, больше — никто.

Потом не стало ничего.

Потом опять появилось все, но уже облеченное плотью. Барфикансоф помнит те времена, их помнят и другие. Эти времена еще не закончились.

Далеко от нас земля есть. Это земля, хотя мы считаем ее светилом.

Двое Великих боролись за право быть в том месте, ибо оно — хорошее место. Один, тот что жил там долго, должен был уйти. Второй остался, чтобы уйти оттуда чуть позже. Но перед тем как уйти, он родил многих, и они живут среди нас.

Теперь это место пустует. Но это по-прежнему хорошее место. Есть люди, которые попадут туда, есть такие, кто никогда не увидит его. После, когда-нибудь, тот, кто жил там раньше, вернется туда, многое произойдет потом.

Есть много тайн в том месте, но кто мы такие, чтобы разглашать тайны, доверенные нам!

Бунаба

Народ бунаба относится к категории муммэо, т. к. имеет своего Создателя по имени Варабайба. Некогда Варабайба был весьма могущественным существом, из тех, что не снисходят до такой суеты, как сотворение человека. В недобрый для себя день он вступил в неравную битву с себе подобными, но был не уничтожен, как хотелось бы его противникам, а как бы «контужен». Он утратил большую часть своего могущества, память о прошлом (за исключением бессвязных образов, мелькающих порой в его сознании) и отчасти — способность к высшей форме мышления, так что его логика сейчас очень близка к человеческой. По большей части он сам не понимает, как ему удается делать то, что он делает. Созданный им народ бунаба отдает должное своему Создателю: слегка его побаивается, но не особенно ему доверяет и нередко решает все по-своему, не очень-то прислушиваясь к воле своего Творца, который любит, балует и никогда не наказывает их. Былые амбиции, живущие в воспаленном сознании Варабайбы, требуют, чтобы сотворенные им бунаба рано или поздно завоевали весь мир (для удобства общения с покоренными народами он даже выучил их всеобщему языку Масанха), но к его величайшему сожалению, люди бунаба, достаточно агрессивные и воинственные, являются законченными домоседами, так что весь мир им и даром не нужен. Созданный Варабайбой вскоре после бунаба народ сибельтуунги был наделен Творцом страстью к путешествиям, которую удовлетворяет, постоянно переезжая с одного на другой из трех принадлежащих им островов. Так что желание Варабайбы завоевать мир руками своих созданий вряд ли когда-нибудь исполнится. Единственное, что он может предпринять — это создавать все новые и новые племена бунаба, но почему-то не везде это ему удается. Говоря откровенно, это удалось Варабайбе только дважды: на Хомайских островах, прилегающих к материку Мурбангон, и на Мешаханланге, где и живут люди бунаба, охотно воюющие иногда с ближайшими соседями (исключительно для того, чтобы убедиться в своем превосходстве), но совсем не одержимые идеей завоевания новых территорий.

Отношения между бунаба и их Творцом складываются несколько нетрадиционно: Варабайба любит появляться среди бунаба неузнанным, в одежде простого человека из касты памага, любит он порой внезапно раскрыть свое инкогнито. Народу своему он рассказывает многое, намеренно (или из-за своей «контузии») смешивая правду с немыслимой ложью. Люди бунаба давно раскусили своего Создателя и, на всякий случай, не слишком-то верят всем его историям, которые, несмотря на свое неверие, любят, как любят многие из нас с вами увлекательные сказки. Так же (то есть с недоверием) отнеслись бунаба и к истории про Аббае, но записали и сохранили ее, так, на всякий случай.

Версия народа бунаба

У Варабайбы в хозяйстве еще мир есть. Большой мир, красивый. Он там живет иногда, присматривает за хозяйством. У него там помощники есть, но не рабы и не сыновья, просто чужие люди помогают ему зачем-то. За большую плату, наверное. Один из них просто сторожил все хозяйство и записывал, где что случается. А потом Варабайба другого помощника нанял, тот красоту навел, и скотину завел, богатство появилось. Хороший помощник оказался, поэтому первого прогнали — зачем он нужен теперь! А потом и второго прогнали: и так все хорошо стало, зачем еще что-то делать! А когда Варабайбы там нет, за хозяйством скотина присматривает, она умная оказалась, эта скотина, и платить ей не надо ничего! Вот умеет же Варабайба хорошо устроиться!

Зифт

Народ зифт жил на отдаленной оконечности материка Мурбангон в течение второго, третьего и, отчасти, четвертого шумало. Относится к категории муммэо, т. к. был сотворен богом Бангара. Шапитук утверждает, что появление людей зифт — следствие спора братьев-богов Бангара и Унгаба. Они одновременно создали по народу: Бангара — зифт, а Унгаба — кугуя, поселили их на разных материках (кугуя жили на Угане). Все это было проделано с простой целью: проверить, у кого получится лучше. Поскольку братья-боги так и не смогли установить четких критериев, с помощью которых можно было бы определиться на расплывчатой шкале «хуже — лучше», кто победил в споре — непонятно. Известно, что в определенный момент им это все наскучило, и они оставили сотворенные ими народы на произвол судьбы, после чего наступил закат обеих цивилизаций. Народ зифт исчез с лица земли вовсе (хотя некоторые его представители, судя по летописям многих народов Хомана, нашли свою судьбу в других землях, и их потомки пережили свою цивилизацию на многие века). Народ кугуя последовал последнему дружескому совету своего бога, пережил «второе рождение», каким-то образом переродившись на Мёшаханланге с помощью тамошних деревьев, и обрел новые жизненные силы в родстве с этими деревьями. С нашей, человеческой, точки зрения они явно «деградировали», но эта точка зрения не всегда оказывается единственно верной. Вернемся к народу зифт. Свою часть информации о мире Аббае они получили от своего создателя Бангара, который, как достоверно известно, незадолго до того как покинуть свои творения, побывал на Авуа в компании своего брата Унгаба (который, очевидно, оказался менее разговорчивым: в обнаруженных людьми шапитук древних летописях кугуя никаких упоминаний об Аббае нет). Цивилизация зифт была одной из самых странных на Хомана, известно, что их города выглядели как пустыни со странными нагромождениями колонн, в которых и жили люди зифт. До сих пор на планете можно встретить остатки чудовищного результата их научных изысканий: искусственных людей гагагынэрга, которых зифт выращивали из неких «грибниц» для военной службы и хозяйственных работ. Зифт были оригинальны во всем. Их версия хроник Аббае тоже разительно отличается от прочих, которые, в большинстве своем, содержат большее или меньшее количество одной и той же информации. Ценность для зифт представляла не сама информация, а общение с Бангара.

Версия народа зифт

Сорок восемь тысяч пятьсот тридцать четвертое пришествие Бангара

…Бангара вернулся, как всегда возвращается, при свете Хито. Он не любит приходить, когда больше светил на небе. Мы увидели Его и пришли к Нему. Мы были счастливы, как всегда счастливы в Его присутствии. Бангара говорил с нами, сначала Он спросил нас о наших делах. Как нам показалось, Он был доволен. После Он рассказывал странные вещи, а мы записывали, как всегда записываем его слова. Бангара был далеко, там, куда нам не попасть, но что для Него расстояния! Он долго рассказывал нам о красоте тех мест, и сказал, что было бы неплохо, если бы мы могли сделать такую красоту. Как мы поняли, там не было величественных колонн, уходящих в небо, но было нечто лучшее. Вот чего мы не можем понять. Там было два мира, выращенные, подобно двум цветкам; один мир — для веселья, другой — для отдохновения. Но это как раз понятно. Может быть, когда-нибудь и мы сможем выращивать миры, как выращиваем людей, всему можно научиться, если иметь такого учителя, как Бангара! Вероятно, те миры были чудо как хороши, ибо они понравились Бангара. Так что мы испытали сожаление, что не можем отправиться туда. Там были следы чужого присутствия. Бангара сказал, что некогда на Авуа побывали великие Боги, но теперь их там нет. Бангара предпочел мир, предназначенный для отдохновения. Он остался там, и пил дивное вино из раскрашенных чаш. Он был не один там, с Ним был Его младший брат, который составлял компанию Бангара в Его странствиях. И вышел зверь к тому месту, где пребывал Бангара. И показалось братьям, что это — просто зверь, обитатель здешних мест. И зверь склонился перед Бангара и предложил себя Ему в пищу. И Бангара убил зверя, и отведал его мяса, и дал отведать Своему брату. И сочли братья превосходной эту пищу, и съели все без остатка, и запили вином. После обнаружил Бангара этого зверя, который стоял перед Ним и смеялся. И оцепенение охватило братьев, а зверь отвернулся и ушел туда, откуда явился. И испытал Бангара опустошенность, неведомую Ему ранее, и покинул те места, и брата Своего взял с Собой. И сказал нам Бангара, что нечто случилось с Ним, ибо тот зверь был Богом, ранее неведомым. Но что случилось и зачем, Бангара не знает. Он велел нам ждать Его следующего пришествия, может быть, к тому времени Он поймет, что произошло.

Сорок восемь тысяч пятьсот тридцать пятое пришествие Бангара

Бангара снова явился при свете Хито, светел был Его лик, о многом говорил Он с нами, спрашивал о наших делах и остался доволен. И мы были счастливы, как всегда счастливы быть рядом с Ним. И Он сказал нам, что постиг природу того дивного зверя, которого съел в далеком мире, который смеялся и ушел после того, как был съеден. Бангара сказал, что это событие — великое благо, что многое переменится теперь для Него. После Бангара завел речь о других делах, поскольку считал, что случившееся непостижимо для людей, даже для нас, людей зифт…

Пуркено

Люди пуркено относятся к категории Мараха, живут на Хомана с начала времен, пользуются масанха, с остальными обитателями планеты общаются редко и нерегулярно (видимо, у людей пуркено свой, особый путь). Известно, что пуркено весьма сведущи в «прикладной магии», возможно, знания их в этой области еще более обширны, но они не склонны это афишировать. Среди просвещенных народов Хомана пуркено знамениты, главным образом, своими прекрасными лирическими песнями о любви, которые помимо сугубо эстетической ценности известны как безотказное «приворотное средство». Существование мира Аббае, о котором пуркено узнали каким-то одним им известным образом, послужило для пуркено поводом создать очередную любовную песню, в которой отношения между действующими лицами интерпретируются весьма оригинальным образом.

Версия народа пуркено

Говорю вам, вы не слышали еще о такой любви!

Была земля и было существо, любившее ее больше жизни.

И земля отвечала ему любовью.

Пришел другой, прекрасный обликом, и полюбила земля другого.

Плачьте о том, кого разлюбила земля!

Он ушел, чтобы не мешать новому счастью своей любимой.

Говорю вам, вы не знаете подобной любви!

Плачьте о том, кто ушел!

Но сын есть у той земли, сын обоих отцов, сын обоих, кого она любила.

После ушел и другой, ликом прекрасный.

Плачьте о земле, оставленной без существа для любви!

Но сын резвится, сын обоих существ, которых любила земля.

Говорю вам, вы не слышали еще о такой любви!

Первого своего, изначального мужа ждет та земля.

Плачьте о нем, не знающем о своем счастье!

Расскажите ему, что его ждет земля, любящая, как в первый свой день!

Найдите его, расскажите ему обо всем!

Говорю вам, вы не знаете подобной любви!

Хо

Народ Хо известен нашему читателю гораздо лучше, чем другие народы, т. к. он был первым из народов Хомана, о котором мы подробно рассказали широкой зрительской и читательской аудитории, так что у многих наших зрителей даже сложилось представление, что Хо — единственный созданный нами народ. Разумеется, Хо — не единственные и не «самые главные» обитатели этой планеты, но народ этот, безусловно, очень интересен. Относится к категории муммэо, т. к. сотворен богом Мотеоке, о чем подробно говорится в изданном нами «Адирабано Хо». Цивилизация Хо очень самобытна для планеты Хомана, народам которой вообще не присущ одновременно праздный и беспокойный дух, каковым обладает этот народ, избалованные дети своего Создателя. Цивилизация Хо относится к довольно развитым, но лишь в последние несколько веков им потребовалось начать затрачивать для этого какие-то усилия, в течение долгого времени знания они получали «на блюдечке», разумеется, именно те, которые, по мнению их Создателя, они должны были иметь. Язык Хо — не масанха, это собственный язык Хо, дарованный им Мотеоке. Знания о Вселенной у этого народа почти отсутствуют, даже их карта Солнечной системы разительно отличается от соответствующих действительности карт других, порой не таких цивилизованных, народов Хомана. Видимо, их Создатель Мотеоке считал, что такого рода знания не нужны его народу. Сведений о мире Аббае у Хо долгое время не было никаких. Но совсем недавно к народу Хо вернулся легендарный герой древности Сцарак, сын маруха племени шуак-шуо Гармагара. В свое время ему за исключительную храбрость, проявленную в войне шуак-шуо с народом кугуа, была подарена некая мистическая вещь, названная в летописях Хо «лестницей на небо». Что бы это ни было, с помощью этого магического предмета Сцарак исчез на время, за которое успело смениться несколько поколений. Когда он вернулся, выяснилось, что он посетил многие странные миры, обобщенно называемые людьми Хо «Изамга», то есть — Небо. Рассказы Сцарака об увиденном были тщательно записаны его соплеменниками, которые, по их собственному признанию, «мало что в них поняли», но сохранили речи Сцарака для потомков. В частности, в речах Сцарака упоминается и мир Аббае. Ниже мы приведем отрывок из его рассказа, имеющий непосредственное отношение к Аббае.

Версия народа хо (речи Сцарака)

…После было так. Я пребывал с небесными маобами некоторое время, потом они услали меня, говоря, что дело героя — узнавать мир и испытывать судьбу, а не коротать время с женщинами. После прощального татамуги я отправился узнавать мир и испытывать судьбу, как они и хотели. Не было там привычного хода времени, потому не знаю, долго ли я бродил, но пришел в место, показавшееся мне пустым. Я сидел там в молчании и вкушал отдых. Моя Лестница не желала вести меня дальше, я подумал, что она желает, чтобы я отдохнул. Но я не нашел в том месте ничего, необходимого для татамуги. Некоторое время я сидел, не зная, что мне делать. Потом я увидел, что это место не было таким уж пустым. Там было много вещей, красивых, но слишком больших, чтобы взять их себе. Они то появлялись, то исчезали, были то близко, то далеко. Я смотрел на них долго и уже не огорчался, что невозможно устроить татамуги. Потом пришел зверь, похожий на того, что мы зовем цем, но огромный и совсем другой. Порой я думаю, что это был не зверь, а человек или бог. Я до сих пор не понимаю, кто это был. Он говорил со мной, но я не помню наших бесед, хотя тогда мне казалось, что я понимаю его речи. Он предложил мне угощение, но татамуги не устраивал, а просто смотрел, как я ем. Мне показалось, что я могу здесь оставаться сколько захочу. И я остался и бродил среди красивых вещей, то ускользающих от меня, то подкрадывающихся в тишине. Но они не были опасны. Однажды я забрел далеко и видел огромное дерево. Других деревьев я там не встречал, хотя это место не было пустыней: что-то там, наверное, росло. Дерево было радо мне и говорило со мной, я сам не знаю, каким образом. Оно угощало меня, но татамуги не устраивало, видно, такие уж в тех местах странные обычаи. Потом моя Лестница согласилась вести меня дальше, я понял, что пребывание мое в тех странных местах закончено, и ушел. До сих пор не понимаю, что это было за место: Изамга, но без Мотеоке. Но не Аймири-Беу, это уж точно!

Хабода

Народ хабода относится к категории мараха, живет с начала времен на островах возле материка Мадайк, его «специализация» — мореходство и торговля. Живя неподалеку от народа шапитук, люди хабода имели возможность неоднократно общаться с самим Шапитуком, который с симпатией относился к гостям, охотно сообщающим интересующие его сведения, собранные во время путешествий в далекие страны. Кое-что и он им рассказывал, так что народ хабода обладает сведениями из первых рук, хотя далеко не такими подробными, как люди шапитук, живущие рядом с Шапитуком постоянно. Правда эти практичные предприниматели и отважные мореходы не являются любителями литературных упражнений, так что записали они еще меньше, чем узнали. Такой краткий конспект для потомков получился.

Версия народа хабода

1. Сначала все создавалось, и Шапитук помогал всему создаваться.

2. Потом Шапитук сидел на Авуа и все записывал, что где происходит.

3. Потом на Авуа пришел Афуабо, великий волшебник и бог, и все там сделал по-своему, и родился бык волшебный и Божественный, а Шапитук уехал на Хомана к людям шапитук, потому что у них общее имя.

4. Потом Афуабо сделал каких-то людей, и тоже услал жить к нам на Хомана зачем-то…

5. Потом к Афуабо пришел Друг и увел его с собой куда-то далеко.

6. Теперь на Авуа хорошо и никого нет из волшебников и Богов, кроме того быка.

7. А еще до Афуабо у нас было два Светила, а теперь — три. Это — его рук дело.

Трагол

Народ трагол относится к категории Мараха, как и хабода, являются ближайшими соседями народа шапитук (живут на той половине материка Мадайк, которую мы бы назвали южной, на Хомана же понятия «четырех сторон света», как мы уже говорили, нет). Как и народ хабода, имели возможность общаться с самим Шапитуком, который великодушно развлекал их рассказами о мире Аббае. Народ трагол не специализируется на литературном творчестве, но кое-что из узнанного они записали.

Версия народа трагол

У людей шапитук человек Шапитук живет. Не человек, конечно, а бог. Или почти бог. Мудрый очень. Но хороший человек, не зазнается. Гостеприимный. Всех угощает, новости спрашивает, истории рассказывает. Не истории, конечно, а одну историю. Про место на небе историю. Там его дом. Но он ушел оттуда, потому что там непорядок какой-то случился. Большой Бог пришел и непорядок учинил. Потому Шапитук и ушел, сын его там остался. Не сын, конечно, а существо некое, с которым у Шапитука какое-то родство близкое. Теперь тот Большой Бог тоже ушел, а непорядок остался. Шапитуку надо туда идти, порядок наводить, да неохота ему пока что, нравится ему на Мадайке. А там сын пока присмотрит.

Может, потом пройдет…

Сагуньба

Народ сагуньба относится к категории хурмангара. Интересен тем, что, по выражению жителей Хомана, «обрел душу». Напомним, что тайные науки Хомана говорят, что люди хурмангара, в отличие от прочих категорий народов, души не имеют, после смерти исчезают навсегда (как происходит с нами по мнению атеистов). Но достоверно известно, что любой из хурмангара может «обрести душу», т. е. «заработать» ее путем неустанной духовной практики. (Конкретные рецепты неизвестны.) Сагуньба обрели душу все вместе, весь народ одновременно, после чего исчезли из мира. При жизни этот народ не создал никакой цивилизации, примечателен был тем, что не жил оседло, а находился в бесконечном «турпоходе», скитаясь без видимой цели, не останавливаясь нигде, как бы хорошо их ни принимали, предпочитая тяжелые путешествия в горах. В странствиях своих сагуньба пели одну бесконечную песню, отрывки из которой записаны в разное время летописцами разных народов. Один из этих отрывков явно повествует о мире Аббае, хотя совершенно непонятно, каким образом сагуньба могли узнать о нем.

Версия народа сагуньба

Верх.

Ты, человек, иди вверх.

Иди себе и иди.

Там небо, а над небом — другое небо.

Туда иди, человек.

Ты не придешь туда, но ты иди себе,

иди на это небо.

Дерево на небе живет.

Не ищи на нем плодов для еды.

Ничего не ищи там, на небе.

Зверь на небе живет.

Не ищи в нем еды, не ищи в нем ничего, человек,

даже если ты — охотник.

Люди живут на небе.

Не ищи с ними беседы,

они ничего не знают такого,

что нужно тебе, человек.

Иди себе дальше, вверх, человек,

Иди вверх, мимо этого неба.

Вурундшундба

Народ Вурундшундба (Вурынгшунда) относится к категории Мараха, живет на материке Мурбангон с начала времен. Особенного интереса заслуживает функция, которую они выполняют на Хомана: эти люди владеют совершенно особой магией, неизвестной другим Мараха. Вурундшундба заранее распознают, какие люди из категории Рум-тудум могут появиться на Хомана. Если они считают, что грядущие гости обладают потенциалом, опасным для дальнейшего гармоничного развития планеты, они проделывают ряд непостижимых действий, в результате которых пришельцы «накладываются» на какой-нибудь из народов, исконно обитающих на Хомана (предпочтительнее всего хурмангара, т. к., по мнению Вурундшундба, терять тем нечего, а обновление им не повредит). Так появились некоторые народы из категории асайя (см. выше, комментарии к Атуба Аббае, версия народа шапитук). Результаты получаются по большей части странные, но гармонию мира Хомана, действительно, не нарушают. Тайные знания людей Вурундшундба необъятны, но делиться ими с кем-либо они не стремятся. Впрочем, с людьми шапитук, путешествовавшими по Мурбангону в поисках «исторических фактов», они были до некоторой степени откровенны и поведали им свою, не лишенную некоторого сварливого цинизма, версию Атуба Аббае.

Версия народа вурундшундба

Знаем мы Авуа. Маленькая планетка, а беспокойства от нее больше, чем от всего Бахиэ! Знаем мы вашего Шапитука, не смог порядок защитить, смылся на Хомана, а этот Афуабо, «великий герой», там хозяйничал. Нахозяйничал! Врата между мирами нараспашку оставил, теперь всякая дрянь сюда прет отовсюду, все, кому не лень! А мы тут отдувайся!

Все эти боги непостижимые, от них одни хлопоты. Оттого, что у нас с вами в доме миска разбилась, мир не перевернется. А у них весь мир — дом. И бьют они свои миски, и до нас с вами им дела нет! Афуабо этот, слышали мы, там людей поселил. Отродясь такого не было, чтобы жили люди на Авуа! А он повеселился! Что теперь с ними делать? Мы на Авуа ничего делать не можем, у нас и на Хомана дел хватает, особенно теперь, когда поперло сюда всякое! Так что пусть ваш Шапитук отрывает свою задницу от подушек, так ему и скажите! Дома у него безобразия творятся, надо что-то делать! А то, что красиво там, мы и сами знаем. Красоту можно оставить, мы — за! Ворота вот только пусть запрет, как было, а красота, она пусть будет! Может, кто из нас после смерти туда попадет, кто знает!

Примечания

1

Демон! Точно! Черт побери! (кунхё)

2

Именем моим налагаю заклятие на эту дверь, и демону не преодолеть ее. Да будет так! (кунхё)

3

Следует иметь в виду, что время описываемых здесь событий — насколько в данном случае вообще уместно говорить о «времени»! — приблизительно совпадает с периодом, описанным в начале повести «Жертвы обстоятельств». Автор предпочитает ограничиться этим замечанием и не ввязываться в долгую метафизическую полемику о природе времени etc. Вместо этого он позволит себе коротенькую цитату из области прикладной лирики: «Всегда есть другое время»…

4

Демон (кунхё).

5

В мире Хомана действительно три дневных светила, лишь одно из которых — желтая Айма — является солнцем в привычном понимании этого слова, т. е. звездой. Второе «солнце» — это планета Юм, целиком состоящая из неизвестного светящегося металла, а бледно-голубое «солнышко» — это спутник Хоманы, маленькая планета Уава, которая обладает необъяснимым свойством отражать свет Аймы и Юма в дневное время. Два других спутника — Вон Рао и Авуа — появляются в небе ночью, в точности, как наша Луна.

6

Тайные науки мира Хомана подразделяют всех без исключения обитателей этой планеты (людей, животных, птиц, растения) на десять категорий, в соответствии с их происхождением, предназначением и врожденными свойствами. Не удержусь от искушения изложить обрывки кое-как усвоенной мною причудливой информации. Поскольку в то время я еще прихварывал антропоцентризмом и интересовался по большей части людьми, речь здесь пойдет о людях. Добавлю только, что все нижеизложенное в той или иной степени относится и к другим формам органической жизни.

Хурмангара («жители», «обитатели») — очень большая группа народов. Хурмангара существовали с начала времен, как некая данность, отсюда и термин «жители». Ни выдающимися способностями к чему-либо, ни особой одухотворенностью хурмангара не обладают, причем люди нередко уступают в интеллектуальном и духовном развитии животным и растениям хурмангара, которые, по крайней мере, обладают врожденным, естественным чувством гармонии с окружающим миром. Люди хурмангара ведут в основном физиологическое существование. Деление единого народа на более мелкие группы у хурмангара происходит довольно часто, но, как правило, не по причине сознательных миграций или массового следования за «вождями», а как результат случайного «разбредания» по обширным пустынным территориям вследствие неумения ориентироваться на местности. Живут хурмангара где придется, часто используют для жилья естественные природные образования (дупла, пещеры). Некоторые, самые способные, все-таки строят себе жилища, не блещущие архитектурными излишествами. Орудия труда и войны используют самые примитивные (если вообще используют). Познаний в науках или в магии у них отродясь не было. Вследствие наблюдений за природными явлениями у хурмангара иногда возникают суеверия или примитивные религии (например: дождь идет — большой человек с неба мочится). На пользу хурмангара нередко шел контакт (или даже смешение) с другими, более развитыми народами, которые обычно используют их как слуг, а иногда и просто бескорыстно просвещают. Впрочем, многим хурмангара не помогло даже покровительство добросердечных Мараха. Остается добавить, что из этого правила, как из любого другого, есть исключения. В качестве блестящего примера мне привели загадочных шаманов Аймым и просвещенных горцев Хутуфьялфа, поэтому можно заключить, что положение хурмангара не является безнадежным.

Мараха («Хозяева»). Как и хурмангара, существовали в мире Хомана с начала времен как некая данность. Общая численность людей, и животных, и растений Мараха очень невелика, но они довольно равномерно расселились по всей планете. Считается, что Мараха рождены для того, чтобы пользоваться всем, что есть в мире Хомана и одновременно присматривать за порядком в этом мире, как за порядком в своей душе, — отсюда и термин «хозяева». Насколько я понял, все без исключения Мараха от рождения обладают выдающимися способностями, особенно в области загадочной магии мира Хомана, и отличаются от обычных людей куда больше, чем мы можем себе вообразить, хотя иногда иллюзия сходства бывает почти полной. В то же время, каждый народ Мараха следует по своему собственному пути, и нередко избранный путь оказывается тупиком — по крайней мере, так говорят сами Мараха.

Апела («из зверей рожденные») — немногочисленная группа народов (насколько я понял, в данном случае речь идет только о людях), объединенных одним-единственным сходством: так или иначе, они произошли от животных, обитавших в мире Хомана. В этой книге будет немного рассказано об уллах — мне говорили, будто их предками были юплы. Верится с трудом, хотя определенное внешнее сходство имеет место…

Рум-тудум («чужие») — главный признак этой группы народов (и отдельных личностей): они никак не связаны с миром Хомана узами рождения. Чаще всего появление Рум-тудум — результат колдовства или следствие особого состояния Вселенной, при котором происходит своего рода «обмен между Мирами» (сей процесс не имеет ничего общего с романом Френсиса Карсака «Робинзоны космоса»). Культура Рум-Тудум, какой бы она ни была, всегда очень своеобразна и не похожа на культуру других народов мира Хомана. Ярким примером Рум-Тудум являются альганцы и прочие обитатели Земли Нао, да и я сам побывал там именно в качестве «Рум-Тудума».

Асайя («преображенные») — это народы, изначально жившие в мире Хомана, но преобразившиеся под влиянием Рум-тудум или при воздействии особого рода «эманаций», которые местные Мараха называют «дыханием Вселенной». Иногда такие чудеса происходят стихийно, иногда в результате вмешательства непоседливых божеств или хлопотливых Мараха. К категории Асайя, в частности, относятся описанные в этой книге страмослябы: говорят, Мараха Вурундшундба зачем-то скрестили дикое племя местных хурмангара с призраками каких-то безумных язычников восточнославянского происхождения.

Муммэо («дети богов») — группа народов, рожденных богами. Каждый такой народ имеет своего конкретного создателя (или группу создателей). Положение их личного демиурга в сложной иерархии богов, а также цель, ради которой был сотворен тот или иной народ, полностью определяет интеллектуальный уровень, духовные стремления, исторический путь и мировоззрение «детей богов». К Муммэо принадлежат описанные в этой книге бунаба, а также мельком упомянутые гархнарги, сибельтуунги, ансафа и хо.

Коши («пасынки богов») — Коши может стать любой народ или группа людей, или даже отдельный человек, если они вступят в тесные отношения с кем-то из обитающих в мире Хомана богов, который при этом не является их создателем.

Айоши («обласканные») — их судьба подобна судьбе Коши, но в качестве опекуна здесь выступает не божество, а один из высокоразвитых народов (чаще всего Мараха).

Хамба («полукровки») — эти народы (или отдельные личности) возникают в результате смешения двух или более разных народов. Насколько я понимаю, самые сообразительные ребята, с которыми мне довелось встретиться в Земле Нао, были Хамба, поскольку родились в результате смешения местной знати, все представители которой являются Рум-Тудум, и местных жителей хурмангара.

Мукаса («не настоящие») — гомункулы или «терминаторы», как вам больше нравится. Результат развития технической (или скорее магической) мысли других обитателей Хомана. Сам я таких не видел, но мне рассказывали о неких «гагагынэргах», которых сделали Калги — печально известные Мараха, которые умудрились организовать свою жизнь настолько неправильно, что их настигло поголовное безумие, а потом они исчезли с лица земли.

7

Рандан. — В каждой области Земли Нао есть свой правитель — Рандан, своего рода наместник правителя Ванда. Рандан обладает почти неограниченной властью над вверенной ему территорией, и только особо важные дела обязан выносить на суд Ванда. Рандан избирается только из касты Руи (о высших кастах Земли Нао подробно рассказывается в комментариях к слову «шархи».

8

Сох — эта таинственная каста возникла в те времена, когда Урги решили уйти под землю. Они собрали небольшую группу наиболее способных людей, которых удалось отыскать среди местного населения, и обучили их некоторым тайным знаниям, для того, чтобы те могли поддерживать порядок на поверхности, а также выполнять многочисленные капризы Ургов. Внутри касты Сох существует строгая иерархия, и место каждого члена касты определяется исключительно в соответствии с его природными склонностями.

Кинхэшина — наиболее близкие к Ургам из всех Сох, только они общаются с Ургами лично. Кинхэшина передают остальным Сох приказы и пожелания Ургов, а также несут своеобразное «дежурство», наблюдая и контролируя все, что происходит в Земле Нао, в том числе и действия остальных Сох. Все Кинхэшина в полной мере обладают тайным знанием и необычными способностями, несвойственными обычным людям. Никаких личных связей с внешним миром не имеют.

Зиг-Злик — своего рода «специалисты по паранормальным явлениям». Изучают все «непонятное», в частности «демонов» Рум-тудум, то и дело объявляющихся в Земле Нао, используют их в своих целях, если это возможно, или борются с ними, если считают, что это необходимо. Тесно связаны с Кинхэшина, т. к. также интересуются почти исключительно «тайным знанием», пренебрегая прочими сторонами жизни. Являются их непосредственными помощниками, своего рода «лаборантами». Чаще, чем другие Сох, рано или поздно становятся Кинхэшина, поскольку это — закономерный результат их деятельности. Кстати, именно Зиг-Злик помогали альганцам освоиться в новом Мире после того, как те появились в Земле Нао. Зиг-Злик долго дружили с альганцами, поскольку те делились с ними своими знаниями, но постепенно, по мере того как альганцы деградировали, Зиг-Злик утратили к ним интерес.

Хаа’хха — главные специалисты по контактам Сох с внешним миром. «Учителя», «дипломаты», своего рода «высшие судьи» и т. п. для всех жителей Земли Нао Хаа’хха держат своеобразную «высшую школу» на одном из островов в заливе Шан, где отбирают будущих учеников для своей касты, а также — подходящих кандидатов для обучения «свободным профессиям». Они же и обучают отобранных учеников. Хаа’хха официально сообщают жителям Земли Нао новые законы, созданные в связи с пожеланиями Ургов. В случае необходимости активно вмешиваются в политические и даже внешнеполитические дела.

Габара — соглядатаи, крупные специалисты по сыску, маскировке и т. п., своего рода «тайная полиция». Следят за порядком в Земле Нао. В случае необходимости вызывают Хаа’хха для переговоров или Хинфа для расправы.

Хинфа — убийцы. Обычно приходят по вызову Габара, согласованному с кем-нибудь из Хаа’хха, Зиг-Злик или даже Кинхэшина — в зависимости от сложности ситуации. Могут убивать не только оружием, но даже взглядом. Хаа’хха, Зиг-Злик и Хинфа равноправны между собой: каждый занимается своим делом, к которому имеет врожденный талант. Если со временем личные склонности меняются, меняется и профессия. Каждый из них может стать Зиг-Злик или даже Кинхэшина, если выяснится, что теперь они могут быть более полезны именно в таком качестве.

Хак-зай — ученики. Обучение длится неопределенное время (от года до нескольких десятков лет), в зависимости о способностей ученика. Во время обучения проходят «стажировку» в подземных владениях касты Сох, где выполняют все подсобные работы, поэтому у Сох нет необходимости брать слуг со стороны.

9

Хинфа — см. выше, примечание к «Сох».

10

В переводе с языка кунхё это восклицание означает: «Хорошо! Да будет так!» Но дословный перевод не способен адекватно передать эмоциональное содержание фразы, поэтому здесь и далее автор намерен воспроизводить это характерное восклицание в его первозданном виде.

11

Гремблех — волшебный жезл, с помощью которого все члены касты Сох могут мгновенно связаться друг с другом.

12

Шархи — знать Земли Нао делится на следующие касты:

Руи (высшая каста, на общем собрании которой выбираются местный правитель — Ванд). В зависимости от общественного и имущественного статуса Руи, в свою очередь, подразделяются на Мон Руи — «первые среди равных», элита, сливки касты, состоящие на службе у Ванда, из Мон Руи выбирают Рандана; Хру’бар — богатые собственники, не состоящие на службе у Ванда и не принимающие активного участия в государственных делах; Э Руи Хаг — младшие сыновья и дочери Руи, не обладающие собственностью и слишком молодые (или недостаточно способные) для того, чтобы занимать высокую государственную должность. Они часто состоят на службе в войске Ванда или просто куролесят, шатаясь по всей Земле Нао и затевая ссоры с владельцами замков, а иногда становятся храбрыми путешественниками, открывателями новых земель, или просто уезжают жить в другие земли (в частности, среди халндойнской знати много потомков Э Руи Хагов из Земли Нао.

Хиурра — несколько менее знатные, чем Руи. В основном это выражается в том, что ни один Хиурра, каким бы великим человеком он ни был, не может стать Вандом. В зависимости от общественного и имущественного статуса Хиурра подразделяются на Ман Хиурт (то же, что и Мон Руи в касте Руи, из числа Хиурра выбирают Эстёров); Рон Хёрра (богатые собственники) и Эхиурхаги (безземельные младшие сыновья).

Шархи — еще менее знатные. Насколько я понял, среди Шархи никогда не было приличных колдунов (прежде в Земле Нао умение колдовать являлось одним из основных признаков знатности рода, но сейчас это искусство — привилегия единиц). В зависимости от общественного и имущественного статуса Хиурра подразделяются на Мюн Шархр (шархи, приближенные к Ванду, из Мюн Шархр выбирают Пронтов); Шархба (владельцы скромных замков, больше напоминающих зажиточные хутора); Шнарк (младшие сыновья) и Шхиа (младшие сыновья младших сыновей, то есть перекати-поле как минимум во втором поколении).

Кранди — «знатность» Кранди выражается только в том, что они не являются людьми хурмангара. Они подразделяются на Сондэ (те, кто состоит на службе у знатных людей, чаще всего в качестве гвардейцев, оруженосцев, или телохранителей) и К’ликинди — это просто свободные люди, которые обычно выбирают для себя одну из немногочисленных «профессий по призванию», а иногда объединяются в небольшие мобильные «армии», которые промышляют то разбоем, то торговлей — в зависимости от ситуации. Что касается прочих «свободных профессий» — мне известно не так уж много. Среди них есть такие странные, как Мэсэн — ловец и продавец дерьмоедов; Бубэр — своеобразная «служба сексуальной помощи», которая помогает знати поддерживать в замках атмосферу общего довольства жизнью; Аа — книгочеи, летописцы и философы; Вуцы — ремесленники (оружейники, столяры, плотники и т. п.); и даже Каремпа — официальные бездельники, в чьи обязанности входит шататься по свету, разносить новости, одним словом — создавать иллюзию «бурлящей жизни» в этой, довольно безлюдной и неуютной стране, за это Каремпа получают небольшое, но стабильное жалование. Кроме того, в Земле Нао мне довелось лично познакомиться с несколькими трактирщиками, одним погонщиком бухубатов и услышать историю о торговце рабами — полагаю, все это тоже «профессии по призванию».

13

Ёлба — та часть населения Земли Нао, которая является людьми хурмангара, делится на так называемые «низшие касты»:

Хигги — своеобразная элита, редкое исключение из правила, интеллектуальные хурмангара. Они являются свободными людьми, нанимаются на работу добровольно, куда сами пожелают, и получают высокую плату за свой труд. В касту Хигги попадают не только (и не столько) по рождению, а за «высокие интеллектуальные заслуги» — для того, чтобы стать Хигги, надо пройти своего рода «тест», собеседование со специалистами из касты Сох. Хигги обычно становятся начальниками всех прочих слуг в замках, ведут бухгалтерию и даже присматривают за своими безумными хозяевами, иногда пробуют себя в одной из «свободных профессий», а иногда предпочитают вести уединенную жизнь, и никто не может им в этом препятствовать.

Мокко — эта каста делится на еще две: Ханара (надежные) и Лалаба (весельчаки). И Ханара, и Лалаба — не такие интеллектуалы, как Хигги, но тоже весьма разумные личности, обычно из них получаются самые доверенные слуги, а некоторые знатные господа даже делают Ханара своими личными оруженосцами, хотя официально считается, что это — привилегия «дворян» из касты Кранди. Мокко — относительно свободные люди и могут сами выбирать себе занятие по душе, но в отличие от Хигги не имеют права переходить на службу к другому хозяину.

П’зо. Все мелкие низшие касты, которые входят в касту П’зо, находятся в непосредственной, можно сказать «крепостной» зависимости от своих хозяев. Каста П’зо делится на две категории: К’са и М’ба.

В категорию К’са входят три касты: Хоты (солдаты, охраняющие замок своего господина), Жизгумы («хозяйственные люди», из которых обычно получаются неплохие повара, кладовщики и т. п., если они живут при замках, и сносные фермеры, если им выделяют участок земли) и Урэги («балбесы» — эти обычно пьют не меньше, чем их хозяева, но при этом вполне способны выполнять некоторые поручения). Члены всех вышеперечисленных каст обладают правом иметь собственный дом и хозяйство, но не могут уйти от своего господина на другое место жительства и обязаны явиться на службу в его замок, если он того пожелает.

В категорию М’ба тоже входят три касты: Бу (тугодумы, которых с большим трудом удается обучить элементарным вещам), Ёлба (совершенно невменяемые существа, от которых нет никакой пользы в хозяйстве) и Кы (эти — самые настоящие рабы, взятые в плен на войне, пойманные в лесу дикие хурмангара, а также несчастные странники, попавшие в лапы торговцев живым товаром). Члены всех вышеперечисленных каст не обладают даже минимальной свободой: хозяева могут их покупать, продавать и вообще делать с ними все, что заблагорассудится.

Напоследок приведу небольшой отрывок из труда анонимного автора из касты Аа, который попытался исследовать взаимоотношения между низшими кастами:

«Кы завидуют Жизгумам, а им — никто не завидует.

Ёлбы завидуют Урэгам, а им — никто, даже Кы. Ёлба часто боятся Ханар.

Бу завидуют Лалабам, а им — никто.

Урэги завидуют Ханарам, а им самим завидуют Ёлбы (и некоторые глупые Лалаба тоже завидуют Урэгам, но об это никто не догадывается).

Жизгумы завидуют разве что только Бубэрам, а им самим завидуют Кы. Ханары Жизгумов не любят.

Лалабы завидуют и Хигги, и Ханарам, и даже Урэгам. Бубэров они боятся.

Все эти люди чтят Хигги.

Ханары завидуют оруженосцам, телохранителям, женам и даже плащам своих хозяев, но никому об этом не говорят, а только щетинят бороды и выпирают животы. Они не боятся Бубэров и мало чтут „этих тощих Хигги“.

Хигги завидуют касте Сох, они не задерживают своего взора на Кы, не обижают Ёлба, не сторонятся Бу, Урэгов бьют, Жизгумов ругают, смеются и непристойно шутят над ними. Они любили бы Лалаба, если бы те не пытались стать Ханарами. Ханар же Хигги стараются не задевать. И еще Хигги очень уважают касту Аа».

14

Муммайх — глава касты. Муммайхи есть в любой касте, начиная с Руи и заканчивая самой презренной кастой рабов Кы. Власть Муммайха внутри касты очень велика, хотя мне так и не удалось уяснить, на кой черт он нужен.

15

Птица Бэ — разумная, говорящая, всеядная птица. Позже я узнал, что люди неохотно приручают этих птиц, поскольку они обладают независимым нравом, к тому же обычная птица Бэ производит невероятно много шума: мало того, что пронзительно кричит, постоянно говорит людям гадости, но и крылья ее издают громкий треск во время полета, а коготки на лапах громко цокают во время ходьбы. Ест она тоже с шумом: чавкает, вскрикивает, стучит клювом. Так что люди предпринимают немало усилий, чтобы отогнать птиц Бэ подальше от своих жилищ. Насколько я понял, мой пернатый приятель был одной из нескольких птиц Бэ, прирученных Ургами, поэтому отличался от своих товарищей по виду примерно в той же степени, как выпускник частного колледжа от пэтэушников.

16

Макс действительно умел путешествовать между Мирами, когда жил в Ехо (см. сборники повестей «Чужак», «Волонтеры вечности» и все последующие).

17

Нусама Шапитук — главное божество мира Хомана, но не демиург, а хранитель этого Мира. Собственно говоря, слово «Нусама» дословно означает: «владыка по праву рождения». Роль Нусама чем-то сродни должности смотрителя или обязанностям отца большого семейства. Нусама следит за тем, чтобы все шло как должно. Шапитук, Нусама Бахиэ Амохайоа (этим словосочетанием на Истинной Речи Масанха называются планета Хомана и ее спутники Авуа, Уава и Вон Рао), в частности, является летописцем. Создаваемая им Истинная Летопись мира Хомана подробно описывает каждое из событий, произошедших на Хомана с начала существования мира. Как в свое время написали о нем летописцы народа шапитук с Мадайка (этот, возможно, не самый могущественный, но наиболее просвещенный и умиротворенный из народов Мараха получил свое название от самого Шапитука, который взял их под свое особое покровительство, поэтому на что и ссылаться, если не на их письмена): «Никому не известно, кто такой Шапитук, посвященным известно зачем он. Время не властно над ним, и порой он мало чем отличается от людей, а порой не схож с человеком вовсе. Шапитук говорит, что рожден для того, чтобы видеть, понимать и помнить. Дела людей, богов и тех Сил, у которых нет имени в языках человеческих, ведомы Шапитуку, но кому ведомы его дела?»

18

Только спустя долгое время, при совершенно невероятном стечении обстоятельств, мне удалось получить информацию о мореходах Хабода. Она показалась мне настолько интересной, что я не удержался от искушения привести здесь некоторые цитаты.

Хабода — Мараха, живут с начала времен на островах архипелага Мохан, принадлежащих материку Мадайк. Их численность — 432 человека. Мараха Хабода — прирожденные путешественники, моряки, торговцы, а при случае не брезгуют и пиратством. Следуя по этому пути, люди Хабода постепенно сформировали характер, в той или иной степени свойственный всем представителям этого народа. Они умны, хитры, обаятельны и безжалостны. Слова «честность», «порядочность», «искренность» — пустой звук для Мараха Хабода. При этом им совершенно несвойственна алчность: да, они путешествуют, торгуют и обманывают, но не ради конечного результата, а ради самого процесса, ради образа жизни, единственно возможного для этого народа. Гермес, описанный в мифах Древней Греции, вполне мог бы быть одним из людей Хабода, заплутавшим во Вселенной. Для цивилизации Мараха Хабода характерно чрезвычайно развитое кораблестроение, возведенное в ранг искусства. Хабода строят самые большие корабли в мире Хомана, прочее население которого отдает предпочтение маленьким, рассчитанным на несколько человек, суденышкам. Люди Хабода — непревзойденные знатоки географии, законов природы и человеческой психологии. Все они великолепные воины и мастера на все руки. Остальные области человеческой деятельности освоены ими по мере насущной необходимости, потому архитектура Хабода не представляет собой ничего выдающегося, а литература, философия и прикладные искусства практически отсутствуют. Впрочем, это не лишает людей Хабода возможности наслаждаться чужими шедеврами, которым они отдают должное и стараются приобрести их любой ценой. Армии как таковой у Мараха Хабода нет: непревзойденные воины и моряки, в море они неуязвимы даже поодиночке, а на суше их владения оберегает тайная магия мудрейших членов совета Пумпахох, кроме того Мараха Хабода не слишком дорожат своим имуществом, добытым с таким трудом. Если даже владения их будут разорены и разграблены (чего пока не случалось), они пожмут плечами и с удовольствием начнут все сначала.

Мараха Хабода являются носителями более чем странных и довольно зловещих идей относительно своего существования после смерти. Они верят, что после смерти попадут в некий Мир, где единственной ценностью, своего рода щитом, прикрывающим слабые стороны собственной сущности, а также магическими амулетами, приоткрывающими вход в иные Миры, являются души других людей. Поэтому при жизни Мараха Хабода предпринимают колоссальные усилия и непомерные затраты, чтобы запастись чужими душами впрок. Процедура эта может совершаться только с согласия владельца приобретаемой души, которого надо уговорить пойти на такую сделку с помощью хитрости, угроз или большой платы. Когда согласие получено, покупающий душу человек Хабода производит некоторые магические процедуры, после чего он совершенно уверен в том, что стал обладателем чужой души. Продавший же душу человек обычно не замечает никаких перемен в своем состоянии. Мараха Хабода носят приобретенные ими души в маленьких сумочках на поясе. Считается, что с течением времени такие сумочки становятся невидимыми и обретают большую магическую силу. До сих пор неизвестно, насколько верования Мараха Хабода близки к истине: ни подтверждений, ни опровержений этой теории не было получено.

19

Мараха — см. выше, в комментарии к слову «хурмангара» подробно рассказывается обо всех категориях населения Хоманы.

20

Хэба — позже я узнал, что такой народ действительно существует. Молчаливые и воинственные, они живут среди пустынных скал, в Долине Катящихся Камней, где-то на Угане. О Хэба известно немногое, т. к. их контакты с окружающим миром сводятся исключительно к непрерывным, кровопролитным и совершенно бессмысленным (с точки зрения остальных людей) войнам. Говорят, Хэба никогда не предъявляли к побежденным территориальных, политических или каких-либо других требований, а закончив битву, всегда уходили обратно, в свою долину, словно воевали исключительно ради самого процесса битвы.

21

Утуутма — название этого дерева на так называемой Истинной речи Масанха.

22

Быстрая Тропа — тайные науки Хоманы гласят, что «земля любит играть со временем и пространством на радость знающим». Одним словом, в мире Хомана существует некоторое количество дорог (432, если верить их книгам), которые как сеть опутывают планету и возмещают местным жителям отсутствие скоростного наземного транспорта. Путнику, который следует по такой дороге, кажется, что он идет с обычной скоростью. В каком-то смысле, так оно и есть, тем не менее Быстрые Тропы позволяют за несколько дней преодолеть расстояние, на покрытие которого требуется несколько месяцев пути. Говорят, что существуют и Медленные Тропы, по которым можно за год не добраться до ближайшего населенного пункта — к счастью, мне не довелось проверить сие утверждение на практике.

23

Позже я узнал, что это был кунтиале (Бунаба называют его абубыл, думаю, у этого животного еще немало имен, поскольку они в изобилии водятся на всей территории Хоманы. Этот травоядный зверек очень глуп, но легко поддается дрессировке, так что его качества зависят исключительно от мастерства и намерений дрессировщика. Говорят, его очень легко разводить и содержать — не знаю, сам не пробовал! Кроме всех прочих достоинств, кунтиале в изобилии дает молоко, вкусное и питательное.

24

Литя — очень глупое травоядное животное. Является основным источником мясной пищи повсюду на Хомана, поскольку очень многочисленны, быстро размножаются, а их мясо — настоящий деликатес.

25

Ханара — см. выше, примечание к слову «ёлба».

26

Питуп — птица, глупая настолько, что ее едят (если верить многочисленным утверждениям моих приятелей, выходит, что обитатели планеты Хомана едят только очень глупых животных и птиц, а съесть разумное существо любого вида равносильно каннибализму, который среди цивилизованных обитателей Хомана резко осуждается, хотя и является предметом постоянных шуток, совершенно не смешных для пришельцев из иных Миров). Летает питуп плохо, очень низко и на небольшие расстояния. Охотники особенно ценят эту птицу за милую привычку то и дело падать с деревьев, на ветках которых питупы обычно дремлют целыми днями.

27

Следует напомнить, что детство Макса проходило в том же Мире, в котором живут его читатели, а Тайный Сыск находится в совсем ином пространстве, поэтому определение «дикий коктейль» употреблено здесь не для красного словца.

28

Эстёр — высокая государственная должность в Земле Нао. Считается, что Эстёр — своего рода «мировой судья» — первый помощник Рандана той провинции, к которой принадлежит вверенная его заботам территория, но на деле Эстёры и Ранданы обычно враждуют или, в лучшем случае, просто соперничают.

29

Пронт — своего рода «глаз Ванда», «контролер». Пронтов всегда выбирают из числа Шархи. Пронт ездит по вверенной ему территории и проверяет «все ли там в порядке», беззастенчиво собирая взятки со всех, кто не хочет рассориться с Вандом. Кстати, Ванд ничего не платит своим Пронтам за службу, поскольку отлично понимает, что должность и без того хлебная.

30

Юпла — этот огромный, весьма разумный травоядный зверь Мараха заменяет пчел в мире Хомана, где вообще нет никаких насекомых. Юпла добывает мед, он высасывает мед из местных цветов своими мощными губами. Часть меда зверь юпла съедает, а часть — откладывает про запас. Некоторые из его кладовых находят люди и беззастенчиво пользуются плодами его труда. Тем не менее, к людям юпла относится дружелюбно, хотя приручить его невозможно из-за его независимого нрава и любви к одиночеству.

31

Это был хухт, или, как его называют в других местах, курухун — выносливое травоядное животное с хорошей памятью, добрым нравом и большими способностями к обучению. Не только жители Земли Нао, но и многие другие народы приручают хухтов и используют их в качестве верховых животных.

32

Подробнее о кастах Земли Нао рассказывается выше, в примечании к слову «шархи».

33

Каста Аа — собственно, не каста в привычном смысле этого слова, а одна из свободных профессий, своего рода «профсоюз» немногочисленных ученых и философов Земли Нао.

34

Этот термин приблизительно соответствует понятию «район».

35

Автор вынужден заметить, что книга, которую процитировала Альвианта, содержит массу неточностей. Во-первых, надежные источники утверждают, что она была написана довольно давно, а во-вторых, такого рода исследования обычно пишут так называемые «книжники» из уже упоминавшейся касты Аа, а им, как и всем людям, свойственно ошибаться. Впрочем, получить общее представление о географии Земли Нао из вышеприведенного отрывка все-таки можно.

36

Хоты — смотри выше, примечание к слову «ёлба».

37

Эльройн-мактское словечко для обозначения одной из низших каст, то же самое, что и альганское «урэг».

38

Лоу ввэнхле? — фраза на языке Масанха, который в мире Хомана именуют «Истинной речью». Перевести эту фразу дословно практически невозможно, по причине уникального строения языка Масанха. В этом языке есть всего два глагола, значение которых можно перевести примерно как «делать в себя», «делать из себя». «Ввэнхле» — один из этих глаголов, и его значение: «делать из себя». «Лоу» — личное местоимение «ты». С учетом вопросительной интонации фраза переводится следующим образом: «Что ты делаешь из себя?» — то есть: «Что ты собой представляешь?» Или еще короче: «Кто ты такой?»

39

Афуабо — таинственное существо, которое, по утверждению некоторых местных чернокнижников, долгое время обитало на одном из спутников планеты Хомана, маленькой луне Авуа. Мне доводилось слышать, что Афуабо прогнал оттуда Шапитука, после чего тот был вынужден поселиться на Хомана, он же «открыл настежь Дверь между Мирами» — не совсем понимаю, что именно он сделал и как ему это удалось, но считается, что именно по вине Афуабо в последние тысячелетия на Хомана появляется так много «демонов» Рум-Тудум. Заканчиваю цитатой из «Атуба Аббае» — своеобразного «Евангелия» Хоманы: «Афуабо — могущественный из тех великих, что обычно не утруждают себя вмешательством в судьбы Миров, людьми населенных, поскольку не их это путь и не их заботы. Но мощь их такова, что порой одного вздоха такого существа достаточно, чтобы погубить или породить Мир, подобный нашему…»

40

Страмосляба — уникальный для мира Хомана народ, насколько я понял, они потомки древних славян, каким-то чудом совершивших путешествие между Мирами. Мараха Вурундшундба не то из соображений гуманности, не то из любопытства не стали их истреблять, а просто постарались максимально изолировать от остального Мира. Впрочем, некоторые, самые «безбашенные» страмослябы, все-таки выбираются из своего поселения Страмодубы. Чаще всего они становятся пиратами, поскольку имеют большой талант к мореходному делу и храбры неимоверно. Ниже привожу скудные сведения об организации страмослябского сообщества, которыми мне удалось разжиться.

Руководящей и направляющей силой страмослябского общества является журунба — сходка так называемых жухов, или «бояричей», что-то вроде нашего парламента, с той, впрочем, разницей, что для того, чтобы стать жухом и войти в журунбу, не требуется «всенародное избрание». В страмослябском государстве существует своеобразный имущественный ценз: жухами автоматически становятся самые крупные «свиновладельцы».

Кроме этого в государстве Страмосляба существует еще несколько высоких постов, требующих некоторой «интеллектуальной» подготовки:

Пырх — признанный знаток и блюститель народных традиций, главный распорядитель на многочисленных страмослябских праздниках, нечто среднее между Патриархом и массовиком-затейником.

Бордух — главный хранитель общественных священных «свиней», являющихся общей собственностью всего народа страмосляба, их ангелами-хранителями и как бы национальным талисманом.

Варысло — тот, кто за всех молится. На эту должность выбирают человека с очень громким голосом, поскольку все молитвы людей страмосляба как правило обращены к лесу, в глубине которого, по их мнению, живут боги, демоны и просто лешие. Поэтому варысло должен очень громко кричать, чтобы его молитвы были услышаны.

Бухмета — знаток законов и обычаев. Его дело — давать советы в спорных ситуациях и вообще следить, чтобы все было путем.

Дрыпейло — хранитель Дрымбы — своеобразного «лабиринта», священного места страмослябов, где они получают свои имена.

Большую часть населения страмосляба составляют мелкие «свиновладельцы» бухляба. Как правило, они содержат от пары до дюжины «свиней».

Те страмосляба, у которых вовсе нет «свиней», а значит и хозяйства, называются хухил. Они вынуждены наниматься на работу к более зажиточным соотечественникам — как правило, к кому-нибудь из жухов, поскольку мелкие «свиновладельцы» бухляба редко могут позволить себе роскошь оплачивать наемный труд (если учесть, что все страмосляба работают всего несколько дней в году, а все остальное время празднуют праздники, такого рода расходы представляются совершенно бессмысленными). Для работы по хозяйству бухляба обычно используют бесплатную рабочую силу немногочисленных гляба — рабов из числа чужеземцев, плененных страмослябскими пиратами, или случайно забредших в Страмодубы.

О страмослябских праздниках подробно рассказывается в приложении к этой книге.

41

Для всех людей Мараха и некоторых других народов, изначально живущих на Хомана, принадлежность к мужскому или женскому полу не имеет практически никакого значения. Мужчины и женщины имеют одинаковые имена, одеваются примерно одинаково, их социальное положение зависит исключительно от личных качеств, а никак не от пола той или иной персоны, и даже их облик обычно диктуется не столько половыми признаками, сколько личным пожеланием владельца тела («как хочу, так и выгляжу!»). Возможно подобное безразличие к вопросу разделения полов у обитателей Хомана отчасти объясняется тем, что союз мужчины и женщины для них — лишь один из многих (и далеко не самый популярный) способ продолжения рода. Большинство предпочитает иметь своего собственного ребенка, что достигается путем особых магических приемов при использовании некоторых растений, животных, земли или воды. (Спешу заверить читателя, что к скотоложству и прочим извращениям эти процедуры не имеют никакого отношения, знание же необходимых магических приемов доступно не только Мараха, но и многим другим гармонически развитым народам, поскольку является чем-то вроде врожденного инстинкта.) В то же время интимные отношения между полами — дело не последнее, но и не первостепенной важности (и порой выглядят они не совсем так, как мы их себе представляем), они часто имеют место как одно из многих удовольствий, к которому одни испытывают склонность, а другие — нет, поэтому среди обитателей Хомана немало людей, ведущих «монашескую» в нашем понимании жизнь. На самом деле эти «аскеты» просто предпочитают удовольствия иного рода. Поэтому семейные узы некоторых обитателей Хомана (и в первую очередь, Мараха) отличаются от тех, к которым привыкли мы. Мне говорили, что для некоторых Мараха (например, для людей Шапитук с Мадайка, с которыми я так и не повстречался, или для Хабода, которых я видел мельком в Бондохе) взаимоотношения между родителями и детьми, дядьями, тетками и племянниками, братьями и сестрами, являются довольно важными, поскольку они остро осознают свою принадлежность к одной семье, одному клану. Насколько я понял, эта связь не похожа на те отношения, которые обычно связывают членов одной семьи в нашем обществе, она скорее сродни связи, которая существует между членами религиозных обществ или тайных братств. Так или иначе, это не обременительная взаимная зависимость, а порой необъяснимая, но очень остро ощущаемая бескорыстная необходимость друг в друге. Все вышесказанное очень важно помнить, т. к. в противном случае читателю может показаться, что когда речь заходит о людях Мараха, я пишу только о мужчинах, не упоминая о женщинах. Так что имейте в виду, когда я пишу об Ургах или Вурундшундба: «Он сказал», «Он сделал», — это вовсе не означает наличие у данной персоны именно мужских гениталий. Честно говоря, я сам до сих пор не знаю, с существами какого пола мне довелось иметь дело…

42

Лабысло — в переводе с языка страмослябов — солнце. Впрочем, этим словом они называют только иллюзорное солнце, которое создали для них Вурундшундба, а настоящие небесные светила презирают настолько, что вообще никак не называют.

43

Етидрёный хряп — здесь и далее подавляющее большинство высказываний страмослябских пиратов представляют собой разнообразные вариации на тему нецензурной брани. Читатель может интерпретировать эти словесные конструкции самостоятельно, в соответствии с собственными ассоциациями, воображением, испорченностью и эрудицией.

44

Позже я выяснил, что это была рыба бафотуви. Несомненно, это — один из самых удивительных обитателей воды. Бафотуви умеет надуваться и взлетать в воздух. Обычно она проделывает это, чтобы полакомиться спелыми плодами деревьев, растущих на побережье, но иногда — просто для удовольствия. Рыбка бафотуви срывает плоды при помощи удивительного «хобота», растущего на ее брюшке. Говорят, стайки бафотуви, парящие над фруктовой рощей — одно из самых потрясающих зрелищ в мире Хомана.

45

Позже я узнал, что эти рыбки называются бэплэ. Бэплэ — поющая рыба, песни ее так хороши, что слышавшие их моряки считаются счастливцами. Лучшие песни, созданные людьми мира Хомана, скорее всего, заимствованы у рыбы бэплэ. Кроме того бэплэ нередко помогает морякам найти дорогу к нужному им месту. Не менее удивителен тот факт, что на одном из островов Оша рыбки бэплэ откладывают яйца, из которых рождаются люди, известные в мире Хомана как народ куугубунга. Люди куугубунга, в свою очередь, откладывают яйца, из которых рождаются новые рыбки бэплэ. Иного способа размножения для рыбы бэплэ не существует.

46

О «Снусовом Тыжене» и других страмослябских праздниках — см. «Приложения».

47

Читатель и сам понимает, что дословный перевод песни невозможен. Все же заметим, что смысловая нагрузка данного шедевра страмослябской народной поэзии сводится к призыву «погуляем, друзья, как солнце гуляет по небу».

48

Ндана-акуса — см. ниже, комментарий к «куса-баса».

49

Азад — хищник, животное хурмангара, не слишком умный, но порой поддается дрессировке (например, если у вас есть кумафэга). Встреча с этим зверем довольно опасна, но хороший охотник вполне может справиться с ним в одиночку. Мясо азада не едят, но охотно используют его великолепный мех и прочную кожу для изготовления одежды и прочих хозяйственных принадлежностей.

50

«Чинки», как и все остальные корабли цивилизованных жителей этого региона, был построен из шанта. Этот минерал — не уверен, что данный термин тут уместен, но другого не могу подобрать — черного цвета, в естественном состоянии горит не хуже, чем уголь. Смешанный с обычной водой, шанта становится чем-то средним между очень плохим хрупким металлом и хорошей глиной, не нуждающейся в специальном обжиге. Но при небольшом добавлении воды из Охо (насколько я понял, Охо называется удаленная от обитаемых мест часть мирового океана, волшебную воду которой привозят специальные купеческие караваны) шанта становится самым прочным металлом, при этом — очень легким и простым в обработке. Поскольку у всех цивилизованных народов Хоманы очень трепетные отношения с деревьями и прочей растительностью, они никогда не строят свои корабли, дома, пристани и т. п. из деревьев. Только такие «отморозки» как страмосляба позволяют себе рубить деревья для строительства кораблей, что не делает им чести и не способствует улучшению их отношений с соседями.

51

Мои друзья в один голос утверждали, что рыба халдоба — одно из самых глупых существ, обитающих в воде. Забавно, что халдоба умеет надуваться и летать, но делает это не с какой-либо целью, а случайно, по глупости. Ест халдоба все, даже совершенно несъедобные предметы. При этом ее мясо — настоящий деликатес.

52

В переводе с языка бунаба дословно: колдун.

53

Мадайк является одним из шести материков планеты Хомана. Остальные пять материков носят названия: Мурбангон, Маркатун, Уган, Тиманги-Баду и Оша. Впрочем, определение «материк» — более чем условное. Правильнее будет употребить словосочетание «великая земля» или «часть суши», которые соответствуют данному понятию в языках кунхё и масанха, поскольку речь идет не только о континенте, но и о прилегающих к нему островах, а в случае Тиманги-Баду и Оша — только о больших группах островов.

54

Иппэ-Гелиппэ — один из самых загадочных народов Хомана, обитавший в древности на острове Махум. Все, что я о них слышал, запутанно и крайне противоречиво. Единственное, что я твердо усвоил: Иппэ-Гелиппэ были «демонами», чуть ли не более мудрыми и могущественными, чем местные боги, и иногда в конце жизни превращались в гигантских улиток, которые уходили в море, откуда исчезали навсегда в неизвестном направлении.

55

Аймымские острова. Аймым — некоторые жители мира Хомана вообще не верят в их существование, но наиболее компетентные (те же Мараха Вурундшундба) утверждают, что они живут и по-своему благоденствуют на своих островах, неподалеку от материка Маркатун. Будучи хурмангара по происхождению, Аймым умудрились совершенно самостоятельно, без вмешательства каких-либо могущественных наставников, развить свою культуру в очень неожиданном, я бы сказал, нечеловеческом, направлении. Об Аймым ходят разные слухи, и очень трудно понять, какие из них основаны на реальных фактах. В частности, от Мараха Вурундшундба я слышал, что иногда у людей Аймым «голова гулять уходит, потом новости приносит», так что на побережье любого из Аймымских островов время от времени можно увидеть несколько безголовых тел, спокойно сидящих на песке в ожидании «новостей».

56

Чару — очень редкий зверек, водится почти исключительно на островах Хомайского моря. Довольно разумный (примерно как наши собаки), ест все. Бунаба и некоторые другие народы приручают чару и используют его для охраны своих домов, кораблей и прочей собственности.

57

Куса-баса. Попробую помочь вам разобраться в сложной социальной иерархии, принятой у бунаба.

Верховным правителем каждого бунабского поселения (вне зависимости от его размера) является ндана-акуса (в дословном переводе — «очень большой человек»).

Его старший сын и наследник называется ндана (большой человек).

Существует еще один тип правителя: акуса-па-хумха (очень большой гордец). Так называют человека бунаба, который решил основать новое поселение и провозгласил себя его вождем. Его старший сын и старший внук тоже унаследуют это звание, но его правнук уже будет официально именоваться ндана-акусой.

Все родственники ндана-акусы, или акуса-па-хумхи, независимо от пола и возраста, называются ламна-ку-аку (не очень большой человек, есть и другой вариант перевода: «бездельник»).

Кроме «светской» власти у людей бунаба существует и власть «духовная». Это «жрецы», которые являются крупными специалистами — не столько по контактам с богом Варабайбой, который всегда рад пообщаться с кем угодно из своих созданий, а по расшифровке его туманных речей. Кроме того, все бунабские жрецы весьма искушены в колдовстве. Среди жрецов имеются:

Пага — очень большой жрец.

Карва-па-кува-га — злой жрец, большой колдун.

Пагаса — большой жрец.

Пагаса-карва — «глупый жрец».

Бузы — маленький жрец, так называют местных музыкантов.

Остальные бунаба делятся на следующие сословия:

Хапа-дра-тага — большой воин, «хороший человек», так называют воинов из личной «гвардии» ндана-акусы.

Куса-баса — «хороший человек», большой хозяин.

Турга — воин, плохой человек, так называют всех воинов, которые не входят в личную «гвардию» ндана-акусы.

Папну — раб, но человек хороший, так называют любимых рабов ндана-акусы.

Мадук — колдун, но не жрец. Обычно в Мадуки идут самые талантливые колдуны, которые просто не хотят суетиться и тратить время на то, чтобы занять высокое место в жреческой иерархии, поэтому их уважают и боятся даже больше, чем «жрецов».

Памага — маленький человек. Свободный человек, но не обремененный большим хозяйством.

Хуса — раб, «плохой человек».

Остается добавить, что папну — то есть рабы ндана-акусы — имеют свою собственную иерархию. Они делятся на папну-пхэ-цай («штатские») и папну-апел (военные).

Начальником всех папну является хму-шули-аси — хранитель любимой циновки, собиратель слез.

Начальником папну-пхэ-цай является шопп — хранитель огня. Кроме него имеются:

Пасику — повар.

Нисар-сли — хранитель посуды.

Хриво — дровосек.

Цнух-цнух — водонос.

Вуба — охотник, добытчик.

Сабуса-ма-хни-аси — зонтиконосец.

Начальником папну-апел является або — хранитель любимого щита. Кроме него имеются:

Сам-си — хранитель лука и стрел.

Найби — хранитель копья.

Шаи-бак-хлак — хранитель дротиков.

Гуки-драбаки — хранитель палицы.

Блиаг-маилг — хранитель браслетов, воинских трофеев и запасных агибуб.

Ха-баку-ну — хранитель запасного щита.

Вот, собственно, и все.

58

Кырба-ате — пожалуй, самые разумные из обитающих на Хомана животных. Интеллект среднего кырба-ате не уступает интеллекту людей Мараха, а, возможно, и превосходит его, хотя с человеческой точки зрения кырба-ате чересчур мечтательны, ленивы и немного «не от мира сего». Возможно, именно поэтому кырба-ате не создали ничего, напоминающего государство. Все кырба-ате от рождения владеют всеми языками, существующими на Хомана. Кырба-ате очень любят покушать, причем предпочитают хорошо приготовленную пищу, и сами — выдающиеся кулинары.

59

Бесеу — большая рыба с красивыми и вкусными красными плавниками. Мне сказали, что большинство обитателей мира Хомана считают эту рыбку достаточно глупой, чтобы ее можно было есть. Но некоторые сомневаются в правильности таких действий. Насколько я понял, бунаба к этим самым «некоторым» не относятся.

60

Морская змея керадба — очень страшный хищник: ядовитый, к тому же очень умный. К счастью это существо встречается редко и никогда — в прибрежных водах. Добавлю, что «керадбой» морская змея называется на бунабском языке, на кунхё она называется «чинки», так что Хэхэльф дал имя своему кораблю в честь этой шустрой и опасной твари.

61

Муюба — этот неразумный обитатель воды приносит людям немалую пользу: на весь Мир знаменит жир муюбы, без которого практически невозможно вкусно что-либо зажарить. Для того чтобы добыть жир, убивать зверя не нужно. Его «доят» (что-то вроде щекотки, от которой жир начинает выделяться из всех пор муюбы). Это продолжается, пока животное не становится худым, после чего его отпускают. Если муюбу вовремя не подоить, он впадает в бешенство и становится опасным для окружающих. Так что куртка из кожи муюбы — очень дорогая вещь: их убивают редко и неохотно, поскольку выгоднее оставить его в живых и периодически «доить».

62

Ансафа — этот народ живет на материке Уган. Мне довелось услышать, что народ ансафа был создан большим кланом братьев-богов, детей Великой Матери Барфикансоф. У ансафа очень много разных племен, поскольку каждый бог-демиург создал по одному племени.

63

Улльские боги — см. «Приложения».

64

Урэг — см. выше, примечание к слову «ёлба».

65

Хо — очень интересный народ Хоманы, с яркой самобытной культурой. Живут на острове Мёшаханланг (Айишана), на архипелаге Оша. Как и бунаба, этот народ относится к категории Муммэо, поскольку сотворен богом Мотеоке. Цивилизация Хо в целом нетипична для Хоманы, коренным обитателям которой не присущ двойственный, праздный и беспокойный дух, которым обладают Хо — избалованные дети своего создателя. Цивилизация Хо является относительно развитой, что является скорее не следствием их собственных усилий, а безвозмездным подарком Мотеоке.

Content

Макс Фрай
Гнёзда Химер

Хроники Овётганны

Глава 1 Великий Рандан

Глава 2 Хинфа и другие радости жизни

Глава 3 Урги

Глава 4 Мэсэн

Глава 5 Альвианта Дюэльвайнмакт

Глава 6 Мараха Вурундшундба

Глава 7 Страмослябские пираты

Глава 8 Остров Халндойн

Глава 9 Хойские бунаба

Глава 10 Паломничество к Варабайбе

Глава 11 Возвращение на Мурбангон

Глава 12 Рыжий Хатхас, уллы и курмда

Глава 13 Экспресс Бондох — Альтаон

Глава 14 Ахамстольф Эбенгальф

Эпилог

Приложения

Улльские боги

Страмослябские праздники

Атуба Аббае

Шапитук

Аймым

Хэба

Сгехт

Шомго

Птихт

Ансафа

Бунаба

Зифт

Пуркено

Хо

Хабода

Трагол

Сагуньба

Вурундшундба

Примечания