Мануэль Скорса

Гарабомбо-Невидимка

Баллада вторая

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Книга эта – еще одна глава Молчаливой Битвы, которую веками ведут с местным населением Перу и с теми, кто пережил великие культуры, существовавшие у нас до Колумба. Сотни тысяч людей – много больше, чем в наших бесславных «официальных» войнах, пали в этой безнадежной борьбе. Историки почти не замечают, как жестока и величава неравная схватка, в который-то раз обагрившая горы Паско в 1962 году.

Через восемнадцать месяцев после расправы с селеньем Ранкас община Янауанки под водительством Фермина Эспиносы, прозванного Гарабомбо, заполонила и вернула себе почти бескрайние земли поместий Учумарка, Чинче и Пакойян. Так занялось утро великой эпопеи, которой суждено покончить с феодализмом в самом сердце Перу!

М.С.

Посвящаю Маньюко и Ане Марии чтобы они, читая эту книгу, поняли, что лучше всего трудиться ради других.

Глава первая

О том, как и когда недоверчивые общинники убедились, что Гарабомбо просвечивает насквозь

Тогда и убедились все, что Гарабомбо – невидимка, Неспешно, величаво, словно бы в вечности, он шел прямо к жандармам, перекрывавшим площадь в Янауанке. По площади, в холоде и одиночестве, рыскали беспокойные псы. Двадцать жандармов, кутаясь в шинели под северным ветром, защищали спуск к реке Чаупиуаранга. Предвечернее солнце сверкало на их касках, Ничего не пугаясь, Гарабомбо шел к часовым. Общинники Чинче. томились за углом. Видят его или не видят? Презирая пулемет на треноге, Гарабомбо дошел до солдат, сгрудившихся у Поста (жандармы годились лишь на то, чтобы поить лошадей, принадлежащих особым частям), и пересек улицу. Видят его или не видят? Даже Мелесьо Куэльяр, брат его жены, впился ногтями в потные ладони. Неужели Гарабомбо благополучно войдет и выйдет? А может, часовые терпят такую наглость лишь для того, чтобы верней прицелиться? Даже Амалия Куэльяр, его жена – уж она-то знала, что можно на него положиться, – закрыла рот синей шалью. «Идет по дорожке», – сказал без надобности всегда улыбавшийся Амадор Кайетано… Смотрели на него, не смотрели? К чему подходил он – к дверям Поста или к вратам смерти? Один из часовых поднял винтовку. Общинники застонали. Гарабомбо остановился, все так же величаво. В дверях Поста мелькнул зеленоватый плащ и пестрая морда майора Боденако. Гарабомбо прижался к стене. С невыносимой неторопливостью Гильермо Мясник вынул и закурил сигарету. Дым засветился на фоне заката. Прижимаясь к стене, Гарабомбо вошел в дверь. Общинники ждали выстрела. Перед майором Боденако вытянулся офицер. «Рапорт отдает», – тихо сказал Виктор де ла Роса, служивший некогда в пехоте. Все хором застонали. Гарабомбо, дерзко улыбаясь, махнул, им рукой из окна. «Поторопился бы, олух!» – проворчал Корасма.

– Они его не видят, – улыбнулся Амадор, глава общины. – Невидимка он!

– Семь лет как невидимка, – прошептал Мелесьо Куэльяр.

Никто его не видел! Под защитой прозрачной плоти Гарабомбо еще засветло заберет у карательного отряда секретные планы. Сегодня к вечеру община узнает, какой приказ дан по 21-му военному округу, откуда на них нападут, каковы тайны операции, именуемой «Выселением», и какие доносчики марают землю Янауанки. Первым засмеялся Амадор Кайетано. Сам министр, несчастный Элиас Апарисьо, посылал шифрованные телеграммы – а что толку?

– Отче наш, иже еси на небесех, сделай, чтоб его не увидели! – молилась Сульписия.

– Не дури! – сказал ей Мелесьо Куэльяр. – Они и так не видят, хоть он спи, хоть ешь. Может на них и напрудить. Подумают, что дождик!..

– Нет, они подумают, вонючка!.. – проворчал Корасма.

– По лестнице спускается, – тихо вымолвил Освальдо Гусман.

Они совсем закоченели, пока он снова показался в дверях. Он вышел; пересекая площадь, гордо глядел на общинников и хлопнул себя рукой по неназываемым местам. Гарабомбо был храбр, но любил похвастаться. Умирающее солнце освещало его худое лицо, толстые губы, жидкие усы, щетину волос.

Корасма и тот задрожал от восторга, но сразу опечалился. По той же дорожке шел от моста только что сменившийся взвод (мост охраняли теперь круглые сутки). Гарабомбо стоял у фонтана, Взвод прошел и его не увидел. Один солдат поотстал, но Гарабомбо снова двинулся прямо к солнцу!

Как все ликовали! Да, он и впрямь невидим! Просвечивает насквозь! Он – словно стекло, ни один часовой его не заметит! Значит, попусту держат в осаде Серро-де-Паско. Все зря. Попусту перекрыли Дороги; попусту соорудили казарму, откуда на ущелье Уариаки глядят пулеметы с высоты четырех тысяч метров. Сколько месяцев никто не прошел без пропуска! Никто – кроме невидимки. Разве увидишь, разве задержишь прозрачного человека? Толпа попятилась. Гарабомбо не укрылся за углом, а направился к субпрефектуре, где властвовал полковник Маррокин, руководивший выселением. Чего он хочет? Неужели он войдет в голубой дом с синими дверями, где на одном из трех балконов любуется закатом полковник Маррокин? Дрожа от страха и восторга, общинники глядели на него. Даже Корасма, выборный общины, трепетал и молился. Они были в родстве и не выносили друг друга; но сейчас Гарабомбо стал не гнусным родичем, который, наверное, угнал у него стадо из Мурмуньи, и не наглецом, который спал с чужими женами, пользуясь своей невидимостью, но членом общины, чья несравненная отвага дала возможность узнать планы врага и ответить огнем на огонь. Ибо близился час.

Глава вторая,

из которой станет ясно, что в Чинче, как и повсюду, растет дурная трава

Гарабомбо указал костлявой рукой на скалы Уагропаты. В обманчивом утреннем свете неясно колыхались призрачные каски и шинели. Гарабомбо повернулся к невысокому коренастому человеку и впервые в жизни увидел, как улыбка Амадора. Кайетано сменяется печалью. И лицо его, и руки, и пальцы, и ногти мгновенно посерели, и медную прежде кожу уже нельзя было отличить от свинцово-серого пончо. Гарабомбо поднял руку. Все застыли. По темным скалам, укрывшимся в тумане, Гарабомбо осторожно пошел вниз. Кайетано следовал за ним, и подозренья пугали его больше, чем туман. Они спустились метров на двести и увидели ясно лагерь, притаившийся среди скал, по которым навстречу свету двинутся жители Чинче.

– Говорил я?

Кайетано молчал.

– Они не из Серро. Шинели видишь? Они из Лимы.

Ветер заглушал его слова. Гарабомбо и Кайетано двинулись дальше и увидели штурмовые отряды, солдаты совсем замерзли. Гарабомбо стал считать их, тыча пальцем, но это было трудно, очень трудно, ибо серые шинели сливались с серой утренней дымкой.

– Сорок… сорок один…

Солнце лизнуло пулемет и ящики с боеприпасами.

– Система Гочкис.

Когда-то он был сержантом кавалерии.

– Говорил я? – сказал он, становясь еще выше от гнева.

Кайетано молчал. Всю эту ночь, замерзая от предзимней стужи, он каялся, что пошел за Гарабомбо. Тот даже не сообщил ему, главе общины, даже не посоветовался с Эксальтасьоном Травесаньо, и потребовал, чтобы отменили приказ о захвате земель. Да, потребовал немедленно отменить приказ, и был при этом мрачнее самого худшего ноябрьского дня.

– Ты напился, Гарабомбо? Ты сбесился? С чего ты это взял?

– Скотокрад не ошибся ни разу, – Гарабомбо указал на небо, – время еще есть!

– Сон – это сон, Гарабомбо.

– Ты берешь на себя ответственность, Кайетано?

– Да ведь в селеньях ждут…

– Если ты не отменишь приказа, они отправятся на кладбище.

Собери народ, отмени!

Всю ночь Кайетано прикидывал, во что обойдется ошибка. Но никакой ошибки нет. Гарабомбо прав. Штурмовые отряды их поджидают.

То и дело спотыкаясь о лунные кратеры, они поднялись на скалы Уагропаты. Уже трепетали жалкие нити рассвета, но было видно, что вдалеке расположился еще один лагерь. Они спустились в лощину и, через километр, снова сели на коней. В молчании скакали они по огромной, серой пампе. Дикие утки взлетали с криком перед их небольшими, сильными конями, привыкшими бежать галопом на высоте четырех с лишним тысяч метров. Скакали три часа. Солнце поливало глазурью бескрайнюю пампу, далекие вершины, и снег сверкал на неприступном пике Хиришанка. Было уже почти восемь, когда они увидели огромную, царившую над хижинами Чулана школу – о двух этажах, о двух крыльях, о десяти окнах, белую, длинную; она была как мираж, ибо кто бы мог подумать, что встретит ее в таком захолустье. У входа стояли люди, почти одинаковые, все в пончо, в шарфах, в шляпах. Завидев всадников, они заволновались и двинулись к ним. Но Гарабомбо и Кайетано спрыгнули с коней у самой двери, бросив поводья Элеутерио де ла Росе и Мелесьо Куэльяру. Все сгрудились вокруг серьезного, невысокого человека с темной кожей и узкими глазами, в которых мелькала ярость. То был Грегорио Корасма, выборный общины.

– Что изменилось, Гарабомбо?

Они не терпели друг друга, не выносили, но дела общины были выше всего. Разговаривали они только об ее делах.

Корасма подошел к Гарабомбо так близко, что чуть не тронул его просаленную шляпу, но повернулся к Амадору, главе общины.

– Что же это такое? С кем вы совещались, чтоб отменить приказ? Что же мы для вас, игрушки? Куклы? Почему переменили число? Селенья снимались с места, когда вы их остановили. Кто дал вам право?

По небу пролетели какие-то птицы, за ними – дикие утки. Гневно, как рассерженный кот, Гарабомбо заорал:

– Среди нас предатель!

Корасма попятился. Гарабомбо и Кайетано не шевельнулись. Глава общины улыбался. Такой уж он был, улыбался всегда. Общинники знали, что улыбка не покидает его уст и на похоронах; властям же казалось, что он над ними смеется. Сейчас в улыбке этой было что-то зловещее.

Гарабомбо встал так, что никто не мог уйти.

– Позавчера нас предупредили, что кто-то выдал общину. Мы с главою общины – вот он! – решили отменить приказ. Мы не спали всю ночь! За ночь мы обошли все намеченные места. Рассвет застал нас в Уагропате – и кого мы там увидели? Скажи, Кайетано!

– Нас поджидали штурмовые отряды.

– Сколько их?

– Вооруженных – несколько сотен.

Он себя не помнил от гнева.

– Да, там солдаты! Сотни солдат, готовых нас жечь и убивать! От Лимы до Уагропаты им идти дня три. Откуда они знали, что сегодня мы собирались выйти?

–. Верно. Дня три, не меньше, – согласился с ним Виктор де ла Роса, в байковых штанах и выцветшей куртке, на которой еще голубели нашивки пехотинца.

– Что было бы, если бы мы все же вышли? Сейчас бы мы хоронили наших жен и детей. Они погибли бы из-за сукина сына, который сейчас меня слышит! Только мы, только те, кто входит в Союз возвращения земель, знали, куда и когда мы пойдем. Предатель – здесь!

Короткие пальцы Кайетано рылись в переметной суме. Он извлек оттуда объедки, несколько вареных картошек, бутылку водки, пачку свечей, кусок холста и, наконец, маленькое серебряное распятие. Опустившись на колени, он широко развел руки, как сам отец Часан, и поцеловал распятого Христа.

– Во имя господне!

Все перекрестились.

– Это распятие освятил наш отец Часан и ничего не взял. Он говорит, мы подсовываем ему кресты, получаем благословение даром. Правда, есть прок и ему: он щупает грудь и девицам, и замужним. Но за крестик я заплатил, целых десять солей. Этот Христос творит Чудеса. Кто спас сынка у Травесаньо? Кто помог, когда оговорили донью Аньяду? Донья Пепита сказала, что она украла серебряный чайник. Ее уже уводили, когда я приложил крестик к дверям, и чайник объявился.

Он поцеловал истерзанное тело.

– Кто поклянется ложно перед Христом? Кто не побоится Страшного суда? Когда Гавриил-архангел затрубит в трубу, клятвопреступники не найдут своих костей. Мы боремся не за себя, за всех! Наша община ведет борьбу, чтобы все жили свободно на свободной земле. Но кто-то сплоховал. Кто-то проболтался!

Он снова поцеловал крест.

– Первая заповедь; возлюби господа превыше всего.

Грегорио Корасма, выборный, шарил в памяти. Этот Христос – чудотворный. Дядя его, Магно Корасма, упал со скалы и уже умирал, когда на него наткнулись. Перед самой смертью он поцеловал распятие. Значит, спасся!

– Вторая заповедь: не поминай имени господня всуе.

Мелесьо Куэльяр хрустнул пальцами. Несколько дней тому назад он напился до того, что его подобрали на площади, в Янауанке. А вдруг он болтал, пока пил?

– Третья: празднуй праздник.

У Максима Бонильи прошел холодок по спине.

– Четвертая: чти отца и мать.

Эксальтасьон Травесаньо вздохнул. Он не проговорился бы и в горящей печи!

– Пятая: не убей.

Монико Эспиноса спокойно слушал слова, подобные ударам молота.

– Шестая: не блуди.

Андрес Роке выдернул волос из носа.

– Седьмая: не кради.

Эпифанио Кинтана провел ладонью по щеке.

– Восьмая: не наговаривай на людей.

Воздух тяжелел на глазах. Вдали звенели колокольчики, выла собака. Кайетано закончил десятисловие и снова преклонил колени.

– Душой моей клянусь, что и жене я не говорил, когда мы выйдем!

Мужчины подходили к распятию, преклоняли колени и повторяли, трепеща, страшную клятву. Гарабомбо, очень бледный, тоже поцеловал крест. Только один человек – пузатый, босой, невысокий – стоял в уголке, поникнув головой:

– Что ж не клянешься, Руфино?

Руфино Крус молчал.

– Вы не клянетесь, дон Руфино?

Руфино упал на колени.

– Простите меня, братья! – Он стучал зубами, и руки его тряслись, как в лихорадке. – Простите меня, несчастного! Совесть гложет, боюсь Суда! Это я вас предал. Не из подлости, из гордыни! Прошлым воскресеньем Мансанедо-надсмотрщик нас обидел. Невесть за что согнал нас с дороги и грозился хлыстом. Чтобы его осадить, я сказал: «Мансанедо, скоро вам конец. На будущей неделе мы, жители Чинче, будем пировать в доме твоих хозяев». Так я сказал, а он, проклятый, передал это владельцам поместья. Простите меня, родные!

– Кому еще говорил?

– Ему одному, гадюке. В один момент душу замарал!

Слезы ползли по его небольшому лицу.

– Не знал, что он передаст? Не знал, что он сучий сын?

– Из-за тебя нас чуть не перебили. Кто заплатил бы за погибших? Кто взял бы к себе сирот? Ты, что ли? – орал Корасма.

– У меня самого есть дети! Простите меня. Я служил общине Скажи им, Кайетано. Я хорошо служил, сколько лет маялся' землю ради вас забросил. Три раза сидел. Служил я!..

– Предатели никому не служат.

– Я уеду, уйду, сгину…

– Куда ему!

– Дурная трава опять вырастет.

– Кто поручится, что опять не предаст?

– Столько мучились, столько бились, а из-за него, несчастного, чуть все не пропало!

– Сколько бы трупов сейчас коченело? Да мы и теперь под ударом.

– И верно, кто поручится, что он не предаст снова?

– Кто поручится?

Они говорили о нем так, словно его здесь не было. Гарабомбо встал. В руке его дрожал нож.

Глава третья

О том, что было с Гарабомбо, когда он вышел из тюрьмы

Аптекарь Ловатон посмотрел на мутную воду реки Чаупиуаранги, укутался в мягкий шарф и прошел по мосту. Туман еще ползал по крышам, покрывал колпаком Янакочу и Чипипату. На крутой улице Уальяга аптекарю повстречались три погонщика. Они сняли перед ним шляпы, а у фонтана, перед кофейней «Метис», он увидел человека и остановился в удивлении.

– Ты ли это, Гарабомбо?

Пришелец стоял тихо.

– Ты что, не узнал меня? Я Хуанчо Ловатон. Вспомни, сынок! Иди сюда!

Человек дрожал, на нем не было пончо.

– Добрый день, сеньор Ловатон.

Он попытался улыбнуться.

– Когда явился, сынок?

– Только вот являюсь, дон Хуан.

Он так исхудал, словно кто-то ободрал с него все мясо и оставил ему лишь кожу, глаза да прежние движенья.

– Я знал, что тебя выпустили. Кайетано сказал мне, выпустили тебя. Только это было давно. Что ж ты не шел?

– Хворал я, дон Хуан. В больнице лежал три месяца. – Он засмеялся. – Чуть не умер.

Ловатон поглядел на спящее селенье.

– Покормили тебя?

– Вчера что-то ел.

– Идем ко мне.

Гарабомбо колебался.

– Ты знаешь, что я теперь глава общины?

– Слыхал, дон Хуан.

– Давай, сынок, пошли. Пускай нас поменьше видят.

Туман копался в уличной грязи. Они поднялись проулком, обогнули пустынную площадь, вошли в аптеку с зеленой дверью и с вывеской «Не хворай!».

– Проходи, сынок, проходи.

Аптекарь провел его в заднюю комнату, а сам вышел во внутренний дворик, где беспокойно кудахтали куры. Гарабомбо глядел на стены, оклеенные газетами; в углу стояло знамя янауанкской общины, носившей имя святого Петра. Аптекарь Ловатон принес две миски дымящегося супа. Гарабомбо проглотил слюну.

– Кушай, дорогой.

Старик пододвинул плетеное кресло, сел к столу, подул на суп и шумно съел первую ложку.

– Еле тебя узнал, Гарабомбо! Ты прости, исхудал ты очень. Кушай, сынок, угощайся. Сколько ты отсидел?

– Тридцать месяцев, дон Хуан.

– А где?

– Сперва в участке, потом – в тюрьме Фронтон.

– А Бустильос?

– Вышли мы вместе, но я лег в лечебницу. Наверное, он в Чинче. Вам видней.

– Ничего я о нем не знаю.

Старик нахмурил брови и провел рукой по шишковатому лбу.

– Без тебя тут многое случилось, Гарабомбо. Знаешь ты, что умер дон Гастон Мальпартида?

– Слыхал, дон Хуан.

– Завещания он не оставил. Теперь Мальпартиды тягаются с Лопесами. Детей у него много, земли на них не хватает. Зять номер один хочет всех по миру пустить. Чинче наше еле дышит. Хозяева забрали почти все пастбища. Уже нельзя пасти. ни в Микске, ни в Нуньомиайоке. Нам осталось только ущелье Искайканча.

– Да там один камень, дон Хуан. Разве овца прокормится?

– Там живут сотни семейств, Гарабомбо. Силой загнали.

– Никакая, скотина не выживет в Искайканче. Один камень!

– Они и умрут. На прошлой неделе твой родич, Мелесьо, сказал мне: «Полстада перемерло, две тысячи с лишним овец». Ты кушай, сынок! Исхудал ты очень. Почти что тебя и не видно. Теперь уж точно невидимкой назовут!

– Я больше не просвечиваю насквозь, – улыбнулся Гарабомбо. – Вылечили меня в тюрьме, дон Хуан.

И склонился над миской.

– Это еще не все, Фермин. Многих и в Искайканчу не пускают. Тех, кто недоволен, гонят прочь. Повсюду одно – и в Учумарке, и в Пакойяне, и в Чинче, и в «Эль Эстрибо», и в «Дьссмо», у всех хозяев. Совсем они озверели после Ранкаса. Сеньоры Проаньо узнали, что кое-кто из Учумарки возил еду уцелевшим. Знаешь, что было?

Гарабомбо оторвался от жирного супа.

– Пока они ходили, Мансанедо со своими наездниками разорял их дома. За одно утро сняли крыши с двадцати хижин, а семьи выгнали, на улицу. Да что там, они сотни семей выгнали! Тамбопампа беженцами просто кишит.

– А что наш выборный?

Старик положил ложку на газету, служившую ему скатертью.

– Ремихио Санчес продался! Мы думали, он и сам из местных, и жена у него из Чинче, будет он за нас. Но бог наказал нашу корысть. В недобрый час мы выбрали его! Режет нас хуже ножа. Он, сучий сын, сносит от них все. А пока он не подпишет, бумаги наши никуда не годятся. Так все и стоит на месте.

– Что ж вы его выбирали, дон Хуан?

– Сдуру, Гарабомбо. В галстуке ходит, мы и думали – станут нас уважать.

– А вышло не то?

– Куда хозяева, туда и он. С Проаньо и с Лопесами детей крестил. Захочет кто-нибудь жалобу подать, а он: «Шавке со псом не драться. У хозяев денег закрома. Мы с гроша на грош перебиваемся. Нельзя нам!»

– Никто ему не перечит?

– Кто перечит, с тем у него разговор короткий.

– А вы, дон Хуан?

Старик воздел к потолку руки.

– Что я могу один?

Глава четвертая

О том, как лошади собрались на вершине Конок

Когда я еще был невидимкой, вышел я как-то из пещеры Хупайканан. Распогодилось немного, и я хотел набрать помету. Хожу я, собираю, и вдруг из-за скал выходят шесть лошадей. Путники этих ущелий не знают. Очень я удивился. Лошади сами до себе шли на скалу Конок, она вдается в ущелье, как мыс. Потом еще появились, прямо табун, все сытые такие, а ведет их вороная лошадь с белыми пятнами. Идут себе и идут! Еще смотрю, табунок, ведет уже серая в яблоках, быстрая такая, потом я узнал, что ее зовут Молния, а там и белоногая, и буланая, и степенные мулы. Идут себе! Сами поднимаются в Конок. Одна заржет, другая ответит. Все утро шли. К полудню смотрю, помогают они идти одной, у нее бока натертыми жеребцу род седлом. Ближе к вечеру едут два всадника в толстых пончо, на лице у них то ли снег, то ли маска. Ветер дует вовсю. Всадник в маске пожелтее заржал – ну что же это! – а лошади услыхали и ему ответили. Те, что добрались до скалы Конок, встали я сбились в кучу. Он, знай свое, ржет по-лошадиному и поднимается по склону. Тут ружья сверкнули. Воры! Я спрятался. Всадники гладят лошадей, а те не боятся, лижут им руки. Так они ласкались, пока тот, что повыше, не натянул поводья и не стал спускаться. Лошади послушно пошли за его серым конем. Дружок его ехал сзади. Перед скалами, почти что около меня, он вынул бутылку из сумы, поднял маску, чтобы легче было пить, и кого же я увидел? Самого Скотокрада! Я уж давно людей не встречал и кричу ему:

– Эй, друг!

Скотокрад бросил свою бутылку, и она еще не разбилась, а он уж в меня целится.

– Что, не помнишь?

Скотокрад опустил карабин и засмеялся.

– Чуть не помер ты, Гарабомбо! Так бы я тебя и застрелил.

Второй за скалами ездит. Скотокрад помахал ему рукой. Тот высокий, тощий, лицо длинное, глаза печальные, щеки ввалились. Едет к нам, улыбается, а карабин не опустил.

Скотокрад ему говорит:

– Наверное, ты знаешь Гарабомбо из Чинче. Я тебе говорил в Ойоне, у него болезнь такая – не видно его.

– Мы еще не знакомы. – Высокий нагнулся и пошептал что-то лошади. – Я говорю, что это свой, пускай подождут нас.

Так познакомился я с Конокрадом, и он мне очень помог. Они как раз обокрали поместье Учумарка. Лошади ждали здесь, чтобы всем вместе уйти в Ла Уньон, там любят хороших коней.

Скотокрад вынул из сумы еще одну бутылку.

– Холодно. Выпей, Гарабомбо.

Я и глотнул на славу! Потом обтер горлышко краем пончо, передал бутылку Конокраду, он тоже отпил и вернул ее по принадлежности.

– Что ж ты, и впрямь невидимка?

– Да! Перешел я по мосту в Чирчуак – и стал прозрачным. Тут Скотокрад открыл коробку сардинок.

– Шел в Янауанку, думал жалобу подать, и заболел!

– А на что жалобу?

– Хозяин меня обижал, дон Гастон Мальпартида, Ты его знаешь.

– Как не знать, оттуда идем! – говорит, жеребец Подсолнух.

– Не лезь, когда не спрашивают! – говорит Конокрад.

Такой уж он, Подсолнух, всегда вставит слово. Часто Конокрада подводил. Его бы и не брали, но он любил побродить, а лошади его очень слушались, приходилось с ним считаться.

– Чего он? – говорит Скотокрад и вынимает из сумы жареное мясо. – Ешь, Гарабомбо!

– Сам не знает, что порет. Он вечно так. Рассказывай дальше.

– Дон Гастон завел обычай – как исполнится девушке пятнадцать лет, она идет служить в усадьбу. Хотел он, чтобы и моя жена пошла, Амалия Куэльяр. А я не пустил.

– И правильно.

– Старик бы еще ничего, но у него зятья. Не пустил я, значит Я еще на службе узнал, какие мои права. Читал законы!

Скотокрад смеется.

– То-то и оказался тут! Не все надо знать!

– Я сержант, свое отслужил. Не пустил ее. Пошел субпрефектуру, жаловаться.

– И что же они?

– Не увидели меня.

– Так я ж тебя вижу!

– Ты нашей расы, а белокожие не видят. Целую неделю у дверей сидел. Идет начальство туда-сюда, а меня не замечает.

Конокрад даже заржал.

– Сперва я не понимал. Думал, очередь не дошла. Сама знаете, как начальство живет – ничего не замечает. Идут, не глядят на меня. Ну, думаю, заняты. А на вторую неделю стало до меня доходить. Субпрефект Валерио был один, я и вошел к нему. Не видит! Говорил я, говорил, а он и глаз не поднял. Ну, а заподозрил я неладное. К концу недели свояк мой, Мелесьо, посоветовал, спроси ты Викторию Ракре.

Скотокрад и Конокрад перестали жевать.

– Что же сказала донья Виктория?

Все так боялись ее, что никто из общины не посмел бы назвать ее непочтительно.

– Что меня не видно! Сглазил кто-то.

– И очень даже просто, – сказал суровый Скотокрад. – Не впервые мне встречать невидимку. Белые видят то, чего мы не видим. Проезжал я как-то Ла Уньон и видел ученого одного из Управления земледелия и скотоводства. Никто ему не верил, все его сторонились, как шелудивого. Сидим мы как-то в кабаке, он ко мне подходит и говорит: «Слушай, друг, выпьем-ка пива!» – «С удовольствием». – «Давно я с вами хотел потолковать». – «Прошу вас». – «Я замечаю, вас тут очень любят». – «Не мне судить». – «Вот что, друг, меня послали бороться с болезнями картофеля. Я могу помочь, средства есть, но люди мне не доверяют. Не найду к ним подхода. Что, если сделаем так: вы мне соберите народ для беседы, а я вам дам по солю за каждого?» Что же, дареному коню в зубы не смотрят! Собрал я вечером человек тридцать, по солю за голову! Он в грязь лицом не ударил. Хорошо разъяснил. Говорит; все болезни от зверюшек таких, микробов. Мы уж было поверили, а он и скажи: «Сейчас вы их увидите!» И вынимает он карточку, на ней страшный зверь о тысяче ног и с рогами. «Вот, – говорит, – кто портит ваши поля!» Ну, народ чуть не помер со смеху, и разошлись кто куда. И я ушел. На другой день он спрашивает: «В чем дело? Почему они ушли?» – «А потому, что таких зверюг не бывает. Были бы они, мы бы их видели, верно?»

И Скотокрад заключил свой рассказ:

– Такие они люди, Фермин: видят, чего мы не видим. А что видим мы, не видят они. Вот и с тобой то же самое!

– А можно меня вылечить? – печально спросил Гарабомбо.

– Собаки воют на привидения. Они их видят. Ты не мазался собачьим гноем? – спросил Конокрад.

– Нет еще…

– Помажься.

Подсолнух насмешливо заржал.

– Чего ржешь?

– Ая вижу невидимку! – отвечал Подсолнух.

– Ты не человек, ты зверь!

– Что он говорит? – спросил Скотокрад, не понимавший по-лошадиному, но догадавшийся, что идет какой-то спор.

– Ну что за лошадь, все ей нужно! – пожаловался Конокрад» – Ой, и болтает! Посадят меня по ее милости.

– Что же ты ее берешь?

– С ней худо, без нее хуже!

– Скоро снег, – сказал Скотокрад. – Трудная эта дорога.

– Да, снега тут много бывает, – сообщил Гарабомбо.

– Ты сам где живешь?

Гарабомбо показал на одетую туманом вершину.

– В ущелье Хупайканан.

Конокрад со Скотокрадом удивились.

– Кто ж там живет? Очень высоко.

– Снег идет и идет. Сыро в пещере. Целую ночь таскаешь шкуру с места на место, все посуше ищешь, а то не заснуть.

– Я в этой пещере прятался, – сказал Конокрад. – Летучие мыши там хуже холода.

– Пометом можно выкурить, – сказал Гарабомбо. – Сырость хуже всего.

– С каких пор ты там?

– Полгода, вместе с женой. Как выгнали нас из поместья.

– Да, несладко тебе. Что ж не спустишься вниз?

– Нельзя мне. Запретили вступать на земли Чинче. Духу моего не выносят. «На поминки свои захочешь, тогда приходи». Это мне Сиксто Мансанедо сказал.

Конокрад вынул из сумы две бутылки водки, две банки сардин и коробок спичек.

– Бери, друг!

Глаза у Гарабомбо заблестели.

– А соли не будет?

– Есть и соль.

– Дашь мне щепоточку?

– Бери, – сказал Конокрад, протягивая ему целую пачку.

– Град пойдет, – сказал Скотокрад. – Перевал нелегкий. Пора нам в путь! Эту бутылку тоже оставь себе.

Конокрад что-то крикнул, и лошади медленно двинулись к Ойону. Повалил град с куриное яйцо и скрыл путников.

Глава пятая

О том, как испугался Гарабомбо, когда к нему снова вернулась его ужасная болезнь

– Один я, – сказал старик Ловатон. – Народ очень напуган.

После того как в Ранкасе всех перебили, никто и слышать не хочет ни о каких требованиях.

Гарабомбо глядел на бляшки жира.

– Надо сменить Ремихио Санчеса.

– А можно это?

Руки у старика задрожали.

– Конечно, дон Хуан. По закону выборного сменяют, если две трети против него.

Старик Ловатон печально посмотрел на гостя.

– Никто не подпишется, Гарабомбо. Говорил я тебе, боятся твои земляки.

Гарабомбо вскочил так быстро, словно собирался прыгнуть. Он был очень высок.

– У меня подпишут!

– Ничего не выйдет, Гарабомбо. Власти – из этих.

– Поеду в Лиму.

– Ездил ты в Лиму, и вот что вышло. На три года застрял!

– Зато я вылечился от болезни. Хорошую школу я прошел в тюрьме. Послушаешь политических, много узнаешь, дон Хуан. Теперь меня видно!

– Чему же ты научился, Гарабомбо?

– Тому, что предатели марают землю. – Он злобно усмехнулся. – Они и могильной земли не заслужили.

– Это неверный путь, Гарабомбо!

Старик не опустил глаз под его взглядом.

– Неверный путь!

– Какой же верный?

– Читать умеешь?

– Да, дон Хуан.

– Садись и вникай.

– …Как подумаю о нем, о мерзавце, места себе не нахожу.

– Я знаю человека, начальничек, он вам зубы мигом вылечит.

Усач поглядел на него.

– Вам бы только врать.

Всаднику было лет двести. Зоркому Глазу понравился его вид.

– Слово даю, начальничек!

Усач цыкал зубом, высасывая волоконца мяса.

Всадник осадил коня.

Усач потрогал челюсть. Черная как ночь борода оттеняла синеву его глаз.

– Глупости, Солидоро! Людей тут больше нет. Вот Амадор, это человек, одно слово!..

– За то и выбрали.

– Я слышал, тебя хвалят.

Зоркий Глаз глядел, как стареет пивная пена.

– Начальство мое тебя расписывало…

Зоркий Глаз глядел, как пена испускает дух.

– Превозносят, одно слово!

Зоркий Глаз помялся, ощетинившись, словно дикобраз.

– Хозяину моему досаждает одна муха. Вчера он мне говорит: «Слушай-ка, Солидоро, не могу я ее терпеть. Не знаешь, кто бы ее прихлопнул?»

Зоркий Глаз открыл еще одну бутылку и коротко засмеялся.

– Сколько ей лет?

– Так… тридцать.

– Чем она вам досадила?

– Людей подбивает забрать хозяйскую землю…

Старик Ловатон замолчал, кто-то скребся у двери. Он вышел. Это была Сульписия.

– Что тебе, дочка?

– Таблеток.

– От головы?

Старуха покачала головой.

– Не-е…

– От живота?

– Нет…

– От простуды?

– Нет…

– Ты скажи, Сульписия. Откуда же мне знать?

Старуха потупилась, но не сдалась.

– Которые Ремихио говорит.

– Что такое?

Старуха упрямо молчала, кутаясь в лохмотья.

– Да скажи ты; некогда мне!

Старуха забормотала:

– Он говорит, у тебя есть японские таблетки от голода.

Аптекарь опечалился.

– Лжет он, Сульписия! Обманул тебя. Так ему и скажи. Ну, доберусь я до него, горб свой кусать будет!

– Таблеточек бы мне…

– Матерью божьей, нет таких таблеток! Нет и не было. Это он придумал. Ты меня прости, занят я.

– Я заплачу…

Она показала потную, теплую монету.

– Честное слово, нету их у меня!

– Бери!

– Побойся бога, Сульписия!

Он вернулся в комнатку, тихо бранясь, порылся в сундуке и вынул толстую пачку бумаг.

– Знаешь ты, что это, Гарабомбо?

– Нет, дон Хуан.

– Земельные права нашей общины.

Гарабомбо встал.

– Права тысяча семьсот одиннадцатого года, дон Хуан? – Он дрожал. – Права, пожалованные королем?

– Потрогай!

Гарабомбо несмело тронул бумаги и отдернул руку, словно обжегшись. Значит, права и в самом деле есть! Самые старые старики упорно твердили, что где-то хранятся права на землю, дарованные в 1711 году янауанкской общине Королевским судом в Тарме. Дон Кармен Хирон, самый старый во всей провинции, говорил, что вместе с другими вез эти бумаги в неприступные пещеры, где в 1880 году они и пережили пламень войны с Чили, но потом куда-то делись. Гарабомбо глядел на них лихорадочным взглядом. Значит, они есть! Лежат на столе, бросили якорь, словно сказочный корабль, избитый бурями плаванья, длившегося двести пятьдесят лет.

Старик поднял толстую пачку. У него тоже дрожали руки.

– Десятки, сотни умирали ради того, чтобы их спасти.

– Как вы их раздобыли?

– Их нашел отец Часан. Каменщики меняли крышу ризницы и обнаружили гору старых бумаг. Священник стал ими топить и вот как-то раз почувствовал в руке тяжелую, сшитую книгу. Это и были наши права!

Старик прерывисто дышал, держась за сердце.

– Они доказывают, что поместья заняли нашу землю. Все помещичьи владения – незаконные. Вот оно, доказательство! Читай-ка, сынок, читай.

Было десять часов. Лошадь заржала за окном, напоминая о цветущих лугах. Гарабомбо одолевал слова, останавливаясь на непонятных оборотах, но дивясь и ликуя, ибо он узнавал межи, речки, броды, горы, равнины, перечисленные нотариусами, важными, как вице-короли; и за этим занятием почти не заметил, что в полдень дон Хуан принес миску супа, тыкву каши, тыкву бобов и кувшин чичи. Он едва прикоснулся к еде. Он продолжал странствие, переходил ручьи, поднимался на скалы, спускался в ущелья, одолевал перевалы, перелетал через бездны. Пот лил по его лицу. Земля принадлежит общине! Сумерки застигли его все на том же месте; он читал и читал, и глаза его горели безумием.

– Кончил?

Ловатон опустился на стул.

– Ты храбрый человек, Гарабомбо. Ты начал борьбу в Чинче. Я знаю, что ты говорил людям, когда учил их военному делу; но ты идешь неверным путем. Почему ты считаешь, что надо отнять землю?

– Я не знал, дон Хуан, что мы и есть хозяева.

– Хозяин не отнимает.

– Не знал я, дон Хуан.

– Теперь знаешь! Ты убедил жителей Чинче, что землю надо отнять. Нет, не отнять ее надо, а вернуть.

– Закон тоже говорит, что землю надо отнять и отдать индейцам.

– Ты это вбил в голову жителям Чинче. Из-за тебя они затеяли тяжбу. Но ты ошибся – в Перу индейцы дел не выигрывают. Землю надо не отнять, а вернуть!

– Помещики давно ею владеют. Они не отдадут ее, дон Хуан.

– А мы страдаем давно. Мы тоже не уступим.

– Почему же вы ничего не делаете, дон Хуан?

На лице старика обозначились прорытые временем ущелья. Он понизил голос.

– За мною следят день и ночь, Гарабомбо! Власти прознали, что бумаги у нас. Они понимают, что, предъяви мы права, ихнему господству конец. Знают это и помещики. Они набрали людей. Следят за моим домом. Я не могу ходить, куда хочу. У выхода из Янауанки стоят люди. Они меня не выпустят! Гляди!

Он приоткрыл дверь аптеки. В свете луны лоснились лавки и дома на площади. Особняк Монтенегро, ярко освещенный, казался сказочным кораблем.

– Видишь?

Он печально понурил голову.

– По селенью ходить могу, а дальше – схватят. Привязались ко мне. Начальство из кожи лезет, следит. Смотрят, бреюсь ли я меняю ли рубашку. На днях Конверсьон Солидоро сказал мне: «Знаю, ты прячешь права общины. Побереги здоровье! Если эти бумаги уйдут из Янауанки, тебе не жить. Хочешь быть индейцем, дело твое, но мы в общину не вступим. Предъявишь бумаги, умрешь!»

– … Так…

– Совсем замучался…

– Месть, она денег стоит.

– А сколько?

– Тысяч пять, шесть.

– И мне чего-нибудь.

– Перепадет и тебе.

– Это правильно. Дождик идет, все ноги промочат, начальничек.

– Порядочному человеку…

– Я – что, все жена…

– Хе-хе-хе…

– Мне бы хоть какое-нибудь доказательство…

Глава шестая,

где Гарабомбо убеждается, что, в конце концов, не так легко излечиться от недуга

Туман похищал последние звезды. В августе по утрам холодно и темновато. Гарабомбо вздрогнул, вдохнув воздух, но подумал о том, как отличается этот честный холод от лукавого лимского тумана. Он вышел улицей Болоньези; ему хотелось взглянуть на. субпрефектуру, породившую его беды. Он вступил на площадь; городок еще не проснулся. Голубые двери были закрыты. Карлик Ремихио ковылял к колокольне, за ним шли три собаки.

– Ремихио!

Горбун обернулся и заморгал.

– Кто там?

– Не помнишь меня? Я Гарабомбо. Гарабомбо я, братец! Твои друг…

– Кто там? – повторил Ремихио. – Не вижу без очков!

Он пошарил в карманах рубища, испещренного разноцветными заплатами, и вынул очки без стекол. Оправу эту бросил в мусор какой-то выпивший коммивояжер, а он подобрал. Ремихио притворялся, что без очков не видит. Водрузив их на нос, он воскликнул:

– Гарабомбо!

– Как живешь, Ремихио?

Гарабомбо нежно погладил его по головке, по редким волосикам.

– Когда ты приехал, Гарабомбо?

– Вчера.

Карлик нахмурился.

– Почему мне не сообщил?

– Следят за мной, Ремихио.

– Ты из Лимы?

– Из Лимы, дружок.

– Конфет привез?

– Нет.

Ремихио снял очки и двинулся было в путь.

– Лавки откроют, я куплю, Ремихио.

Карлик надел очки. На площади появлялись зябкие пончо.

– Купишь лимонных леденцов, напишу про тебя президенту. Сегодня и напишу. Знаешь, мы с ним кумовья.

– Знаю, – солгал Гарабомбо, – как не знать!

– Вот лавка открылась, у Солидоро-коротышки.

…Зоркий Глаз ощетинился.

– Какое еще доказательство?

Коротышка пробормотал:

– Говорят, вы просто чудотворец. В муху попадете за пятьсот метров, но хозяин мой…

Зоркий Глаз криво улыбнулся.

– Какого тебе рожна?

– Сами знаете их, хозяев. Я что, я человек подневольный!

– Болтун ты, и больше ничего.

– Не сердитесь, начальничек. Прислали меня.

Он пододвинул к нему бутылку. Зоркий Глаз смягчился.

– Собаку видишь?

Черный шелудивый пес скакал по серым скалам.

Зоркий Глаз поднял винтовку. Собака подпрыгнула в воздух.

– Матерь божия!

– Помнишь, я тебе говорил, что и тебе перепадет?

– Помню, начальничек…

– Так вот, катись ко всем свиньям.

– Слушаюсь, начальничек.

– Катись-ка ты…

– Как прикажете…

– Купишь апельсиновых, скажу куму, что тебя, заставляют просвечивать. Это не по закону!

– Спасибо, дружок!

Гарабомбо шел медленно, чтобы не обидеть хромого.

– Bсe расскажу – и как выгоняли, и вещи забирали, и грабили, и били, и стреляли. Все расскажу! И попрошу, чтобы назначили меня префектом.

На письма к власть имущим Ремихио тратил половину времени, другую половину – на барышню Консуэло. Гарабомбо знал, что он возненавидит того, кто усомнится в его дружбе с президентом, с архиепископом или с председателем Верховного суда. Ремихио устал взывать к местным властям и уже несколько месяцев писал прямо наверх. Когда-то он совал свои письма под двери, пользуясь тьмой. Письма были нелепы, но хлопоты они порождали, ибо Ремихио пересказывал там разговоры, разоблачал тайны, открывал то, что многие открыть не хотели. Но с тех пор, как новый начальник почты посоветовал рвать письма, не читая, Янауанка обрела покой, а карлик впал в отчаяние. Теперь он писал наверх и говорил всем: «Надоело мне возиться с мелкой сошкой!»

Леденцы он сосал до наглости жадно.

– Хочешь, генералу про тебя напишу. Ты скажи, Гарабомбо.

Гарабомбо не решился сообщить, что генерал Одриа уже не у власти.

– Собак моих знаешь?

– Нет, дружок.

– Сержант! Судья! Субпрефект! – визгливо крикнул карлик.

Собаки прибежали, виляя хвостом, но Ремихио, скривив рот, издал страшный вой и упал на землю. На губах его выступила пена, глаза закатились. Гарабомбо вынул грязный платок, чтобы засунуть ему между зубов. Шел седьмой час.

– Отче наш, иже еси на небесех… – стал он молиться, не зная, что ему делать, и печально глядя на искаженное лицо.

– Надо к нам его отнести, – сказал дон Крисанто. Он был главным пекарем в «Звезде», единственной здешней булочной. Ремихио говорил, что и он там работает. И впрямь, когда пекари кончали свое дело, он спал в пекарне, на мешках. Донья Янайяко, хозяйка, терпеть его не могла, но пекари защищали, ибо он оказывал им ценнейшие услуги – писал письма. Булочки он продавал в убыток, и донья Янайяко давно бы выгнала его, если бы не знала, что с ним уйдут и пекари, а Других здесь не найти. И она покорилась судьбе. Сейчас она с жалостью и отвращением глядела, как дон Крисанто и Гарабомбо втаскивают его э пекарню.

– Когда его бог приберет?…

В голосе ее было больше надежды, чем жалости.

Гарабомбо взмахнул перед ней шляпой и удалился. Остановился он на углу улицы Уальяга, там, – где начинался спуск к реке, которую называли и Чаупиуарангой, и Уальягой, кто как хотел. Для смиренных она была Чаупиуарангой, а для гордых – Уальягой, бабушкой Амазонки. Гарабомбо звал ее Чаупиауарангой. Молчаливые пончо шли к лавкам. Старик Ловатон открывал аптеку. Гарабомбо на него не глядел. Пусть лучше не знают, что он провел ночь с главой общины! Еще на подходе к этому углу сердце у него екнуло – из-за домов, погоняя навьюченных мулов, вышли Понсьяно Хименес и Одонисьо Кристобаль. Гарабомбо вздрогнул. Оба они были из Чинче, мало того – их обоих освободили потому, что он все взял на себя. Он поспешил к ним, улыбаясь во весь рот. Глаза его сияли радостью встречи, памятью бед, желаньем откровенной беседы.

– Как хорошо, братцы! Вот повезло мне, что вас встретил! Но Хименес и Кристобаль, его не видя, снимали с мулов мешки, в которых, по всей вероятности, было мясо.

– Что с тобой, Понсьяно? Неужели я так отощал? Не узнаешь меня?

Понсьяно Хименес был обязан ему не только свободой – без Гарабомбо он не выжил бы в тюрьме. Он плакал там ночи напролет. Только запрут их в бараке, бухался на колени перед святой Розой Лимской и ревел. Не мог он в тюрьме. Другие большей частью терпели и молчали, а он чуть с ума не сошел. Если бы Гарабомбо его не утешал, если бы Гарабомбо не взял все на себя, вернулись бы они в Чинче?

– Да Гарабомбо я, Понсьянсито!

Но Хименес разгружал мешки так спокойно, что Гарабомбо озарило: а ведь он его не видит! Не видит! Гарабомбо стоял на том самом углу, где семь лет назад заболел роковым недугом, и время для него остановилось. Ему стало страшно; все улетучилось – и убеждения, и слова политических. Он думал, дрожа, что недуг гнездится не в теле, его напускает место, его вдыхаешь о этим разреженным воздухом. Потому ему и полегчало, что его увезли насильно, удалили от гнусных миазмов, а когда он снова, вступил на землю своей беды, болезнь овладела им, растворила, испарила его плоть.

– Ты не узнал меня, Кристобалито?

Не отвечал и Кристобаль. Он потолстел. Из тюрьмы он уходил тощим, теперь стал жирным. Он-то трусом не был. Все месяцы, что они просидели, он неустанно плел стулья. «Тюрьма но молотилка, – говорил он. – Кому пора умереть, тот где хочешь умрет». Но Кристобаль не оглянулся, и Гарабомбо отступил, качаясь. Голова у него кружилась, он прислонился к стене. Дома, люди, лошади метались в его испуганном мозгу. Он вспомнил, как левак Мочо растолковывал ему, чем он болен. Да, но то было в Лиме! А тут, в Янауанке? Мочо тут не бывал. Солнце сверкало на крышах, изъеденных зеленью и запустеньем. Гарабомбо забыл о чем его просил аптекарь, и пошел к нему.

– Что с тобой, сынок? – спросил Ловатон, испугавшись, что он такой бледный. – А я думал, ты идешь в Чинче!

Гарабомбо подождал, пока уйдет покупательница, и рассказал что с ним стряслось. Старик опечалился.

– Какая там болезнь, Гарабомбо! Не хотят они тебя видеть. Ты знаешь, они теперь надсмотрщиками в поместье?

– Что ты говоришь, дон Хуанчо?

Гарабомбо вцепился в испачканное дерево прилавка.

– То, что слышишь, сынок. Их очень любит зять номер один.

У владельца огромных земель, называемых Чинче, было много зятьев, и крестьяне знали их не столько по именам, сколько по номерам, в том порядке, в каком они женились. Антолино был зятем № 1; Эберто – зятем № 2; Сакраменто – зятем № 3; Прематуро – зятем № 4. Любимцем хозяина был Антолино. Зять № 2 отличался похотливостью и чувствительностью. Зять № 3 пил. Его волновали только водка и бабы, которыми с ним делился дон Гастон. Зять № 4 был своенравен, злопамятен и жесток. Своих пеонов он безжалостно наказывал за малейшую провинность. Две недели тому назад Освальдо Гусман нечаянно положил кусок бронзы в мешок с углем. Зять № 4 велел подвесить его на каменной арке помещичьего дома, где он и провисел три дня, как он ни плакал и ни молил. Зять № 4 не сдался, когда его дочери стали перед ним на колени и просили: «Папочка, отвяжи его! Отвяжи ради нас!» Отвязали Гусмана лишь после того, как зять № 1 вернулся с попойки, и стоны мешали ему отоспаться.

– Да ведь в тюрьме Кристобаль не о том думал, чтобы спастись! Мы целые ночи говорили, как отомстим.

– А теперь они надсмотрщики. Из тюрьмы вышли как шелковые. Только они приехали, зятья их и наняли.

– И ради этих гадов я себя не пожалел?

– Худо им было, Гарабомбо. Сам я видел, как их окунали в реку.

– Худо, это так. Только старики же вынесли, а уж им, молодым…

– Старикам нечего терять.

– Тогда мне надо бы стать главным надсмотрщиком. Кто-кто, а уж я настрадался!

Старик глядел на него многомудрым взором.

– Может, и станешь…

– И вы в это верите?

– Я верю в то, что вижу, Гарабомбо. Мне шестьдесят лет. Я видел, как вместе с волосами выцветает и храбрость. Гнедая лошадь трижды меняет цвет.

– Я вороной конь, дон Хуанчо.

– Дай тебе бог, Гарабомбо, всегда быть черным, как дрозд!

Гарабомбо хотелось сбить кулаком печальную мудрость старика, возглавлявшего общину.

Глава седьмая

Письменный отчет о том, как Ремихио старался открыть, кто же мешает собираться отцам Янауанки

Глубокоуважаемый, обожаемый, добрейший, хитрейший и скорейший сеньор субпрефект!

Искренний поклонник и воздыхатель Вашего превосходительства пишет Вам и докладывает:

о том, что он, нижеподписавшийся, в здравом уме и твердой памяти, всецело предан режиму, что и говорить;

о том, что, судя по газетным известиям, которые у меня перед глазами, генерал Одриа недавно сломал ногу;

о том, что сам я хромаю от рождения, то есть еще с материнской утробы, что доказывает мое единодушие с властями;

о том, что Вам, сеньор субпрефект, достойнейшему представителю нашего хромого Главы, весьма важно знать, кто же именно, по слабости кишечника, порочит город Янауанку;

о том, что, как всем известно, некое лицо (или некие лица), лишенное, патриотических чувств, с некоторых пор оскорбляет город вышеупомянутой слабостью;

о том, что отцы города, неоднократно собиравшиеся, чтобы поддержать кандидатуру нашего хромого Главы и не допустить' ничьей другой победы, всякий раз были вынуждены разойтись вследствие слезоточивых газов домашнего изготовления;

о том, что я, стремясь доказать сеньорите Консуэло мою преданность режиму, начал расследование, дабы открыть, какие оке газы скрывают злоумышленника;

о том, что ради этого я на собственные свои средства приобрел немецкий анилин разных сортов;

о том, что, следуя принципу «дела, а не слова», я спрятал этот анилин в креслах зала для собраний, дабы окрашенные газы выдали лицемеров, ибо все зависит от того, через какое стекло глядишь на жизнь;

о том, что Вы, сеньор субпрефект, думая послужить этим славе нашей провинции, а возможно, и по несчастной случайности поели в тот день своих любимых таку-таку в тесте;

о том, что, как выше указано, я скромно надеялся обнаружить смутьяна по цвету газов, а вышеупомянутые газы, как на беду, оказались наиболее яркими там, где сидит Ваше превосходительство;

о том, что я, напротив, сижу уже три века и шесть минут, не получая ответа на письма, и все из-за краски и из-за тебя, Консуэло!..

о том, что я одинок;

о том, что было бы лишь справедливо получить с помощью божьей ответ от тебя, сеньорита субпрефект, краса наших дней, брюхо на ножках, тыква с глазами, мешок дуралейства, сундук мошенства, бездонная бочка, подгнивший банан, яркая бабочка, крошка-колибри, труженица-лама. Любить я не обязан, Нагорная Проповедь мне не указ, и потому буду тащить до смерти всю ненависть, что во мне есть.

Навеки преданный Вам

(Печать)

Ремихио

(Лично Сам)

Глава восьмая

Достоверная летопись раздела пуйуанских земель

А я все жил в ущелье Хупайканан. Знаете вы эти места? Ну и хорошо! Там дождь, дождь и дождь. Когда не лило, мы спускались вниз, собирали ламий помет. Летучих мышей можно выкурить только дымом. Хупакайканан – истинное царство этих гадов. В лощине почти и не сыщешь сухого места. А мы там жили. Держались мы одной надеждой: скоро лету конец.

– Гарабомбо, октябрь на носу, – сказала мне как-то жена моя, Амалия.

– Знаю.

– В октябре делят землю. Каждый октябрь дон Гастон распределяет участки.

– Знаю.

– Может, он забыл, что ты его обидел.

Летучие мыши сказали «плаф, плаф!». Я подбавил в огонь помету.

– Он не тебя одного прощает. Вспомни хромого Грихальву! Дон Гастон не выделил ему надела, а на другой год он поплакал, и дон Гастон его простил. Может, простит и нас. Пошел бы ты, а?

– Подумаю.

Я мало спал. А вдруг она права? И впрямь, что ж такого? Попытка не пытка. Утром я сказал ей:

– Амалия, я, скорее всего, пойду.

– Ты его проси, Гарабомбо! Может, ты исцелился… может, он тебя увидит и выделит нам земли. Что ж такого? А там посеем маис, разведем овечек! Чего не бывает?…

Сантос Хулка сказал мне, что распределять участки будут третьего числа, в лощине Микске. Я спустился вечером, накануне. В лощине был праздник. Пели рожки, гремели барабаны. Сотни мужчин, женщин, детей ждали рассвета. Часов в десять поднялся крик – приближался дон Гастон со своими зятьями и надсмотрщиками. Дон Гастон хорошо ездит верхом, конь под ним так и ходит. В этом году он выбрал гнедого по кличке Император. № 1 был на Колибри, № 2 – на Росинке, № 3 – тоже на кобыле, не помню, как ее зовут. Император пробежал рысью всю лощину. Дон Гастон Мальпартида остановил его и перекрестился.

– Во имя отца и сына и святого духа, приступим к разделу земель. Благословение на благочестивых!. Каждый получит участок и столько мешков семян, сколько у него детей. Пять детей – пять мешков; трое – три; а если детей нет, один мешок все же будет.

Народ поежился. Из одного мешка выходит пять мешков, ну – шесть. На год не хватит. Но никто не посмел возразить. И дон Гастон приступил к разделу.

– Отсюда и до того места, где остановится мой конь, сеет Франсиско Герра.

Император тронулся рысью, за ним – конь и кобылы трех зятьев. Мы побежали следом. Дон Гастон остановился метрах в ста.

– Отсюда и до следующей остановки участок семьи Гевара.

Император пробежал метров двести.

– Отсюда до тех камней участок Больярдо.

Мы побежали.

– Отсюда и до остановки участок Гусманов.

Так бегали мы все утро. Конь останавливался, где ему вздумается, а люди то горевали, то радовались, ибо иногда он заходил дальше, чем хотел бы хозяин, и тот смеялся: «Что ж, помог тебе Петр-апостол, значит, и бог благословит!» Но днем участки стали поменьше, а под вечер выходили истинные лоскутки. Наконец, осталось наделить землей бобылей и вдовиц. Было пять часов. Дон Гастон снял шляпу и перекрестился.

– Попросим у господа доброго урожая! Времена теперь тяжелые. Помолимся же вместе, чтобы бог нас не забыл. Чтобы не было засухи! На юге народ грешный, и у них нет ни капли дождя. Земля потрескалась от зноя. Люди бегут, селенья пустеют. Беглецы выходят на дорогу и просят перед смертью, чтобы путники пригрели их детей. Но путники не останавливаются на проклятой земле. Да не будет такого в Паско! Да посетит нас благодатный дождь!

– Помолимся, – сказал и зять № 1.

– Отче наш иже еси на небесех, – начал зять № 2.

Мы прочитали «Отче наш», и дон Гастон благословил нас. Старики опечалились. Один из них, Онорато Баррера, подошел к хозяину.

– А нам что дадите, дон Гастон?

– Вы уже не работники. В Чинче такой закон: кто долга своего не выполняет, тому нет и земли. Мало ее у нас! В моем поместье кто не работает, тот не ест. Мы не держим бездельников.

– Я не бездельник, – сказал Баррера. – Я служил поместью семьдесят лет, твой покойный отец свидетель. Мы больше не можем работать. Старость не грех.

Старик Иван Ловатон сказал:

– По твоему веленью я праздновал на свой средства праздники в общине. Я выполнял святую заповедь. Так я потратил все деньги. Мне не на что жить.

– Мы, женщины, работать не можем, – сказала вдова Леонида Сантьяго, – а детей кормить надо. Приходится сеять и нам. Дай нам земли!

– Поместье не купель со святой водой. Кто не выполняет долга, тому нет и земли. Не повезло вам, так не сетуйте. А не нравится у меня, ищите других хозяев: Я не держу!

– Ты не дари нам, дон Гастон! Смилуйся, одолжи участок!

Вдова Леонида Сантьяго вцепилась в серебряное стремя.

– В Чинче много лишних ртов. Земля не прокормит всех.

От такой нестерпимой гордыни сердце у меня загорелось. Я крикнул:

– В этом поместье не приютили бы и Христа! И встал перед теми, кто унижал себя мольбой.

– Глядите! – сказал я им. – Вот плата за вашу службу. Ради чего вы трудились? Ради чего дон Онорато Баррера работал семьдесят лет? Ради чего дон Флорентино Эспиноса гнул спину все восемьдесят? Земля добра, хозяин скуп. То, что вы зовете бедой, зовется Мальпартида. – Я кричал и кричал. Мне было все равно, что меня высекут надсмотрщики. Все было мне равно! Долго облегчал я душу. Но никто не слышал меня. Меня не видели! Ни дон Гастон Мальпартида, ни номер один, ни номер два, ни номер три, ни их надсмотрщики. Они на меня и не глядели! Они не отличались кротостью. Если б они услыхали, они бы засекли меня насмерть. Но я был тогда невидимкой!

Дон Гастон удалился. Пыль, поднятая лошадьми, пропала в полумгле. Ветер расчесывал траву. Мы поднялись на Пуйуан, черную глыбу земли. Нас было человек шестьдесят стариков, старух и недовольных. Хозяева светляками мерцали вдали. Старый Иван Ловатон наклонился, взял горсть земли и развеял ее по ветру.

– Черна, как моя жизнь! – сказал он, присел, и мрак сгустился вокруг него. – Я ни на что не гожусь! Тяжко быть старым!

Тьма резала ножом ущелье Микске.

– Что будем делать?

– Чем будем жить этот год?

– Как прокормим младших детей?

– Так и умрем, не добившись правды?

– А может, пойдем в субпрефектуру? – сказал Бернардо Бустильос. – Пойди-ка ты, Гарабомбо! Ты красно говоришь.

– Просвечиваю я! Не видно меня, Бернардо, а было бы видно, все равно жалобами дела не поправишь. Субпрефект сам из хозяев. Пускай другие жалуются.

– А если пойдем в Лиму?

–. Идите, идите!..

– Прожил я семьдесят лет, – сказал Иван Ловатон, – а правды не видал.

– Хуже будет! – испугалась вдова Сантьяго. – Отберут у нас дома.

– Чтобы жаловаться, надо быть всем заодно. Если кто будет против, ничего не выйдет. Кто хочет подать прошение?

Старики и старухи подняли руки.

– Это вы хорошо надумали, – сказал старик Хименес. – Я зимой умру, а вы позаботьтесь о малолетках. Вы сильные, молодые. Идите, делайте дело!

– Возьмете на себя часть расходов, мы пойдем.

– Сколько это будет?

– Сколько можете. Один соль дадите? Я дам тридцать.

– А я пятнадцать, – сказал Бустильос.

– Мы, вдовы, дадим вам маисовых зерен и вяленого мяса. Еду вам приготовим.

…Ветер дул такой, что Зоркий Глаз встал иначе. Он не хотел причинять мучений. Он хотел прикончить его сразу, первой пулей.

Глава девятая

Неполный текст письма, которое Ремихио послал сержанту, чье имя, по своей воспитанности, называть не стал

Дорогой сержант!

Раз я так и так сижу в тюрьме, незачем мне скрывать, кто Вам пишет. Это я, никто иной!

Прекрасный сержант, я видел Вас в новой форме. Ах, красота! Вылитый я.

Отважный сержант! Не так давно эта тетка с печеньем подала Несправедливую жалобу. Она говорит, я съел у нее печенье. Она говорит, мерзавка, что было тридцать, штук, а я десять съел. Как будто я голодный какой! Я и съел-то десять штук.

По милости этой клеветницы позвали меня к Вам, по начальству. Я не дурак и стащил для этого индюка. Я знаю, что полиция не берет взяток, а только лошадей, девок и подарки. А уж лучше индюшки подарочка не найти!

Только Вы меня любезно пригласили, я смекнул, что Человек я бедный, как насест (тот, что пониже), и поспешил представить в виде взятки вышепоименованную птицу.

Приятнейший сержант, ее прекрасно приняли. Приняли и меня, но еще и отлупили. Изложу кратко: капрал Минчес присвоил птицу, которую я предназначал сержанту Кабрере, этому драному индюку. Вы его должны знать, Вы и сами из жандармов.

Меня сунули в тюрьму, а индюка – в духовку. Так мне, дураку, и надо! Принес бы две птицы! А хуже всего, что и печенье, и птичка достались мне даром. Ах, зачем я пишу, все равно Вы не поймете! Начхать мне, что сержант Минчес забрал индюка Кабрере! Все одно – не мне. Только пошлите Вы мне угощеньица. Я невинен. Я не ел ни печенья, ни птички. Могу сблевать, пусть посмотрят. А? Что я говорил? Ел я или нет? В детстве почти ничего не ел, а попозже – и совсем ничего. Теперь, вступая в золотую пору зрелости, ем крошки от галет и печенье, когда сворую. Значит, я невинен.

Если президент на свободе, чего же я тут сижу?

Глубокоуважаемый капитан!

Дорогой капиташа, Вас не зря повысили в чине!

Вы человек справедливый, честный, не берете взяток. Вот не взяли птичку, ее забрал этот Минчес. (Спрошу Вас, к слову, хороша ли грудка? Сюда до сих пор идет такой запах, что пальчики оближешь.)

Дорогой майор, Вам очень идет новая форма. Особенно эти четыре нашивки, Вы их заслужили. Я всегда говорил: Кабрера, Вам пальца в рот не клади! Я уверен, что в новой форме Вы будете иметь у женщин почти такой же успех, как я. (Внимание! Эту фразу вычеркнуть, потому что даже он, Кабрера, не поверит.)

Почему гуляет на свободе председатель Верховного Суда? В Перу некоторые тяжбы длятся по четыреста лет. Некоторые общины отсуживают свою землю лет по сто. Кто обращает на них взор?

Почему на свободе судья Монтенегро?

Почему весь суд на свободе?

А главное, почему на свободе Вы? Если Вы настоящий мужчина, возьмите себя под стражу. Вы-то знаете, что виновны. Тогда и я признаю, что на мне есть вина.

Лейтенант, если Вы будете тут разгуливать с индюшиной лапой, а мне не ответите, я еще понижу Вас в чине.

Младший лейтенант, даю Вам полминуты. Или Вы вернете мне эту лапу, или я Вас разжалую в сержанты.

Жандарм Кабрера, Вы не человек, Вы – из высших растений.

Заметки на будущее

1) Написать анонимку сержанту Кабрере: «Погляди на себя в зеркало!»

2) Написать анонимку себе самому, чтоб никто не догадался. Хвалить себя поменьше, писать похуже.

3) Не помню что.

4) Вспомнить § 3.

5) Не выйдет – забыть.

Душа моя, Консуэло, не плачь! Не горюй! Да, такова цена, которую платит неприметная женщина, полюбившая знаменитого мужчину. Я не пришел, потому что сижу. Кроме того, мне не хочется. «Молодой онанист хочет бросить свое занятие и вступить в связь с. приличной, но состоятельной девицей. Если у нее больше 5 тысяч, совсем хорошо. Писать по адресу: Янауанка, тюрьма, дону Ремихио, а также Кабрере или Минчесу. Честному и красивому юноше». Нет, не надо! Того и гляди, они подбросят письма моей невесте, а я, как мужчина, этого не допущу.

Да, капрал, метлу мне дали. Да, умывалку помыл. Лошадей сейчас напою. Насчет угощенья? Что Вы, это я пошутил! Ой, ой! Бейте, где хотите, только не по морде и не в пах, испортите мне орудия труда. Внимание! Дальше не пишу, мешают превосходящие силы.

Целую и обнимаю

Ремихио.

Глава десятая

О том, какие подарки получил в Чинче вернувшийся невидимый Гарабомбо

– Всадник на мушке маузера стремительно старел. Кроясь меж скал, Зоркий Глаз следил за его спуском. Спускался он медленно, и, когда скрылся в. утесах, ему было тридцать пять. Он вышел оттуда; ему шел пятый десяток. Он остановился у моста пятидесятипятилетним. Мост был узок.

Чаупиуаранга горько ревела, катя свои бурые воды, и ему уже перевалило за шестьдесят. Он почесал щеку, приближаясь к восьмидесяти. Стараясь не пугать лошадь, отпраздновал он восемьдесят пять лет. Зоркий Глаз держал его на прицеле и даже как бы жалел…

Гарабомбо посмотрел на мостик, обветшавший по милости властей и хозяев. Из каждых двух досок одной не было. Он вздрогнул. Пять лет назад он Показал на этот мост посиневшим пальцем и сказал брату жены: «Мелесьо, вот его я перешел и стал невидимкой». (Ему исполнилось сто пять лет.) Солнце спорило с бешеной пеной. Гарабомбо засмеялся и галопом проскакал по мосту. Ветер сдул с него страхи, вернул ему силу. Ни всадник, ни лама, ни стадо не нарушали пустоты бесконечного предгорья. Ветер дул все злее… Гарабомбо обретал все больше силы. Он скакал весь день, пока в лиловом сумраке не завидел Чинче. Разглядят его или нет? Во тьме вступил он на единственную улицу. Все было то же; на четырехугольной площади валялись в грязи худые свиньи. Гарабомбо радовался, что стемнело. Он не хотел опять ошибиться. Сперва он оповестит, что приехал. Он продвигался во тьме. В доме покойного Эусебио Куэльяра горел свет. Гарабомбо встал в дверях, худой, с горящим взором. Высокая женщина поднялась, ее прекрасные глаза светились удивлением и страхом.

– Гарабомбо! – вскричала Амалия и упала на его иссохшую грудь. – Гарабомбо!

Слыша, как стучит его сердце, она зарыдала, и рыдала долго, и улыбалась, и всхлипывала, не забывая подать ему дымящуюся миску.

– Перчику бы! – попросил он, жадно глядя на желтые картофелины. Сколько раз в тюрьме он мечтал о них! В горах картошка бывает и желтая, и красная, и лиловая, и синяя, и черная – всех цветов, любого вкуса, не то что в Лиме.

– Пойду брату скажу, – проговорила Амалия, еще плача. Гарабомбо обмакнул картошку в перец. Он жадно жевал, когда вошли дочь и сын старого Куэльяра.

Высокий Мелесьо нерешительно остановился, не веря себе.

– Брат!

– Братец!

Они обнялись, и Мелесьо ощутил, как исхудал Гарабомбо.

– Бустильос сказал нам, что. тебя выпустили.

– Я в больнице лежал. Заболел я. Два месяца провалялся в больнице Второго Мая. Чуть не умер.

Мелесьо Куэльяр сильно поседел. Все в их семье седели рано.

– Что думаешь делать?

– Заберу жену и буду бороться дальше.

– Как бороться-то?

– Община должна бороться за свою землю.

– Подумай получше, Гарабомбо!

– Завтра же схожу в часовню, к Флорентино Эспиносе!

Святой старикан. Как он?

– Дон Флорентино умер, Гарабомбо. Все старики умерли, как вышли на волю.

– Эваристо Канчари жив?

– Нет, тюрьмы он не вынес.

– Себастьян Хименес жив?

– Умер.

– Дон Аркадио Герра?

– Прошлый месяц похоронили.

– Элисео Сильверио, наш музыкант?

– Как вышел, сразу умер.

– А остальные?

– Кто это?

– Те, кто сидел… кто бунтовал.

– Бунтовал?

– Те, кто был со мной в тюрьме.

Мелесьо Куэльяр развел руками.

– Что же я, ради себя сидел?

Мелесьо Куэльяр встал.

– Завтра потолкуем!

Гарабомбо глядел на угасающее пламя свечи. Жена трепетала от любви к нему, но он не шевелился. Тени, порожденные слабым светом, казались ему стариками. Он узнавал медлительные движения Флорентино Эспиносы, непрестанный кашель Эваристо Канчари, испуганные глаза Бустильоса.

– Гарабомбо! – вздохнула Амалия.

– Доброй ночи! – сказал с порога Сиксто Мансанедо. Гарабомбо пристально посмотрел на него, но ошибся – потолстевший Сиксто вежливо спросил:

– Не помешаю?

– Заходи, дон Сиксто.

– Спасибо, Гарабомбо.

– Что понадобилось, дон Сиксто?

– Я к тебе от зятьев.

Гарабомбо присел на мешок с ячменем.

– Дон Антолино сказал мне: «Я знаю, Гарабомбо вернулся из Лимы. Иди к нему и передай от меня привет».

– Спасибо.

– И еще.

– Что?

– «Передай, что я люблю настоящих мужчин. Мне нужны такие, как он». Это сказал номер два.

Дон Сиксто обнажил серые зубы.

– Он предлагает тебе место старшего надсмотрщика. Гарабомбо встал. Свеча замигала.

– А ты не старший?

– Номер один говорил: «Пусть будет Гарабомбо. Мне нужны мужчины, а не мозгляки».

Дон Сиксто весь дышал досадой.

– Какой же ты мозгляк?

– Не мне судить.

Он пожал плечами. Гарабомбо подошел к нему так близко, что чуть не коснулся его шляпы.

– Что он мне даст?

– Дом, и участок, и пастбище.

– А платить будет?

– Номер один говорит: «Пусть сам назначит».

Гарабомбо ощутил тяжесть тьмы. Он поглядел на поникший свет.

– Нет, дон Сиксто. Спасибо.

– Да ты сам назначь, сколько тебе платить!

– Нет, спасибо.

– Не дури, Фермин! – с облегчением сказал Мансанедо. – Про твои дела никто не помнит. Подумай о себе! Кто о тебе подумал, пока тебя не было? Кто принес тебе в тюрьму хлеба?

Гарабомбо не отвечал.

– Мятежников в Чинче больше нет. Из тюрьмы все выходят шелковые.

– Спокойной ночи, дон Сиксто.

Надсмотрщик надел шляпу и вышел, улыбаясь. Он чуть было не стал помощником Гарабомбо!

– Он прав, Фермин, – вздохнула жена. – Никто не вспомнил о нас! Рассказала бы я тебе!..

– Пусти меня!

И, не задев висящей на стене сбруи, он вышел.

– Куда ты? – спросила жена и снова задрожала.

Он не ответил. Ночь пестрела звездами. Луна освещала спящих собак. Гарабомбо прошел по улочке и удостоверился, что все помнит. Шел он на кладбище. Злой ветер сек простые надгробья, маленькие часовни. В горах такой ветер, что кресты надо защищать низенькой глиняной крышей. Гарабомбо обошел могилы и постоял перед нищей, глиняной часовенкой в полметра высотой – здесь лежала его мать. Он встал на колени, помолился, поднялся и пошел дальше, глядя на могилы, посеребренные милостивой луной. На новых часовенках он нашел имена Флорентино Эспиносы, Эваристо Канчари, Эладио Эспиносы, Прематуро Ловатона, Себастьяна Хименеса. У могилы дона Флорентино он снова встал на колени и воскликнул:

– Дон Флорентино, мятежных больше нет! Вы умерли зря. Когда-то вы говорили, что Чинче будет свободным. Вы ошиблись. Все, кто с нами сидел, служат в поместье. Даже Кристобаль – главный любимец зятя номер один!

Глава одиннадцатая

О том, как Леандро-Дурак получил от президента юлу в подарок

Солнце проникло наконец в листву эвкалиптов. Ремихио шел по улице Болоньези, бормоча: «Отмщение, отмщение!» Ему хотелось есть. Он направился в пекарню. За несколько шагов его углядел Святые Мощи. На Мощах было только пончо, больше ничего – ни штанов, ни рубахи, ни сапог.

– Ремихио! – закричал он. Из-за стены вылез Леандро-Дурак, в разноцветных штанах и такой дырявой рубашке, что сквозь прорехи виднелась гусиная кожа.

– Ремихио!

– Кто это?

– Надень очки! – попросил разволновавшийся Леандро.

Ремихио надел и, хоть они были без стекол, сразу разглядел и Мощи, и Дурака.

– Откуда ты, Ремихио?

– Из Лимы.

– Когда пришел?

– Вот, иду.

И он пошел дальше. Несколько месяцев назад он видел, что депутат от Паско не останавливается, когда к нему подходят здешние власти, и перенял этот обычай.

– Говорил я с президентом. Обвинил судью, нотариуса, сержанта, священника, начальника станции. Всех подчистую! Даже себя обвинил. Генерал похвалил меня. Следующей почтой придет мое назначение.

– Ты и нам помоги, дон Ремихио! – взмолился Леандро-Дурак.

– Я о вас говорил. Ждите!

– Леденчика, дон Ремихио? – Дурак улыбнулся, он никогда не унывал. Раньше он жил в Чинче, но за какую-то провинность Антолино, зять № 1, посадил его на неделю в свинарник. Зятю пришлось уехать в Серро, он там задержался, потом поехал в Лиму и пробыл в ней девять месяцев. Никто не посмел отпустить Леандро, и он девять месяцев так и жил среди свиней, с ними вместе ел, а выйдя, бормотал, что он – Иисус Христос.

Не удостоив его взглядом, Ремихио взял конфету, сунул ее в рот, а потом вынул из кармана выцветшего плаща тетрадочный листик и маленький карандаш. Он присел на камень и написал:

Янауанка, в такой-то день текущего века. Сеньор Президент нашей республики!

Несколько дней тому назад я, нижеподписавшийся, или, иными словами, жертва насилия, прислуживал по любезной просьбе жандармов на банкете, который давал сеньор субпрефект по случаю своего избрания (другой кандидатуры не было). Там я слышал, как в своей речи субпрефект сказал: «Наш президент, генерал Одриа, выправляет страну, и мы с ним вместе выправим все, что сошло со своего пути».

Веря в многомилостивость Вашей власти, преследующей лишь того, кто ей противится, и тех, кто пользуется свободой собраний (чего я не делаю, т. к. всегда один), я покорно прошу выправить или вправить мне ногу. Если это невозможно (даже для генерала) или если нога совсем уж плоха (по моей вине), прошу предоставить мне новую ногу (одну, другая – хорошая). Мне много не надо. Я знаю, что у нас война с этими обезьянами и на складах лежат ноги всех размеров, в том числе 16-го (это мой), для раненых, которым Вы оказали честь, послав их на битву.

Сам я хромаю, бегать не могу. Нет, я не думаю, что солдаты бегут! Я это знаю.

– Крольчатники не хотите, дон Ремихио? – спросил Леандро-Дурак, держась на должном расстоянии. Мощи сунул руку под пончо. Штанов на нем не было. Ремихио удивился.

– Кролик?

– Жареный!.. Самое лакомство, дон Ремихио!

– Давай…

Леандро протянул ему кролика, которого он стащил в столовой «Весь мир». Ремихио принялся жевать, сосать и выплевывать кости.

– Вот вы президенту пишете, так я вас попрошу…

– Слушаю? – спросил Ремихио и перешел на «вы», иначе нельзя с просителем. – О чем вы хотите меня попросить?

– Вы с ним кумовья, так вот, подарил бы он мне юлу.

– Мне некогда, и наоборот. Леандро пригорюнился.

– А моего кролика ели…

– Какое вам дело, и наоборот.

Но Леандро не исчерпал своих ресурсов. Он вынул из-под рубища альбом. Глаза у Ремихио загорелись.

– Откуда вы взяли этот альбом?

Леандро захохотал. Ремихио пожал плечами и снова принялся писать.

Должен сказать Вам, уважаемый Аполинарио, что наши власти по злобе говорят, будто нога нужна мне для того, чтобы ухаживать за некоей Консуэло, чье имя я предпочитаю скрыть из уважений, к Вам. На самом деле вышеупомянутая – член АПРА, известная противница режима, тогда как я, нижеподписавшийся, истинный оппортунист, да хранит меня Бог.

Опять эта тетка с печеньями! Чем я виноват? Я их пек, что ли? Я их продавал? Сам я печенье? Чего же она хочет? Пожалуйста, не орите, а то напишу, и вас возьмут. Что? Да, ваши! Пускай будут ваши! Да сколько можно, так-перетак? Денег я не брал, вот вам ваше печенье! Как видите, дорогой президент, народ тут грубый, и я, мне кажется, заслужил своим терпением вышепоименованную ногу, чтобы как можно быстрее убраться из мерзкого городка, где на десять человек одиннадцать дураков.

Замечу кстати, что жалующаяся на меня особа предавалась тому и сему с субпрефектом, я сам видел. Какие власти у нас? Не трогайте меня, а то я заговорю! Я жажду правды. Из-за этой нелепой жалобы (речь идет о печенье, а не о ноге) я потерял все мои бумаги и, как ни жаль, не могу сообщить Вам номер моей выборной книжки. Помню был номер, не то 9, не то 5.

Ремихио-неумолимый

Его оторвало от письма пыхтенье Святых Мощей.

– Дайте мне альбом, а я передам президенту ваш заказ, и наоборот.

Леандро-Дурак, повизгивая, вручил ему альбом, Ремихио написал:

Присутствующий при том перуанец Леандро-Дурак, к несчастью – нищий, просит Вас, дорогой Аполинарио, о важной услуге…

– Юлу, юлу!

Ремихио вписал несколько слов:

…к несчастью – нищий, но зато не хромой…

– Юлу-у!..

…просит Вас, дорогой Аполинарио, срочно прислать ему юлу из апельсинового дерева.

– Апельсинового!..

Леандро присел, чтоб лучше радоваться.

– А в Лиме красиво, дон Ремихио?

– Река Чаупиуаранга едва пересечет нашу площадь.

– А как вы ехали, дон Ремихио?

– Частично в лодке, частично на верблюде.

– А что такое верблюд?

– Горбатый зверь.

– Я бы поехал на баране. Шерсть густая, тепло.

– Поскольку вы дурак, вы не понимаете преимущества горбатых зверей.

– А чем они лучше, дон Ремихио?

– Как по-вашему, чем наполнен горб?

Солнце играло в сопле Леандро-Дурака.

– Горб наполнен умом. Вот почему хорошо быть горбатым. Куда вам!

Леандро захныкал.

– Чего ревешь?

– Горбатым не бу-уду!.. – хныкал Леандро.

– Если бы всякий стал горбатым, не было бы и выгоды!

Леандро безутешно рыдал.

– Президент, – сказал Ремихио, – уважил вашу просьбу.

Леандро втянул соплю и улыбнулся.

– Берите и благодарите.

И Ремихио вынул юлу в желтых, красных- и зеленых полосах. Ее дал ему сидевший за насилие член общины Тапук, которому он писал письма.

– А зачем вы ездили, дон Ремихио?

– Мы ездим в Лиму, чтобы предъявлять требования.

Пыхтенье Мощей сменилось насмешливым хохотом. Ремихио фыркнул.

– Да! Спросите Гарабомбо.

Мощи поутих, но все еще смеялся.

– Спросите Бустильоса! Гарабомбо просил-молил: «Поедем со мной, Ремихио! Мы там струсим, а с твоим умом дело пойдет!»

– Сколько вам дали за труды, дон Ремихио?

– Фунт леденцов и хлебец.

Леандро облизнулся.

– Тяжело было, дон Ремихио?

– Да что там!

– А правда, через пампу Хунин ехать пять лет?

– Не знаю. Мы плыли по воде!

Глава двенадцатая

О том, что претерпели Гарабомбо, Бустильос, а может – и Ремихио, когда они ходили за правдой в город, прозванный жемчужиной Тихоокеанского побережья

Насчет лодки придумал я. Люди ездят в Серро верхом. Ах, бедняги! Ступают по снегу, дурачки! Нарываются на контрольные пункты. Я так и сказал Гарабомбо: «С контролем не шути! Тебя не видно, а мы что же? Сеньоры, я предлагаю плыть по воде». – «Что, что?» – «По воде, в лодке. Построим суденышко, не хуже «Конституции». Пониже Успачаги река Чаупиуаранга разделяется на два рукава. Левый идет к Уануко, правый – к Черным Кордильерам». – «Вот не знал, что реки текут и вверх! Что же люди не ездят по ним в горы?» – «А почему люди не летают? Сам понимаешь». – «А звери?» – «Какие?» – «Тигры, слоны, львы». – «Это уж дело мое». – «Веди нас, Ремихио!» Построили мы тайно суденышко. Я сам выбирал дерево в лесу компании Уарон. Старый Эспиноса собрал денег, вдовы дали еды. За постройкой следил я, назвали мы судно «Уаскар». Мало кто знает водный путь, Эрнестито мне говорит: «Чего ты бьешься, Ремихио? Плыви! Глянь, как мирно я плыву по воде». – «Нет такого пути, Ремихио». – «Нам же лучше! Пусть думают, что нету».

Старики и старухи ждали на площади, чтобы их благословить. Никак не рассветало. Важно, торжественно, благоговейно дал им Эспиноса поцеловать одежду святой Варвары. Они вышли в путь еще затемно. Плыли, пока темно, а днем прятались в пещерах. Горы перевалили за неделю. В столицу прибыли в самый зной. Под липким солнечным жаром добрались до Кантагальо. Дон Флорентино дал им письмо к своему племяннику Клементе, который ушел из Чинче в солдаты, а потом так и осел в Лиме. Дон Флорентино хранил его адрес и дал его путникам, а они взяли, чтоб не обидеть старика, хотя и не думали, что молодой Эспиноса живет все там же через пять лет. Однако в Лиме они его нашли.

Эрнестито не обманул. Эрнестито – это рыбка, которая мне все открыла. Молодец, рыбочка! Мало кто знает этот путь. Дорожка, однако! Река Чаупиуаранга течет три дня вниз, а потом – вверх. Сперва и не заметишь.

– Вам кого?

– Нам нужен дон Клементе Эспиноса.

– Зачем он вам?

– Мы привезли ему письмо от дяди, дона Флорентино.

– Вы из Чинче?

– Да, мы из Чинче.

Недоверие как рукой сняло.

– Я Клементе Эспиноса. Заходите, земляки! Как там наш благословенный край? Хороша ли жатва?

– Хороша, дон Клементе.

– Что же вы приехали?

– Тяжело говорить, дон Клементе.

– Скажите, братцы, скажите. Прошу вот сюда!

– Можно побыть у вас несколько дней, пока мы подадим прошение?

– Маленький у меня дом, две комнатки. Спите во дворе. В Лиме не то, что у нас. Ливней тут не бывает. Какая у вас жалоба?

– Посмотришь – а села, крыши, церкви где-то внизу. Тогда поймешь, что река течет вверх. Плыли мы лучше некуда. Истинно, один смех! Жандармы мерзнут в своих будках, а мы себе плывем через сельву.

– Вы тигров видели, дон Ремихио?

– Видел, и наоборот.

– Чем вы питались?

– Тигрятиной, и наоборот. Истинно, один смех! Эти, наши, увидали тигра, перепугались, он большой, но у меня было оружие!

– Вы взяли с собой ружье, дон Ремихио?

– Два духовых ружья, и наоборот. Мы ведь из племени чунчо.

– Больше терпеть нельзя. Много у нас неправды!

– Вы адвоката какого-нибудь знаете, дон Клементе?

– Нет, но его найти нетрудно. Лима вымощена адвокатами.

– Сейчас и начнем искать?

– Поздно, я вас утром поведу.

Рано утром он повел их на проспект Манко Капака. Там он оставил их и сказал: «Я с вами не пойду, у нас на работе очень строго, но вы ищите, тут повсюду ихнйе вывески, Ищите, братцы!»

Они искали весь день. Все не решались. Одни таблички были слишком шикарные, другие – слишком темные, грязные. «Наверное, плохой адвокат», – говорил Бустильос, и они шли дальше. Наконец, под вечер, они увидали и чистую, и скромную вывеску: «Д-р Басурто, адвокат по делам сельских общин».

– Гляди, Бернардо, по делам общин! То, что нам нужно.

– И контора небогатая. Да, то самое.

Контора и впрямь была небогата, и ждали там бедные люди, чей вид успокоил путников. Скромно одетый секретарь спросил их:

– Что вам угодно?

– Тут правда защищают общины?

– Да, правда.

– Мы бы хотели к адвокату.

– Заплатите вперед пятьдесят солей.

– Пожалуйста.

Доктор Басурто оказался маленьким, рябым и меднолицым.

– Чем могу служить?

– Мы арендаторы поместья Чинче, в Серро-де-Паско, доктор.

– Кто за вас ручается?

Он говорил спокойно, давал время подумать.

– Никто не ручается, доктор. У вас там написано, что вы защищаете общины, а мы как раз община, и нас утесняют…

Доктор Басурто улыбнулся.

– Хорошо сделали, что пришли! Я веду дела многих общин.

Многие мои коллеги защищают богатых, а я вот защищаю бедных. В Перу, особенно в горах, немало злоупотреблений. Власти и те в них замешаны.

Он указал на стену.

– Видите грамоты?

Гарабомбо и Бустильос посмотрели на сплошные ряды каких-то бумаг в рамках.

– Это благодарности от общин. Мое вознаграждение. – Он снова улыбнулся. – В чем ваше дело, друзья?

– Мы от арендаторов поместья Чинче, в провинции Янауанка.

Хозяин хочет выгнать всех, кто не работает. На этот год он не выделил земли вдовам, старикам и недовольным. Он сильно притесняет нас. Бегаем за коровами, овцами, лошадьми, а получаем одни побои. Вот, решили пожаловаться!

– Правильно.

– Мы слыхали, по закону можно забрать землю и отдать индейцам, у которых нет земли.

– Да, это так, друзья мои. Расскажите, что там у вас творится!

Они перечислили все обиды, наказания, грабежи. Доктор Басурто терпеливо записывал. Когда они кончили, он воскликнул:

– По конституции индейская община может, если нужно, требовать экспроприации земель!

– И в Чинче?

– Во всей стране.

– У нас тоже есть такое право?

– Закон защищает всех перуанцев. Если хотите, мы предъявим иск. Хотите?

– Хотим, доктор.

Он написал и прочитал им замечательную бумагу. Как там все было ясно, как убедительно, хотя много слов и выражений они не могли понять! За один час этот доктор Басурто проникся бедою Чинче и выразил ее, как сами они никогда бы не сумели.

– Это лишь начало. Потом подадим и другие. Что они думают, помещики? Страна – не их свинарник! Нет уж! Закон – это закон!

Он ударил кулаком по столу.

– Вы хотите, чтобы я вел дело до конца?

– Кому же еще, доктор?

– Сколько арендаторов в Чинче?

– Человек триста.

– Можете внести каждый по солю в месяц?

– Можем.

– Можете дать задаток?

– Солей триста хватит, доктор?

– Вполне.

В тигре этом было метров тридцать. Бустильос задрожал. Но я пустил стрелу. Р-раз! С тех пор мы и ели тигрятину.

– À вкусная она, дон Ремихио?

– Жестковата, но сытная. У льва мясо понежнее.

Вышли они в полном восторге. Да, старики ошибались. Правды они добьются! Власти узнают наконец, что у них творится! В тот же вечер они уехали в Серро-де-Паско. Гарабомбо не выпускал из рук копию жалобы. Они читали и перечитывали серьезные, строгие слова. Что скажут на это запуганные члены общины? Что ответят Лопесы и Мальпартиды? Через три дня они прибыли в Чинче. Без страха, средь бела дня, пошли к дону Флорентино. Его дома не было! На дверях висел замок. Они пошли к Ивану Ловатону. То же самое! В поместье не оказалось ни одного из тех, кто подписывал жалобу. Через три дня после их отбытия явились в Янауанку четыре жандарма и направились прямо к дому Эспиносы.

– Нам сообщили о краже. Что ты о ней знаешь?

– Какая кража, начальник?

– Сеньор Мансанедо заявил, что месяц назад он по обету преподнес святой Варваре серебряное сердце. Оно исчезло. Где оно?

– Он ничего не дарил в часовню, начальник.

– Проверим! Давай ключи!

– Не могу, начальник. Я пятьдесят лет охраняю сокровища святой. Жалоб на меня не бывало.

Они вытолкали его из дома.

– Помогите, кто бога боится! Святую Варвару грабят! На помощь!

Его огрели прикладом, но он все кричал. Невесть откуда вышли толпы народу, невесть почему они решились окружить жандармов. Те и охнуть не успели, как женщины отобрали у них винтовки. Жандармы лягались, дрались, но все впустую. Часовню открыть им не дали! Жители Чинче боялись судного дня больше, чем жандармов. Сокровищ начальнички не забрали, но бунтарей увели. В тот же день Флорентино Эспиносу, охранявшего часовню, и членов братства святой Варвары Аркадио Герру, Себастьяна Хименеса, Диохенеса Ловатона, Элисео Сильверио, Эваристо Канчари и других отправили в Янауанку. Их обвинили в том, что они напали на представителей армии.

Сержант Сифуэнтес, командовавший в те дни караулом, совершенно взбесился. Арендаторы Чинче впервые посмели сопротивляться. Он решил проучить их. Приказал раздобыть ему портрет дона Гастона. Мансанедо принес фотографию времен Первой национальной выставки. На пожелтевшем снимке дон Гастон в форме авиатора стоял у картонного самолета.

– Перед этим портретом, – сказал Сифуэнтес, – вы поклянетесь чтить своих хозяев.

Старый Хименес посмотрел на дона Флорентино.

– Мы никого не обижали, сержант, – сказал Эспиноса.

– Разговорчики! Клянетесь или нет?

– Нет.

– Клянись или в реке утоплю!

– Святая Варвара меня спасет.

– Посмотрим.

Всех повели к мосту. Там им снова показали портрет Мальпартиды, махавшего рукой из аэроплана, который летел над озерами и лесами Австрии.

– Не поклянетесь, утопим.

Их связали.

– В последний раз, клянетесь вы или нет?

– Нет.

Дона Флорентино опустили в зловещие воды – и вынули почти без чувств. Жители Чинче со страхом смотрели, пугаясь не столько наказания, сколько нежданной отваги, которую проявлял самый кроткий их земляк. Никто не поклялся. Разъяренные жандармы опускали их в реку семь вечеров подряд. На восьмой вечер Диохенес Седа, харкая кровью, принес клятву. На девятую ночь сдался Элеутерио Герра; на двенадцатую – Кармен-Больярдо, который недавно женился. Остальные двенадцать человек решили умереть. В застенке старый Эспиноса тонким голосом напоминал им, что иначе им грозит вечный, неугасающий огонь. Народ приободрился. Арендаторы впервые осмелились воспротивиться. Дон Гастон впервые не мог навязать свою волю. Волненье борьбы охватило Чинче. Когда на жнивье появлялся всадник, они спешили на дорогу. «Что нового?» – «Держатся». – «Никто не клянется?» – «Никто».

Луна лизала кресты. Гарабомбо вспомнил горькие упреки и посеревшие лица оставшихся дома.

– Вы их втравили в борьбу. Из-за вас наших стариков забрали. Вы их и выручайте, – кричал сын Канчари.

– Завтра я пойду.

– Тебе-то что? Ты невидимка.

– Все равно пойду.

– Ни к чему это, – сказал Мелесьо Куэльяр. – Они увезли их в Серро-де-Паско.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел, как их сажали в машину.

Бустильос и Гарабомбо отправились в Серро-де-Паско и Узнали, что на другой день стариков переправили в Лиму. Они поехали в Лиму. Прибыли они в семь часов, туманным утром, а в девять были у доктора Басурто. Как нередко бывает в столице, моросил дождик; но вывеска «Защитник сельских общин» их подбодрила. «За что-то ему дали столько грамот». Но войдя, они окаменели: куря дорогие сигары, в приемной поджидали зятья № 1 и № 3. На членов общины зятья и не взглянули. Вскоре их приняли. Через полчаса доктор Басурто проводил их до двери.

– Доктор, мы хотим сказать вам словечко! – крикнул Гарабомбо.

– Я очень занят. Не зайдете в другой раз?

– Одно словечко, доктор!

– Что вам угодно?

– Мы хотим вам рассказать, что у нас случилось. Адвокат поднял руку.

– Минутку! Мне сообщили, что вас обвиняют в политическом бунте.

– Нет, в краже!..

– Это не мое дело! Я в политику не вмешиваюсь! Я защищаю крестьян, а не бунтовщиков. Басурто – защитник бедных, но не пособник заговорщикам. Видели вы грамоты? Кто их мне дал? Общины! За что? За то, что Басурто справедлив!

– Доктор, – перебил его Бустильос, – мы заплатили полторы тысячи.

– Защищать вас я не могу. Пусть вас партия защищает!

– Доктор, мы вас очень просим. Мы и остальное привезли.

– Сколько?

– Тысячу.

– М-да!.. Хорошо, я возьму. Передадим дело по инстанциям. Вам известно, что полиция обвиняет ваших людей в организованном покушении на хозяев поместья?

Бустильос развязал грязный платок.

– Завтра подам ваше прошение, – сказал адвокат и взял голубые кредитки.

Они пришли к нему снова, но толку от этого не было. Больше он их не принял. Через неделю они поняли, что ждать нечего, и решили действовать. Они даже не знали, где держат заключенных. Еще неделю они бегали по участкам, пока в одном из них, Монсерратском, жандарм, побывавший в Серро-де-Паско, не сказал им, что политические сидят в префектуре. Под вечер, ненастным днем, они остановились на Испанской улице, у здания, чьи нескончаемые цементные стены так и дышат суровостью.

– Вы кто такие? – спросил их дежурный следователь, сидевший в скрипучем кресле, у стола.

– Мы сыновья Эваристо Канчари, – солгал Гарабомбо. – Наш отец тут, у вас. Мы хотели бы узнать, что с ним.

– Откуда вы?

– Мы из общины, сеньор, из провинции Янауанка, округ Серро. Жандармы взяли отца по ошибке.

– Вечно вы не виноваты! Послушать вас, ни одного виновного нет, черт подери!

– Отцу девяносто лет.

– Как его зовут?

– Эваристо Канчари.

– Ждите.

Через час следователь вернулся с помощником. Вид у него был суровый.

– Ваш отец тоже не ангел. Покушался на хозяина! Земляков ваших обвиняют в попытке человекоубийства.

– Ему девяносто лет, – повторил Бустильос.

– Мы тут недавно посадили фальшивомонетчика, так ему было девяносто пять. А ты что думал?

Листая дело, другой следователь спросил:

– Много апристов в Янауанке?

Гарабомбо вопроса не понял.

– Много у вас там коммунистов?

Чтобы как-то ответить, Гарабомбо сказал:

– Мы, сеньор, разводим бобы, картошку, бататы, оку, они хорошо растут.

Следователи громко расхохотались, потом успокоились, и тот, кто помягче, спросил:

– Гарабомбо такого знаете?

– Да, сеньор.

– А Бернардо Бустильоса?

– Да, сеньор.

– Где они сейчас?

– Наверное, дома.

– Твой отец и все прочие выйдут, когда мы поймаем подстрекателей. Хочешь спасти отца, сообщи в полицию. Я тебе дам записку.

Он сел к столу и написал:

«Я, Марио Миспрета, заместитель начальника следственной части, приказываю взять под арест Фермина Эспиносу и Бернардо Бустильоса, агитаторов АПРА в Янауанке, где бы они ни находились».

– Найдешь их, покажи эту записку полиции, их и заберут. А тогда и отец твой выйдет. Скоро домой собираетесь?

– Завтра с утра.

– Ну и ладно.

По воде плыть хорошо тем, что не жарко. А плохо то что долго. Надо проплыть мимо Куско, Такны, Таратаки, Иерусалима, Месопотамии и Африки. Зато жизнь – лучше некуда! Рыбку ловишь, на солнышке греешься, спишь себе, а вода сама гонит плот.

Жары уже не было, но пот струился с них градом, когда они шли по Испанской улице, по бульвару Колумба, по проспекту Грау, до Кантагальо. В кабачке они взяли бутылку водки и немного коки. Уже темнело, когда они вошли в домик Клементе и тот чуть не свалился, так хохотал, что следователи вручили приказ об аресте Гарабомбо самому Гарабомбо. Но лица их были печальны, и он спросил:

– О чем задумались?

– Посоветуемся с кокой, – отвечал Бустильос.

– Вы правы, братцы! Двенадцать человек страдает ни за что. Старики не вытянут в тюрьме.

От мусора, который кто-то пытался сжечь, поднимался смрад. Выли псы. Было темно. Все трое сели на. корточки. Бустильос вынул листочки, и они принялись жевать. Они советовались с кокой.

– Кока-матушка, кока-голубушка, ответь нам! Должны мы сами пойти? И семью нам жалко, и стариков нам жалко. Скажи! Пойти или нет? Выйдем мы оттуда? Выпустят нас? Хорошо все будет? Плохо?

– Что она говорит, Бернардо?

– Не разберешь. То горько, то нет.

Он заплакал.

– Что будет с детьми? У меня семь ртов, Гарабомбо! Может, мы неправы? Может, нам на роду написано быть рабами?

– Если будем бояться, Бернардо, будем рабами.

– Помещики слишком сильны.

– Чинче борется в первый раз. Двенадцать человек не сдаются. Как же не выдержать нам с тобой, Бернардо?

Бустильос отер слезы.

– Прости, Гарабомбо. Худо мне очень. Пойдем!

Было семь часов утра. В какой-то забегаловке они выпили жидкого кофе, съели хлеба с сыром и вернулись проститься.

– Мы решили идти, дон Клементе! Спасибо вам за все.

– Ах, жаль, нечем вам помочь! – Он пошарил в кармане. – Вот десять солей. Больше нету.

– Если не вернемся, сообщите нашим.

– Сообщу, земляки!

– Не забывайте нас.

– Не забуду.

Туман таял. Хилое солнце обретало былые силы на мокрых тротуарах. Через несколько часов, сквозь мелкий дождик, они увидели грозные, серые челюсти префектуры. Пройдя через предварилку, они подошли к справочному столу.

– Чего вам?

– Мы из Паско, сеньор. Нас ищет полиция.

Гарабомбо перекрестился над могилой Флорентино Эспивосы.

– Дон Флорентино, – плакал он. – Мансанедо предложил мне стать у них главным надсмотрщиком! Что мне делать?

Он поглядел посеребренные луной кресты. С криком пролетела сова. Словно в вихре, промелькнули перед ним лица, которые за эти годы уже стерлись в его памяти. Вот сидят в сумерках старики, вот бьются волны о тюремный остров, вот наглые столичные жандармы, вот спорят, не переставая, апристы и коммунисты. Каменное небо озарилось ослепительным светом. Могучая молния смахнула тьму, и воцарился невыносимо яркий полдень. Гарабомбо закричал в опьянении экстаза:

– Я понял, дон Флорентино! Я наконец все понял! – Бледный от волнения, он бегал среди могил. – Теперь я и впрямь стану невидимкой!

Сила входила в него, побеждая ветер, горы, звезды.

– Никто меня не увидит! Я пройду по селеньям, я войду в дома, и никто меня не заметит! Пускай за мною следят: ни контрольные посты, ни кумовья, ни шпионы им не помогут. Я стеклянный, дон Флорентино! Меня не видно! Я воздух, я тень, я дым! Меня не поймает никто!

И он почувствовал, что тело его тает, и рассмеялся так страшно, что ночные звери прервали свой отдых, свой труд, свою любовь.

Глава тринадцатая

О том, что сделал для начала Гарабомбо-невидимка

– Не ушли? – спросил Сесар Моралес.

– Как прилипли, – печально отвечал Корасма.

Семь дней они пытались пройти к дому Ловатона. Да, старик говорил правду! Выборный Санчес сообщил по начальству, что отец Часан, уезжая к своим опечаленным кумам, в Гойльярискиску, подарил аптекарю земельные права общины. Судья Монтенегро посмеялся. «Еще президент Легиа,[1] – сказал он, – аннулировал все земельные права, которые были до республики. В эти бумаги и сыра не завернешь». Но дон Митдонио де ла Торре, все Проаньо и все Лопесы заявили твердо: «Годятся эти опасные бумаги или нет, они способны зажечь искру ложной надежды». Значит, из провинции они не выйдут!

В тот же вечер хозяева поставили стражу. Через несколько дней они решили собираться не в клубе, а в кафе, у Сиснероса, чтобы и пить, и следить, убивая таким образом двух зайцев.

Старик аптекарь узнал, что двенадцать важных персон поклялись не выпускать его из Янауанки.

– Где они?

– Всё на углу.

– А кто там?

– Сиснеросы, Солидоро, Эррера, Конверсьон Мальпай, – сообщил Корасма со стены.

Общинники растерянно переглянулись. Да, старику не выйти.

Был полдень. Они присели на горячие камни, под смоковницу и медленно извлекли из мешков копченое мясо и каменный сыр.

– А теперь?

– Перекусить пошли, только вместо себя поставили этих, из Уараутамбо.

– Не достать нам бумаги.

– Ах, дураки мы! – вскричал Моралес и ударил себя по лбу. – Знаю, что делать!

– А что такое?

– Как это мы забыли! Да Гарабомбо их достанет! Он-то может. Его не видно!

От волнения они подскочили.

– Где он?

– На прошлой неделе пахал у Эксальтасьона Травесаньо. Так и живет, если кто даст работу.

– Разыщите его!

Уныние как рукой сняло, как чудом смыло. Моралес и Пабло Валенсуэла вскочили на коней и отправились в Тамбопампу. Прочие остались ждать невозможного; но стражи не уходили ни днем, ни ночью. Наутро Сесар Моралес привез весть: Гарабомбо ждет приказа в Манчайяко.

– Пускай едет сюда! – приказал Кайетано.

Стая черных дроздов слетела к реке Чаупиуаранге. Гарабомбо – высокий, веселый, степенный – появился из шипастых кустов.

– Вот и я!

Он вытянулся в струнку.

– Ты нам нужен, Фермин.

– А что?

– Знаешь, где живет Хуан Ловатон?

– Еще бы не знать!

– Помещичьи ищейки стерегут день и ночь главу нашей общины. Ему не выйти из дому. Они записывают, кто к нему ходит. Дон Хуан хочет ехать в Лиму, предъявить бумаги. Его не пускают. Мы тут неделю ждем просвета, и ничего. Тебя не видно, возьми их!

– Все? – засмеялся он, словно его спросили, может ли он помочиться на глинобитную стенку.

Те, кого привел из Уачос Эпифанио Кинтана, тревожно взглянули на него. Неужели и впрямь Невидимка?

– Сейчас приду, – сказал Гарабомбо, помахал шляпой и твердо направился к дому. Корасма снова влез на стену. Те, кто из Уачос, тоже не выдержали. Выпучив глаза, смотрели они, как Гарабомбо пересекает пустырь, выходит на улицу Болоньези спускается к площади. Птичка-пустельга, поспешала к другой птичке, певчей. Солнце уже пекло. Со стены было видно, как томятся под навесом стражи. Не замедляя шагов, Гарабомбо вошел в дом, а потом неспешно вышел. Те, кто из Уачос, задрожали. Уже несколько недель, как Кинтана открыл им, что Гарабомбо из Чинче служит своим недугом общине. Они не поверили. Теперь они убедились. Гарабомбо приблизился к ним и вынул из-под пончо права на землю.

Глава четырнадцатая,

где доказываются, если доказывать их нужно, преимущества невидимок

Подошел неописуемо тощий и оборванный человек.

– Иди сюда, – сурово сказал Мелесьо Куэльяр. – Как тебя зовут?

– Полное мое имя Фелис Атенсио Роблес.

– Откуда ты?

– Я родился в поместье Учумарка.

– Почему ты дрожишь? Мы не полиция.

Мелесьо открыл бутылку водки.

– Пей!

Пеон присосался к бутылке.

– Скажи, что творится в Учумарке. Ничего не меняй! Повтори, что говорил мне!

– Хорошо.

– Лучше я сам тебя спрошу. Как зовут арендаторов, которые собрались жаловаться?

– Анисето Моралес, Хуан Ловатон и Эркулано Валье.

– Что с ними было?

– Помещик за ними послал и сказал им: «Мне больно по вашей вине. Говоря о правах общины, вы меня обижаете».

– А потом?

– Их схватили и посадили в янауанкскую тюрьму.

– Кто подписал приказ?

– Доктор Монтенегро.

– А потом?

– Сиксто Мансанедо привел своих всадников и разорил их дома. Первым он разорил дом Анисето Моралеса. Жена кричала дети плакали, но это не помогло. Десять человек ломали стены Мансанедо сам разобрал крышу. Потом пригнали быков и распахали землю.

– А потом?

– Разорили дом Пабло Кориса.

– И стены, и крышу?

– Да.

– А потом?

– Пошли к дому Эркулано Валье, это в стороне.

– Так.

– А семьям сказали вынести вещи и убираться из поместья.

– Где они теперь?

– Их пускают на ночь в Туктуачангу.

Мелесьо Куэльяр сплюнул от злости.

– Во всех поместьях одно и то же. Хозяева хотят согнать нас с земли.

– Что же нам делать? – печально спросил Мартин Дельгадо. – Кому жаловаться? У меня маленькие дети. Я всю жизнь в поместье. Если меня прогонят, куда я пойду?

Мелесьо Куэльяр снова сплюнул.

– Какие жалобы? Мы состарились, пока жалуемся. Нет, больше мы просить не будем!

– Что же тогда?

– Возьмем земли силой! Мы – хозяева по закону. Нам дали права в тысяча семьсот одиннадцатом году.

– Что с них толку? – сказал Корис. – Дон Хуан не может тронуться с места. Дом его стерегут день и ночь. На что нам бумаги?

Мелесьо Куэльяр засмеялся.

– Бумаги уже в Лиме!

– Как это? Ловатона стерегут день и ночь. Как он вышел?

– Он не выходил.

– Как же вынесли бумаги?

– Их взял Гарабомбо. Средь бела дня, у них под носом. Я сам видел. И Солидоро, и Эрреры следили за домом из кабачка. Но Гарабомбо вошел.

– Быть не может! Они и муравья не пропустят.

– Гарабомбо лучше муравья. Он – невидимка! Средь бела дня прошел он Янауанку и поднялся к Чипипате. В Манчакайо ждали люди, он передал им бумаги. Сейчас в Лиме уже сняли с них копию.

Все дрожали.

– Правда это?

Все повернулись к Кайетано.

– Правду говорит Мелесьо, дон Амадор?

– Правду. Гарабомбо – невидимка! Недуг поразил его много лет назад. Но теперь это не беда, удача.

– Ай-я-яй-яй-яй!..

– Чего ты боишься? Радуйся! Он ходит, где хочет. Кто схватит его? Сейчас он собирает подписи, чтобы сменить нашего выборного.

– Да, при нем, при гадючем сыне, нам ничего не добиться!

– Его сменят! В уставе Управления по делам индейцев сказано: если две трети общины против выборного, можно выбирать другого.

– Да в жизни хозяева не позволят, чтобы мы собирали подписи! Кто пойдет по их поместьям?

– Гарабомбо ходит! Ему нет преграды. На той неделе он был и в Чинче, и в Пакойяне. Его не увидели!

– Это так, – подтвердил Корасма. – За ним не усмотришь! Когда действует он, бояться нечего.

Раздался злобный голос тощего человека с выпученными глазами.

– Что ты кормишь нас баснями, Корасма? Что нас смущаешь? Говорить легко. А как мы освободим пеонов? Хозяев они не бросят. Пообещают, но бунтовать не будут. Вот увидишь! Бросят они нас, и мы сгнием по тюрьмам.

– Нет! – сказал Эпифанио Кинтана. – Мы пришли, и мы. не отступим. Если Янауанка нас поддержит, мы будем бунтовать.

– Кто вас знает! Может, вы хотите украсть бумаги и отдать их помещику.

Корнелио Бустильос, узловатый и длинный, как посох, встал с места. Глаза его горели.

– Мехорада прав. Я был начальством. Я знаю. Нам не совладать с ними, – он презрительно махнул рукой. – Они за нами не пойдут. Они выдадут нас полиции за милую душу!

– Нет, сеньоры! – вскричал Макарио Валье. – Нет, старшины! Я пришел сказать, что Сантьяго Пампа с вами. Если нас поддержат, мы будем бунтовать. Вот наши посланцы. Вот сеньор Амадор Лойола, из Сантьяго Пампы. Я за него ручаюсь. Вот Бенхамин Лопес, из Уачос. Он честный человек, кто скажет, что он солгал? Ручаюсь и за него! Из Качипампы явился дон Ригоберто Басилио. Разве он двуличен? За него я тоже ручаюсь! Дон Сильвестре Бонилья из Сантьяго Раби, из Помарайос – сеньор Толентино, из Тинго – Эпифанио Кинтана. Кто из них плох? Все – верные люди. Все будут бунтовать. Вы можете верить им. Помогите же нам!

– Что скажете? – спросил Куэльяр.

Бее помолчали.

– Если Гарабомбо нас возглавит, – негромко сказал Эпифанио Кинтана, – Тинго поднимется.

– Если Невидимка объединит селенья, поднимется Уачос, – сказал спокойный Лопес.

– Помарайос поднимется, если он будет главным! Только с ним мы не боимся!

– Главным он будет, – заверил Амадор и, как всегда, улыбнулся.

Глава пятнадцатая

П рошение от особы, имя которой автор открыть не вправе

Уважаемая супруга нашего судьи!

Прогуливаясь по этому прелестнейшему городу, я узнал, что в Янакоче пустует место учителя. Удивляюсь, Пепита! Что же творится? Вы ослепли? Вам нужны очки? Кстати, сказать, Вы, конечно, знаете, что я начал их носить. Без стекол, но все же очки (громоотвод), которые придают мне благородный, солидный, поистине учительский вид. (Ах, черт, красиво! С каждым днем совершенствуюсь – хромаю меньше, пишу больше. С чего бы это мне губить свой дар, прося дерьмового места?) Итак, мадам сеньора, я, нижеподписавшийся, е очках или без оных, сочту величайшей честью, если Вы поможете мне занять вакантное место учителя для молодых и для старых, поскольку они, особенно старые, нуждаются в обучении.

Программа моя проста. При моем правлении:

Нужно привить новые обычаи. Жизнь тосклива. Все повторяется. Где же воображение?! Этот народ и этот город пользуются одними и теми же горами, деревьями, рекой. Почему? Горы не сдвигаются с места. Водопады не отдыхают, зато и власти не трудятся. Солнце восходит с одной и той же стороны. Река – очень старая. С тех пор как она меня знает, она течет все там же. Я бы на ее месте делал так: в понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу, субботу и воскресенье тек вверх, а в понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу, субботу и воскресенье – вниз. А уж на месте горы… но какого черта, спрашивается, я это объясняю? Почему я мечу бисер перед сами знаете кем? В Янауанке не хватает того, чего у меня – в избытке: мыслей, открытий, гражданской честности, которая дает мне возможность заключать в узилище представителей власти, требовать с них отчета и свергать жен судьи, то есть Вас.

Как учитель, я предлагаю пустить иначе все ручьи, приподнять реку, чтобы она стала водопадом, засеять снег цветами. Изменю я и кладбище, перевезя туда землю из тех мест, где не расстреливают, не сажают, не дразнят горбунов и не измываются над хромыми.

Изменю я также и герб. Рог изобилия, так и быть, оставлю, чтобы не обижать Вашего супруга, но введу (туда, в герб) символ, в котором давно нуждаются многие тысячи злоязычных, достойно представленных Вами. Символ этот – ножницы.

Подниму я уровень науки. Я очень рад, что у нас есть громоотводы (кстати, видели Вы меня в очках, а?). Но этого мало. Предлагаю дуракоотводы – несложные устройства моего собственного изобретения: дурака подвешивают на крюк из мясной лавки. Ввести их необходимо, хотя Вы окажетесь тогда вдовой, если не погибнете сами. Честно говоря, не знаю, почему я пишу эти пакости и почему прошу у Вас места, которое Вам никогда бы не дал. Что поделаешь, я – мужчина и молодец собою! Если уж вышел на поле, защищай свои цвета!

Да, меня считают Вашим врагом. Я это знаю. Мне одна птичка рассказала. Не верьте, я не был на званом завтраке, где Вы пожаловались: «Ах, у меня затекли ноги!» Тем более не верьте, что я ответил: «Судя по запаху, они загнили!» Дорогая сеньора, видите сами, что острота эта – не в моем вкусе, она груба, глуповата, жестока, в ней не хватает человечности и теплоты. Словом, она на меня не похожа. Я молод, красив и расточителен. В чем, в чем, а в скупости меня не обвинишь. Завистники говорят, что я пишу анонимки. Я знаю, что Ваш супруг, уважаемый судья, получил анонимное письмо такого содержания: «Не доверяйте судье (он берет на лапу)». И Вы поверите, что я, по рассеянности, пошлю человеку анонимку на него самого! Ха-ха-ха!

Перечитал письмо, стиль превосходен, но буквы – какие-то серые. Если я подпишусь, меня посадят. Пусть это будет еще одна анонимка.

На место надеюсь!

Ваш Неизвестный,

Глава шестнадцатая

О большой беде, про которую Гарабомбо узнал в Янауанке

Под покровом своего недуга Гарабомбо обходил поместья. Только стеклянное существо могло бы проникнуть в надежно охраняемые ворота Чинче, Учумарки и Пакойяна. Но охраняли их зря! При' дневном свете Гарабомбо проходил прямо под дулами винтовок. В дождь, в снег, в непогоду обходил он земли. Между поместьями лежали километры пустой степи, и, не будь он прозрачен, его бы непременно увидели. Убедить арендаторов нелегко. Когда к ним являлся тот, кого искали власти, они пугались, многие даже убегали, но кое-кто решал, что с невидимкой нечего бояться. С бесконечным терпением Гарабомбо говорил, что по всему Паско занимается буря, которая скоро сметет все ограды.

Даже в поместьях Чинче, «Эль Эстрибо», Учумарка и Пакойян? Да, и там! Но только в том случае, если община Янауанки сместит выборного. Пока этот проныра на месте, ни из каких хлопот ничего не выйдет. Община снова обрела земельные права. На что они ей? Без подписи и печати выборного, гласит суровый закон общин, ни одно ходатайство не примут. Значит, прежде всего надо сместить Ремихио Санчеса. Жителей Мурмуньи он убедил довольно быстро, но целый: месяц бился с недоверчивыми обитателями Гапарины. Однако терпения у него хватало с избытком. Обложные дожди затянули небо. Дороги утопали в грязи. Вода в реках поднялась донельзя. И осень, и зиму уговаривал он, и триста пятьдесят четыре человека решились подписать бумагу – официальное прошение, с печатью, о том, чтоб сменить выборного. Начался апрель. Он пересек под дождем границу Учумарки, пошел на Тамбопампу. В клеенчатой сумке он нес драгоценные подписи! Спустился в Чипипату и уже в темноте прошел через эвкалиптовую рощу и шахты Уарон. Согретый чувствами, которые сильнее ливня, шел он вниз по тропинке. Что скажет старый Ловатон? «Никогда ты не соберешь подписей, Гарабомбо». Он засмеялся, скользя меж деревьями. То-то удивится старик, когда пересчитает подписи и крестики (неграмотные ставили крест). Триста пятьдесят четыре человека! Наконец начинают они борьбу! Дождь поутих. Чистый свет луны лизал дорожную грязь. В лощине, где журчали воды Чаупиуаранги, мерцали огни главного города провинции. Перепрыгивая через изгороди, он добрался до усадебки Ловатона. Там горел свет. Лампа «Коулмен» разгоняла темноту внутреннего двора. С брусьев галереи гроздьями свисали маисовые початки и вяленое мясо; под ними виднелись люди. Что тут, крестины, день рождения? Старик не устраивал праздников. Невидимка решился, вошел, ступая по мокрой земле, узнал несколько лиц. Дойдя до середины двора, он застыл. За окном, в скромной столовой мигали свечи. Там стоял гроб. Кто же это? Донья Сирила? Он подошел ближе. Уже в дверях он поник и постарел. Умер сам дон Хуан Ловатон! Надеясь, что его обманул дрожащий свет, он подошел к гробу и в страхе узнал помолодевшего Ловатона. Резец предсмертной муки воскресил лицо, каким оно было, пока дон Хуан еще не пал духом. Он вышел, пошатываясь и плача, добрался до Чипипаты. Сесар Моралес подтвердил, что дона Хуана сразило воспаление Легких, против которого были бессильны даже собственные его лекарства. Возвращаясь с крестин, он попил из родника в Чипипате. Когда он входил в Янауанку, его знобило. На следующий день он умер, как жил: достойно. На склоне последнего дня он нашел в себе силы указать рукой на дверь, когда лицемерный Ремихио Санчес пришел навестить его.

Через тридцать дней Янауанка получила разрешение выбрать нового главу общины. Жандармы потребовали, чтобы выборы происходили на площади. Жители семи селений, с черными повязками, собрались около Поста. Утреннее солнце и щебет птиц не вязались с печалью, переполнившей площадь. Ремихио Санчес, во всем своем блеске – ему только что вставили в Серро три золотых зуба, – а также в новых сапогах, открыл собрание и предложил выдвигать кандидатуры. Порядок тут жесткий. Голосовать письменно общинники не умеют, и выборы проводятся так, что их уже никак не подтасуешь. Кандидаты выходят в центр площади, а общинники становятся за тем, кого избрали. Кандидатом может быть каждый, кто бы он ни был. Санчес щеголял не только зубами – широкая черная повязка украшала его рукав. Он был хитрый человек. Он знал, что по общине ходит слух, будто дон Хуан потратил последние силы на то, чтобы его выгнать. Сокрушаясь, словно близкий родич, он хотел этот слух рассеять. И воскликнул горестно:

– Братья! Община Янауанки потеряла незаменимого человека. Лучше бы нам лишиться домов и урожая! Лучше бы нам остаться без крова, пойти по миру!

Голос его пресекся.

– Янауанка навеки перед ним в долгу. Сколько сделал он для нас! Скольким помог своими лекарствами! Как часто вступался за бедных! Но главное, как много он трудился, чтобы разыскать наши права! Мы потеряли их след, но дон Хуан перерыл горы бумаг, испачканных куриным пометом, пока не нашел их.

Народ ушам своим, не верил. Лукавый Санчес, друг хозяев, вечно каркавший и вечно всему мешавший, превозносит перед всеми дона Хуана за то, что он отыскал неугодные помещикам бумаги. Это превосходило всякое воображение. К чему он гнет?

Санчес всхлипнул.

– Да, заменить его нельзя, но все же надо выбрать нового главу общины! Кто с ним сравнится? – Он закрыл лицо рукой, она тряслась от рыданий. – Предлагайте!

Народ раскачивался медленно. Если Санчес просто хочет опровергнуть слухи о том, что покойный его выгнал, то здесь сама вдова!

Выборному пришлось повторить:

– Никто никого не предлагает?

Из тенистого угла вышел худой Амадор Кайетано, весь в черном, без галстука, в новых ботинках, и поднял руку, улыбаясь.

– Вот вам кандидат!

Он стоял, и солнце било его раскаленными ножами. Выборный несколько разочарованно спросил:

– Больше кандидатов нет?

Их не было. Впервые за всю историю общины выдвинули только одного. Растерянный Санчес напомнил, что, выйдя на середину площади, человек автоматически становится кандидатом. Никто не вышел. Солнце палило. Все молчали.

– Ждем пятнадцать минут, – сказал Санчес.

Кайетано не двинулся. Он жил в Айяйо, у него было несколько дюжин овец и тощее картофельное поле. Но главное, он упорнее всех настаивал на требованиях общины. Это было у него в крови. Когда община еще не существовала, Кайетано из Айяйо ездили жаловаться в Серро, в Управление по делам индейцев. Много лет лишь они одни протестовали против, беззаконий в Учумарке и Пакойяне. С терпением, равным только безразличию начальства, они носили жалобы в Серро, там их бросали в корзину. Кайетано смеялся и говорил: «А мы упрямые!»

– Кто, дон Амадор?

– Мы, Кайетано.

– А почему, дон Амадор?

– На одну гербовую бумагу извели больше восьми тысяч!

Дело в том, что Кайетано, преданные законности, сохраняли расписки за все штрафы, жалобы и поборы, какие только были еще до войны с Чили. А раз в году, в день рождения старшего Кайетано, подводили итоги.

– Янауанка должна нам семьсот тысяч четыреста солей, Не считая моих коней, – говорил Амадор, улыбаясь. – За коней они мне должны еще четыре тысячи!

– Как это, дон Амадор?

– Поместье Учумарка забрало у меня четырех коней. Траву, говорят, поели. Я пошел к ним, жалуюсь. Сеньора Ромуальда мне говорит: «Прекрасно! У нас за прокорм коня платят пятьдесят солей в день. Вот и считай: четыре коня по пятьдесят солей, это восемьсот!» А я ей говорю: «Я их не покупаю, они мои. Буду властям жаловаться». – «Прекрасно, – говорит, – я их тебе отошлю». И верно, отослала, только хребты им перебили. Так я потерял четырех лучших коней. Четыре тысячи солей.

Без малого столетье, как семья Кайетано хранила расписки. Дон Бальдомеро Кайетано, почти ничего не забывший за девяносто пять лет, повторял:

– Записывай и храни все, Амадор. Придет время, получим по счету. Записал козлят, которых у нас забрали в Учумарку?

– Шесть козлят, двести сорок солей.

– Сколько нам должны?

– Сорок пять тысяч.

– Сорок пять тысяч четыреста шестьдесят солей, тридцать сентаво, – поправил старик, обладавший непогрешимой памятью. – А Пакойян?

– Шестьдесят тысяч двести двадцать два соля, ни одного сентаво.

– Верно, Амадор. А Чинче?

– Тридцать две тысячи сорок солей.

– Запиши! Придет день, все получим.

Ждали они не пятнадцать минут, а три часа. Испугавшись, что выберут такого дотошного человека, Ремихио Санчес тянул. Все терпели. В двенадцать выборный приказал:

– Будем голосовать!

Сотни молчаливых, медлительных, серьезных людей встали за улыбающимся Кайетано. Длинное шествие вышло с площади по улице Укайяли.

– Амадор Кайетано из Айяйо, – пробормотал Санчес, – избран главой Янауанкской общины. – Его золотая улыбка померкла.

Крики разбудили заскучавших жандармов. Главы общин торжественно поздравили собрата. Кайетано поблагодарил, попросил, чтобы секретарь записал все в Книгу, и обернулся к Санчесу.

– Значит, я глава общины?

– Да, дон Амадор, – отвечал управляющий, снова сверкая зубами.

– Тогда вы не выборный.

– То есть как? – еле выговорил щеголеватый Санчес.

Все молчали, палило солнце. Дремали жандармы. Кайетано улыбнулся:

– По уставу общин, если две трети против, выборного смещают.

– Ты спятил, Амадор?

Кайетано вынул из черной сумки бумаги, обернутые в пластик.

– Нет! Вот четыреста две подписи за то, чтобы вас снять, сеньор.

– Разрешите узнать, за что?

Кайетано медленно прожевал каждое слово:

– За предательство, сеньор!

Никто не двигался. В полдень было так же тихо, как в девять утра. Прежде чем Санчес опомнился, де ла Роса вырвал у него Книгу, символ власти. Никому уже не было дела до щеголеватого, растерянного человека, который бранился, грозился и обещал проучить. Новый глава общины направился к коню по кличке Ветробой, сел в седло, сурово улыбнулся.

– Община Янауанки! С тобой говорит Амадор Кайетано из Айяйо!

Молчание стало почти невыносимым.

– Чтобы очистить уста, произносившие имя предателя, скажу: пусть светит солнце! Пусть оно греет нас и чистит со всей своей силой. Читайте права.

Эдильберто де ла Роса Канча, огромный, как все скотоводы Чинче, вышел вперед. Руки у него дрожали. Он укрощал быков, усмирял коней, а сейчас весь трясся.

– Читай! – приказал Гарабомбо, указывая на коробки, которые поставили перед ним посланцы Чипипаты. Де ла Роса стал читать, с трудом выговаривая слова.

– Ничего не понятно!

Де ла Роса откашлялся и стал читать ясно. Люди слушали не шелохнувшись. Они не верили себе! Межи и границы, которые прилежно перечислял де ла Роса, доказывали неопровержимо, что поместья присвоили законную собственность общины. Вот чудеса! В этот день праздновали рождение дона Эрона де лос Риос. Алькальд велел зажарить трех свинок, их обильно полили вином и пропировали долго. Кроме дежурных, весь Пост был на пиру. Почтили этот пир своим присутствием и судья, и помещики: Проаньо из Учумарки, Лопесы и Мальпартиды и зятья № 3, № 4, № 5. Убальдо Лопес, решивший доказать, что никто его не перепьет и не перепляшет, задержал начальство как раз на те три часа, которые заняло чтение земельных прав. Под вечер помещики пошли в клуб. Лопес вышел, пошатываясь, когда Кайетано говорил:

– …Права доказывают, что земля наша. Закон за нас. Наши требования справедливы. Много лет мы ведем тяжбу с помещиками, нам сильно помешал низкий предатель, все остановилось, но с завтрашнего дня начнется снова. Теперь откладывать незачем!

Зятья в изумлении замерли. Убальдо Лопес, никогда не слушавший, что говорят общинники, шел дальше. Только когда зять № 4 догнал их в дверях клуба, Лопесы горделиво обернулись. На углу высокий, солидный Лопес стал кричать:

– Амадор Кайетано, овцевод несчастный! Зачем ты морочишь им голову? Слушал я твои глупости! Законный хозяин – я! Вы не люди, вы – ветер, пыль, дерьмо! Всех вас запомню! Все у меня в тюрьму отправитесь! Спросите-ка наглеца Гарабомбо! Он знает! В медном предвечернем свете гнев его был страшен. Общинники стали отходить от Кайетано.

– Никакой благодарности! Неучи, кому вы нужны, а сколько лет жрете картошку в Чинче! Забыли, что без нас жевали бы траву, как скотина? Кто вам дает пастбища и семена?

– Это верно, – печально сказал общинник. – Неблагодарные мы. Спасибо, открыли нам глаза.

– Всех запомню! Никого не забуду! Всех посажу! Смотрите, сейчас у них, наглецов, волосы черные! А будут белые, как картофельная мука, когда из тюрьмы выйдете!

Оттуда, где начинается тьма, появился Гарабомбо.

– Оно и лучше!

Помещик замолчал. Неужели Гарабомбо? Может, в сумерках померещилось? Но кто бы он ни был, наглец продолжал:

– Да, я был в тюрьме. Большое спасибо! Это самая лучшая школа. Там адвокаты и политические открыли мне глаза, рассказали о моих правах. Спасибо! Там я узнал, почему сижу. В тюрьме – лучшие наши люди. На помещиков не угодишь! Хорошо бы нам всем попасть в тюрьму, умнее бы стали!

В сумерках Гарабомбо казался лиловым, Убальдо Лопес от удивления открыл рот. Жандармы пошли за оружием.

. – Вы, помещики, думаете, что и земля ваша, и вода. Только неба вам не хватает. А мы – рабы. Вы нам швыряете обноски и объедки. Вы портите наших девушек. Мы должны кормить коров, свиней, собак, а нас за это только бьют. Мы для вас вьючный скот! Но кончается ваше время! Недолго вам мучить нас!

Люди застыли, холод резал их ножами. Убальдо Лопес стоял как во сне, потом закричал:

– Сержант!

Размахивая маузерами, жандармы перекрыли выходы с площади и двинулись к середине. Но изловили они лишь незлобивую улыбку Кайетано и ветер, завивавший воронками пыль там, где растворился Гарабомбо, а может, просто предвещавший ночной холод.

– Что с Гарабомбо?

– Никого я не видел, сеньор капрал…

– Ты Амадор Кайетано?

– Да, сеньор Минчес.

– С тобой хочет говорить сержант.

– О чем это?

– Сам скажет. Пошёл.

Сержант Астокури, новый начальник Поста, был во всем противоположен жирному, вялому, нерасторопному Кабрере. Астокури – поджарый, серолицый, красноглазый – тоже родился в Хаухе; здесь это любили, сам судья там родился и вывозил оттуда незабвенных земляков. Местным судья не верил. С той поры как Сова приговорил его к смерти, он окружил себя своими людьми, и они стали хозяевами провинции. Уроженцы Хаухи, от слуг до чиновников, стерегли особняк, где, позабыв времена кровожадного Совы, пили и пировали. Из этих любимцев был и Астокури, не скрывавший ни благосостояния своего, ни успехов. Перед самым Постом стоял «бьюик» последней модели, который не столько одолевал крутые дороги, сколько привлекал зевак, считавших честью, когда им разрешали навести блеск на его ослепительный кузов. Вооруженный жандарм сторожил машину день и ночь. В Янауанке был еще один автомобиль, серый «кадиллак» судьи, но жители видели его очень, очень редко, ибо он пять лет как стоял в гараже.

Сержант Астокури налил себе водки «Варгас» и с наслаждением отпил глоточек.

– Как зовут?

– Амадор Кайетано Аире, сеньор сержант.

– Новый глава общины?

– Да, сеньор сержант.

– Чего тебе надо?

– Я ничего не просил, сеньор сержант.

– Ты просил, чтоб сняли выборного.

– Так по закону, сеньор сержант. Если две трети общинников подпишут, его можно сменить. У нас четыре сотни подписей!

– Где?

Кайетано гордо положил листы на зеленое сукно. Сержант налил себе еще водки.

– Какие подписи, к чертовой матери! Говори, кто тебе вбил эти мысли? Ты человек темный, законов не знаешь. Что там у вас творится? Что ты замышляешь?

– Ничего не замышляю, сеньор сержант, – беззлобно улыбнулся Амадор. – Меня только выбрали!

– Почему других кандидатов не было?

– Никто не хочет. Трудно это, сеньор сержант.

– Ах, так!

Сержант встал и подошел к нему. Кайетано почувствовал запах перегара.

– А почему решили сменить Санчеса?

– Не хлопочет он о нас, сеньор сержант. Чинче теперь растет. Народу много. Земли нам не хватает. А он ничего не делал. Не хлопотал, чтобы от помещиков нам прирезали!

– Нечего и хлопотать. С какой стати?

– Это старая тяжба, сеньор. Суд в Уануко два раза нам присуждал.

– Та-ак…

– Постановили, чтоб у помещиков забрать и отдать нам.

– Сколько получаете?

– Ничего мы не получаем. Мы даром работаем, сеньор сержант.

– Как же вы уплатите, так-перетак? Сам не знает, что порет! Кто тебя подучил?!

– Никто, сеньор сержант.

Сержант Астокури развернулся получше и ударил его прямо в лицо. Амадор пошатнулся. Алая борозда появилась на его губах. Прежде чем он встал прямо, Уаман и Пас схватили его за руки. Сержант Астокури быстро, как на ринге, ударил его в живот. Амадор согнулся. Астокури, бывалый боксер, любил поразмяться. Прикрываясь рукой, словно и впрямь на ринге, он нанес несколько ударов, дал отдышаться и начал снова.

– Кто подучил, скотина?

Удар.

– Кто тебе это в голову вбивает?

Удар. Кайетано обвис, жандармы разняли руки, безжизненное тело шлепнулось на цементный пол.

– Ведро воды! Эти индейцы – гады, каких мало! Только и знают, что врать!

В самом Астокури смешалась кровь индейцев, негров и белых но он ругал индейцами всех и вся. Жандармы принесли воду, плеснули в бледное лицо, но Амадор лежал как мертвый.

– Притворяется! Лейте в уши.

Пас умудрился влить воду в ухо. Тогда, от боли, Кайетано понемногу очнулся. Из темного тумана доносилась матерная брань. Он почти не почувствовал, как его отволокли в подвал. Когда он открыл глаза, незнакомые индейцы растирали его дрожащими руками. И он снова потерял сознание.

Глава семнадцатая

Правда о поединке между сержантом Астокури и самим Ремихио

– Ремихио! – крикнул дон Крисанто, дуя на руки, замерзшие от утреннего ветра.

Ремихио молчал.

– Вот тебе хлеб и сыр!

Булочник скрылся в тумане, но через несколько шагов снова крикнул:

– Дон Эрмохенес хочет, чтобы ты написал ему письмо!

Ремихио еще полежал клубочком под ивой. Солнце сражалось где-то на. невидимых вершинах. Наконец он поднялся, взял хлеб, откусил кусок и написал:

Презираемый сержант!

Надеюсь, Святые Мощи сообщил Вам, что я намерен биться с Вами у этой ивы. Уже пять дней я жду и надеюсь, что Вы не кролик. Человек Вы или нет? Никак не разберу. Пишу сейчас, чтобы назначить последний срок. Мощами я недоволен и не могу послать его к моему крестному. Тем лучше! В нашем случае нужны скорее крестные матери. Принимайте же вызов! С меня оскорблений хватит! Не так давно Вы не ответили на мой поклон, да еще при интересующей меня даме, которая как раз тогда переходила улицу. В чем дело? Я чем-нибудь Вам досадил? Вас раздражает мой успех? Вам неприятно, что все женщины округи влюблены в меня, нижеподписавшегося? Виновен ли я в своей неотразимости? Виновен ли я в том, что у Вас толсто где должно быть тонко, и тонко, где должно быть толсто?

Почтеннейший друг!

Разрешите представиться: ива, которая у самой дороги на Ракре. Дерево я старое и родовитое. Так и лежу под. ивой. Вечер хороший, а положение не особенно. Вы плохо знаете меня, но все же мы знакомы. Моему терпению есть предел. Сколько же мне ждать? Если Вы извинитесь, я прощу, но только здесь. Вопрос о газах может все усложнить. Когда в школе давали премии я Вас фотографировал в ту минуту, когда Вы, чтобы все это скрыть, бросили слезоточивую шашку. Кроме того, я знаю, кто испустил газы немного позже, во время речи уважаемого доктора.

Сержант!

Если завтра Вы не придете сразиться, предварительно причесавшись, и вымыв шею, и почистив ногти, я обнародую все Ваши грубости. Может быть, я ниже Вас? Я карлик? Я ворую печенье? Не смеюсь, потому что Вы свернули мне челюсть. Но это Вас не спасет. Биться я буду и с кривой мордой!

Дорогой сержант!

По Вашей вине, да, да, я целую неделю не работал. Мощи, не хами! Кстати, не знаете ли местечка? Что, что? А поточней нельзя? Недавно приходил Скотокрад. Знаете, что он сказал? Вот что: «Охота тебе, Ремихио, мараться об это дерьмо!» Слышали? Кому из нас хуже? Что говорит народ? Кто-то тут лишний. Ладно, пускай это буду я!

Мой чайный листочек!

Еще один день промерз я под этой собачьей ивой. Дела, однако, не терпят, и я ухожу. Жду Вас где угодно и когда угодно. Презрительный, как боги, я не слышу безумных воплей, не жалею тех, кто уязвлен неумолимой смертью, и не могу любить, да, не могу.

Луис Ремихио, нищий.

Дорогой газоиспускатель!

Ваш кум, капрал Минчес, приказывает мне удалиться. Он плохо воспитан. Вместо того, чтобы протянуть мне руку, он пнул меня ногой в зад. Кроме того, он вручил мне галеты и бутылку кока-колы. Как Вам известно, я меняю свои планы только за деньги. В данном случае согласился с голоду.

Спасибо! (Кстати, не доверяйте вышеупомянутому капралу.)

Любезный друг!

Галеты прекрасные. В сущности, что нам делить? Мы с Вами похожи. Разница лишь в том, что я храбр. Так как же, бьемся, мы или нет? И не стыдно Вам прикрываться формой? Берегитесь! Угрозами меня не возьмешь! Прежнего субпрефекта я тоже вызвал на поединок. И что же? Он сбежал до первых петухов, точнее, до первых кур. Избегает меня и судья. Избегают и дамы. Да и сам я себя избегаю. Спасибо, сержант! Вы большой шутник. Галеты меня усмирили. Вы умный человек, и я умный. Мало нас таких, но мы узнаём друг друга.

Рехимио – из-под-Ивы.

– Ремихио! – кричал Леандро-Дурак, размахивая мышью. – Вот это мышь так мышь!

Ремихио загорелся. Ничто не интересовало его больше, чем мыши. Он поднялся, синий от холода, но очень спокойный. Мощи и Дурак с восхищением смотрели на него.

– Что вам угодно, и наоборот?

– Тебя Гарабомбо звал.

Карлик распрямился.

– Чего он желает, и наоборот?

– Ждет тебя в Ракре.

– Сержант! – крикнул Ремихио. Черный шелудивый песик радостно вскочил. – Субпрефект! – кликнул он другого и удалился, гордо неся свое волнение.

Ремихио ковылял к мосту, сердце у него часто билось. Леандро уже бежал к Ракре. Проклиная свою хромоту, карлик поднажал. Так в километре от Дурака, ведомый его запахом, он спустился к Чаупиуаранге и дошел до горки, под которой в тени, прикрыв лицо шляпой, не то спал, не то притворялся спящим Гарабомбо. Карлик надел очки.

– Рад тебя видеть, Гарабомбо!

Великан поднялся, ласково посмотрел на него и дал ему пригоршню конфет. Ремихио стал жадно сосать леденец.

– Ты мне нужен, дружок.

– Без меня ничего не сделаешь, и наоборот.

– Правда твоя, дружок.

– Убить кого, и наоборот?

Лицо великана вспыхнуло.

– Дороги перекрыты, дружок. Без пропуска всех задерживают. Даже из поместья в поместье не пройдешь. Так никто и не ходит.

– Я повсюду хожу, и наоборот.

– То-то и оно. На тебя власти не смотрят.

– Стану сенатором, посмотрят! – мрачно сказал горбун. – Тогда…

– Ты знаешь Эпифанио Кинтану?

Карлик кивнул.

– Завтра он будет ночевать у Амадора Кайетано.

– В Айяйо.

– Передай ему эту бумажку. – И он вынул из-под пончо листок, сложенный конвертом. – До свиданья, дружок.

– До свиданья, и наоборот.

Гарабомбо исчез среди скал. Шел восьмой час. Ремихио с трудом поднялся на дорогу и дошел в Янауанку. Услышав колокола, он свернул на площадь. Там была Хинельда Баларйн красивая учительница, чей приезд вызвал немалое волнение среди власть имущих. Приехала она из Селендина. Ее черные глаза и огромные ресницы возбудили такие страсти в Консепсьоне, что во избежание гражданских смут Инспекция по делам средней школы перевела ее в Янауанку, но вышло только хуже: отцы города потеряли покой. Сам. Ремихио восклицал: «Люблю северяночек! Мне подавай из Кахамарки!» Страсть свою он изливал в пламенных письмах, которые совал под дверь школы или просил об этом Мощи и Дурака. Красавица не отвечала, и он решил объясниться. Он подождал у входа в храм, пока кончится месса. Наконец отец Часан благословил народ, и учительница вышла, благочестиво сложив руки. Не обращая ни на кого внимания, Ремихио приблизился к ней.

– Ах, мамочки! – сказал он. – При такой красоте и писаешь святой водицей!

– Взять его, таракана! – взревел сержант Астокури, тоже вздыхавший по прекрасной учительнице.

– Пошевеливайся, ты, шелудивый!

Никто не вступился; всем надоели выходки Ремихио. Его уже уводили, когда воскресную тишь прорезал дикий вой. Карлик упал, на губах его выступила пена.

Глава восемнадцатая

О том, как наказал людей Кайетано, выйдя на волю, о том, каких дел наделала Мака, и о других событиях, которые придутся по вкусу самому взыскательному читателю

Через восемь дней сержант Астокури приказал выпустить Кайетано из каталажки. Взглянув на сержанта, глава общины понял, что тот встал с правой ноги.

– Здравствуйте, начальник.

– Здравствуй, друг. Как спалось?

Астокури потирал руки и улыбался. Народ еще не привык к переменам его настроения. Сержант Кабрера всегда пребывал в угрюмости. Астокури же сегодня тебя бил, а завтра обнимал с ошеломляющей легкостью. Сегодня он был железным, завтра – шелковым.

– Хорошо, начальник.

– Ты поправился, – сказал Астокури и выпил с холоду первую рюмку.

– Да вроде бы нет, начальник.

– Вот такой ты мне нравишься. Никто ничего не скажет! Ну друг, уходи! Ты свободен.

Глава общины все улыбался.

– Свободен, тебе сказано!

– А подписи, начальник?

– Это какие?

– У вас тут бумага с подписями, чтобы выбрать нового. – Улыбка Кайетано обнажила его великолепные зубы.

– А того что, отставили?

– Селенье собрало подписи, чтобы хлопотать об его отставке. Санчес нам не годится! Не годится он, начальник.

– Ну и что?

– Когда меня привели, бумага у вас осталась, начальник.

– Не помню.

Солнце сверкало на крыше участка. Площадь готовилась к воскресному гулянью. Весело болтая, прошли какие-то девушки.

– Я вам на стол положил, сеньор Астокури.

Сержант гневно стукнул кулаком по столу. Дела в синих папках подпрыгнули.

– Ты думай, что говоришь! Не знаю я твоих дерьмовых бумажек! Что ж по-твоему, мы тут потеряли эти подписи?

– Да, начальник.

– Молчать, так тебя перетак! Чтоб духу твоего не было, а то сгною!

Кайетано посмотрел на стену, где красовалось изречение: «Коррупция юстиции – самая низкая ступень человеческого падения», – подумал о брошенных работах, о будущей жатве, поклонился, взмахнув пропотевшей шляпой, и ушел.

Уже темнело, когда он пришел в Айяио. Сверху, с горы, он разглядел, как сидит у дверей его отец, глядя в бесконечность, и сумерки ласково лижут его. Кайетано спокойно спустился к нему и поцеловал ему руку. Немного дрожа, отец его благословил.

– Обедал? – спросила жена, не выдавая волнения.

– Найдешь чего, покорми.

Он вошел в хижину, где было темно и от дыма, и потому что свечи берегли. Недрогнувшей рукой пошарил в бурой шкатулке, Расписанной рыжими, голубыми и зелеными розами, вынул книжечку в потертом переплете, зажег купленную в Янауанке свечу, открыл страничку, где детским почерком было. написано: «Долги». В колонке «Поместье Чинче» он записал: «Должны мне за восемь потерянных дней двадцать солей в день, значит, всего сто шестьдесят», а рядом: «За примочки и микстуру, чтобы лечиться после тюрьмы, государство мне должно: четыре соля восемьдесят сентаво».

– Амалия хотела с тобой поговорить, – почтительно сказала жена.

Кайетано положил книжечку на место и медленно вышел. Семья его жила высоко, вокруг расстилалась скудная, скучная земля. Недалеко от загона, сложенного из камней, не скрепленных цементом, ждала высокая женщина. Ее синяя шаль сливалась с сумерками.

– Хорошо, что пришли, донья Амалия! Давно вас не видал. Садитесь!

– Не стоит, сеньор Кайетано.

Она колебалась. Он подбодрил ее.

– Чем я могу служить вам, сеньора?

В темноте не было видно, как она покраснела.

– Я хочу тебя просить, чтобы ты не отнимал у мужа все время! Не может он один работать за всю общину! Он уже и дома не бывает. На той неделе один раз ночевал. Все с тобой ездил.

– Со мной? Он тебе сказал, что был со мной?

– Семь суток с тобой проездил по этим вашим делам.

– Так он тебе сказал?

– Он слушается тебя. А ты слишком много требуешь!

– Не беспокойся, донья Амалия. Больше он не будет пропадать.

Амалия смущенно попрощалась, села на тощего мула и исчезла на дороге в Чинче. В небе злобно сверкнула молния. Кайетано вспомнил, что надо записать еще один долг. Он только присел перед шкатулкой, когда его позвали:

– Сеньора Корасма тебя спрашивает.

– Пускай войдет.

– Это частное дело, она говорит.

– Тогда вы выходите.

Жена и дети повиновались. Вошла маленькая женщина; лицо ее обрамляли черные косы.

– Помогите, сеньор!

– Кто тебя обидел?

– Грегорио Корасма.

– Как же это?

– Грегорио Корасма, – сказала она так, словно речь шла о чужом человеке, – не бывает дома из-за женщины.

Кайетано внимательно слушал. Глава общины занимается не только общими делами – частные дела тоже представляют на его беспристрастный суд.

– Из-за женщины он изменяет своему долгу, – жаловалась жена Корасмы. – Говорит, что он тебе нужен, и дома не живет. На что он тебе и днем, и ночью? Растолкуй мне.

– Он тоже говорит, что я его держу?

– То-то и оно!

Глава общины встал.

– Иди, Хустина, и не беспокойся. Я это улажу.

– Власти все могут. Помоги!

– Не беспокойся, дочка.

Он рассердился. Жаловались они не впервые. Жены Гарабомбо и Корасмы давно просили помощи. Но это уж слишком! Нет чтобы найти приличный предлог, сваливают все на него! Да еще когда он в тюрьме! Ах, попались бы они ему! Он сел к столу, жена расставляла щербатые миски, в которых дымился бараний суп с фасолью. Он очень любил этот суп и съел две миски, а потом поел вкусной картошки с творогом и с горьким перцем. Красота, честное слово! Кайетано пил, как всегда, отвар из лимонной вербены, когда увидел улыбающегося Гарабомбо.

– Можно, дон Амадор?

– Ах, ты! Как раз о тебе думал!

– Мне Валенсуэлы сказали, что тебя выпустили. Не обижали тебя, наш предводитель?

– Я о тебе тоже слыхал, Гарабомбо.

– Добрый вечер, сеньор, – сказали люди в пончо, пришедшие из Испака. Среди них был и Грегорио Корасма.

Глава общины указал им на скамью и два стула; прочие сели на пол.

– Гарабомбо и Корасма мне особенно нужны.

– Я тут, сеньор.

Гарабомбо был в пончо и в новых ботинках. Он охорашивался. Кайетано встал и крикнул:

– Слушайте, сеньоры! Обличу вас при свидетелях. Я только что из участка. Где же вы были со мной эти восемь дней?

– А кто тебе сказал?

– Жены ваши жаловались, что я держу вас день и ночь по делам общины. Говорите, козлы поганые! Как вы смели трепать имя общины ради своих грязных делишек?

– Мало что женщины говорят! Им бы только жаловаться!..

Корасма криво улыбнулся.

Общинники молча ждали.

– Мы не сдвинемся с места, если не окрепнем! Ложь мешает нам! Дайте мне хлыст!

Моралес снял хлыст со стены. Кайетано взмахнул им, и свист ему понравился.

– Неужели ты так оскорбишь нас? – спросил Гарабомбо.

– Да, именно так! – вскричал Амадор. – Знаю, что вас сдружило и что развело, козлы! Недаром вы родичи!

Гарабомбо и Корасма враждебно переглянулись. Их развела Мака Альборнос! Где скачет сейчас на коне та, прекрасней которой не видели снега Туси? Где бы она ни была, рушатся семьи, ссорятся кумовья, расходятся друзья, а вот они двое из-за нее сдружились, когда она, нарушив покой супругов в Янауанке и наскучив скандалами в Серро, подожгла Уануко. На посрамление мужчинам: родилась дочь грозного Мельчора Альборноса, застрелившего девяносто человек. Зато он наплодил целое племя буйных ублюдков. Роберто, прозванный Пумой, был только первым из непобедимых, которые доказывали много лет, как опасно ездить по здешним дорогам. Амадор Лопес, один из владельцев Чинче, родился от того же воинственного семени. Дона Мельчора интересовали потомки мужского пола, девочек он раздаривал. Когда одна его кума из Туси по ошибке родила ему дочку, он на нее и не взглянул. Они как раз праздновали выгодную сделку. Наутро, уезжая из Харрии, уже на коне, Роберто Альборнос указал на маленькую Маку.

– Ас этой обузой что делать, отец?

– Да что хотите! – отвечал Мельчор, со значением глядя на реку.

Панфило Альборнос почесал в бороде.

– У нас, отец, собак не хватает. Не поменять ли ее на сторожевую?

Хороший пес всегда пригодится. Корысть победила. Маку они взяли, но немного дальше, услышав про жандармов, бросили ее у другой кумы. Бежали они быстро, оставляя и мешки с провизией, и три превосходных ремингтона, и боеприпасы, и одеяла, и Маку. Через три года они вспомнили о патронах и очень удивились, найдя еще и девочку. Мака догадалась улыбнуться. Собственно, она улыбалась всегда.

– Кто это прелестное созданье?

– Твоя дочка, дон Мельчор.

Путники думали, думали, ничего не вспомнили, но спорить не стали. Они проехали тридцать лиг, устали и отдыхали пять суток. Промахом этим воспользовалась улыбающаяся Мака. На второй день она бесстрашно пошла туда, где Альборносы тренировались в стрельбе. Не пугаясь выстрелов, она вошла в самый загон.

– Вся в вас, отец, – с удовольствием отметил Роберто Альборнос.

– Видно, что из Альборносов, – поддержал его охотник Дестре. – Глядите-ка! Выстрелов не боится.

– М-да…

Мака весело улыбнулась.

– Не иначе как и у нее родинка на груди, – сказал охотник Дестре.

– В Пампакрус, – гнул свое Панфило, – один скотовод поменял бы ее на хорошего пса.

– Такую надо на волка, не меньше!

Но скотоводы из Пампакрус предлагали захудалых собачек, и дон Мельчор сказал: «Я в убыток не меняюсь». Из-за такой случайности Мака осталась у отца. Дон Мельчор не терпел слабости, и ее воспитывали, как мужчину. При одной мысли, что кто-нибудь из его детей унизится до работы, старый Альборнос просто кипел. И все они только и делали, что стреляли да скакали на непокорных конях. Нянькой им было ружье. Когда им исполнялось десять, лет, отец требовал, чтоб они показали, сравнялись ли в ловкости со старшими братьями. В этот день и еще трое суток их кормили жареным мясом, поили водкой, играли им на гитаре, пировали. На четвертое утро их спрашивали:

– Ты мужчина или баба?

– Мужчина.

– Докажи.

Отец вручал им ремингтон, и они должны были пригнать чужое стадо или убираться. Мака пригнала трех красивейших кобыл из поместья Харрия. Росла она, как мужчина, – пила, скакала верхом, носила штаны, стреляла, не замечая своей ослепительной красоты. Таинственная прихоть наследственности одарила ее зелеными глазами, которых у Альборносов не бывало, смуглой кожей, черными косами, но она об этом не думала. Так и жила, пока, полагаясь на свою ловкость, не вздумала посетить среди белого дня загоны муниципального совета в Санта-Ане. Любое другое селенье смягчилось бы, увидев столь прелестного вора. Но в Туси, родине скотокрадов, воровства не прощают. Не простили и ей. Чтобы проучить гордых Альборносов, ее заставили пронести по главной улице половину коровьей туши. Это было легче, чем снести насмешки. Гарабомбо был там проездом. Он увидел, что она пошатнулась, и помог ей. Мака, униженная вконец, Понимала, что отец и братья ее назад не примут. Не страшась жестокой метели, она направилась в Гойльярискиску и пила там трое суток, а на четвертые очнулась в женском облике. На склоне дня, несчастливого для местных жительниц, жалкие огни затмила своим блеском женщина в индейском наряде – черной юбке, расшитой серебром и окаймленной желтой, лиловой и зеленой лентой, в алой кофте, усыпанной алмазами и перехваченной серебряным кушаком, в тяжелых серебряных серьгах. Рудокопы, торговцы и путешественники в захолустном шахтерском городке, вырытом в скалах на высоте пяти тысяч метров, затрепетали. Никто никогда не видел такого светила!

В этот вечер и началась смута, чуть не погубившая Серро-де-Паско, В жалкой Гойльярискиске Мака пробыла лишь столько, сколько требовалось, чтобы ее. черные косы достигли совершенства. Летом, если только лето бывает в пуне, все как один сошли с ума от ее смуглой красоты, перед которой не устоит уроженец Анд. Утонченности ради помещики и коммерсанты ищут женщин белолицых, но в душе тоскуют по темнолицым. Ничто не ввергает их в такую муку, как смуглая, словно рожь, краса, пробуждающая в них чувства далеких предков.

– Знаю, из-за кого вы не спите, болваны! – кричал Амадор. – По мне хоть съешьте друг друга, но не смейте вредить общине. Не допущу! За то, что вы нагло использовали мое имя, присуждаю вам по четыре удара.

Корасма и Гарабомбо жгли друг друга взглядом.

– Да, четыре! Корасма накажет Гарабомбо, а Гарабомбо – Корасму. Никому не будет обидно.

Они вышли.

Луна расцветила тьму дивным узором. Виднелись далекие снежные вершины, мелькали хлопотливые ночные зверьки. Все трое пошли в пампу. Кайетано остановился. Корасма и Гарабомбо не надели пончо, лишь грязные рубашки защищали их от холода. Кайетано дал Гарабомбо хлыст, и Гарабомбо засмеялся. Быть может, он думал смягчить этим обиду. Но Корасма был по-прежнему хмурым. Гарабомбо опять засмеялся и взял хлыст, и ударил четыре раза, не слишком сильно, неподвижную спину, которая дернулась только под конец. Луна освещала искаженное гневом лицо Корасмы. Он взял хлыст и хлестнул изо всех сил. Гарабомбо с трудом сдерживал крик.

– И тут не можешь по чести, мразь, – сказал он.

– Бить так бить!

Успокоенный, почти счастливый, Кайетано крикнул:

– Довольно!

Дом Амадора стоял в ложбинке Айяйо, куда не проникнуть злому ветру Тамбопампы. Все трое спустились вниз. Их ждали Скотокрад, Эпифанио Кинтана и трое незнакомцев. Кинтана сказал, что они из Сантьяго Пампы. Повсюду знали, что глава общины на свободе, и приходили, чтоб получить приказ.

Кайетано перекрестился:

– Во имя отца и сына и святого духа, собрание начинаю!

Он рассказал, что с ним было. Общинники слушали, не шелохнувшись, но, когда он сообщил, что подписи исчезли, что-то мелькнуло на бесстрастных лицах. Однако никто ничего не говорил, пока Гарабомбо, снедаемый яростным упорством, не воскликнул:

– Я их достану! Хоть тут что, а подписи я верну!

– Какой смелый! – пробурчал Корасма. – Тебе-то легко, ты невидимка, куда хочешь пройдешь.

Глава девятнадцатая

О том, как Ремихио-горбун, врун, бездельник, злодеи, преобразился в Ремихио Великолепного

Когда субпрефект Валерио рассказал в клубе, как оскорбил Ремихио достоинство его жены, все, кроме судьи Монтенегро, читавшего передовую в «Эль Комерсио» о преимуществах инсектицидов, которыми пользовались хлопководы долины Каньете, итак, все, кроме судьи, решили, что карлика пора проучить. В это самое утро Энрикета Валерио, ожидавшая наконец ребенка, вышла на воздух с доньей Пепитой Монтенегро. Дамы погуляли под руку у Чаупиуаранги, а на обратном пути супруге субпрефекта захотелось свежих фруктов. Дамы пошли на рынок. И по дороге, и на рынке все их почтительно приветствовали. Когда дамы выбирали бананы, донья Энрикета пожаловалась подруге:

– Ах, донья Пепита, я целые дни читаю святцы и все не знаю, как назвать ребенка.

Ремихио, пытавшийся выклянчить бараньего супу, крикнул:

– А вы бы вспомнили, как отца звали!

Оскорблял он ее не впервые. За несколько недель до того донья Энрикета шла в церковь читать новену и останавливалась через каждые три шага. Алькальд де лос Риос ей посочувствовал: «Бедная донья Энрикета, как она хворает, даже постарела!..» На эти милосердные слова Ремихио откликнулся так:

– И верно! Ей бы не ребенка, а внука!

Его забрали, но у самого участка с ним случился припадок. Сержант Астокури приказал, чтоб его все же подержали взаперти. Надо и жандармам заботиться о своей чести!

Однако на сей раз субпрефект взбесился. Он знал, что над запоздалой беременностью и без того смеются.

– Сержант, завтра же приструни эту вошь!

– Как прикажете, сеньор, – угодливо отвечал Астокури.

– Его отравить давно пора, – заметил Арутинго.

– Не согласен, – пробурчал судья.

– А если бы этот таракан оскорбил вашу жену?

– Неужели вы думаете, Валерио, что моя жена заметит такую улитку?

– Но надо же что-то делать!.. Нельзя же ему вечно смущать покой честных семейств! Он многих поссорил. Вот, например…

– Хотите честно?

– Ну конечно, доктор!

Судья выпил «подводную» (стопку водки в кружке пива), поправил шляпу, засунул большие пальцы в прорези жилета! Шляпу он не снимал ни на улице, ни в помещении. Сам сенатор от Паско делал вид, что не замечает блистательного убора, который судья не снимал, даже справляя нужду. Итак, судья засмеялся сухим, коротким смешком.

– Ремихио – человек неполноценный! Он уродец и телом и душой. Горб его души – болезненное тщеславие. Учите его травите, мне что, но не забывайте – скоро выборы! Зачем нам тратить попусту время? Не делайте из всего трагедии. Мне кажется, если мы примем его всерьез, он угомонится, а мы развлечемся. Карлик хочет, чтобы его заметили? Давайте заметим!

– Я с ним не буду разговаривать!

– Янауанка стоит мессы!

– Мы что, отслужим за него обедню?

– Нет, это я так…

Они пили, спорили и до чего-то доспорились, ибо через несколько дней во дворик пекарни «Звезда» пришел жандарм. Пекари как раз мыли руки, Мощи носил им лохани. Чтобы их предупредить, мастер Крисанто крикнул:

– Добрый вам день, сеньор Пас!

Лекари притаились.

– День добрый, – сухо ответствовал жандарм.

Святые Мощи решил к нему подмазаться:

– Хлеба, сеньор?

– Где Ремихио, дон Крисанто?

– Спит.

– Разбудить!

Мощи побежал предупредить карлика, но дверь была одна, и тот все равно скрыться не мог бы. И во дворик явилась патлатая голова, сонная морда и хитроватая улыбка.

– Спали, дон Ремихио?

– Сдаюсь!

– Шуточки отставить, дон Ремихио!

– Какие шуточки! Я пленник.

– Дон Ремихио, меня к вам послали. Вот бумага из субпрефектуры.

И он вручил карлику конверт. Рука у карлика опустилась под тяжестью послания, словно оно было бронзовое. За несколько дней до того он сунул под дверь субпрефектуры донос, разоблачавший заговор властей против него. Среди прочих глупостей там было написано:

Мне известно из надежных источников, что наши власти поклялись меня не трогать. Они знают, что я нищ и немощен, а в наши дни таких не сажают. Из тюрьмы – путь в депутаты, так что они придерживают местечко для своих. Что им до моих прошлых заслуг! Такой человек, как я, завсегдатай застенков, побывавший тюрьмах в пятнадцати, не заслуживает, на их взгляд, и маленького внимания. Да, уже и на жандармов нельзя положиться!.. Куда мы идем или, точнее, откуда? Будьте честны! Не таите злобы, сеньор субпрефект, и возьмите меня, – хоть я и беден!

Пас откозырял и удалился. Ремихио встряхнул письмо; руки его дрожали.

– Дон Крисанто, подайте мне очки!

– Очки ему дайте, – приказал взволнованный Крисанто.

Мощи снова кинулся в пекарню. Карлик величественно надел оправу и прочитал:

– «Уважаемый сеньор!» – сильно побледнел, снял очки, надел опять и взвыл: – У-у-у!..

– Что такое? Что тут творится? – спросила вдова Янайяко.

Пылая презрением, Ремихио воскликнул:

– Ага, испугались! А что им еще делать? Что им еще осталось? Мойте уши и слушайте!

– Не груби, Ремихио! – рассердилась вдова.

– Как заговорили мои враги, а? Как заговорят мои друзья, которые мне хуже врагов? Ах-ха-ха-ха! О-хи-хи-хи!

Он пустился в нелепый пляс, чуть не упал. Мощи подхватил его и получил по шее. Наглая улыбка освещала маленькое темное лицо.

– Что скажут некоторые дамы? Что скажет одна вышеупомянутая? Ух-у-ху-ху!

– Да объясни ты, а то завел: «скажет, скажет»!..

– Да уж, кто в сорочке родился…

Он опять побледнел.

– Уважаемый сеньор! – слыхали? Уважаемый – то-то! Почитаю честью ответить на Ваше недатированное послание, в котором Вы раскрываете заговор, направленный, как Вы считаете, на то, чтобы подорвать Ваш авторитет в этой провинции…

Все молчали. Вдова, пекари, кондитеры, мальчики на побегушках были потрясены. А Ремихио тем временем продолжал:

– Ни правительство, почитающее свободу слова, ни я, искренний поклонник Ваших высоких дарований, ничего не замышляли и не замышляем против первого мудреца Янауанки…

Он тяжело дышал и держался за сердце.

– Действительно, власти нашей провинции и Вы, сеньор, не всегда пребываете в согласии (ведь мы, в конце концов, перуанцы!..); тем не менее все гордятся Вашей деятельностью на ниве искусств и научной мысли. Как выразился Платон, «птица проходит по болоту и остается чистой».

Он опустился на ящик. Зеваки застыли в изумлении, хозяйка зачарованно глядела на него, пытаясь заглянуть и в письмо.

– …Теперь, когда апристы и коммунисты, не почитающие ни Бога, ни Родины, раздувают несуществующие споры из-за земли, я, как представитель власти, как гражданин, как отец семейства, гордо отметаю наветы, существующие лишь в поврежденном мозгу завистников, и не колеблясь приветствую в Вашем лице того, кто украшает нашу провинцию, а может – и весь наш департамент.

Власти будут Вам весьма обязаны, если…

Он опустил голову. Когда он ее поднял, лицо его пылало.

– Да!.. – шептала вдова. – Так и написано…

– Писано, писано, писано!.. – подхватил Мощи и засмеялся.

Ремихио сидел на ящике и смотрел вдаль, на эвкалипты Чипипаты. Шум Чаупиуаранги* трогал его больше, чем гул голосов. Вдруг он очнулся.

– Говорите, если посмеете!

Никто не насмехался над ним. Даже вдова молчала от полноты чувств. Мощи выбивал чечетку в безудержном, веселье. По удивленным лицам пекарей струилась вода. Чтобы поздравить счастливца, они вытерли руки о фартуки. Наконец признали бедного Ремихио! Наконец настал день, о котором он пророчествовал втуне: «Еще убедятся! Еще будут хвастаться, что я ел с ними за одним столом!»

Печать и подпись субпрефекта не оставляли сомнений. Пекари, кондитеры, мальчишки пребывали в восхищении. Дон Крисанто. предложил собрать вещи. Никто не хотел, чтобы Ремихио ударил лицом в грязь. Бедняки понимают лучше, чем щеголи, как важен внешний вид. Рваный пиджак, рубаха не по росту, обтрепанный галстук говорят о том, что тебя выгнали с работы, что ты бедствуешь и голодаешь. Башмаки у Ремихио были в таком плачевном состоянии, что добить их могли уже не камни, а любая перемена погоды. Сраженная славой этого удивительного дня, вдова Янайяко вышла и принесла новые ботинки. Через некоторое время дон Крисанто тоже принес сверток, в котором были брюки и пуловер. Не благодаря никого, Ремихио нырнул во мрак пекарни. Пекари остались во дворике, глядя на дверь.

Не выходил он весь день, лишь в пять часов неузнаваемый карлик, весь в новом, благоухая цветочной водой, бросил вызов печальной осени, прозябавшей под сенью эвкалиптов. Солнце лизнуло его ботинки. Постукивая каблуками, покачивая головой, Ремихио пошел на площадь. В этот час там гулял судья. Вся местная знать поджидала его, держа шляпы наготове. Сержант Астокури, закончив партию в кегли, направлялся в кафе, к Сиснеросу. Ремихио обошел площадь, повстречался с судьей, снял шляпу. И Янауанка узрела первое чудо: судья ответил. Сильные миры сего глотнули воздух, и даже сам Ремихио покачнулся.

– Добрый вечер, доктор!

– Добрый вечер, мой друг, – отвечал новый, приветливый Монтенегро.

Спускался вечер. Судья начал прогулку. Ремихио ждал на углу, как раз напротив сильных мира сего. Закончив пятнадцатый круг, судья остановился и поискал взглядом счастливца, который мог на сей раз сопровождать его далее. Крысиные глазки обыскали площадь. Судья наслаждался, что нотабли просто умирают от желанья его сопровождать. И перепуганная Янауанка узрела второе чудо: судья Монтенегро сделал знак нищему карлику. Ремихио пошатнулся, но, обретя былую смекалку, заковылял по кирпичной лесенке. Судья поднял руку. Сильные мира ждали неминуемой оплеухи. Но рука опустилась на руку Ремихио. И почти на том самом месте, где толстая ладонь наносила публичное оскорбление многим почтенным людям, Янауанка узрела третье чудо: судья и нищий обошли последние пять кругов, о чем-то беседуя. Похолодало, судья ушел, заметив, однако, что жители, привыкшие дразнить хромого, не трогают задумчивое изваяние. Луна серебрила печальное, счастливое, растерянное и вдохновенное лицо, на котором боролись самые разные чувства. Словно бабочка на пустыре, на лице этом слабо трепетала какая-то новая красота.

Ремихио стоял на пустеющей площади, левая его рука как будто бы сжимала невидимую мулету, и сам он застыл в трагической позе тореро, пытающегося рассмотреть, падает ли бык, сраженный его ударом, или медленно нацеливает в него рога. Кто-то кашлянул, кто-то прочистил горло. Люди, одетые тьмой в одинаковые мундиры, подходили к нему. При всей своей грубости они понимали, как бушует буря, отражавшаяся на бледном лице. Почти всех, если не всех, оскорбляли эти искривленные усталостью губы, эта повисшая рука, эта едкая и все же неуверенная усмешка. Но сколько раз этот кретин, этот паяц, обреченный на смерть самим Совою, выражал то, что накипело в их душе, в их исполненном страха сердце! Лишь он, Ремихио-невменяемый, Ремихио-неугомонный, Ремихио-болтун, пересек в гордом одиночестве ту границу, что отделяла полночь страхов от страны мужества. На лице его, бледном от волнения, мерцал какой-то свет. Это всех тронуло. Люди, отвергающие чудака, который самим своим существованием ставит под удар все привычное, смягчаются и умиляются, когда непонимание и вражду сменят равенство в муке, в беде, в мечте – словом, во всем том, чем и живет человек. В какой-то деревне нашего материка, раздавленного не столько горами, сколько горем, один учитель написал: «Я почитаю те реки, которые донесли до моря свою чистоту». Нет, реки, донесшие до моря лишь то, что им дали снега, заслуживают презрения. Легко быть чистым, когда ты не знал беды, но лучше всех те реки, которые несут грязь и плодоносный ил! Итак, все растрогались и подходили к нему. Дон Эрон де лос Риос, приветливо кивая, протягивал ему руку. Сильные мира шли чередой. Жалость или желание угодить судье побуждали их заранее простить возможную дерзость. Но ее не было. Торжественный и мудрый Ремихио принимал любезности с достоинством и без обиды.

Тьма проникала на площадь неловко, как неумелый вор. Сильные мира уходили. Ветер становился резче. На углу дон Эрон обернулся и поглядел на Ремихио: тот гладил себе руку, согретую сердечными приветствиями. Торговцы вывешивали над входом в лавку тяжелые фонари. В неверной темноте Ремихио еще был растерянным и низкорослым. Туча скрыла луну. Сиснерос утверждает, что, когда луна появилась снова, Ремихио стал выше прежних своих девяноста сантиметров. На обратном пути он, должно быть, подрос еще, ибо пекари уже видели его довольно высоким!

Горбатым и хромым он еще оставался, но рос на глазах. Быть может, он встал на ходули?. Утром вдова Янайяко послала его – по ошибке ли, нет ли – продавать печенье в Тапук. Он провел целый день в деревне, где не тратили время на сравнения, а под вечер, отчитавшись, облачился в новую одежду, к которой дон Эрмохенес добавил широкополую шляпу, забытую в гостинице каким-то коммивояжером. Уже смеркалось, когда Ремихио пришел на площадь. Поджидая, когда отец города закончит свои размышления, он подошел к собравшимся. Сильные мира охотно его приняли. Он вежливо с ними поздоровался. Шел разговор о том, переизберут ли в сенат того же депутата. Все как один уверяют, что Ремихио вступил в беседу так умно и деликатно, что сам судья попридержал язык. Говорил Ремихио мало, но с такой рассудительностью, что дон Калисто Гомес, новый директор местного банка, похлопал его по плечу.

– Да вы поэт, мой милый!

Сиснерос, Атала и Канчукаха удивлялись все больше. В первый раз за Ремихио признали звание поэта!

– Мне очень интересно то, что вы говорите. Если вы не заняты, приходите, потолкуем. Не знаю, что там настряпала жена, но нам с вами хватит!

– Весьма польщен! – И Ремихио поклонился. – Разрешите, сеньор судья, нарвать у вас цветочков.

Пораженный судья поклонился в свою очередь.

Оставив позади дом директора банка, они направились по улице Болоньези и остановились перед особняком судьи. Ильдефонсо-Куцый открыл ворота и злобно поглядел на Ремихио, но Гомес подтвердил, что сам доктор разрешил нарвать у него цветов, и Куцый удалился, сам не свой от удивления. Ремихио нарезал гераней и через несколько минут преподнес их донье Теобальдине.

В этот вечер он ужинал у Гомесов. По их свидетельству, все шло гладко. Дон Калисто говорит, что на прощанье Ремихио широко улыбнулся. Эгмидио Лоро, спускавшийся в то время по улице Укайяли, сообщает, что он еще был горбатым. Ремихио пошел к реке, побыл там, поднялся в пекарню. Пекари, начавшие свою работу, утверждают, что он весь дрожал. Они это помнят, ибо он – можно ли тому поверить! – попросил прощения. Он, Который прежде только издевался, тихо сказал:

– Дон Крисанто, простите меня, ничего не могу поделать!..

– Ты захворал, Ремихио?

– Нет, дон Крисанто.

– Что же ты дрожишь?

– Летать хочется.

Все решили, что сейчас он и упадет, но дон Крисанто зря вынул платок, ибо Ремихио тихонько улегся на старые мешки, где Всегда спал. Вскоре он начал бредить и бредил трое суток. Ему снились цветы – деревянные, каменные, снежные, водяные, всё цветы, цветы, цветы. На четвертый день пекари позвали отца Часана. Священник тронул его горячий лоб и прочитал отпущение грехов. На пятый день, после работы, дон Крисанто принес ему супу. Ремихио стоял и улыбался. Дон Крисанто кинулся прочь, крича:

– Чудо! Чудо!

Сбежались коммивояжеры, пришла и сама вдова. Мощи пролил ведро воды. Ремихио, мигая на свету, вылез из пекарни, Вдова прикрыла рот платком, чтобы не закричать. У Ремихио не было горба!

– Ой, господи Иисусе!

– Пресвятая богородица!

Не веря своим глазам, вдова пролепетала:

– Вылечился, сынок!

– Да, жару больше нет.

Вместе с бредом ушел и горб! Стройный и молодой человек дошел умыться, а новость понеслась по Янауанке. «Чудо! Ремихио исцелился! Чудо!» Народ повалил в «Звезду», но вдова заперла двери. Ремихио спокойно подмел весь дом'и вымыл лестницу, на которой наблевал пьяный коммивояжер. За трудами прошел день, а к вечеру он отправился удивлять народ. Он еще хромал, но держался прямо, и волосы у него не торчали. Перейдя через площадь, он пожал мокрые руки сильных мира.

Весть о чуде уже бичевала Янауанку.

– Чудо сотворил апостол Петр, – объяснял пономарь. – На прошлой неделе Ремихио подмел церковь.

– Это от лихорадки, – предположила вдова Янайяко, – Трое суток огнем горел. Вон, дон Эрона сынок как за болезнь свою вытянулся!

– Но Ремихио не ребенок, – вмешался фельдшер Канчукаха, – ему уже лет двадцать.

– Пятьдесят ему, – сказал Арутинго, не простивший бывшему карлику прозвища «газоиспускатель». – Не было у него горба! Притворялся из вредности. Тряпок набил, чтобы его жалели. Пройдоха он, и все!

В субботу Ремихио посетил отца Часана и, по-видимому, исповедался за всю свою жизнь, ибо пробыл там до ночи. В воскресенье священник сказал проповедь о полевых лилиях, которые прекрасней Соломона, и сообщил, что Ремихио, среди прочих, понесет носилки со статуей св. Розы Лимской. Сами жандармы это проглотили, хотя считают святую своей покровительницей. Они испугались, что Ремихио рассердится, и носилки перевернутся. Но боялись они зря: тридцатого августа он с легкостью нес святую. Почти вся Янауанка шла со свечами за Розой Лимской. К пяти часам она вернулась под эскортом в церковь, а отец Часан подарил Ремихио эстамп с ее изображением. Спускался вечер. Ремихио шел от священника, погруженный в мысли о небесной красе угодницы божьей, и налетел на саму Викторию Ракре. Он потерял равновесие и упал, а донья Виктория взвивалась на дыбы от злости. Ремихио валялся в грязи, пока презрительная дама не скрылась за углом, потом встал и протер глаза, словно проснулся. Как бы там оно ни было (отец Часан сказал, что чудо сотворила св. Роза, но он к ней пристрастен), как бы там ни было, Ремихио выпрямился. По пути в «Звезду» он поклонился субпрефекту, и тот разинул рот: Ремихио не хромал! Валерио побежал к Сиснеросу, спросил водки и еле выговорил свою новость. Торговцы вышли посмотреть. Кто-то побежал сообщить в участок. По приказу сержанта, словно речь шла о нарушении, дежурный жандарм отправился проверить и вернулся в полном изумлении. «Так-перетак!..» – воскликнул сержант. Стали ждать, когда он пойдет назад, и ждали до заката. Да, он не хромал! «Перетак!» – повторил Астокури и перехватил Ремихио на середине площади.

– Откуда вы, мой милый? К танцам готовитесь?

– К каким танцам, сержант?

– У нас сегодня бал. Надеюсь, не откажете…

– А билет?

– Ну, что вы! Мы, жандармы, вас приглашаем.

И сержант увел его под руку посмотреть на фейерверк, который готовили ко дню св. Розы. Сержант ликовал: теперь он продаст туго расходившиеся билеты. И впрямь билеты расхватали! Каждому хотелось убедиться в том, что Ремихио больше не хромает. Вся Янауанка поспешила в зал муниципалитета. Ровно в восемь сияющий сержант в новой форме ввел Ремихио. Тот улыбался и не хромал.

– Музыку, музыку! – крикнул Астокури опешившим братьям Уаман и хлопнул в ладоши. Музыканты заиграли унылое танго «Южная Звезда», и учитель с учительницей затоптались на вымытом бензином, посыпанном опилками полу. Но все глядели только на Ремихио. Он скромно спрятался за учителей из Успачаки; однако те расступились.

– Музыку, черт!

Оркестр заиграл другой танец.

Никто. не смел открыть бал, и Ремихио, дойдя до середины зала, склонился перед зардевшейся супругой судьи.

– Разрешите искупить вину? – спросил он с чарующей улыбкой.

Донья Пепита стала такой пунцовой, какой не была со времен, когда царила на балах в Паско.

Музыканты взбодрились. Ремихио закружился по залу. Кто мог предположить, что немощные ножки так пляшут? Какая тут немощь! Он летал, замедляя ритм лишь для того, чтобы выбить дробь каблуками. Завороженные братья Уаман пели:

Ты сердца не береди

Невесте милой,

Скорей ее уведи

С моей могилы!

И, бередя сердце собравшимся, перешли на другой ритм:

Не надо мне гроба, венка, креста,

Ах, киньте меня в море с моста?

– Ну, дают! – веселился Астокури, считавший себя большим шутником. – До моря везти тоже недешево. И где там мост? Мы его лучше в речку…

Не надо страданий,

И горьких слез

Печальных литаний

И скорбных поз,

Терзаний и черных роз!..

Слезами станет

Морская соль,

В пучину канет

Былая боль.

В колокола

Ударит прибой,

Чайки стрела

Взлетит над тобой,

Над нашей горькой судьбой, ах!

Даже донья Пепита, поднаторевшая в танцах, едва поспевала за Ремихио. Завороженные братья играли не переставая, и только теснота в груди известила их о том, что они превзошли себя. Раздались радостные крики, небо стало алым, взвился фейерверк. Ремихио все плясал. Пот смывал уродство с его лица, нос выпрямлялся, становился тоньше, глаза обретали миндалевидную форму, исчезали последние, следы горестно-наглой улыбки.

Первыми заметили это дамы. Флор Сиснерос, первая красавица Янауанки, отказала Серафину де лос Риос и, жалуясь на мигрень принялась вздыхать. Амандита Сиснерос жадно ждала, что Ремихио ее пригласит, но Великолепный глядел только на Консуэло. Подойти к ней он не смел, пока капрал Минчес ласково не подтолкнул его. Тогда он зарделся.

– Разрешите?… Могу ли я?…

– Я польщена, – промолвила ослепленная Консуэло. На ней было до смешного короткое платье, в волосах ее почему-то красовался бант, а какие-то злые женщины намазали ей помадой не губы, а щеку.

Ремихио вывел ее на середину зала и улыбнулся музыкантам, ожидая пасодобля.

– Бодливой корове… – пробормотала Флор Сиснерос, и в словах этих, ко всему прочему, крылся намек на некоторую неуклюжесть счастливицы.

– Зависть гложет? – спросил Серафин де лос Риос.

– Нет, честно, он мог бы и лучше выбрать!

Сколько они танцевали? Ремихио нарушил чары возгласом: «Тут не повеселишься!» Распорядитель, сам Сиснерос, поднес ему пива, оркестр заиграл вальс. Но что-то было не так. Кавалеры чувствовали, что дамы танцуют слишком вяло, мечтая о том, с кем никто не сравнится. Именно в этот вечер расстроились многие помолвки. Женихи догадывались, почему и по кому вздыхают невесты, и бал кончился плохо. Серафин де лос Риос оставил донью Флор в самой середине танца (то было болеро, музыка Лео Марини), а через пять минут Карменсита Солидоро дала пощечину Мелесьо Канчукахе. Как ни старались жандармы, бал испуская дух. Дамы смотрели только на Ремихио!

С утра они побежали в булочную, как будто всем им захотелось хлеба, хотя круги под глазами говорили о бессонной ночи. Но тщетно! Ремихио появился лишь в полдень.

Печенье расхватали в один миг. Кавалеры сердились. Арутинго утешал их, уверяя, что все это фарс и скоро кончится. Но дни уходили, и фарс не кончался. Ремихио хорошел и хорошел. Его уже трудно было узнать. От нелепого, бессмысленного выражения лица осталась лишь какая-то отрешенность, печаль, что ли Да, он все хорошел. Кавалеры бесились. Посовещавшись несколько раз, они, под водительством одного из Солидоро, решились пойти к доктору Монтенегро. Сбиваясь, теряясь, утрачивая в секунды копившуюся неделями отвагу, они просили, чтобы доктор, первый из отцов города, вмешался и прекратил этот балаган.

– Какой балаган?

– Да сказки эти, что Ремихио-Дурак меняется. Пошутили, и хватит, доктор! Мы…

– А-га, а-га…

Больше они ничего не добились. Если бы судья и хотел, он бы помочь не мог. Он и сам растерялся. Когда сильные мира сего решили посмеяться над Ремихио, они думали не столько утихомирить на время нелепого бунтаря, сколько поразвлечься. В Янауанке, как и в других провинциальных городах, всем заправляет скука. Когда судья Монтенегро предложил обращаться с Ремихио как с человеком, они с удовольствием это подхватили, ибо много месяцев ничто не нарушало их сонного покоя. Даже донья Фина болела свинкой и не могла злословить. И мужчины, и женщины согласились участвовать в фарсе, обращаться с Ремихио по-человечески, кланяться ему при встрече, улыбаться, терпеть его разговоры. Молодые люди убедили девиц, чтобы те притворились, будто ревнуют его друг к другу, и, подавляя омерзение, восхищались его мнимым очарованием. Так хотели они развлечься, но все вышло иначе. Скучающие богачи не предусмотрели волшебного преображения. Никто и помыслить не мог, что выйдет такой ужас. Сделать они ничего не могли, он действительно менялся. За своими будничными делами они это проглядели, потеряли время, а когда спохватились, полгорода уже было во власти злосчастного чуда. Девицы не смеялись, а томились. Когда те, кто это выдумал, поняли, что дело не только в простодушии их сограждан, им стало жутко. Все зятья, к примеру, услыхав о затее, отправились в Янауанку, чтобы выкатать карлика в смоле и перьях. Но где же карлик? Вконец потрясенные преображением, они дошли до того, что молили Великолепного принять от них стаканчик-другой виски в клубе. Весть о его невыносимой красоте докатилась и до самого далекого поместья «Дьесмо». Больше от скуки, чем от любопытства, хозяйка отправилась в Янауанку, чтобы «смахнуть паутину с этих дикарей». Туманным днем на улице Болоньези появились ее могучие надсмотрщики, а потом и она сама, во всем величии; а Ремихио в это самое время возвращался с пустой корзиной в пекарню «Звезда». Хозяйка поместья придержала свою Красотку. Ремихио, погруженный в раздумья, их не заметил, и помещица вскричала:

– Эй, булочник!

Он обернулся. Она посмотрела на него, и серебро поводьев зазвенело под ее пухлой рукой.

– Печенье раскупили, сеньора, сейчас новое пекут. Если хотите, я посмотрю!

– Простите, мой друг, я думала…

– Минуточку, сеньора, сейчас!

Мгновенно осунувшаяся дама припала к луке седла.

Так убедилась Янауанка, что не одни простушки гибнут, взглянув на Ремихио. Печальная гордость утешила жителей; и началась пора славы. С дальних ферм приезжали поглядеть на чудо. Зеваки поджидали Ремихио на улице. Запаздывая, как все владыки мира, Великолепный шел на площадь и присоединялся к беседующим. Его почитали беспрекословно. Родственники бедняг, томившихся в заключенье, просили его замолвить словечко перед начальством. Люди несли в «Звезду» мешки картошки, жареную дичь, арбузы, но Ремихио ничего не брал, разве только для Мощей и Леандро. В сумерки, когда сильные мира сего сговариваются друг с другом или ссорятся между собой, вмешивался Великолепный – и все улаживал. Ему удавалось спасти несчастных, если только тех загнала в тюрьму не ярость субпрефекта или ненависть судьи. Родные ждали его до ночи. Он сообщал им, что все в порядке, они пытались целовать ему руки, а он смущался, ибо хотел оставаться таким же, как прежде, да и просто не верил в свое преображение. Но невидимая стена все больше отделяла его от друзей. Те, кто раньше старались потрогать его горб на счастье, теперь оробели, говорили ему «дон» и даже «ваша милость».

Однако двум господам не послужишь. Власти благоволили к нему и ликовали все больше, ибо происшествие было на руку сторонникам Прадо, а община от него отдалилась и, как он ей ни помогал, все чаще вспоминала, что нельзя служить и богу, и мамоне.

Слух О его дружбе с властями дошел до Чинче.

– Не может этого быть! – сказал Гарабомбо, – Я видел, он их терпеть не может.

– А теперь подружился с Монтенегро! Со всеми ними на «ты». Лопесы его кумом зовут.

– Ты сам слышал?

– Мне Сесар Моралес говорил.

– Мало что кто скажет… – ворчал Гарабомбо.

Но слухи не унимались, и, когда его собственный родич, тихий Мелесьо Куэльяр, сказал: «Хочешь поглядеть на гада, последи в воскресенье за пакойянской дорогой», он ощутил первый укол сомнения. По пути к Чупанской школе он увидел кавалькаду – какие-то люди на конях сопровождали в Пакойян почетного гостя, Ремихио. Гарабомбо в отчаянии узнавал и рыжую бороду дона Мигдонио де ла Торре, и наглые усы Игнасио Масиаса, и бесстыжий хохот зятьев № 2 и № 4, сообщавших, что на ранчо, до есть в борделе Серро-де-Паско, есть новая скотинка. В это утро сомнения его исчезли. Позже, под вечер, он оповестил всех, чтобы никто не говорил о делах общины «с этим лизоблюдом». Роли переменились. Былые враги полоумного карлика стали защищать Великолепного. Атала, Арутинго и Пасьон, всегда считавшие, что Ремихио «пора проучить», набросились на тех, кто ругал его теперь.

– Завидно вам! – говорил Магно Валье. – Рады бы такую морду заиметь, прямо фарфоровая, все девки мрут. Чем он плох? Чего с ним ссориться? Лучше бы сами умылись, парша да чирьи бы прошли.

– Еды у него хватало, дон Магно.

Никто не решался сказать больше. Одна Сульписия его защищала:

– Он хороший. Бывало, мои сынки только его печеньем и кормились. Вот бог его и вспомнил, бедняжку!

Большинство предпочитало не вмешиваться и, встречая его на красавце коне в сопровождении господ, снимало перед ним шляпу, как перед помещиком. Великолепный ласково улыбался, нежно глядел на них, но они были холодны. Как-то раз он приехал в Янакочу, где уже попривыкли к его блеску, и жена Исаака Карвахаля крикнула:

– Кланяйся куму, шут гороховый!

Великолепный оглянулся, но грязная юбка исчезла за углом.

– Шут, чертова кукла!

Они уже знали, что судья Монтенегро – его кум! Девы Янауанки потеряли надежду. Ремихио смотрел на одну лишь Консуэло, от этого недуга он не излечился. Чтобы он не унизил себя такой женитьбой, дамы устраивали вечера, где блистали все местные красотки. Чего-то они все же добились, ибо однажды Великолепный появился у реки с доньей Флор. Сиснеросы воспряли духом, но через несколько дней Аманда Канчукаха сумела всучить ему блюдо сладкой каши. Началось шествие бланманже, крем-брюле и булочек. Консуэло еще приглашали из вежливости, а потом и перестали. Ремихио уехал в небольшое турне с местной театральной труппой, которую создал новый настоятель, и дамы решили, что Консуэло смиренно канула в небытие. О, как простодушны провинциалки! Не успел Ремихио вернуться из Колькихирки, он, весь в пыли, направился к судье Монтенегро. Тот велел пригласить его в гостиную, куда пускали только прославленных гостей.

– Вас ли я вижу! Забыли, забыли нас, бедных!.. – шутил судья, не особенно склонный к шуткам. – Вам столицу департамента подавай! Чем могу служить, друг мой стихотворец?

– Я хотел, доктор, чтобы вы первым узнали.

– О чем?

Великолепный зарделся.

– Донья Консуэло оказала мне честь.

Судья помрачнел, но взял себя в руки и воскликнул:

– От всей души поздравляю, Ремихио!

Он хлопнул в ладоши. Явились слуги.

– Скажите донье Пените, чтобы она прислала сюда шампанского и пришла сама!

Звякая украшениями, вошла донья Пепита, огорчилась, потом восхитилась. Арутинго побежал разносить новость. Тут же устроили небольшую пирушку. Субпрефект послал за шестью дюжинами пива, Атала – за вином, а жандармы, которые приглашений не ждут, явились, чтоб поздравить жениха. Ремихио в тот же вечер попросил субпрефекта и Астокури быть у него свидетелями, и они с восторгом согласились.

– Янауанка достойно отпразднует это событие! – пообещал субпрефект, облизнулся и прибавил, словно речь шла о выборах. – Демократическое движение вас поддержит. Сторонники Прадо в вашем распоряжении…

Но дон Эрон пронзительно закричал:

– А Национальный союз? Сторонники Одриа тоже готовы!

Чтобы его но отлучили от политического семейства, Канчукаха заявил:

– И мы, Народная партия! Чем больше на нас клевещут, тем мы сильнее!

– Оркестр за мной! – сказал сержант Астокури. Он всегда сажал на праздники братьев Уаман, лучших музыкантов Янауанки.

– За мной угощенье! – прохрипел судья.

Ремихио смущенно забормотал:

– Спасибо, кум… Это лишнее! Я ведь… я не заслуживаю такого внимания. Я был очень плохим. – Он побледнел. – Но это был не я… Это другой ругал вас, писал глупости. Это… это…

Свадьба затевалась поистине пышная. Субпрефект в порыве чувств обещал открыть дороги. Благие намерения! Общину свадьба не трогала. Скотокрад не скрывал печали: «Лучше бы ему быть хромым и горбатым, чем пировать с этой сволочью!» Одна Сульписия, не верившая его дружбе с хозяевами, твердила свое:

– Он все такой же! Это они другие стали, власти!

– Власти переменятся, когда рак свистнет!

– Может, судья кается… На старости лет все мы лучше становимся.

– Слушай, старая, на этом самом месте Ремихио мне сказал; «Если сучьи дети полетят, они солнце скроют». А сейчас он что говорит? Нет, я уйду. Я его и видеть не хочу, лизоблюда!

– Бедняжечка он!

– Почему не берет жену из общины? Почему не берет нас в свидетели?

– Кто на него смотрел, на горбатого? Кто ему помогал? Так он и валялся, язык кусал, все один.

– Это мы бедняги, Сульписия.

– Люблю я его и не забуду. Если б не его печенье… Может, заставили его.

– Пировать никого не заставляют, слепая ты курица!

Великолепный и впрямь был нарасхват. Помещики за него чуть не дрались. Наконец и пустошам Паско нашлось чем похвастаться. В былые времена, когда владельцы здешних шахт ослепляли мир своим блеском; один из них вымостил серебром улицу, по которой шла в церковь его невеста-дочь; но теперь, если кто это вспомнит, соседние департаменты смеялись. Серро-де-Паско – город грязный, хилый, дырявый, а после того, как уголь стали добывать открытым способом, это просто яма, куда стекает дождевая вода, разочарование и скука. Чем похвалиться ей перед цветущим Уануко, зеленым Уанкайо, чудесной Тармой? А теперь у нее есть он, Ремихио! Под охраной могучих всадников он ездил из «Эль Эстрибо» в Чинче, из Чинче в Учумарку, и так, от поместья к поместью, его довезли до «Дьесмо», где он провел ночь на том самом ложе, на котором лежал без сна Боливар перед Хунинской битвой!

В семействе Игнасио его ждал пир, на который собрались все помещики Хунинской пампы. Богатые скотовладельцы хотели посмеяться над жителями сьерры, которые еще верят «во всякую чушь», но, как и все, онемели перед очевидным. Великолепный Правил пиром. Уже наступила ночь, когда гости встали. Сверкали огромные звезды, ветер лизал степь. Великолепный вышел во внутренний дворик и присел на ствол эвкалипта. К нему подошел помещик, который был министром у Прадо, наглый, даже брезгливый, с усиками.

– Мечтаем? – спросил он.

Помещик этот не верил в «исцеленье». Маловеры думали теперь, что Ремихио всегда был таким, а про горб, хромую ногу и уродство «все выдумали».

Великолепный повернулся к нему.

– Я размышляю о Соберском, дон Игнасио.

– Это еще кто?

– Полковник Соберский.

– Не знаю я никаких Соберских. Здесь начальником полковник Салата.

– Он немец, – объяснил Ремихио.

– Что же его сюда занесло?

– Вот я и думаю, дон Игнасио. Полковник Соберский служил в армии Наполеона, он был немец и ненавидел русских. Он проделал кампанию тысяча восемьсот двенадцатого года, прошел Россию, сражался в Москве, был ранен на. Березине. Когда Наполеон нал, он уехал в Южную Америку и пошел добровольцем к Боливару. Из русской степи – в перуанскую!

– То есть… это… как это?

Ремихио указал рукой на запад.

– Там он сражался! Когда кончилась Хунинская битва, его ранили копьем. Через три дня он умер здесь, в этом самом поместье. Подумайте только! Он уцелел в Москве, вынес ужасное отступление, одним из последних перешел Березину и погиб в Хунинской пампе! Как ему было одиноко! Когда я ехал по пампе, я думал о немцах, о поляках, об ирландцах, сложивших здесь головы. Зачем, к чему?

– Откуда вы это все берете?

– Почитываю книжки.

Игнасио испугался и замолчал. Немного погодя он вынул серебряную фляжку.

– Хлебнете, дон Ремихио?

Великолепный глядел на звезды.

Глава двадцатая

О том, как общинники из Чинче лишились разума

Неподалеку от Паско, у Янауанской дороги, где почти всегда трудно ехать из-за грязи или из-за снега, стоит огромная школа. Редкие путники, взбирающиеся так высоко в горы, удивленно глядят на эту вавилонскую башню, самую большую школу во всей провинции, которая уступит разве лить Учебному комплексу в Серро-де-Паско. Поражают не только ее размеры; непонятно, почему ее здесь поставили. Деревушка Чулан – это дюжина домиков, пощаженных ветром. Детей тут не больше тридцати, собак – с десяток, все они отощали, и все пасут жалкие стада овец, чью шерсть берут на рынке в Серро только при очень большом спросе. Однако именно здесь построили лучшую школу провинции Янауанка, что там – лучшую школу департамента Паско, наконец – лучшую школу всей Перуанской сьерры.

Породило ее безумие здешних жителей. Теперь помещики говорят, что надо было догадаться. О чем же? Обитатели Чинче всегда мечтали о школе. Легко прорекать прошлое, но, по совести, сам Монтенегро считал, что община этого не потянет. Слова «с ума посходили» произнес один лишь дон Сесар, секретарь, но он и сам заговаривался, путал числа, выпускал виноватых, приказывал взять доносчиков. Субпрефект Аркимедес Валерио держал его из жалости. Случилось это через четыре недели после того, как сменили выборного. Дело в том, что Ремихио Санчес неожиданно попросил освободить его «по состоянию здоровья». «Кто захворал-то, он сам или лошадь?» – спросил худощавый Атала, ибо уже с месяц Санчес прихрамывал, объясняя это тем, что упал с коня, которого «оса укусила». «Какие тут осы? На такой высоте их нет!» – твердил Атала, когда напивался. – «Значит, кто-то его напутал!..» – «Коня? – издевался Атала. – Осы коней не кусают! Ха-ха-ха… Знаю я этих ос! Ха-ха-ха!» Но что-то с Санчесом случилось, он долго ходил весь в синяках. «И хромает, как его тезка», – все насмехался Атала. Синяки не проходили целый месяц. «А как там конь?» – «Убежал, дон Эспиридион». – «Лошадь от петли не убежит», – ворчал Эспиридион Атала, ударяя кулаком по стойке. «Я сам был сержантом в жандармерии. Меня не проведешь. На него напал Гарабомбо! Избили его вчетвером, а коня-беднягу повесили, мол, откажись, а то и тебе так будет! Гарабомбо его напугал. Видали, как уши светятся? Это от страха».

– Гарабомбо у нас – невидимка, дон Эспиридион.

– Пройдоха! Не видно его, так он и спит с чужими женами.

– Так ведь с невидимкой опасности нету, дон Эспиридион.

– Еще подводненькую!

Сиснерос выливал стопку водки в кружку пива. Дон Эспиридион рыгал и бил ногой по стойке – плохие манеры остались у него с жандармских времен.

– Помещики сели в лужу, потому что его не видно, сукина сына!

– Вы неправы, Эспиридион! – возразил благоразумный де лос Риос. – Помещики проиграли, потому что Гарабомбо было видно.

Затевался каверзный спор. Дон Эрон де лос Риос говорил серьезно, как на выборах.

– Пока он был невидимкой, в Серро-де-Паско ничего не случалось. Все началось, когда он исцелился. Виноват в этом дон Аркимедес. Это из-за него дон Гастон потакал своей прихоти! Нельзя было допускать, чтобы Гарабомбо снова становился невидимым.

Тут по стойке стучал субпрефект Валерио.

– Минутку! В моем кабинете он невидимым не становился. При мне прозрачных людей не было. Что же вы сержанта не спросите?

Но сержант стоял насмерть.

– У меня, слава богу, память есть! Я помню всех, кого сажал. Когда после третьего марта набежали эти, из газет, я показал им всю отчетность. Гарабомбо нет ни на одной странице. Все это басни. Его и не было! А, вон что! Эй, Минчес, в Тапуке одного песика не звали Гарабомбо?

– Это не тот, сержант.

В сентябре узнали, что Амадор Кайетано ездил в Серро-де-Паско и отвез туда бумагу с пятьюстами шестьюдесятью подписями, требующими сменить Ремихио Санчеса. Что было с ней, неизвестно, но на той же неделе сам Санчес явился в Айяйо и швырнул Кайетано мешочек с печатями общины.

– Вот, Кайетано! Нужны они наглым людям – ладно, пускай подавятся!

На следующее воскресенье жандармы Янауанки наблюдали за выборами. Шестьсот восемьдесят общинников выстроились за мрачным Грегорио Корасмой, зеленовато-бурым, как скалы Испака, где стоял его дом. За отсутствием Ремихио Санчеса печати вручили альгвасилы. Через час новый выборный пошел приветствовать начальство. Субпрефект Валерио, подобревший после чьей-то свадьбы, произнес роковые слова:

– Сам знаешь, Корасма, я здесь, чтобы вам помогать. Мои Двери всегда открыты честным людям.

Простую душу такие обороты бьют наповал. Кайетано извлек бутылку. Субпрефект предложил тост. Допивая вторую, Корасма пролепетал:

– Просьбочка у меня!

– В чем дело, друг?

– Просьба к тебе, сеньор Валерио!

– Говори! Сам знаешь, для вас я отец. Закон доверил мне священный долг блюсти интересы народа.

Он очень любил, когда мог, вставить такую фразу.

– Школу хотим построить, сеньор субпрефект!..

Дон Аркимедес не донес рюмки до рта.

– А зачем?

– Зачем? Ха-ха-ха!..

– Какая тебя муха укусила?

– Просвещаться хотим, сеньор Валерио. Давно про школу мечтаем. – Он улыбнулся. – Это общественная нужда, сеньор.

Субпрефект поднапыжился.

– А вы знаете, во что она обойдется? – И снова переплел на задушевный тон. – Правительство сильно поистратилось. Нет у него денег! – Он понизил голос. – А тут война вот-вот начнется. Стране надо вооружаться. Армия требует танков и самолетов. Ты видел наши танки на параде? Стыдно смотреть! В этом году, двадцать восьмого июля, кавалеристы тащили на буксире танковую часть. Так нельзя! Правительство тратит все средства на покупку оружия. Враги Перу хотели бы застать нас врасплох, но они увидят, они еще поплачут!

– Мы сами дадим на школу деньги, сеньор субпрефект, – улыбнулся Кайетано. На лбу его выступила красная полоса то ли от новой шляпы, то ли от того, что пришлось прервать такой мелочью патриотическую речь.

– Это дело другое! А где вы ее построите?

– В Чулане.

– Да там пусто! Там никто и не живет!

– То-то и оно.

– Как это?

– До. поместий далеко.

– М-да!.. Я подумаю.

Вечером, в клубе, за пуншем с корицей, он обратился к судье.

– Куда им, дикарям! Вспомните Тамбопампу! – доктор Монтенегро засмеялся, а субпрефект, пришпоренный этим смехом, вспомнил. Случай в Тамбопампе доказывал, что общинникам школу не построить. Было это несколько лет назад. Заехав туда, сенатор, по неизвестной причине, не только разрешил строить, но и пообещал подарить шифера (что, как ни странно, выполнил). Жители Тамбопампы впали в экстаз и размахнулись: они наняли самого Симеона Забывчивого. Лучший архитектор Янауанки создал проект, и через полгода все убедились, что недоверие и насмешки порождала черная зависть. Ясным воскресным днем местное начальство почтило своим присутствием открытие школы. Тамбопампа встретила гостей гимном; правда, его играют лишь для президента, но все знали, что судье это понравится. Эксальтасьон Травесаньо, первый житель местечка, собирался сказать речь, написанную учителем Венто. Власти спешились и в благоговейном молчании прослушали национальный гимн. Травесаньо выступил вперед, чтобы поднять знамя на верхушку эвкалиптового шеста, но тут налетел ветер. Как Травесаньо ни старался, не выходило ничего: ветер не давал поднять знамя. Промучившись всуе, униженный дон Эксальтасьон начал было: «В жизни народов есть даты, выбитые резцом восторга на мраморе истории!» – но никто его не услышал. Гости пытались удержать свои шляпы. Никто ничего не слышал. Субпрефект показал оратору знаками, чтоб тот умолк, и выступил вперед сам, надеясь разрезать двухцветную ленту. Но ветер, обратившийся в бурю, снес крышу, как перышко, пугая собравшихся, пролетела она над головами и унеслась в беснующееся небо. Симеон предусмотрел все, кроме одного. Крышу не прикрепили! Он думал, что самый вес шифера, вполне надежный в низинах, удержит его на такой высоте. Никого не утешило, что в тот же день пастухи видели крышу целой и невредимой в пяти километрах от Айяйо. Пристыженные тамбопампанцы не сумели ее поставить. Пробившись немало, они подсчитали, что дешевле перетащить школу пониже, но взбешенный субпрефект разрешения на это не дал.

– А эти, из Чинче, – сказал судья Монтенегро, – еще глупей. У них еще хуже выйдет!

И, словно мнение его склонило чашу весов, субпрефект разрешил строить школу. Жандармерия подтвердила разрешение, подчеркнув слова: «при том условии, что это не помешает сельскохозяйственным работам в пользу поместья» и «строить на собственные средства». Дон Сесар печатал бумагу и смеялся.

– С ума вы посходили!

– Нам святой Иоанн велел, дон Сесар!

– Тогда дело другое.

Все лето погонщики из Помайярос сообщали, что в Чулане строят что-то небывалое. Сперва думали, что они говорят так в благодарность за выпивку, но через несколько недель зять № 4, прознавший, что на «Ранчо» прибыли отборные аргентинки», поехал в Серро и увидел по пути весьма высокие стены, «побольше, чем комплекс в Янауанке». Субпрефектура послала туда парочку жандармов, и они подтвердили: да, в Чупане строится нечто небывалое! Для кого? Для дюжины пастушат, стерегущих жалкое стадо? Отцы города посмеялись вдоволь.

– Говорил я? И вправду, с ума посходили!

– Оно и лучше!

Новости распространялись неспешно, и в Паско о школе узнали только через несколько месяцев, когда общинники Чинче, с трубами и со знаменами, пришли туда, чтобы пригласить власти «на открытие Чу панской школы». Никто уже не помнил о благословенной постройке, но предполагалось угощенье, и субпрефект согласился стать крестным отцом.

К следующей субботе представители Чинче привели коней для приглашенных. Кони и всадники встретили утро во дворе у помещиков. В семь часов, по сигналу рожка, они построились, чтобы сопровождать судью. В восемь, прождавши час, двинулись вверх по склону Чипипаты. Проехав эвкалипты, они увидели, что вниз по скалам скачет взмыленный конь. С него спрыгнул общинник.

– Пожар!

– Что такое?

– Пожар! Горим!

– Да объясни ты, скотина!

– Школу сожгли, сеньор субпрефект!

– Что порешь, так-перетак? – спросил субпрефект, уповавший на угощение.

– Школу нашу кто-то поджег! – заплакал всадник. – Ничего нет, одни угли!

– Да быть не может! – сказал инспектор Вильяр.

Громко крича, сверху скакали всадники.

– Злодеи, злодеи!

Колокол Чипипаты созывал народ. Злодеи! Поджог!

Люди в ярости вопили:

– Пожар! Пожар!

– Не может быть! – повторял субпрефект. Угощенье потерять глупо, и приглашенные отправились взглянуть на пепелище. Они поели, а потом посмотрели на угли, стоившие так дорого.

Что хуже всего, жандармы следов не нашли. Накануне шел дождь, и на глине отпечатки бы остались. Так думал сержант Астокури, но, наперекор всякой логике, его подчиненные их не увидели.

– Что-то странно, – ворчал сержант.

Ни одного следа не было.

– Летели они, что ли?

– Следы есть, – сообщил перепуганный Травесаньо.

– Где?

– Лучше туда не ходить, сержант!

– Веди!

– Не могу, сержант!

Травесаньо перекрестился. Астокури понял, что он не уступит. Жандармы пошли сами, скорей для того, чтобы начальник успокоился, и на одной горке обнаружили удивительнейшие следы, огромные, с длиннющими пальцами. Расстояние между ними было метра три, а то и пять.

– В жизни такого не видел!

– А я видел, – пролепетал, дрожа, Антонио Вивар.

– Чьи ж это?

– Я его знаю, а назвать не могу, сержант.

– Ты опупел или пьяный?

Но Кайетано подтвердил:

– Он правду говорит, сержант. У него как когда – то одна нога, то много.

– Ты что, тоже не в себе?

– И собаки не лаяли, сержант.

Представитель власти в Чупане сказал – да, ни одна собака залаять не посмела. Они чуют всадника за пол-лиги, а тут молчали, хоть ты что! И не отравили их, нет, они не смели, сказал Кайетано. Хуже того: на той неделе Больярдо купили огромную овчарку, потому что в загон повадилась пума. Назвали собаку Сторожем, а теперь зовут Олухом, ибо и она не лаяла.

Смеркалось. Ветер набирал силу. Жандармы спросили, где их кони.

– Они не здешние, сержант, – сказал дрожа один из конюхов.

– Ты хоть не дури!

– Кто-то наслал на нас порчу. Еще что будет! Попомните мои слова, сержант!

Слова эти, как ни жаль, не вошли в донесение, где говорилось, что «после тщательного обследования на месте происшествия жандармы Янауанки пришли к выводу, что поджог вышеупомянутой школы совершен злоумышленником».

Так оно и осталось бы, если бы инспектор Вильяр не заметил, что это «весьма прискорбно, ибо герб школы уже в Янауанке». Общинники пошли узнать, какой же герб им дали в Серро-де-Паско. Глядя на хинное дерево, рог изобилия и ламу[2] в рамке красивых красных букв «Школа селения Чулан», они всхлипнули.

– Да, дети мои, жаль, такой герб пропадает, – растроганно сказал инспектор.

Полупьяный Мелесьо Куэльяр проговорил в порыве чувств:

– Герб у нас есть, школы не хватает!

– Что ты говоришь, мой друг?

– Я говорю, только школы не хватает, господин инспектор.

– Да, это так.

– Значит, надо построить. Что скажешь, глава общины?

Кайетано тоже разволновался и быстро заговорил:

– Мы люди упрямые! Новую построим, еще лучше, еще больше. Общиной клянусь!

– Да нам что, господин инспектор, – воодушевился Алехандро Хинес. – Получим разрешение и построим самую лучшую школу.

– В два этажа.

– И с палкой для флага. Повесим знамя!

Инспектор Вильяр подхватил инициативу на лету. А что, если доложить министерству, что это инспекция решила строить школу?

– Прекрасно, дети мои. Никогда не падайте духом!

В тот же день инспектор и община доложили в субпрефектуру, что, не сдаваясь перед бедой, Чинче строит школу снова. Чтобы не сердить Вильяра, субпрефект это разрешил. Гнусавя с перепоя, но улыбаясь еще шире обычного, Кайетано обещал:

– Может, кому и не по нраву, а школу мы построим лучше прежней!

Начинались, дожди. Январь, февраль и март скрыли от взглядов горную высь. Янауанка, потрясенная метаморфозой Ремихио, забыла об этом обещании, но в середине апреля Антолино, зять № 1, приметил, что в степи строят. Вечером, в клубе, он сказал.

– Не знаю, что они там задумали, но, видно, всем зданиям здание!

– Что от них ждать хорошего!.. – откликнулся Арутинго.

– А от школ и подавно, – проворчал нотариус Пасьой. Прежде, чем высказать свое мнение, прочие подождали судью, и тот их удивил:

– Что построят, то построят. Лучше пускай работают, чем заговоры замышлять.

– Не будем их трогать, – сказал субпрефект. – Каждый дурит на свой манер.

Удивлялся не только зять № 1. Через несколько недель дон Мигдонио де ла Торре соблаговолил, покинув «Эль Эстрибо», поехать в Серро на свадьбу дочери префекта, С целым караваном пересек он пустошь и поведал отцам Паско, что в жалком Чулане строится школа «побольше вашего комплекса». Община выполняла слово. Помещики же, недоверчивые поначалу, теперь не возражала. На них все работали не хуже, чем прежде. Во втором, разрешении Астокури самолично подчеркнул фразу: «при том условии, что это не помешает сельскохозяйственному труду в пользу владельцев поместья». Не жаловался никто – ни Чинче, ни Учумарка, ни Пакойян. Напротив, когда владельцев хвалили в Серро, У них краснели уши от удовольствия. А когда субпрефект поехал с отчетом за месяц, префект Корсо встретил его восклицанием: «Ну и хитрец вы, Валерио!»

– В чем дело, сеньор? – сказал субпрефект, бледнея при мысли, что открылись какие-то его делишки.

– Да школа, дорогой мой, школа! Мне известно, что вы стройте в одном. вашем селенье не школу, а черт-те что! И государству она даром обходится! Вот это в духе Прадо!..

– Делаем, что можем, – скромно отвечал Валерио.

В Янауанку он вернулся, весело насвистывая. На той же неделе он приказал позвать Кайетано и Корасму. Предполагая, что им грозит каталажка, они явились мрачные и чуть не упали, когда субпрефект их обнял.

– Кайетано, друг, поздравляю! Мне известно, что наша школа строится. Надеюсь, не подведешь обшину! Когда ты думаешь кончить работы?

– Да так в августе, – заулыбался Кайетано, польщенный словом «наша».

– У нас все есть?

– Еще бы известки, фасад побелить…

– О чем разговор!

Общинники приняли это за обычные словеса – начальство всегда обещает золотые горы, – но как они ошиблись! Через Несколько дней тишину Чупана нарушили какие-то мулы. Жандармы, сопровождавшие груз, разинули рты.

– Это и есть школа?

– Да, сеньор.

– Ну и ну!

Уже сейчас у школы было больше стен, чем у муниципалитета и субпрефектуры, вместе взятых.

– Когда откроем?

– Тридцатого августа, сеньор.

– Вот незадача!.. – в волнений пробормотал жандарм.

Тридцатого августа, в день св. Розы Лимской, покровительницы Америки, празднуется и День полиции. Общинники, люда сметливые, выбрали это число не просто так. Между жандармами и народом пролегли могилы селенья Ранкас. Уже много месяцев жандармов окружало враждебное молчание. Общинники не ходили к ним даже с жалобами. А теперь Чинче откроет школу в их собственный день! Астокури пришел в восторг. Субпрефект был на седьмом небе. «Ла Анторча», газета Серро, напечатала заметку (после выпивки с Барралито Каналесом), где сообщалось, что вскоре открывается великолепная Чупанская школа, которую строят жители этого передового селенья по инициативе субпрефекта Аркимедеса Валерио, верного исполнителя прогрессивных начинаний, которыми мы обязаны Мануэлю Прадо (пользуемся случаем, в меру своих скромных возможностей, выразить нашему президенту самую искреннюю преданность).

Когда общинники спустились в Янауанку, чтобы известить о новом торжестве, субпрефект превзошел самого себя. В участке их встретили с ликованием, а сержант Астокури приказал даже выпустить кое-кого из сидевших у него крестьян. Кайетаио договорился с музыкантами и с отцом Часаном, который обещал окропить школу святой водой «от самого уанукского епископа», а деньги взял вперед (быть может, потому что прихожане поговаривали, будто его святая вода не доведет дальше чистилища).

Тридцатого августа Янауанка проснулась от звуков горна, которыми жандармерия приветствовала свой день. Общинники ждали, при них были кони. Сам судья Монтенегро впечатлился и признал свою ошибку: для пламенной воли невозможного нет. Из смехотворной затеи школа превратилась в местную достопримечательность, и власти надеялись ее использовать, когда департамент посетит сенатор. К девяти часам судья на величественном белом коне, субпрефект на великолепном гнедом, алькальд, инспектор, директор Янауанской школы, директора школ Уойласхирки, Чипипаты, Успачи, Тапука двинулись неспешной рысцой под звуки барабанов и труб. Через несколько часов, уже поднимаясь к Айяйо, они услышали крик:

– Пожар, пожар!

– А, так-перетак! – воскликнул Валерио. Этими словами он обычно откликался на беду.

Остальные молчали. Инспектор Вильяр бормотал:

– Ну, это слишком… По какому праву?… Сколько можно?…

Школа есть школа! Весь дрожа, он сжимал в руке герб, свидетельствовавший о том, что государство эту школу признало. Запахло святотатством. Судья Монтенегро перекинулся словом с Валерио. В Чипипате народ носился туда и сюда на своих беспородных лошадках, чтобы посмотреть на злодейство. Взглянув на разъяренные лица, субпрефект направился в кабачок Валенсуэлы, где раздавленный горем Кайетано и плачущий Корасма тщетно пытались утишить водкой боль и злобу.

– Сеньор, – сказал субпрефект, прижимая шляпу к груди, приношу вам соболезнования, как главе общины. Я понимаю ваши чувства. Это неслыханно. Сегодня же телеграфирую в Серро. Судья Монтенегро мне свидетель. Кто бы ни были поджигатели, они расплатятся! Я накажу их!

Общинники молчали. Мрачное молчание сгущалось во тьме. Субпрефект велел Астокури немедленно выехать в Паско. Через три дня новенький зеленый грузовик из префектуры прибыл в Тамбопампу. Из него вышли инспектор полиции Валенсуэла и еще двое, сели на коней и отправились в Чулан. Полицейские власти всей Республики не доверяли неповоротливым янауанкским жандармам. Следователи в толстых пальто, широчайших кашне, больших темных очках приказали созвать народ. Представитель власти собрал человек пятьдесят мужчин, женщин и оборванных детей. Стараясь не испугать их, инспектор Валенсуэла сказал перед опочившей школой:

– Префект Паско послал нас сюда, чтобы найти преступника. Вы знаете, что власти помогали вам как могли. Кто-то хочет вызвать конфликт. Мы приехали, чтобы поймать виновных. Ты тут начальство?

– Да.

– Расскажи по порядку, что случилось.

– Да.

– Что-то у вас творится.

– Да.

– Полиции лгать бесполезно. Мы все равно узнаем. Скрывать Не стоит.

– Да.

– Говори, не бойся. Мы тебя не съедим.

– Да.

– Ты видел тут чужих?

– Да.

– Сам видел или слышал о них?

– Да.

– Ты знаешь их?

– Да.

– Нет, ты пойми, это все между нами. Никто не узнает.

– Да.

– Говорили эти люди с общинниками? Кто именно устраивал сборища?

– Да.

– Как его имя?

– Да.

– А твое?

– Да.

– Ты понимаешь, что я говорю?

– Да.

– Ты идиот или притворяешься?

– Да.

– Провести меня хочешь?

– Да.

– Не издевайся, ты!

– Да.

– Лучше меня не доводи!

– Да.

– Если еще скажешь «да», я тебя посажу.

– Да.

– Не доводи меня, сказано! Со мной по-хорошему, и я по-хорошему, но хамства я не терплю. Прекрати долбить!

– Да.

– Замолчи ты, ради бога!

– Да.

Следователь обернулся, еле дыша.

– Это кретины, сеньор. Не могу. Невозможно с ними работать.

Все утро допрашивали жителей, но все страдали той же попугайской болезнью. На любой вопрос отвечали «да». Пришельцы поняли, что большего не добьются, и вернулись в Серро-де-Паско, а в докладе написали, что местные жители умственно неполноценны.

Вывод этот подтвердился в сентябре, когда представители общины постучались к субпрефекту в четыре часа утра. Он выскочил с револьвером, но смягчился, увидев жалостную группу пьяных, лепетавших что-то. о еще одной школе. Валерио вздохнул, зажег лампу и написал третье разрешение.

Через несколько месяцев Лопесы увидели издали то, что превосходило всякое воображение.

Классов и прежде было слишком много, теперь же школа могла вместить не только ненадежных чупанских. деток, но и всех детей провинции. Сбесившееся здание раскинуло вправо и влево две необъяснимых стены, которые жили своей жизнью, взбирались на кручи, кидались вниз, не выражая ни малейшего желания встретиться. На следующей неделе дон Эрон де лос Риос, поехавший поглядеть, как стригут его овец, перепугался: «Честное слово, там одна стена не меньше лиги!» Отец Часан, посетивший Чинче, чтобы крестить дочку зятя № 4, тоже видел по пути эту постройку. В воскресенье он сказал проповедь о гордыне, побудившей некогда людей строить вавилонскую башню.

Глава двадцать первая

О том, какая каша заварилась, когда Костяные Рыла неправильно приклеили уши, отпавшие у общинников

Костяное Рыло приказал строиться. Небо было чешуйчатым, как шкура броненосца. Рыла построились до самого горизонта. Какая длина у этой улицы? Лига, две лиги? Гордые снега Хиришанки сверкали неподалеку. Рыла созвали общинников. Верхом, на конях – тоже в костяных личинах, – они согнали их кнутами. Общинники сбежались в надежде, что их перестанут хлестать, но ошиблись. Рыла били, били, били, Сколько времени? Он не знал, он уснул. Когда он проснулся, небо стало чистым. Цвели цветы – это здесь-то! – значит, зима кончилась. Сколько месяцев прошло? Он нащупал отросшую бороду. Люди все кричали. Под вечер случилось смешное – Мелесьо Куэльяр крикнул:

– У меня уши отпали! – Смущаясь, словно был виноват, он прибавил: – Били меня, били и отбили!

Ткач Освальдо Гусман и пьяница Маседонио Ариас взвизгнули:

– Уши! Уши!

А Кайетано, все улыбаясь, и де ла Роса крикнули Рылам:

– Хватит!

– Ой, уши, мои уши! – орал Эпифанио Кинтана, – Не бейте меня; уши отпадают!

Он бегал по полю на четвереньках, искал отпавшие ракушки. Рыла помирали со смеху, перестали хлестать, а общинники тут же принялись искать свои уши. Это было нелегко. Ветер уносил их к скалам.

– Стой! – крикнул сам Рыло, сверкая нарисованной углем улыбкой. – Что такое, трам-та-ра-рам? Чего они верещат?

Ответил ему Рыло с улыбкой повеселее:

– Уши у них оторвались, сеньор!

– С чего бы это?

– Говорят, мы отбили.

Главное Рыло запыхтел от злости, Из носа его повалил черный дым. Вскоре все поле затянулось дымом.

– Ударили их, так и уши валятся? Ну, знаете! Никакой выдержки у них, у гадов! Что же они скажут, если снова будем сражаться с Чили?

– Ой, боженьки!.. – заорал один из Уаманов. – Помогите ушки найти! Я музыкант, нельзя, мне без ушей!

– Какие еще музыканты, трам-та-ра-рам?!

Веселый Рыло выступил в роли миротворца:

– Без музыкантов не отпразднуешь победу, сеньор!

– Я хорошие песни знаю, а без ушей их не сыграть, – подобострастно проговорил другой Уаман.

– Хм!..

– Разрешите им уши поискать, сеньор!

– Ладно, присобачьте обратно.

– Вам разрешают присобачить уши! – закричал Рыло-миротворец. – У всех уши есть? – и, не дожидаясь ответа, приказал прочим Рылам: – Присобачивать универсальным клеем!

Народ захлопал в ладоши. Рыло поклонился и роздал клей. Смеркалось. То-то и худо: в сумерках Рыла клеили уши как придется. Более того, они шутили. Калисто Ампудии они приклеили одно большое, одно поменьше. Эркулано Валье достались огромные уши Освальдо Гусмана. Виктору де ла Росе оба уха приклеили с одной стороны. Гарабомбо получил четыре штуки. Сантос Хулка возмутился. Вместо своих аккуратных ушей он приобрел висячие мочки Аполонио Гусмана. Началась драка, в новых ушах застряли былые беседы. Мелесьо Куэльяр орал: «Сукин ты сын!», кидаясь на своего племянника Больярдо, – теперь он знал, кто продал его бычка Флорипондио! Общинник, владевший стадом в Испаке, кинулся на Моралеса: «Вот что ты делаешь, когда меня нет, козел!» Голос жены шептал в ушах что-то несусветное. Грегорио Корасма дал по морде двоюродному брату – уши поведали ему, что тот продал его лошадь за три тысячи, а ему отдал половину! Масимо Трухильо услышал гадостный голос зятя № 1: «Спасибо за предупреждение! Ждем новых сведений. На той неделе пришлю бычка. Тебе монеты или купюры?»

Скотокрад проснулся и крикнул:

– Среди нас предатель!

Он оделся в дорогу, оседлал Вельзевула и направился в Чулан. Ехал он все воскресенье. В Чипипате он сменил коня. К вечеру перед ним встала школа. В изгибах стен виднелись представители общины. В дверях спокойно высился Гарабомбо, и ветер загибал поля его шляпы. Скотокрад, тяжело дыша, спрыгнул на землю.

– Число назначили?

– Да.

– Подождите! Среди нас предатель!

Глава двадцать вторая

О том, как знать Янауанки готовилась к пышной свадьбе Ремихио Великолепного

Дамы устраивали свадьбу и тяжело вздыхали над своими неудачливыми дочерьми и племянницами. Донья Хосефина де ла Торре приняла близко к сердцу этот мезальянс. Она мечтала пригласить префекта и даже главных из Уануко, докуда уже докатилась слава ее любимца. Она не жалела ничего. Платье для невесты заказали в Серро. Для жениха доктор Монтенегро заказал синий костюм. Как-то вечером, попивая в клубе вино, он спросил тихо, но так, чтоб услышали все:

– Не ответишь ли мне на один вопрос, сынок?

– С удовольствием, крестный.

– Ты берешь на себя большую ответственность. Нельзя ли узнать, на какие средства ты будешь содержать мою крестницу?

Великолепный не смутился.

– Я думал расширить мое дело, крестный. В Янакоче есть пустая лавка. Надо ее снять и открыть там филиал «Звезды».

– Что ты, сынок! Неужели ты похоронишь себя среди индейцев? Янакоча – не для тебя. Нет, вы знаете, что задумал наш молодой друг? Открыть филиал «Звезды» в Янакоче!

– Общинники обещали помочь мне, – солгал Ремихио.

– Только этого не хватало! Не разрешаю! Чтобы первый ум Янауанки продавал дикарям печенье? Это и нам унижение!

– Доктор прав.

– Другие города будут над нами смеяться…

– Так и вижу лицо префекта!.. Нет и нет! Ты останешься в Янауанке. Мы все берем на себя. Сперва откроем филиал, а там и пекарню, у вдовы хлеб такой, что и зубов не напасешься.

– Но в Янауанке нет липших помещений, крестный!

Судья Монтенегро обратился к писцу:

– А ваша лавка не пустует, Пасьон?

– Пустует, доктор.

– Значит, я ее сниму на год. Таков мой подарок новобрачным. Нет, только этого не хватало!

Все так удивились, что наутро Пасьон пошел к судье и спросил:

– Насчет лавки, это вы не шутили, сеньор?

Судья не удостоил его и взглядом из-под полей шляпы.

– Шучу я когда-нибудь?

– Простите меня, доктор!..

Совершенствовались не только сильные мира. Мощи больше не оскорблял прохожих своими грехами. С ним давно замучились власти всех селений. Муниципалитет и сама субпрефектура пытались устроить его в «Ларко Эррера», единственный сумасшедший дом в Перу, где едва помещаются многочисленные безумцы. Несмотря на ходатайство сенатора, чиновник по фамилии Альменара ответил на соответствующую бумагу, что места в психиатрической лечебнице заняты до 10 марта 1998 года, но, «если по какой-либо важной либо неважной причине представится малейшая возможность, мы с удовольствием примем лицо, прозываемое Св. Мощи».

И вдруг он исцелился. Да и Леандро перестал таскать на рынке жареное мясо, тогда как прежде только и подстерегал, что торговка зазевается, хватал кусок и убегал, преследуемый судьей, сержантом и субпрефектом. Отметим, кстати, что теперь Ремихио называл своих собачек не Судьей, Сержантом и Субпрефектом, а Такой, Сякой и Имярек.

Свадьбу назначили на 27 ноября. Было ясно, что сторонники Прадо собирались воспользоваться ею в политических целях. Члены АИРА намеревались прислать своих представителей из Серро. Донесся слух, что приедет и сам префект. Провинция волновалась. Дамы шили наряды и заказывали роскошные пояса. Раскупали все шляпы, все лосьоны, весь одеколон, и Мауро Уайнате, единственный здешний портной, познал благоденствие. Не всякий мог, как Монтенегро, шить у Барнечеа, где «был урод, а захотел – сделался красавцем!». Естественно, судья и его супруга были посажеными родителями. Свидетелями жениха – субпрефект Валерио и сержант Астокури. Свидетелями невесты – дон Мигдонио де ла Торре и дон Эрон де лос Риос, перевернувший небо и землю, чтобы попасть в список приглашенных. Отец Часан уехал в горы, в Ойон, и пригласили священника из Серро. «Южная Звездочка», филиал «Звезды», ждала хозяина. Однако вдова не ревновала – быть может, потому что не могла обеспечить спроса, возросшего после преображения Ремихио. Возможно, она и каялась, что обращалась когда-то плохо с нынешним героем. Она даже предложила дать на банкет жареных колбасок, но судья велел ответить, что у него в доме «едят свое». Естественно, вызов этот не остался без ответа! Все знали, что судья – человек упрямый, но те, кто поглупее, стали все же Предлагать ему телят, индеек и кур. И зря! Однако сержант Астокури распорядился, чтобы и эти подарки, и все, что конфисковано за ноябрь, отдали жениху. Таким образом, Великолепный обладал для начала и булочной, и стадом, и птицей.

Вдову уже давно упросили, чтобы она освободила его от работы, и теперь он целые дни поигрывал на гитаре. Никто не мог понять, почему он выбрал Консуэло, которая от счастья совсем раздулась. Она щеголяла в нелепых плиссированных юбках и джемперах, прекрасно облегавших складки жира над талией. Как же такой достойный человек, поражавший всех своими познаниями, ничего этого не видел? «Подслеповат, подслеповат, да и придурковат!..» – измывался Арутинго. Упорство Великолепного, которому стоило шевельнуть пальцем, чтобы выбрать любую помещичью дочку, доказывало ему, что исцеление мнимо, во всяком случае – временно, и новоявленная красота исчезнет, как появилась.

На последней неделе ноября от «Оденем как картинку» прибыл ящик, который сам сержант отвез к судье. То было платье для невесты. Оно не налезло, и, пробившись целую ночь, его отослали в Серро, расставить. Следующей посылкой прибыл синий костюм, заказанный судьей для жениха. Город достойно подготовился к свадьбе века.

Глава двадцать третья,

которую коварный автор вставил, чтобы придать остроты невыдуманному рассказу

– Мы не верим тебе, Руфино. Лучше уходи! Ты нам чужой. Иди куда хочешь!

Он был худой и запуганный. Жизнь и ее невзгоды покрыли преждевременными морщинами его лицо. И челюсть, и голос его дрожали.

– Я не предатель, братцы! Случилась беда, согрешил, но ведь не совсем замарался! Простите меня!

Он обвел взглядом неприступные лица и остановился на лице Кайетано, своего соседа. Тот мог сказать. Много лет они вместе ездили, работали, уставали. Но и это лицо было каменной стеной. И за месяцы не доедешь туда, где, кончается их злоба!

– Дети у меня! Не срамите!..

Никто не двинулся. Крус повернулся, чтобы уйти, никто на него не взглянул. Простучали шаги, потом – цокот копыт.

– Он проболтается.

– Он свое получил. Будет ему наука!

– У него трое маленьких Детей. Он больше не предаст.

– Он всегда хорошо служил общине. Это правда.

– Пока он жив, мы под ударом.

– Он слабый, но не предатель.

– Все равно. Не предупреди нас Скотокрад, мы бы не знали, что там солдаты. Скольких бы мы сейчас хоронили по его вине?

Гарабомбо встал, словно что-то его душило. Тяжелые башмаки застучали по камням.

Кайетано не улыбался.

– Назначим другое число! Народ устал. Идет разговор, что мы собираемся в пустыню. Надо занять земли до конца года! Вот-вот начнутся дожди!

– Что там разговор! Нас уже и в глаза ругают. Пошел я в gПрошлое воскресенье потолковать с Сесаром Моралесом. А в Чипипате, по дороге, Рамосы меня увидели, плюнули и говорят: «Эти сволочи ничего никогда не сделают». Вот как меня оскорбили – восклицал Корасма.

– Да ну их!..

– Чего мы ждем? – проворчал Мелесьо Куэльяр. – Все согласны выйти – и Янауанка, и Чипипата, и Пумачуман, и Андаканча, и Айяйо, и Лос-Андес, и Карауаин, и Чинче. Отдавай приказ, Кайетано!

– А шахтеры в Серро?

– Они готовы, – сообщил Андрес Роке. Он уже несколько месяцев работал с шахтерами. Почти год шахтерский комитет откладывал деньги каждый месяц. Больше того, они прекрасно собирали сведения. У них всегда были свои люди на дорогах и на станциях. О любом передвижении войск, о любых перемещениях становилось немедленно известно. И еще того мало: они привлекли многих слуг, кухарок, горничных из богатых домов, и те мгновенно сообщали комитету все, о чем толковали, совещались секретничали их господа в домашнем кругу.

Кайетано снова сжал распятие.

– Община дала нам жизнь. Она нас вскормила. Мы ее должники. Солнце согревает нас, луна холодит, вода утоляет нашу жажду – и все в долг. Так как же, можно пролить кровь за нашу землю?

– Можно! – крикнул Травесальо.

– Подумайте! Ни слабости, ни измены мы допустить не вправе. Отступать тут некуда!

– Не отступим… – тихо сказал Луис Валье.

Кайетано поднял над головой документы общины, сшитые в книгу.

– Что ж, докажите, вот книга. Подписывайтесь! Здесь останется навсегда ваша доблесть или ваша трусость. Честь и срам не стареют. Если кто струсит, пятно ляжет на его детей, на внуков, на правнуков. Поколения будут стыдиться или гордиться, читая эту книгу. Готовы ли вы?

– Готовы, готовы!

– Тогда клянитесь!

Они легли ничком. Кайетано дал им крест. Представителе общины, дрожа, целовали истерзанное тело. Поцеловал его и Кайетано, закрыв глаза, и встал. Ему полегчало.

– Час пробил! Двадцать седьмого ноября мы займем в одно и то же время поместья Чинче, Учумарка и Пакойян. Селенье узнают о том накануне. Колокол ударит девять раз. С этой минуты, с девяти часов, из селений никто не выйдет. По дорогам никто не пройдет. Вы запрете на замок всех помещичьих друзей и всю их родню. Никто не выйдет из дому после того, как прозвонит колокол. Ровно в полночь он ударит снова, и мы начнем поход. Так или не так?

– Так.

– Тогда подписывайтесь.

В пустом дверном проеме показался Гарабомбо. Он сутулился, словно вдруг постарел.

– На чем порешили?

– Займем земли двадцать седьмого ноября. В этот день женится Ремихио-лизоблюд. Власти и помещики напьются. Двадцать восьмого – воскресенье. В понедельник – День войск запаса. Власти будут на параде. У нас четыре дня. Помещики смогут прискакать только во вторник.

– Хорошо.

Он постарел. Он затрясся, но, крепко охватив себя руками, сдержал озноб. Гарабомбо дрожал с минуту (ему исполнилось сто тридцать лет).

– Свободными будут не только Чинче, Пакойян и Учумарка! – крикнул он. – Общины пройдут по всему Паско! Когда хоронили Ранкас, выборные поклялись в Хунинской пампе, что поместий не будет. Знайте, «Дьесмо» обречено! Андаканча обречена! И Помайарос, и Скотоводческая Компания – все обречены на гибель! – Он яростно швырял названия поместий: – Чакапампа обречена! Парья обречена! Уирин обречен! Чикипарай обречен! Уанка обречена! Анаскиске обречено! Парьямарка обречена! Янамате обречено! Харрия обречена! Все поместья Паско встретят утро без хозяев. Кончились наши беды!

(Сто сорок, он обречен.)

Гарабомбо опустил голову. Шея его напряглась, стариковские жилы проступили на ней.

Кайетано засмеялся, и всем полегчало.

– А они-то лягут спать! И Фернандини, и Леркари, и Проаньо, и Лопесы! Я увижу, как плачет Игнасио Масиас! Ах ты, гадюка! Не видать ему Уткуйяку, и Ранракалчи, и Коноканчи, и Скотоводческой Компании!

Высокомерный Игнасио Масиас, бывший министр земледелия в кабинете Прадо, владел в Паско сотней тысяч гектаров.

– Ты посмеешься под землей, Хорхе Паласиос! – злобно крикнул Эпифанио Кинтана.

Паласиоса, кровожадного и похотливого владельца Уткуйяку, схватили его собственные надсмотрщики. Он провисел трое суток, но не одумался и снова взялся за свое. Наконец труп его нашли на берегу Рио-Бланко.

– Кончилось их время! Больше им не кричать «все мое»! Оград не будет! Никто не остановит нас!

В голосе Гарабомбо слышалась дрожь земли, залитой грозным прибоем босых ног.

Всех охватил трепет. Все знали что выборные давно думают вернуть землю, но никто не догадывался о размахе движения. За одну ночь сметут с лица земли двадцать поместий! Знамена общин взовьются над двумя сотнями тысяч гектаров! Все смотрели на Гарабомбо, зодчего непобедимой мечты, Даже Корасма ему завидовал! Когда-то Гарабомбо открыл ему глаза. Десять лет прошло с той норы, как Гарабомбо, учивший допризывников, произнес впервые слово «требовать». В то далекое воскресенье, вспоминал Корасма, они маршировали под палящим солнцем, на прямоугольном пустыре, который заменял в Чинче плац, и вдруг появились двое чужих и осел, груженный, корзинами. Хлеб был тогда в их селенье почти неведомым лакомством.

– Р-разойдись! – приказал Гарабомбо.

Они столпились вокруг торговца, на котором были подштанники.

– Хлеб продаете, сеньор?

– Да, мы с женой торгуем хлебом по всей провинции.

– А сколько он стоит?

– На реал четыре буханки.

Особый восторг вызвало печенье. Все накупили хлеба; купил четыре хлебца и Гарабомбо.

– А откуда вы, сеньор?

– Из селенья Тапук.

– У вас там община или что?

– Община.

– Значит, вы из общины Тапук?

– Да. Из семьи Кондор.

– А жена ваша?

– Она тоже из селенья.

– И давно вы хлебом торгуете?

– Обхожу все селенья хотя бы раз в год.

Он спрятал медяки, погрузил на осла корзины и удалился.

– Спрятать хлеб! – приказал Гарабомбо. – Стройся!

Они опять построились.

– Он вот из общины Тапук. А вы, ребята, откуда? Скажите честно.

– Мы из Чинче…

– Я из поместья Чинче…

– Я здешних помещиков…

– А ты сам откуда?

– Тяжело говорить.

И Гарабомбо опустил голову.

– Ты нам верь, сеньор, мы не выдадим!

– Я тоже из поместья Чинче, но меня выгнали. Нельзя так, братья! Мы, думаю я, доброго рода, мы сильны, но мы – в рабстве. Этот дядька в подштанниках – из общины, он может повсюду ездить, он сам себе хозяин. Кто лучше? И что лучше – быть рабом в поместье или членом общины?

. – В поместье лучше, – сказал Криспин.

– Почему?

– Надежней.

– Это как?

– Хозяин в обиду не даст.

– Нет, сеньор инструктор, – вступил в разговор Игнасио Айяла, – лучше в общине.

– А почему?

– Она свободна, она себе хозяйка. Хотят общинники что-то делать – и делают: ездить хотят – ездят, уйти захотят – уйдут. А мы – привязанные. Как помещику вздумается, так и будет.

– Ну, так что же. лучше? Кто за помещика, кто за общину? Поднимите руки!

Почти все были за общину.

– Братья, в гимне поется, что мы свободны, А мы не свободны, мы рабы. Свободен сеньор Кондор. Мы – скот на привязи. Подумайте об этом!

Ветер вздымал вихри бурой земли.

– Свободные мы или рабы?

Почти все сказали:

– Рабы.

– Тогда что же нам делать?

Они ответили:

– Нечего!

– Нет, ребята, сделать можно, я вам сейчас объясню. – Он вынул книжку. – Ребята, вот конституция Перу. Здесь в статье 211 сказано: если у индейца нет земли, он может ее забрать.

Он обошел строй, показал всем статью. Грамотные с трудом читали, неграмотные слушали.

– В следующее воскресенье мы об этом подумаем вместе. Пока думайте дома. Разойдись!

Однако на следующее воскресенье плац окружали надсмотрщики. Суровые, не снисходящие до взгляда, присутствовали на ученье и зятья № 1 и № 4. Вмешаться они не могли. Ни один помещик не посмеет вмешаться в строевые занятия. Гарабомбо объяснил попроще, что такое боевой расчет, Зятья не шелохнулись. Безразличные к солнцу, к занятиям, к диким уткам, которые летели на горные озера, они стояли грозными истуканами, пока ученья не кончились. Только через пять недель, в страшный дождь, Гарабомбо сказал своим ребятам,…

Корасма вспомнил все это и встал. Теперь и ему казалось, что он сбросил тяжкую ношу.

– Бог нам в помощь! – крикнул он. Голос его изменился. – Я просил разрешения собрать общину в Янауанке пятнадцатого ноября. Сказал, что хутора хотят основать общие хозяйства. Вот мы и соберемся. Если что случится, мы друг другу скажем. Тогда и назначим, в каких местах войти в поместья.

– Да как войдешь? Как ты скажешь? Там жандармов поставят!

– Я скажу, где будут скотные дворы. Какие места назову, через них и войдем. Вы поймете.

О скалы Чулана разбивалась вечерняя мгла.

Глава двадцать четвертая

О том, что случилось накануне дня, которого ждали живые и мертвые, а также о том, почему Гарабомбо стал невидимкой

Надсмотрщики охраняли границы поместий еще строже, чем обычно. В Чинче наведался пьяный Сиксто Мансанедо. Чуть ли не целый вечер он пил и мочился у дверей. Никто не ответил на вызов. Приказ был точен: ни под каким предлогом, никак не отвечать на наглость. Терпеть, и все! Первые пятнадцать семейств спустились в Янауанку. Кайетано, Куэльяр, де ла Роса, Моралес и Корасма загодя раздали подарки: начальству – телят и козлят, сержанту Астокури – мешок жареного мяса. Это смягчило его. Разрешение подписали. Эрнесто Моралес и Хавьер Уаман привели с утра пораньше народ из Чипипаты, а немного позже пришел и Карауан, ведомый Карлосом Веласкесом и Эпифанио Кинтаной. Впереди шли дудочники, и звуки их предваряли цокот копыт. Сержант, щеголявший сапогами на площади, встал со скамьи.

– Это еще что?

– Чего «это», начальник?

– Почему трубите? – Он забеспокоился. – Подать сюда ваших главных!

Жандармы поспешили к общинникам и приказали Кайетано и Корасме немедленно явиться, куда следует. Они явились через несколько минут. Музыка приближалась, дудели уже у самой реки.

– Вот мы, сержант.

– Что происходит, Кайетано?

– Как это, сержант?

– Почему твой народ идет с трубами и знаменами? Я разрешил совещание по сельскохозяйственным вопросам, а не сходку какую-то!

– У нас не сходка, сержант.

– Где это видано, чтоб на собрание ходили под знаменем? У вас что, праздник?

Кайетано улыбнулся, морщин у него стало больше.

– Именины у меня! – засмеялся он.

– На какого ж святого приходятся? – недоверчиво спросил Астокури.

– Сегодня его рождение, – сказал Корасма. – Он пообещал откопать в Айяйо мех с чичей.[3] В прошлом году закопал. Вот они, такие-сякие, раньше времени и веселятся!

И впрямь случилось чудо: у Кайетано действительно был день рождения. Сержант послал проверить; жандармы подтвердили. Кайетано и Корасма попросили разрешения уйти. В городок уже входили без музыки общинники из Карауаина. Жандармы наблюдали: как бы чего не было!

Утро было солнечное. В одиннадцать, как требовал ритуал, приветствовали жандармов, томившихся со своими маузерами, и начали собрание. Все терпеливо выслушали отчет и обсудили его, что-то принимая, о чем-то споря, что-то отвергая. Наконец, поближе к двенадцати, Корасма вышел вперед. Как всегда, когда происходило что-нибудь важное, вид у него был испуганный.

– Мы давно решили завести общие фермы, чтобы улучшить породу скота. Я хочу вам доложить, что совет общины выбрал места для первых корралей. Без хороших производителей скот станет мельчать.

– Можно узнать, где эти коррали будут? – спросил Виктор де ла Роса.

Из-за угла вылетели великолепные кони. Хозяева ехали в «Звезду» поговорить о предстоящем пире.

– Поставим пять корралей. Первый – в Янаичо.

– Согласен! – крикнул де ла Роса.

– Второй – в Карауаине.

– Согласен! – крикнул Карлос Веласкес.

– Чипипата строит в Парнапачайе.

– Хорошо! – крикнул Хавьер Уаман.

– Чинче – в Мурмунье.

– По какую сторону реки? – спросил Мелесьо Куэльяр.

– Где хотите.

Куэльяр взмахнул шляпой.

Все знали, что «корраль» означает место, где входит на помещичью землю тот или иной отряд. Огонь, паливший их, был жарче солнца, приглушавшего рев Чаупиуаранги. Близился час! Народ разошелся, скрывая, пытаясь скрыть радость, и все поскорее вернулись в свои селенья.

Там они продолжали пахать. Двадцатого ноября в Айяйо явились двое жандармов узнать, когда откроется школа. «Тридцатого», – солгал Кайетано. Дело в том, что школа не должна была открыться. Те, кто ее строил, и не думали ее кончать. Это был просто предлог, и выдумал его Гарабомбо, чтобы обойти строгости осадного положения, когда не разрешают никаких сходок и сборищ. После расправы с селеньем Ранкас помещики решили перекрыть дороги, по которым разносятся беспорядки, нарушающие сонный покой пампы. Когда Гарабомбо вышел из тюрьмы, он увидел, что Паско оцепенело от страха. Сам он был такой худой, что держался за перила перед витриной модной мастерской, иначе его унес бы ветер. Худой, но не прозрачный! Он исцелился! В тюрьме он понял, чем хворал! Его не видели, потому что не хотели видеть. Его не замечали, как не замечали жалоб, требований, беззаконий. В тюрьме Фронтон, на злосчастном острове, где побелели волосы не одного поколения мятежников, он открыл причину своего недуга. Жадно слушал он споры политзаключенных, а сам молчал. Пылкие диспуты апристов и коммунистов смели паутину с его глаз. Вышел он исцеленным, но Янауанку застал больной от страха. Ощупав этот страх, он понял, что лишь сверхчеловеческая сила сдвинет эту гору покорности судьбе. Он пошел в Айяйо к Кайетано и сказал ему, что выборные пампы Хунин собираются снова, еще ожесточенней, бороться против помещиков. Еще не высохла кровь селения Ранкас, как всадники из поместий закрыли школы. Проаньо, владевшие Учумаркой, превратили в загон школу № 49 357. Протестовать никто не посмел.

– Я с тобой согласен, – сказал Кайетано, – но больше никто не хочет и слышать о требованиях. А потом, как нам друг с другом сообщаться? Дороги перекрыты. И муравей не пройдет!

Гарабомбо вскочил, озаренный внезапным прозрением.

– Повтори, Амадор!

– Никто не пройдет! Даже сороконожка не проползет в поместье!

– А невидимка?

– Что ты такое говоришь?

Гарабомбо не ответил. Опьяненный уверенностью, вскочил он на коня. Он скакал, скакал, скакал. К вечеру прискакал на вершину, дождался темноты. Этой холодной ночью он и решил стать невидимкой. Прежде его не видели власти, теперь не увидит никто! Защищенный стеклянными доспехами, он пересечет преграды, проникнет в запретные хутора, уговорит робких, соблазнит осторожных. Их неведение будет ему опорой. Чинче много лет верит, что он – невидимка. Почему же не поверить, что он прозрачен и для него нет преград? Вот как он победит их уныние! да, он станет невидимкой! Он сам распространит эту лестную ложь, он станет невидимкой для всех помещиков, для всей стражи и – прозрачный, неуловимый, неуязвимый? неприкосновенный – подготовит великое восстание! Какой общинник не пойдет за тем, кого нельзя изловить? Чем рискуют они если их вожак захочет и исчезнет? Светало. Заря и вестники ее, птицы, спускались со снежных вершин. Гарабомбо встал и увидел солнце.

Тем же утром он увел жену из ее отчего дома и отправился в Хунин. Он хотел получше узнать тех, кто осмелился встать против «Серро-де-Паско корпорейшн». Из чего они сделаны, эти люди? В печальные декабрьские дни, под бичами снега он объехал Янаканчу, Вилья-де-Паско, Хунин – все селенья, которые некогда состарил страх перед Оградой. «Все дело в том, чтобы решиться, – сказал ему спокойный Адан Понсе из Вилья-де-Паско. – Народ и здесь дрожал, пока Нам не осталось одно; бороться. Мы были хуже скота. Бык в загоне хоть рогами ударит, если его обижать, а человек так и ждет смерти. Бороться надо!» Под гиблым небом был он и в селенье Ранкас. «Видишь этот колодец, Гарабомбо? – спросил его Абдон Медрано. – Досюда доходила Ограда». – «А теперь?» – «Нет ее. Наши люди погибли недаром. Помещики хотят прикончить общины, но и общины поклялись бороться насмерть. Они или мы! Собирай народ, Гарабомбо!»

В жалких хижинах квартала Чауш делегаты общин готовили всем ночам ночь, ту ночь, когда они сразу сметут все ограды на свете!

– Штурмовые отряды могут охранять одно поместье, два, три. Но хватит ли войск, чтобы охранять все поместья? Собирай народ, Гарабомбо, собирай!

– Клянусь, что Чинче тоже возьмет землю. Памятью матери, всем святым клянусь, что и Чинче нападет на поместья.

Ненастье поулеглось. Он был у Кайетано и у Корасмы и убедил их.

– Я согласен, Гарабомбо, – сказал Кайетано. – Но теперь ведь это…

– Что такое?

– Субпрефектура тут распорядилась.

– А что?

Корасма с трудом прочитал:

– Сообщаю, что по распоряжению губернатора, доктора Эрнана Геринони, с этого числа и в течение года запрещаются все собрания общины, кроме тех, которые преследуют религиозные или общественно полезные цели.

Они не двигались. Дым тлеющего помета ел им глаза.

– … Однако в этих случаях требуется письменное разрешение жандармерии и присутствие представителей охраны общественного порядка. Любое нарушение этих распоряжений будет рассматриваться как неподчинение властям.

– Так как же теперь? – спросил де ла Роса. Его детское лицо стало печальным.

– Нельзя! – вздохнул Кинтана. – Помещики слишком сильны Щенку не биться с псом!

Разъяренный Гарабомбо встал во весь рост.

– Не смей, Эпифанио! Хоть ты мне и кум, не повторяй при мне того, что говорил проклятый Санчес!

– Простите, братцы!

Вошла жена Кайетано и робко поставила перед ними миски с вареной картошкой и чашечки с перцем. Картофелины были маленькие, длинные – семена не удались, год плохой.

Они вежливо поблагодарили. Кайетано жевал, глядя в огонь.

– Что же делать, как собираться?

Дождь снова разъярился. Они вынули коку. Кайетано поставил тыковку с известью.

– Под каким предлогом?

– Все равно жандармов пришлют.

– Постойте! Амачо, вынь-ка твою бумажонку!

– Какую это?

– Да распоряжение.

Кайетано спокойно, очень спокойно вынул мятый конверт. Гарабомбо стиснул его, словно шею врага.

– Тут говорится, что субпрефектура запрещает общине все сходки, кроме религиозных и этих, для общественной пользы.

Он задыхался.

– Что с тобой?

– Не понимаете? Они сами дают нам предлог.

– Какой такой?

– Для общественной пользы!..

– Не понимаю.

– Школа приносит эту пользу?

– Да.

– Значит, построим школу.

Он тяжело дышал, словно пробежал много километров.

– Школу?

– А что? Предлог – лучше некуда.

– Следить будут.

– Это смотря где.

– И то верно! Сможем собираться по воскресеньям.

– Утром будем строить, а днем говорить.

– Надо бы где подальше.

– А где?

– Чтобы не мешали.

– Может, в Пильяо?

– Нет, близко!

– В Хупайканче?

– Далеко. И снегу много.

– А если в Чупане?

– Это хорошо. Кругом там пусто, а до селений недалеко.

Они прикинули, что за полгода построят школу и подготовят восстание. Школу построили, но восстанию только-только заложили фундамент. Общинники колебались, и убедить их было нелегко. «Гарабомбо, ты сам говорил – надо, землю отбирать. Что же ты передумал?» – «Ошибался я. Дон Хуан Ловатон открыл мне глаза. Мы и есть хозяева. Отбираешь ты свою постель? Хозяин не отбирает, он возвращает!» Но общинники колебались. То, что было с селеньем Ранкас, подогревало их неуверенность. Погонщики приносили дурные вести. Народу выселяли все больше. И они сомневались… Глядели на вереницы оборванных людей и не верили в успех.

Первую школу построили, надо было ее открывать. Бессонной ночью, в испакской пещере, Гарабомбо понял, что раскачает Чинче только месяцев через шесть. Он прошел под градом три лиги до Айяйо, добрался до хижины Кайетано, стоящей на отлете, и Амадор удивился не раннему его приходу, а поразительно серьезному лицу. Не дожидаясь, когда хозяин совсем проснется, Гарабомбо сказал:

– Амадор, когда пес подохнет, с ним уходит и парша! Кончим строить, не сможем собираться. Мы только на. полдороге. В декабре хутора будут готовы, а если мы сейчас их бросим, больше нам их не уговорить. Путь один, Амадор: чтобы школы не было. Разрушим ее.

Кайетано проснулся.

– Ты что, спятил? Это как на хлеб плюнуть! Община никогда не согласится. Нельзя, грех!

– Всю жизнь в дерьме жить – вот это грех. Выбирай, свобода или школа. Решай! Что тебе дороже? Школу мы построим, а жизнь как вернешь? Выбирай. сам!

На следующую ночь они подожгли школу.

Построили другую. Гарабомбо назначал на постройку робких, недоверчивых, упрямых, тех, кто считал, что мятеж порождает лишь траву на кладбище. Арендаторы приходили по воскресеньям. Утром строили, потом Гарабомбо убеждал их. Он яростно говорил про обиды и беззакония. Приводил свидетелей – тех, кого за верную службу прогоняли с земли, за безупречную жизнь наказывали и били. Школу строили огромнейшую, но все же работы неслись, как заяц, а восстание ползло, как черепаха. Чтобы затянуть дело, пристраивали лишние классы, дворики, прорубали окна. «Они там с ума сошли». «В Чинче совсем одурели». «Они по обету». Но, как ни старались, настал, день второго открытия. Гарабомбо снова предложил всесожжение! Жители селения Чулан не соглашались ни за что. Пускай жгут что-нибудь еще, в другом месте, только не их гордость, школу, какой еще не бывало на свете! Спорили трое суток, они не сдавались. Лишь силой, грозя карабином, Гарабомбо заставил их сжечь на рассвете и эту школу.

Через девять месяцев, покрыв крышей третью, заговор подготовили.

Глава двадцать пятая

О том, как янауанкская община вернула себе земли своих дедов и прадедов

Двадцать шестого ноября, в три часа пополудни, посланцы общины велели бить в колокола везде, кроме Чипипаты, которая слишком близко к Янауанке. Час настал! Депутаты Комитета закрыли селенья. На всех хуторах заперли тех, кто знался с хозяевами или был с ними в родстве. Они удивлялись, но повиновались со страхом и покорностью; быть может, до них доносился гул сдвинувшейся с места горы. Словом, с ними все шло тихо. Опасность грозила в Чипипате, от которой было три километра до жандармского поста Янауанки.

Низкорослый Хавьер Уаман к этому приготовился и, как только Конокрад передал ему приказ, кликнул верных людей: Бенхамина Бонилью, Иларио Бонилью, Франсиско Карлоса. Двадцать человек встали на дороге, другие двадцать стерегли тех, кто мог донести. Сам Уаман следил за тем, чтобы обезвредить Рамосов. Когда им запретили выходить из дому, они взъярились. Дон Сирило захохотал Хавьеру в лицо:

– Вы у меня кровью будете мочиться, наглые холопы!

– Думай, что говоришь, дон Сирило.

– Помещики правят миром, Уамансито. У них все права. А у вас что, у бунтарей?

– У нас указ тысяча семьсот одиннадцатого года, – отвечал Уаман, страшась, Как бы дон Сирило не обескуражил его людей.

– Вы что, не знаете? Еще тебя не было, когда президент Лепта отменил все указы, которые даны до тысяча девятьсот двадцать четвертого года. Старая бумага у вас, и все. Вольно ж вам ходить с чепухой этой!

– Дон Сирило Рамос, за свою дерзость плати две тысячи штрафу.

– Ты что, сосунок?

– Возьмите его! И стадо заберите, чтобы не болтал лишнего!

Оба Бонильи и Карлос увидели на его лице такую решимость, что, не успели Рамосы шевельнуться, заняли двор и вывели десять баранов. Рамосы это стерпели. Над Чипипатой начинался бесконечный вечер. Тучи испуганными верблюдами бежали по небу. Сумерки быстро сменились желанной тьмой. Часовые, стояли вниз по дороге, через каждые двести метров, и заметили бы любое движение. Но ничто не смущало покоя ночи, полнившейся знаменами и стадами. Во всех селеньях, кроме Чипипаты, колокола пробили полночь. И люди – с криками и песнями, с флейтами – высыпали из хижин, где ждали с трех часов.

Общинники Чинче ждали на площади – на прямоугольном пустыре, который был площадью для них. Вожди приказали, чтобы самый старый старик общины ударил в колокол, оповещая, что с этой ночью кончается тьма ночей, которых и не коснулось солнце радости. Девяностолетний Адольфо Больядо уже сутки ждал самого великого мгновенья своей жизни. Ровно в полночь Мелесьо Куэльяр и Виктор де ла Роса постучались у его дверей. Час пришел. Старик уже натянул ботинки на свои огромные ноги. С достоинством двинулся он к невысокой колокольне, одолел четырнадцать ступенек и, держась очень прямо, ударил в колокол. Шутихи и барабаны ответили ему. На холмах, где ждали во тьме хутора, зажглись костры. Андаканча, Помачупан, Карауаин, Лос-Андес шумно гнали вниз свои стада. Сотни коров, сотни овец и коз двигались к прямоугольному пустырю. Появились какие-то люди в форме, бывшие солдаты, которыми командовал бывший сержант де ла Роса, тоже в форме. Когда военный уходит в запас, армия дарит ему новую форму и сапоги, которые он хранит для важных событий – свадьбы, крестин, праздников, парадов. Они блистали теперь своими ремнями и пуговицами, и гонор этот внушал доверие. Бывший сержант де ла Роса гарцевал на стремительной Звездочке.

– Как дела, сержант?

Все его так называли сейчас, никто не говорил ему «Виктор», почти никто не тыкал.

– По-прежнему.

– Думаете, кровь потечет, сержант?

Де ла Роса смеялся:

– Чича потечет! Завтра попируем в зале у Проаньо!

– Ты уверен, сержант?

– Завтра и Проаньо, и Мальпартиды, и Лопесы будут ночевать в поле.

Народу было до трех тысяч. Пришли триста человек из Тамбочаки, их вели Эпифанио Кинтана и Эксальтасьон Травесаньо. Кто-то запел.

– А «Эль Эстрибо»?

– Пять селений подошли к нему с пяти сторон.

– А поместье Конок?

– Завтра мы будем спать в доме хозяев.

– А «Дьесмо»?

– Три селенья идут через Мантаро.

Тамошние общинники уже три дня шли. Некоторые поместья так обширны, что из конца в конец не дойдешь за несколько суток. В «Дьесмо» лишь один вход, проникнуть в него можно, только если перейдешь бурную речку Мантаро. Уже три дня общинники переходили ее вброд, тайно, когда стемнеет, и гнали стадо по опасной тропе.

– Как, сильно будем биться, сержант?

– Это не Ранкас! Здесь мы им покажем, гадам! Скоро угощу вас кровью майора Боденако!

– С водочкой!

На площади беспокойно блеяли овцы. Суровый Алехандро Хинес, которому поручили собрать деньги, пошел по рядам:

– Давайте, кто что может!

Чтобы никто не увильнул, он вел за собой семерых сыновей.

– Давайте на починки, давайте на леченье!

Он не решался сказать: давайте на мертвых! Каждый давал что мог. Те, кто поглавней, клали синенькие, по пятьдесят солей; средние – оранжевые, по десять; бедные – медяк.

Но народу было столько, что мешок наполнялся за мешком. Что будет? В худшем случае на эти деньги вылечат раненых, прокормят семьи пленных, починят что надо, заплатят адвокатам.

– Давайте на адвокатов! Давайте на передачи!

– Давайте, дон Кристобаль! Давайте, дон Макарио! Давайте, дон Эксальтасьон!

Марселино Ариас не знал, что положить, зеленую или рыжую, и пошутил:

– Может, это мне на гроб?

– Тогда дайте десять, лучше похороним.

Он засмеялся и дал десять солей.

– Да стукнут раз-другой, и все!

– А Ранкас, сержант?

– Их застали врасплох, ночью. А тут нападаем мы. Солдаты из Лимы не могут сражаться в горах. Петух в пуне не поет!

Из-за угла появились конь, и пончо, и всадник. Гарабомбо!

Площадь зазвенела криком.

Гарабомбо встал на фоне мрака. Все замолчали. Забил копытом конь того, кто обходит мир, возвещая свободу. Невидимка двинулся вперед. Народ обступил его. Ко всеобщему удивлению, сидел он на Патриоте, великолепном коне зятя № 1. С его снежной спины Гарабомбо крикнул:

– Общинники Чинче! Мы состарились, жалуясь и прося! Мы потратили годы в приемных! Год за годом мы молили и не получали ничего! Помещики даже не являлись, когда им назначат. Им назначали трижды, они не пришли. Мы прождали трижды по трое суток! Их не было. Они не пришли бы, прожди мы и три века! Я боролся за то, чтобы отнять у них землю. Я ошибался. Отнимать не надо. Эта земля наша с тысяча семьсот одиннадцатого года. Король дал ее, президент отобрал. Будь что будет, во сегодня ночью мы ее вернем! Общины идут по всему Паско. Никто нас не остановит. Человек все равно умирает… – Он помолчал мгновенье. – Человека не оставляют на семена, как картофель. Так умрем, сражаясь, и никто не оскорбит нашу память!

Он задрожал от рыданий. Наверное, по его лицу катились слезы.

– Это реки! – воскликнул он. – Подземные реки текут из моих глаз! Когда пришли белые люди, реки спрятались! И сказано: прежде, чем мы обретем свободу, вся их вода вытечет из наших глаз. Четыре столетья вы жили во тьме. Но наказанию есть конец. Наши деды были жестоки, они топтали другие народы. Наши бабки входили в разоренные селенья, дуя в легкие побежденных. Сам Париакака, рожденный из пяти яиц, велел, чтоб мы за это отстрадали, но наказание кончилось. Пускай течет вода!

– Плачь, Гарабомбо! – крикнул Кайетанр. – Пускай вода тебя очистит!

Но сам он засмеялся, и смех его был поистине непобедимым.

– Главнокомандующий!

– Здесь! – Де ла Роса по-военному выпрямился.

– Начальник кавалерии!

– Здесь! – крикнул Мелесьо Куэльяр.

– Командиры отрядов!

Отставники застыли, сжав зубы.

– Даю вам полную власть. Распоряжайтесь, как хотите, людьми и лошадьми. Ведите народ! Чинче, Палька и Карауаин встретятся в Айяйо, Андаканче и Чипипате, Мелесьо Куэльяр, займи реку Чукупампа! Я поведу всех от Чинче к Париапаче. В добрый путь!

Пять тысяч человек закричали, разрывая тьму. Все двинулись к назначенным местам: Янайчо, Париапаче и Карауаину, в шести часах ходу. На рассвете должны были встретиться четырнадцать селений. Анчи Роке должен был прийти с Рабочим комитетом. Общинники, трудившиеся на шахтах, составляли отдельный отряд. Все шли до утра. Часов в пять жидкая заря занялась над степью. Конокрад, Скотокрад и их люди ждали в Янайчо.

– Что нового?

– Никто не запаздывает, – сообщил Скотокрад. На нем были брюки, кожаная куртка, ботинки и новый шейный платок.

– А как наш выборный?

– Амадор послал его в Серро, к доктору Мандухалесу.

Доктор Мандухалес, адвокат общины, знал о том, что готовится, но не знал числа. Корасма нес ему эту весть.

Светало, когда Гарабомбо и Мелесьо Куэльяр встретились в Янайчо.

– Ну как, братец?

– Ничего. Я прогнал всех надсмотрщиков.

– Сколько у них коней?

– Пятьдесят.

– А у тебя?

– Сорок четыре.

– А у де ла Росы?

– Сорок.

– А у Травесаньо?

– Тридцать четыре.

– Иди в Парнапачай, Мелесьо. В добрый путь!

(…Всадник старел на глазах.)

Светало. Солнце смело последние редуты мрака. Народ, громко крича, прорвался сквозь проволоку, которую разрезали отставники. Наконец-то ступала община по своей земле! Кони поскакали вслед за Гарабомбо, только чайки и утки с лагун неслись над бескрайней равниной с ними вровень. Иногда всадники спешивались, чтобы схватить надсмотрщика и запереть в загоне. В семь часов появилось наконец бывшее селенье. Народ остановился в трепете. Эти стены, изъеденные ветром, густо поросшие травой, эти заброшенные дома и были прежде Чинче. Развалины, где паслись дикие козы, красноречиво доказывали, что здесь жили люди, изгнанные потом властными хозяевами. Народ шел вперед, всюду встречались руины, а время от времени – отмытые дождем кресты.

К полудню пять тысяч человек – мужчин, детей, женщин – и почти десять тысяч голов скота пришли туда, где собрались поставить новое селенье Чинче. Точно так же поставят в других местах селенья Учумарка и Пакойян! Но где же вестники? На них напали? В самый полдень Кайетано снял шляпу и запел гимн. Все спели гимн до конца, а потом Амадор спешился и поцеловал землю.

– Стройте! – сказал он.

Народ кинулся строить. Все, что надо, припасли загодя – первые хижины поднялись за несколько часов, и они доказывали, что людей пригнала сюда не дерзость, а неодолимая нужда – негде было жить. К вечеру в небо потянулись первые дымки нового селенья. Когда темнело, тут стояли уже сотни хижин, и в старых очагах варилась еда. Даже золу и ту принесли, чтобы доказать, что давно здесь живут.

Стемнело. Спустилась злая, холодная ночь.

Глава двадцать шестая

О том, с какой невиданной пышностью справили свадьбу Великолепного

Лил ноябрьский дождь. Весь день накануне Ремихио с тревогой глядел в небо. Распогодится или нет? Но к вечеру. тучи ушли, и утром светило солнце. Жениха оно застало на ногах. В «Звезде» весело шумели пекари. Часов в восемь жандарм Пас поохладил их радость: субпрефект велел передать, что свадьбу почтит своим присутствием префект, и потому они окажут большую услугу, если не придут. Надо ли цвету департамента знать, из каких низов вышел Великолепный? Ремихио стал спорить; он хотел, чтобы его друзья были в церкви, но Пас деликатно дал понять, что речь идет о добром имени провинции, а лохмотья пекарей омрачат праздник.

– Субпрефект прав, Ремихио. Праздник – так праздник! – вздохнул дон Крисанто. – А со стены можно смотреть, сеньор Пас?

– Я спрошу.

Бракосочетание назначили на двенадцать часов дня. Префекта ждали с минуты на минуту. Крисанто, главный пекарь, жалел, что нет отца Часана, но Пас заметил, что священник тоже сейчас не скучает. Потом он ушел, вернулся с ответом: сержант полагал, что «благолепия ради» пекарям лучше воздержаться, не смотреть со стены. Всяк сверчок!..

– Ремихио теперь не то, что мы. Он из начальства.

– Да, сеньор Пас.

– Вот и сделайте ему подарок, не идите! Он сам-то готов?

Дон Крисанто поскребся в дверь пекарни.

– Пора, сынок.

И те, кто был во дворике, узрели синий костюм, вишневый галстук, лакированные ботинки, большой белый платок. Великолепный, мигая от света, стоял в дверях. Пекари глядели на него в почтительном страхе. Никто никогда не видел такого красавца. Они перекрестились.

– Дай тебе бог счастья! – тихо сказал дон Крисанто.

– Счастья, счастья, счастья!.. – вторил ему Святые Мощи.

– Кто же нам письма будет писать?

– Ничего не изменилось, дон Эрмохенес, – утешил Великолепный и погладил его по затылку. – Разве с женитьбой меняется жизнь?

– Ты ушел в другой мир, сынок. Ты и сам еще не знаешь, но создан ты для другого. Бог дал тебе великую милость!

Он вытер слезы грязным передником.

– Милость, милость, милость!.. – подтвердил Мощи.

Все пожали жениху руку. Сколько раз эти испачканные мукой ладони прикасались к дурачку, когда недуг сваливал его на улице здесь, на столе, где теперь остывал испеченный к пиру крендель, здесь, среди весов и гирь, испещренных: следами желтка и теста, Ремихио писал почти все свои послания. Кто верил в него тогда? Кто прозревал завязь красоты под горбом, о котором Консуэло прорекала, что он «отгниет»?

– Пора, сынок, – сказал дон Крисанто, глядя на солнце.

Было без двадцати двенадцать. Ремихио вышел на тихую улицу. На площади пробовали силу кларнеты и рожки. Синий костюм исчез за углом. Ремихио взглянул на закрытые лавки, где в задних комнатках торговцы укрощали бриллиантином волосы, и направился к церкви святого Петра, убранной травами и бумажными цветами. Без четверти двенадцать он остановился у входа. Кларнет упорно играл в ризнице. Жаль, что уехал отец Часан! Сколько бы он дал за то, чтобы его брак благословил здешний священник! Он поправил галстук и вошел. Перед алтарем мерцали свечи. Зарычала машина. Кто это, префект? Святая Роза и апостол Петр ласково улыбались. Нельзя смотреть на невесту, пока не благословят. Это не к добру. Залаяли собаки, и он узнал голос Имярека. Ему стало не по себе. Зверь не может жить один. Худшее наказание, когда тебя изгонят. Зверь, придумавший смех, нуждается в отклике. Влетел слепень. Послышались шаги, шествие приближалось. Что лучше, счастье или величие? Истинная родина человека – его детство. Перейдя эту границу, ты навсегда становишься важным или подлым. Шум шествия и рев реки слились в невыносимую радость. Он понял, что, если захочет, полетит. А может, стать пчелой? Может, как этот слепень, лететь все выше, выше, выше, пока не опалишь крылья? Может, стать росой, пролиться дождем? Ему хотелось летать. Наверное, он никогда еще не был так счастлив, не знал такой высокой радости. А может, обратиться в слепня? Спина зачесалась, прорезались крылья, получеловек-полуптица заколебался. Кем стать – Человеком или птицей? Он услышал шелест шелка и решил: нет, он останется среди людей, будет жить как все, работать, растить детей, стареть, потом умрет, как все люди. Шелест удалялся. Усталый слепень вылетел на солнце. Он начал читать молитву. А если все ж полететь? Невеста запаздывала. Он снова прочитал «Отче наш» и еще, снова. Смотреть на невесту – не к добру. Он прочитал «Отче наш» еще три раза, не открывая глаз. Невеста не шла-. Он начал «Верую». Сколько времени молился он? Когда он открыл глаза, свет едва брезжил. Было темно. Темно? Был вечер. Вечер? Святая Роза и апостол Петр сурово смотрели на него. Он протер глаза. Был вечер! Он обернулся и увидел пустой храм. Почему никого нет? Где Консуэло? Где гости? Где власти? Где шаферы? Он пошел к выходу. Остановился. Нет, летать он уже не мог. Поздно, не взлетит. Он стал молиться и молился долго, глядя на угол и надеясь, что там появится шествие. Сумерки пятнали его беспомощную надежду, но он молился. И тщетно. Никто не пришел, даже невеста, она хохотала теперь у судьи; ни Сиснерос с женой, ни чета Валерио, ни чета Солидоро, ни чета де лос Риос, они наблюдали из-за штор; ни жандармы, они пили в участке; ни пекари, их не пустил сержант; никто. Солнце сползло в овраги. Жених упорно глядел на улицу, где в последних лучах могла еще появиться невеста, которая до сих пор приводила себя в должный вид, но пустынную мостовую покусывали сумерки. Сколько он ждал? Часы? Дни? Недели? А может, годы?

В горах, где замышляли заговор грозы, сверкнула молния. Рванул ветер. Хлынул ливень на крыши, скрыл колокольню, и паперть, и человека. А может, годы… Вода выбивала дробь на шиферных кровлях. Ремихио уходил, сражаясь с ветром. Перед участком он нарвал букет овдовевших цветов. Ливень хлестал неповинные эвкалипты. На углу, где несколько месяцев назад судья пожал ему руку, даруя тем самым уваженье, счастье и славу, он пошатнулся. Может, годы… И, словно ладонь ливня протиснула сотни дней в щель его рта, лицо его сморщилось, глаза раскосились, щеки обвисли, зубы потемнели. Может, годы… Ливень выбелил синий костюм, изрешетил рубашку, измолотил кожу. Годы! Сквозь стену струй он искал, где дорога из города. «Ремихио!» – крикнул, задохнувшись, дон Крисанто. Он остановился, обернулся было, сломился под тяжестью горба, мигом выросшего на его спине.

И, хромая, исчез в ливне.

Глава двадцать седьмая

О том, как любезно поздравила полиция отважных общинников Чинче

Двадцать восьмое ноября медленно двигалось по пампе, коварно пробиваясь сквозь туман. На всех вершинах стражи смотрели, не едут ли помещики или власти. Никто не ехал. Царила унылая тишина. Что же это? Почему землевладельцы не спешат вернуть свои земли? Общинникам было не по себе. Они ждали сопротивления. Им казалось, что занять землю, не пролив крови, – все равно, что без крови родить дитя. Но Гарабомбо смеялся:

– Не бойтесь! Еще надоест сражаться!

Двадцать девятого – день этот был немощным с младенчества – прискакал Эксальтасьон Травесаньо на гордом коне, названном в честь реки Пальянги, он доложил, что отряд жандармов из Серро перекочевал в Андаканчу и направился сюда. Гарабомбо объехал ряды неподвижных всадников.

– Вот вам!

Он приказал, чтобы все сунули под пончо по тростине. Издали покажется, что это ружья. Скотокрад сообщил, что приближается отряд – лейтенант, сержант, десять жандармов. К полудню отряд добрался до холодных вод Чукупампы. На другом берегу начинались владенья общинников. Дождь хлестал по степи, под дождем бродили ламы, которым не было дела до людских забот, до всех этих инков, царей, вице-королей, президентов, куда менее долговечных, чем бессмертные пастбища.

– Это разведка, – сказал де ла Роса, увидев, что винтовки висят на ремне.

– Они нам машут, – засмеялся Мелесьо Куэльяр, и щеки его зарделись, словно ему одному махали фуражками жандармы.

Лейтенант обернулся к сержанту Астокури.

– Вы их знаете!.. – сказал он, стараясь не выдать своей нерешительности. – Идите поговорите с ними.

Сержант Астокури посмотрел на всадников. Их было много. Эти гордые, мрачные люди совсем не походили на кротких общинников, которых он знал.

– Один, господин лейтенант?

– Да, конечно.

Сержант двинулся вперед; сердце его ушло в пятки, но он размахивал белым платком. Общинники замахали в ответ шляпами и шахтерскими шлемами. Астокури обрадовался, узнав благоразумного Травесаньо, и въехал верхом в реку.

– Что за лошадь? – спросил Подсолнух, направляясь к его кобыле.

– Ты куда, мерзавец?

– Она в меня влюбилась, – сказал Подсолнух.

– К полиции тебя тянет? – съязвил Конокрад, которому надоело это хвастовство. – Стой, морда!.

Лейтенант увидел, что сержанта встретили мирно, и тоже въехал в реку, глядя на холмы, испещренные всадниками.

– Ну что, ребята?

– Пашем, господин лейтенант, – почтительно отвечал Куэльяр.

Лейтенант обвел рукой взъерошенный горизонт.

– Значит, заняли поместья? Рад за вас! Слишком они много себе позволяют! У нас в Перу не поплачешь – грудь не дадут.

Он улыбнулся.

– Ах, хорошо, господин лейтенант! – крикнул де ла Роса и подбросил шляпу в воздух.

– Давно бы так! Это стране и нужно – покончить с кровопийцами!

– Да здравствует лейтенант! – заорал Марселино Ариас, адъютант де ла Росы.

Все подхватили. Никто не ждал от жандармов такой отваги.

– Когда заняли, ребята?

– Мы их не занимали, – вежливо ответил Амадор.

– А помещики жалуются, что вы ограды поломали, заняли тысячи гектаров. Плачут по своему добру! Говорят, на одной проволоке потеряли пять миллионов.

– Это неправда, господин лейтенант! Мы живем тут с давних времен. Взгляните на стены. Новые они? Взгляните на очаги, зола там старая. Мы живем тут много лет. Помещики со зла на нас наговаривают.

– Вижу, – сказал лейтенант, глядя на поросшие травой стены.

– Выпьете с нами?

– Выпью!

Он отхлебнул водки. Все снова закричали.

– А что, господин лейтенант, если мы вам в подарок споем гимн? – спросил Кайетано.

Куэльяр запел первым, хотя и не совсем точно. Лейтенант и сержант взяли под козырек. Жандармы на том берегу вытянулись в струнку.

– Прощайте, ребята!

И под восторженные крики он повернул коня. Они с сержантом переехали вброд Чукупампу, а вскоре часовые сообщили, что отряд направился в Карауаин, обогнул Айгалканчу и спустился мимо Сантьяго-Пампы туда, откуда вышел – в поместье Андаканча.

Полуденное солнце разогнало тучи, двигавшиеся строем к Белым Горам, и на радость общине залило золотом степь. Полиция и та. признала, что требования их справедливы!

– Не видел бы, не поверил, – вскричал казначей Освальдо Гусман. – Ну, не думал я!

– А что? Они тоже перуанцы. Видел их? Индейцы, как мы, – ликовал Армас.

– Значит, верите, что рак свистит? – мрачно спросил Гарабомбо.

– Ты о чем?

– Они не поздравлять, они разузнать приходили. Тактика!

Но карканье это не умалило радости. Землю пахали с песнями, играли на гитаре. Уаманы и Сарате, лучшие музыканты провинции, вступили в спор, отбросив модные песенки. Сарате начали:

Сегодня, двадцать седьмого,

Великий день для общины,

Сегодня, двадцать седьмого,

Общинники забирают

Свои законные земли.

Они победоносно взглянули на соперников, и те, лишь подкрепившись водкой, смогли ответить:

Держитесь, братья Проаньо,

Держись и ты, Ромуальда!

Не будет вам вкусной каши,

Ни молока, ни сыра.

А ты победишь, Гарабомбо!

И молодецки выбили чечетку под восторженные крики. Чтобы выгадать время, братья Сарате продолжили, меняя ритм:

Держись, Матильда! Держись Убальдо!

Не будет вам сыра!

По мерзлой пуне, холодной пуне,

Спешит, Гарабомбо!

Но Уаманы были в ударе. Едва Сарате умолкли, они победно спели:

Я вот пою, танцую,

А ты сегодня заплачешь,

Помепгачек, ох, помещик!

Хватит, повеселился,

Помучал меня, индейца.

Признавая победу несравненных Уаманов, Сарате сняли шляпы, и все запели вместе:

Да, я пою, танцую,

А ты сегодня заплачешь!

Хватит, повеселился,

Помучал меня, индейца!

По приказу Гарабомбо раздавали водку, которую брали, как дань, с торговцев Чипипаты. Народ пахал и плясал. В четыре часа часовые закричали:

– Кто-то едет!

Сумерки ощетинились всадниками.

– Едут, едут!

Песни угасли, зазвенели команды, кавалерия вскочила на коней и за минуты построилась позади Гарабомбо. Но тут раздался крик:

– Это Ранкас!

И часовой подбросил шляпу в воздух.

Да, это община селенья Ранкас, прослышав о подвиге Янауанки, спешила помочь едой и водкой. Посланцы пели. А когда сумерки сменились тьмой, на западе показались лошадки и знамена общинников. Впереди, в красивом пестром пончо, ехал выборный Агапито Роблес.

Огромные звезды усыпали прозрачное небо. Общинники Ранкаса, Янакочи и Янауанки собрались, в большом волнении, вокруг костров. Гости принесли первые новости: двенадцать поместий, двести тысяч гектаров, свободны!

– И «Эль Эстрибо»?

– Дон Мигдонио де ла Торре бежал.

– И Парья?

– Заняли!

– И Кутак?

– Забрали!

– И Масиаса все поместья?

– Да, все.

– И поместья Фернандини?

– Одни мы заняли, из других они сами сбежали.

Семейство Фернандини владело ста тысячами гектаров – Ракраканчей, Киске, Уанкой и Ла-Кинуа. Каждую победу встречали радостным криком.

– А Чакапампа?

– Заняли мы ее, братья! Община уже строит часовню.

– В поместье все изгороди поломали.

– В Киске сорвали всю проволоку.

– А как в «Дьесмо»?

– Тут, братцы, ничего не вышло, – сказал Абдон Медрано. – Доносчики (их имена уже знают) сообщили заранее, и хозяева дали перейти межу, а потом стали стрелять. Пришлось уйти. Скотину надсмотрщики, все стреляя, загнали в реку. Чуть не пятьсот голов унесло!

– Слыхали про Ремихио?

Агапито рассказал о его беде, как посмеялись над ним власти.

Радость поутихла.

– Значит, мы сами не ведали, а им играли на руку?

– Бедный карличек!

– А я еще плюнул!

– Где ж он?

– Пропал.

– Может, спрятался? Стыдно ему показаться на люди. Надо его отыскать!

– Мы всю лощину обшарили.

– А в горах?

– Тоже не видать.

– Мы его поищем. Хоть тут что, а найдем! – сказал Гарабомбо. – Это мы тоже запишем на счет помещикам!

Искать начали с утра, обрыскали горы, но карлика нигде не было. Это в пятницу, а в воскресенье один из братьев Больярдо нашел лакированный ботинок. Поднявшись повыше, в заброшенной лачуге он обнаружил и письмо:

Матушка!

Дон Ремихио говорит, что Вы мне отец. Нет, дон Ремихио говорит, он мне мать. Виноват, голова болит, нет света, а дон Ремихио говорит, что отец мой – он. Ах, все мы напутали, я вспомнил, дон Ремихио – это я!

Ваш Ремихио.

Что бы он ни говорил, а мать у меня есть. Не из воздуха же я взялся! Невеста моя, сеньорита Консуэло, с которой я, увы, незнаком, говорит, что у меня отгниет горб, очень уж я зол на язык. Но я хочу Вас найти, матушка, не потому что я злой, а потому что я Вас люблю.

В это самое время сеньоры пекари, вынув, что напекли, пускают меня переночевать в пекарне, на мешках. Хорошо там, тепло, как у Вас в утробе, когда я еще не был хромым!

Дон Ремихио говорит, Вас по злобе напоили отравой. Скотокрад говорит, если бы не порча, я был бы здоровым и бегал как олень. Или как другой Зверь, который бегает.

Матушка, только полоумный поверит, что его отец – его мать, а я всегда знал, что ты мой отец! Ведь если бы ты была мне мать, ты бы не родила меня хромым. На другой раз посоветую: заметишь, что у тебя в утробе хроменький, прими рвотного. Так с друзьями не поступают!

Папенька, Сова еще недавно и давно выбрал с общиной вместе человека три, чтобы их убили в драке, а потом бы за это убили судью. Я знаю, Скотокрад сказал: ему, бедняге, лучше помереть. Это про меня. Дескать, заждалась меня могила.

Значит, и от нас, хромых и горбатых, бывает польза.

Ах, хорошо в пекарне! Сеньоры пекари дают мне горелый хлеб, а сеньоры торговцы – поломанное печенье. Из. теста делают зверушек, лошадок, львов, баранов, тигров, а я, Вы не поверите, маменька, видел печенье, где зверь с горбом, называется дромадер.

Больше писать не могу, дон Ремихио мешает, все спрашивает, что мне пригрезилось. Пригрезилось мне, папенька, что Вы – моя маменька.

Ваш Сын.

– Его почерк! – сказал Гарабомбо и закусил губу. Ему было Стыдно вспоминать об их последней встрече, которую и встречей не назовешь, потому что по дороге в Чипипату они столкнулись, и Ремихио улыбнулся, поздоровался, а Гарабомбо на него не взглянул.

– Что с тобой, Гарабомбо? – крикнул Великолепный. – Друзей не узнаешь? Или это я теперь невидимка?

И тогда Гарабомбо плюнул.

– У сукиных сынов нет друзей, Ремихио.

Двадцать девятого пришли первые вести о действиях Корасмы и Мандухалеса. Столица департамента ходила ходуном. По горам мчалась весть о том, что общинники снесли ограды во многих поместьях и победоносно обосновались там, где их издавна ждал лишь ужас. На всех площадях люди читали газеты, в страхе или в восторге, кто как. Что-то, неподвластное никакой угрозе, неслось, зажигая самый снег. (Всадник уже был стариком)

Глава двадцать восьмая,

содержащая сон, который Скотокрад не захотел рассказать

Изборожденное рубцами воскресенье пересекло пампу и удалилось. Прежде чем твердо взять власть, декабрь попустил светлый, сияющий понедельник. Люди все шли и шли. На самой заре весело и шумно явились общинники Ярусиакана, а к полудню – гордые победой общинники Роко. Они покончили с беззакониями Риспы, измывавшегося над ними уже полстолетия! Больше того, община Роко не только забрала земли: выборный их, Котрина, бывалый торговец (дважды в год обходил он бескрайнюю пуну со своим товаром – ситцем, горшками, обливными железными тарелками, никогда не проводил в одном селенье больше трех дней и только по просьбе Роко остался там помочь им), итак, Котрина точно подсчитал, что, по вине помещика, общинники за полвека споров отсидели в общей сложности двести пятнадцать лет, восемь месяцев в тюрьме. Понимая, что склочный Риспа вернется с полицией, Котрина решил уничтожить все следы, и община в тот же день начисто снесла усадьбу. Назавтра они. распахали землю, где она стояла. Теперь помещик мог сколько угодно доказывать, что на этом поле был его дом. На радостях выпили водки, ее прислал со Скотокрадом Дон Антонио Роблес, у которого была теперь лавка в Чипипате. В полдень – держать совет лучше под ярким солнцем – главы общин созвали общую сходку. Тысячи мужчин и женщин собрались под знаменем Янауанки. Кайетано был в черном костюме и в белой рубашке, и это означало, что готовится нечто важное. Беспокойные слухи бежали по пампе. Сам Анчи Роке привез газеты, испещренные тревожными заголовками: «Лавина коммунизма в Центральной Сьерре!», «Правительство готовит войска, гражданская война неизбежна». Представительные сельскохозяйственные ведомства требовали немедленного вмешательства. Правительство, по мнению разъяренных владельцев, проявляло прискорбную слабость. Ассоциация овцеводов Перу опубликовала во всех столичных газетах статью на целую Полосу.

Анчи Роке читал медленно, как всегда:

ВТОРЖЕНИЕ В ПОМЕСТЬЯ ПАСКО. Как всем известно, за последнее время в департаменте Паско общинники вторглись в крупные и небольшие поместья. Вину их отягощает то, что они неоднократно сообщали о своем намерении соответствующим властям.

Хотя руководство общины в присутствии префекта департамента подписало соглашение о том, что общинники мирно покинут в субботу, 2-го числа текущего месяца, захваченные земли, соглашение это не выполняется. По-видимому, злоумышленники не намерены его выполнять, что они прямо и сказали делегации, посетившей сегодня захваченную зону.

Беспорядки усилились ввиду излишней терпимости, ибо специальный выборный правительства попускает такую ситуацию. Тем самым вопрос становится все острее, а это может в любой момент породить анархию, последствия которой для страны предусмотреть невозможно.

Правительство прекрасно знает о существовании мятежных планов, знает оно и имена подстрекателей. Однако оно еще колеблется, не решаясь проявить необходимую твёрдость и власть.

Руководство общин и профессиональные смутьяны, породившие эти беспорядки, показали со всей ясностью, что личные и предвыборные интересы для них выше, чем интересы страны и даже чем интересы самих общинников, не говоря об уважении к собственности и к правам, дарованным нашей конституцией, которые по долгу своему защищает Высшая Власть.

АССОЦИАЦИЯ ОВЦЕВОДОВ ПЕРУ выражает серьезную озабоченность и протестует против терпимости, недопустимой в правовом государстве.

Лима, 7 декабрях 1961 года.

АССОЦИАЦИЯ ОВЦЕВОДОВ ПЕРУ.

– А Что правительство говорит?

– Некогда им говорить, они жуют!

Но смех скоро угас, очень все тревожились.

– Грегорио Корасму и нашего адвоката Мандухалеса заставили поехать в Лиму, – сообщил невозмутимый Роке.

– Зачем?

– Никто не знает.

– А у меня Тоже весть, – сказал Скотокрад.

– Какая?

– Майор Боденако уже в Серро.

– Когда же он прибыл?

– Вчера, и с отрядом.

– Боденако… Боденако… Боденако…

Фамилия Гильермо Мясника упала в толпу, как камень в заводь.

– А я. знаю другое, – весело сказал Гарабомбо. – Префект бежал из Паско!

– Префект убежал… префект убежал… префект убежал… – понеслось по рядам.

Кайетано вскочил на Нипороро, буланого коня с живым нравом, которого было опасно седлать, он трижды лягал всадников. Кайетано вскочил на коня, поднял глаза к солнцу и стал объезжать ряды. Ветер лишь подчеркивал его неколебимое достоинство.

– Общинники! Много вестей бродит по нашей пампе. Одни радуют нас, другие пугают. Чего же нам бояться? Кому суждено умереть, умрет где угодно! Что бы ни случилось, мы не отступим, пока нам светит солнце.

Нипороро беспокойно загарцевал.

– Общинники! Не по дерзости решили мы назвать эти поля своими! Нас вынудил голод, который острее шпор. Мы сыты бедою! Довольство причитается нам по праву! Боденако уже в Серро. Плевали мы на Боденако! Завтра мы, быть может, умрем. Так умрем же откормленными!

Он согнулся от смеха.

– Тут много ворованного скота. Мальпартиды и Лопесы забирали стада, которые им пригоняли Альборносы. Я знал дона Мельчора, он красно говорил и стрелял без промаха. Имя селенья Чинче вселяло в людей ужас. Мельчор Альборнос держал здесь стада всех несчастных, попавшихся ему на пути. У него на груди было родимое пятно, похожее на льва, и всякий раз, как он вспоминал тех, кого ограбил, он бил себя в грудь и каялся: «Из-за этого льва я такой злой!» Он плакал. А сколько народу плакало по его вине? Он и его сыновья рыскали повсюду и сгоняли стада в Чинче. Дон Мельчор был выше, чем Гарабомбо! Выше дерева!

Хохот его несся по рядам. Он кричал и смеялся. Нипороро нетерпеливо бил копытами.

– Глава непобедимой янауанкской общины приказывает забрать по корове и по барану на каждое дитя в семье!

Пампа задрожала от криков.

– Хозяев больше нет! Забудьте слово «мое»! Сегодня мы распределим участки, где кому сеять. Алькальды и помощники алькальдов, идите, получайте наделы! Сперва дадите бедным, немощным и вдовам. Нет больше хозяев!

– Земля или смерть! – крикнул тихий Освальдо Гусман.

– Кто-то едет! – сообщил часовой.

Все забеспокоились. На горе Эро что-то блестело.

– Солдаты!

И впрямь солдаты въехали на голую гору и спешились, борясь с ветром. Они медленно разгрузили мулов. Потом стали вбивать колья для зеленых палаток. Все застыли.

– То-то мне снилось… – печально сказал Скотокрад.

– Что же ты видел? – спросил Конокрад.

– Сон, – отвечал Скотокрад. Он не хотел говорить, что снился ему Конокрад, весь в бумажных лентах, и в красных, и в желтых, и в голубых, и в зеленых! Сильный такой, на коне, снега и не замечает. Увидел друга, поздоровался, и раньше, чем он натянул поводья, его конь, по кличке Золотой, а на самом деле буланый, с белой мордой, взял и остановился. Все ж Конокрад исчез за скалой, Скотокрад подождал, и через одно мгновенье оттуда пошли Конокрады – первый, второй, третий, десятками, все высокие, все гордые, все в лентах, все в серебряных шпорах. Они молодцевато загарцевали по пампе. Какой же из них настоящий? Скотокрад проснулся в слезах.

Глава двадцать девятая

О том, как общинники Чинче узнали, что Гарабомбо начисто исцелился, и о том, как они остались глухи к мудрым советам субпрефекта

Вторник, среда, четверг прошествовали сквозь ливень. О снеге и речи быть не могло. На дорогах тонули даже Конокрадовы кони. Да, вовремя поставили хижины! Штурмовые отряды так и торчали на Эро, на высоте в пять тысяч метров. Холод гнал их вниз, больше трех часов они простоять не могли. Да и все они выдерживали только двое суток, потом их сменяли отряды из Серро-де-Паско, а они уходили туда, чтобы немного очухаться. А в пятницу к общинникам приблизились жандармы на конях из Учумарки, которых узнал Подсолнух. Еще метров за триста народ узнал толстого субпрефекта Валерио в сопровождении военных.

– Офицеры!

Солнце сверкало на касках. Ехали пришельцы шагом. Чайки, гонимые ветром, летели на горные озера. Кайетано дал знак, десять членов Совета двинулись вперед и остановились в ожидании. Субпрефект помахал им рукой. Общинники сняли шляпы. Конь субпрефекта стал на месте.

– Общинники! Я к вам от правительства! Станьте кругом! Кто из вас будет говорить за всех?

Отведя рукой черное пончо Кинтаны и синюю куртку де ла Росы, Гарабомбо вышел вперед. Неровные ряды заколебались. Гарабомбо прошел несколько шагов и стал, расставив ноги.

– Я за всех, сеньор.

Солнце светило на толстые щеки субпрефекта. Он беспокойно дергался, зеленые шинели оставались невозмутимыми.

– Вы меня слышите? Я хочу говорить с теми, кто у вас главный, Кто главный? – кричал субпрефект.

Он не видел человека, стоявшего в трех метрах от его коня! Не видел! Народ окаменел от страха. Его не видно!

Кайетано пошел было вперед, отирая лоб. Гарабомбо удержал его знаком и сделал еще один шаг.

– Не видят его!

– Быть не может!

– Да ты что, не веришь? Не видят!

Толпа все сильнее трепетала.

– Я буду говорить за всех, сеньор, – спокойно и тихо сказал Невидимка.

Субпрефект заморгал и через мгновенье длиной в месяцы узнал его.

– Как живешь, Гарабомбо? Ты что, тут главный?

– Никто тут не главный, сеньор, я ото всех. Говорите со мной.

Его увидели! Толпа перевела дух и с радостным облегчением, и с печалью. Видят! Гарабомбо сделал, что обещал: он исцелился! Теперь никому их не победить. Значит, все правда: «Меня не исцелят ни знахарь, ни колдун. Я вылечусь, когда вы будете смелыми. Я вылечусь, когда встану во главе вашей конницы!» И вера, которая тверже скал, выпрямила их.

– Поздравляю тебя! – уязвленно проговорил субпрефект. – Хорошо ты меня надул с этой школой!..

Гарабомбо осторожно улыбнулся. Субпрефект заговорил официальным тоном.

– Общинники! Я прибыл, чтобы сообщить вам, что ваши власти договорились с правительством. Выборный общины и доктор Мандухалес подписали соглашение с представителями лимских властей. Вас не выгонят силой, вам дадут мирно уйти. Выборный и адвокат обещали, что община очистит территорию за семьдесят два часа. Приношу мои поздравления! Правительство со своей стороны обещает решить земельный вопрос. Помещики согласны передать вам часть своих пастбищ. Правительство пришлет экспертов, которые вникнут в ваши нужды. Все разрешится мирно. Выборный правительства даст вам даром белье, продовольствие и прочие необходимые вещи. Вас просят об одном: очистить захваченные земли. Уходите спокойно! У вас трое суток. Войска здесь только для того, чтобы смотреть, как вы уходите.

Лицо Гарабомбо стало серым, как пуна. Кайетано и весь Совет окружили его.

– Корасма не смел такого обещать!

– Да, – кивнул Кайетано. – Кто давал ему право?

Лишь тогда Боденако, неподвижно смотревший на горизонт, пробормотал:

– Читать умеешь?

– Да, майор.

Вилли, по прозвищу Исполнитель, сунул руку в карман зеленой шинели и вынул конверт.

– Тогда читай!

Гарабомбо открыл письмо, поглядел на него и стал читать.

– Читай вслух!

Гарабомбо поднял раскосые глаза, в них было смущение. Ветер скреб его огромные уши. Он решился на унижение.

– Я вслух не умею, майор! Я только про себя, – сказал он и все же похвастался: – А есть у нас такие, которые как хочешь читают. Маргарите!..

Крепкий парень с медным лицом и густыми волосами подошел к нему;

– Читай!

Парень поглядел на мрачное лицо майора. Солнце отсвечивало от автоматов, субпрефект нервничал.

– Не умею!

Он умел! Он, единственный в Чинче, кончил школу в Серро-де-Паско, но от страха у него отшибло память. Эдильберто де ла Роса, дрожа и бледнея, выхватил у него письмо.

– Я прочитаю!

Он узнал закорючку Корасмы и размашистую подпись Мандухалеса и стал читать, что они, «…сознавая серьезность ситуации, сложившейся в департаменте Серро-де-Паско, и стремясь избежать насилия, приняли обещание правительства назначить комиссию для изучения и решения сложных сельскохозяйственных проблем данной местности». Представители янауанкской общины в свою очередь обещали уйти с занятых земель за 72 часа, считая с момента, когда политические власти провинции сообщат о соглашении общинникам. Правительство же со своей стороны…

Все побледнели. Гарабомбо вскочил на коня и крикнул:

– Давали вы такую власть Корасме и адвокату?

– Не согласны!

– Повесить выборного!

– Ничего не– знаем!

– Предали нас!

Майор Боденако выхватил пистолет.

– Говорите правду! – сбивчиво начал субпрефект. – Эти сеньоры приехали к вам издалека. Уйдете вы или нет?

– Не уйдем! Не уйдем! Не уйдем!

Гарабомбо почтительно снял шляпу.

– Видите, сеньор субпрефект, община не согласна.

– Раз-вернись! – скомандовал майор.

Субпрефект побледнел. Голос его стал мягче, словно он умолял.

– Общинники! Я как верховная власть провинции советую вам: согласитесь! Правительство вошло в ваше положение. Вас не просят, чтобы вы ушли сразу. Вам дают трое суток. Никого не накажут. Даю честное слово!

Все молчали.

– У вас дети, жены! Стоит ли платить жизнью за кусок земли? Что тут растет? С майором Боденако шутки плохи. Вспомните селенье Ранкас! Они оказали сопротивление и потеряли все. Зачем это вам?! Вы трудились годами, не рискуйте же ради минутной прихоти! Поймите! Мы ни за что не отвечаем, мы выполняем. приказы!

Майор Боденако поднес к губам черный свисток. Отряд развернулся. Гарабомбо услышал, как у многих стучат зубы.

Педро Марсело, только что женившийся, еще безбородый, вышел вперед. Он дрожал.

– Правда, братцы! Сеньор субпрефект говорит верно! Уйдем по-хорошему! Зачем нам то, что было в селенье Ранкас?

Гарабомбо захлестнула ярость, и он крикнул:

– Почему ты говоришь за нас, Марсело? Хочешь уйти, уходи один. Не зови нас. Так и скажи: «Ухожу!»

Субпрефект погрозил ему рукой.

– Гарабомбо, если что случится, ты один ответишь. Если кто умрет, мы тебя расстреляем!

Гарабомбо снял пончо, свитер, грязную рубаху, рваную сорочку и, голый до пояса, ударил себя в крепкую грудь:

– Стреляйте! – Он повернулся к всадникам: – Занять места!

Кони рванули. Майор опять увидел под пончо какие-то чертовы выступы. Ружья? Он в упор поглядел на де ла Росу. Тот был в форме. Предатель!

– Отступай! Соединимся наверху!

Жандармы, натянув поводья, взлетели на гору. Остановились они высоко на Уагропате. Теперь между ними и общиной лежали тысяча метров суши и недоверия.

Глава тридцатая

О том, как Грегорио Корасма узнал, что адвокаты до добра не доведут

На склоне Испака показалось пятно. Оно росло, то были лошадки, и вскоре общинники узнали черную шляпу с обвисшими полями, ее носил Корасма. За ним ехали восемь общинников Испака, все в толстых пончо. Кричащая и спорящая толпа утихла и стала ждать. Выборный соскочил на землю, он был забрызган грязью, измучен, почти что стар.

– Ну, выселять нас не будут!

Никто ему не ответил.

– В Паско полно военных. Прибыли отряды из Оройи, из Уанкавелики, из Уанкайо и Уануко. Ни въехать, ни выехать. Хотели нас сегодня выселять. Доктор Мандухалес добился подождут.

– Кто дал тебе право это подписывать? – крикнул Гарабомбо.

– Они хотели сегодня напасть. Приказ, чтобы не нападали пришел в двенадцать. Не выселят нас силком!

– Кто дал тебе право это подписывать? – снова спросил Гарабомбо.

– Адвокат наш придумал, это такой ход.

– Какой еще ход? – криво улыбнулся Кайетано.

Женщины подходили ближе, собирая камни. Корасма растерялся.

– Да они объявили осадное положение! Префект Корсо сбежал. Всем заправляют военные. Теперь вместо префекта полковник Маррокин. Я сам видел: идут, и с пулеметами. Доктор Мандухалес говорит, надо уйти, пока они не уберутся. Потом мы вернемся! Уберутся они, мы и придем.

Гарабомбо трясло от злости.

– Что для тебя народ, игрушки? Что, по-твоему, люди работу бросили ради прогулки? Сколько мы лет их уговаривали?

– Если мы уйдем, мы не вернемся, – сказал бледный де ла Роса.

– Доктор Мандухалес говорит, если не уйдем, кровь польется.

– Его кровь или наша? – крикнул Мелесьо Куэльяр. – Когда это адвокаты проливали кровь?

– Предатель ты!.. – И Гарабомбо плюнул.

Корасма быстро повернулся, глаза его сверкнули, он схватил хлыст, но подумал и гордо сказал:

– Я трое суток не сплю! Если община думает, я ее предал, что мне тут быть? Не согласны, так я ухожу. Выбирайте другого!

Никто не ответил. Он растерялся.

– Я вас не обманывал, на место это не лез. Вы меня выбрали по доброй воле. Я вам служил. Состарился от хлопот. День и ночь ездил по пампе, уговаривал. А к чему? Чтобы меня оскорблял вор?

Он кинулся на Гарабомбо, ударил его по лицу, и они, сцепившись, упали на землю. Тут их огрел хлыстом Амадор Кайетано.

– Стойте! На нас полиция смотрит, сукины вы дети! Каждую минуту могут напасть.

Старуха Сульписия подняла камень, и другие женщины подходили к Корасме с камнем в руке. Гарабомбо увидел страх на ненавистном лице, обрадовался было, что враг умрет, но крикнул:

– Нет! Не сметь!

Венец ненависти остановился над головой Корасмы.

– Нет, Сульписия! – повторил Гарабомбо и выплюнул зуб. Хуже будет. Давайте пошлем еще кого-нибудь.

– Другого выборного! – крикнул общинник из Чулана.

Корасма опустил голову.

– Выберем, выберем!

Кайетано тут же сказал:

– Предлагайте имена!

– Травесаньо! Эксальтасьон Травесаньо! – закричали все.

Травесаньо не двигался, пока шла свара, но сейчас принялся поправлять шляпу. Спускались сумерки.

– Травесаньо, Травесаньо!

Кайетано сказал:

– Эксальтасьон Травесаньо, выбрали тебя!

Сумерки огласились криком. Травесаньо снял шляпу.

– Хорошо, только у меня условие.

– Какое?

– Возьмем другого адвоката! Я Корасму знаю. Он не предатель. Он верно служил нам. Мандухалес его обманул.

Корасма поднял глаза, полные слез.

– Не надо было такого брать. Он обманул Корасму. Он его провел. Это не первый раз. На него нельзя положиться. Одной общине он выиграл тяжбу, а что было? Запросил больше денег, чем и земля-то стоила! Они не могли заплатить, а он наложил арест на ихние вещи. Вышло хуже, чем раньше!

– Другого! Другого адвоката!

– А кого? Нас никто защищать не захочет, – задумался Корасма.

– Хенаро Ледесму, – предложил Кинтана.

– У него звания нет!

– Есть, – сообщил Анчи Роке. – Община Янаканчи платила за его учение.

Так оно и было. Через несколько дней после того, как Хенаро Ледесма, бывший тогда алькальдом в Серро-де-Паско, произнес пылкую речь на похоронах убитых общинников селенья Ранкас, он увидел, что в муниципалитете переменили замки. В тот же день его взяли и отвезли в Уануко, в тюрьму. Когда он вышел, в жалкой комнатушке гостиницы «Франция» его ждало сообщение от инспектора Искьердо о том, что ему запрещается преподавать историю в местных школах. Общины как раз начинали готовить свои требования, им не хватало адвокатов. Ни один настоящий адвокат не взялся бы защищать людей, из-за которых ты неизбежно становился врагом крупных помещиков. Тогда Фортунато Эррера из Янакочи сказал, что Ледесма – почти адвокат.

– Ему осталось работу защитить.

– Ноль равен нулю…

– Община могла бы платить за его ученье. Как вы?

В тот же день они пришли к Ледесме и спросили, согласен ли он.

– Да мне еще год нужен.

У нас целый век не было адвоката. Что ж нам год не подождать?

Корасма встал. Он вытер кровь со рта, надел черную шляпу сел на коня. Вскоре тьма поглотила его.

– Кто за то, чтобы взять адвокатом Ледесму?

Подняли руки почти все.

…– Значит, чтобы без промаха!

– Он важный человек, начальник!

Усач погладил усы.

– А если он алькальд?

– За алькальда – десять тысяч.

Усач вздохнул.

– Только давай поскорей!

– На лету подстрелим!

– Хорошо, вот тебе тысяча. Остальное, когда сделаешь.

Де ла Роса указал на солдат, грозивших с Уагропаты.

– Здесь мы мало защищены. Спустимся в лощину Путака.

– Тут опасно, горы. Конница ничего сделать не может!

– Хорошо! – одобрил Травесаньо. – А пока спустимся! – и крикнул: – Мужчины – в Путаку, женщины – по домам!

Они отпустили поводья. Ледяной ветер выбивал слезу. Начали спускаться. Внизу что-то двигалось. Полиция?

– Янаканча! – радостно крикнули часовые.

Чуть дальше тоже двигался кто-то, это были общинники Роко. Толстый Котрина, их выборный, пошел навстречу, размахивая бутылкой.

– Я думал, вы в лагере! Что случилось?

– Да уж кое-что!

– А куда вы?

– В лощину спускаемся, поговорить.

Котрина извлек заржавевший револьвер.

– Мы тут, и мы с вами! Что надо?

– Бутылку твою!

– Просим!

Они вошли в лощину. Котрина нырнул вглубь, поискать пещеры; часовые принялись собирать помет. Разожгли огонь, вскипятили воду в жестянках. У общинников Роко были сахар, хлеб и творог. Янаканча раздавала маис и вяленое мясо. Ожидая снегопада, приготовили соломы, чтобы не замерзнуть ночью. Власти поднялись в пещеру. Да, одеяла прихватили не зря, будет снег!

Когда Травесаньо все рассказал, Котрина промолвил:

– Да, предали вас! Этот Мандухалес истинная скотина. А что ж ваш выборный?

– Поверил! Ну, мы его сменили!

– Это хорошо. Не в игрушки играем!

– А срок-то идет…

– С утра другие поедут в Паско просить, чтоб не трогали.

– Допросятся?

Ветер выл, как пес, увидевший привидение.

– Что ж мы не посоветуемся? – сказал Кайетано.

Они уселись, вынули кожаные мешочки, тыковки с известью, роздали хрусткие листья. Одеяла взяли не зря, будет снег. Ветер хлестал неподвижных стражей. Пустили по кругу бутылку; потом принялись Молча жевать коку. Прошло больше часа, когда Травесаньо сказал:

– У меня горчит!

Над угасающим пометом шипели летучие мыши. Старый Басилио Вивар сообщил:

– И у меня горчит! Быть беде!

– И у меня добра не предвещает! – сказал, как ни было ему тяжело, Мелесьо Куэльяр.

Но попозже Хуан Борха воскликнул:

– У меня хорошая!

К полуночи Руфино Осерко сообщил:

– И у меня хороша, честное слово! Ничего не будет!

Они продолжали жевать. Уже светало, когда Освальдо Гусман произнес:

– Совсем хороша!

Гарабомбо вздохнул:

– Выпить бы…

– Это можно, – сказал Травесаньо.

Гарабомбо выпил и встал поговорить с верными людьми: Элеутерио де ла Росой и Флоренсио Трухильо.

– Седлайте коней!

Они повиновались, не спрашивая.

– Где Конокрад?

– Пришел с общиной Роко.

– Разбудите!

Они пошли в пещеры, где под соломой, сжавшись в комок, спали люди, и разбудили Конокрада.

– Что там у вас? – спросил он, протирая глаза.

– Седлай! – сказал Гарабомбо.

Конокрад натянул пончо, ушел и вернулся с красавцем конем.

– Проедемся на Уагропату!

Пампу убелил снег. Они поднялись по склону. Лагерь был почти не виден. Они спешились и отпустили лошадей попастись.

– Я вот что думаю, – начал седой от инея Гарабомбо.

– Что?

– Солдаты из Лимы на такой высоте не могут. Воздуху им не хватает. Без коня они никуда не годятся. Может, уведем у них.

– А если пристрелят? – тихо спросил де ла Роса.

– Часовые сидят в палатках. Холода не выносят!

– Как же мы уведем? – спросил Конокрад.

– Это уж тебе знать. Поговори с приятелями! Не боишься?

– Ладно, пойду. Давайте шкуры!

Они расседлали коней и вынули из-под седел овечьи шкуры.

– А на что они?

Конокрад засмеялся.

– Овцами нарядимся, нас и не тронут!

– Как бы не подстрелили! – беспокойно сказал Элеутерио – У солдат всегда часовые. Берегутся они.

Гарабомбо понял, что де ла Роса падает духом.

– Останься при конях. А мы дальше пойдем.

Они проползли по снегу триста метров.

– А часовых и нет! – сказал Конокрад, завидев пятно сбившихся вместе лошадок.

– Привязаны они?

– Нет, на свободе.

Конокрад пошел туда, издавая странные звуки. Кони навострили уши, забеспокоились, потом присмирели.

– Братцы, – говорил им Конокрад, – у меня плохие вести! Эти люди, которых вы возите, карательный отряд. Днем они нападут на нас. Они хотят нас убить. Вы меня давно знаете. Мы землю не забирали. Это помещики ее забрали. Вы знаете и Лопесов, и Мальпартиду, и Проаньо.

– А что такое карательный отряд? – спросил Подсолнух.

Конокрад почесал за ухом.

– Ну… это…

– Что такое карательный отряд? – не отставал конь.

– Это… такие люди, в форме…

– А что такое форма?

Гарабомбо спокойно жевал коку.

– Они одинаково одеты, все как один…

– Значит, и мы в форме?

– Не дури, Подсолнух. Вечно ты выдумываешь! Много я терпел, но сейчас не до шуток.

– Ты сам начал. Объясняй!

– Это люди, которые карают от имени правительства.

– А что такое правительство? – не отставал Подсолнух, наклонясь к траве.

Конокрад совсем извелся.

– Это те, кто правит. Главные.

– Они знают, где пастбища, где водопой, когда грози опасность?

– Нет, не совсем…

– Не понимаю!

– Прошу тебя, Подсолнух! – взмолился Конокрад. – Не до шуток теперь!

– А ты мне объясни! Я не человек, мне надо понять.

Гарабомбо и Трухильо тревожно переглянулись. Назойливость Подсолнуха грозила все провалить. Конокрад обливался холодным потом.

– Карательные отряды убивают тех, кто забрал чужую землю.

– А что значит «чужая»?

Конокрада никогда не выспрашивали так дотошно. Он беседовал с лошадьми попросту – как пройти, где встретиться; а сейчас к Подсолнуху уже прислушивались другие кони.

– Если землю забрать…

– Земля свободна, – возразил Подсолнух. – Пампа никому не принадлежит. Я пасусь где хочу!

– А вот хозяин твой заплатил шестьсот солей за то, что ты натворил в Учумарке! Ты пасся там без спросу. Я видел, тебя заперли в загон, – сказал Конокрад, радуясь, что прищучил наглого коня.

– Я туда пошел за Травкой! Она в меня влюблена. Да и другие… – Подсолнух блаженно заржал. – Тогда и я был в нее влюблен. Вот и пошел. А то б меня в жизни не словили!

– Да поскорей ты!.. – сказал Гарабомбо.

– Поплачет он у меня, гадюка! – ворчал Конокрад. – Поймают, выкрадывать не стану!

– Ну, что же ты? Объясняй!

– Заткнись, гад!

– С какой стати? Я не знаю, почему вы, люди, вечно все запрещаете. Видел ты, чтобы лошади запрещали?

– Может, им есть хочется… – вздохнул неповоротливый Рузвельт, – потому и убивают!

– Ты что, сбрендил? Они людей не едят.

– А тогда зачем убивать? – не унимался буланый Рузвельт.

Конокрад изо всех сил пытался унять и растерянность, и ярость. Хлебнув из бутылки – ее протянул Гарабомбо, – он немного оправился и объяснил, что творилось в поместьях. Он рассказал, как выгоняли на улицу, как поджигали дома, как измывались. Потом он подробно поведал о том, как общины вернули себе землю.

– Чтобы вы не думали, что я вру, – сказал он, – вот вам свидетель. Звездочка!

Подошла красивая лошадь со звездой на лбу.

– Видела ты или нет, как выгоняли людей из Чинче и Учумарки? Видела, как они спали под открытым небом?

– Видела.

– Помнишь, нам повстречался Гусман, и он плакал, потому что мансанедо забрал у него шерсть, когда он проезжал через Учумарку?

– Помню.

– Не забыла, как в Пакойяне пеон висел три дня подряд?

– Не забыла.

– Мы ничего не знали, – сказала Красотка. – Нас обманули!

– Я думал, это ученья, – сказал Пингвин, вороной конь с белой мордой, которого все очень почитали.

– Это не ученья, лошадки. Они хотят на нас напасть!

– Что же делать? – спросил Пингвин.

Остальные молчали. Пингвин был умнее всех. Его всегда слушались.

– Видите склон? Там лощина Путака. Если вы пойдете за мной, они не смогут передвигаться. На такой высоте люди с берега беспомощны.

Ненастье не утихало. Пингвин двинулся вниз по склону.

– Минутку! – сказала Звездочка, глядя на Гарабомбо и Трухильо. – Я хочу пригласить вот их на мое торжество.

– Ты о чем? – спросил Конокрад. Спорить он не хотел, но дрожал от нетерпения.

– Я насчет скачек, – скромно сказала Звездочка. – Я и в прошлом году всех перегнала на карнавале.

– Хорошо, придем, – обещал Конокрад. – Но ты поспеши! Будем болтать, не на скачки они придут, на поминки.

– Иду, иду, – радостно сказала лошадь, но тут тревожно заржал белоногий конь. Конокрад пошевелил ушами. Это всегда успокаивало его друзей, но сейчас ничего не вышло. Тогда он заржал. Теперь и другие кони забеспокоились. Беседа грозила обратиться в спор, кто кого перержет. Конокрад поцеловал землю, потом – свои сложенные пальцы. Наконец белоногий успокоился и пошел за остальными.

– Что это у вас? – спросил Гарабомбо.

Конокрад смущенно объяснил, что год назад он уговорил коней из Пакойяна идти с ним в Уарас. Белоногий был из них. Конокрад всегда продавал их хорошим хозяевам, которых хвалили собственные кони, но тут какие-то жулики его обошли, и белоногий попал к плохому человеку. Конь не забыл, что его полгода били и морили голодом. Но сейчас он все-таки послушался – не ради безответственного Конокрада, а ради общины!

Глава тридцать первая

Правительство предупреждает: будет применена сила!

Общинникам Серро-де-Паско дается срок в 72 часа

Сегодня вечером мы беседовали в участке Пакойян с майором Пио Фальконом, которому поручено провести любыми средствами выселение общинников, завладевших землей, из-за которой ведется тяжба.

Фалькон признает, что ситуация предельно серьезна.

Лагерь находится в пуне, 4300 м высоты (на 800 метров выше, чем захватчики). Холод очень сильный.

Отсюда видны общинники верхом на конях. По-видимому, они собираются стрелять под покровом темноты.

Полиция подтверждает, что у общинников есть конница под командой отставных сержантов, размещенная по правилам стратегии.

Ситуация настолько опасна, что некоторые помещики (в том числе – инженер Пабло Сальмон, главный управляющий поместья «Пакойян») были вынуждены увезти семьи в Лиму.

Мы решили дойти до захваченной зоны, но положение оказалось столь напряженным, что майор Фалькон, пытавшийся нас отговорить, сказал, что слагает с себя ответственностъ.

ПЕРЕГОВОРЫ О ПЕРЕМИРИИ

Сегодня в 8 часов вечера должны начаться прямые переговоры между общинниками и помещиками при посредничестве доктора Уго Калье, заместителя директора Управления по делам индейцев Центральных районов Перу.

Решение это принято сегодня на встрече крестьян и землевладельцев, которая имела место в кабинете префекта Мигеля Корсо.

Общинники настаивают на том, что земли принадлежат им по закону, так как у них есть права, дарованные в 1711 году, в то время как помещики полагают, что доводы эти неверны и права на землю принадлежат им.

Руководители Федерации общин встретились сегодня в Лиме с представителем правительства доктором Эрнаном Геринони; встреча продолжалась 45 минут.

Геринони обратился к ним с просьбой, чтобы они приказали захватчикам уйти с занятых земель в течение 72 часов, и предупредил, что в противном случае их выселят силой, а зачинщики будут преданы суду.

(«Экспресс», Лима, 1 декабря 1961 года)

Глава тридцать вторая,

которая докажет, что солдаты нуждаются в пище, питье и друзьях совсем как мы

Плохая погода навязывала перемирие. Кроме часовых, которые стерегли новых коней, никто почти и не выходил из палаток. Дождь лил, лил и лил. Солдаты ругали и общинников, и помещиков. Снег падал, падал и падал. Солдатам было очень трудно. Женщины их жалели.

– Бедные они, бедные! Не могут они тут! Мерзнут!

– Это мы бедные, нас сменить некому.

– У нас крыша есть, еда…

– Один маис.

– А чего тебе еще надо? С каких пор ты мясо ешь? От баранины зубы выпадут!

Общинники зорко следили за всеми их передвижениями, ничего не упускали. Гарабомбо спал в седле. Каждое утро он, во главе своих людей, совершал объезд. Сегодня, проезжая по Андаканче, он увидел. высокого, красивого коня.

– Что-то очень хорош… Остановить!

Трухильо и де ла Роса прицелились во всадника. Невысокий крепкий человек испугался карабинов.

– Стой! Ты откуда?

– Я обратно еду.

– Как зовут?

– Конверсьон Валье.

– Значит, ты и есть хваленый надсмотрщик?

Человек съежился в седле.

– Слезай!

Он слез, дрожа.

– Не убивай меня, Гарабомбо!

– Откуда ты меня знаешь?

– Тебя все знают.

Гарабомбо улыбнулся, не скрывая гордости.

– Обыскать карманы!

Де ла Роса и Трухильо обшарили его, нашли какую-то мелочь и большой конверт.

– Что это?

– Письмо.

– А в нем что?

Де ла Роса повернулся, чтобы ветер не мешал, и стал читать.

– Это пишут из поместья Пакойян в поместье Учумарка, – угодливо сообщил надсмотрщик.

– Что пишут?

– Что Пакойян кормил их неделю, а теперь должна Учумарка. Пакойян сегодня еще пришлет еды, а завтра уже нет.

– Так…

– Девятьсот человек, на них сколько уходит! Полстада съели. Вы подсчитайте, – говорил Валье.

– Конь слишком, хорош для помещичьего прислужника.

– Это не мой. Это хозяина.

– Он только мне' подойдет, – засмеялся Гарабомбо, – начальнику конницы!

– А как же письмо? Куда его? – спросил де ла Роса.

– Подотрите им зад! Значит, не будет Учумарка кормить. Пускай хоть передохнут с голоду! Пленника отведите в Путаку, в распоряжение властей!

Дальше Гарабомбо поехал один. Через пол-лиги ему повстречался Конокрад. Они поздоровались. Гарабомбо попросил Конокрада передать Кайетано весточку. И они попрощались.

– Эй, Гарабомбо! – позвал Подсолнух.

Но Гарабомбо удалялся. Подсолнух сердито заржал.

– Видно тебя, так друзей не узнаешь! А я вот помню, что с тобой было у Андаканчи.

– Этот коняга меня уморит! – сказал Конокрад, поднимая руки. – За что мне такое наказание?

– Вон что? А мне легко тебя тащить? Не нравится со мной, отпусти меня на волю!

– Чего ты все врешь да измываешься?

– Я правда видел, он чуть не утонул в речке. – Подсолнух наклонился напиться из лужи.

– Как так?

Подсолнух весело заржал.

– Угнал он скот из поместья Чинче…

– Вор у вора украл!

– Он неопытный! А я, помню, возвращался из Учумарки, со свидания, и вижу – он хочет перейти Андаканчу. Была зима. Воды, конечно, много, а еще двое и он вот хотели перегнать скот! Ах ты, бедняги! Пятнадцать коров утонуло.

– Скотокрадом не всякому быть!.. – засмеялся Конокрад.

– И еще я видел…

– Давай рассказывай.

Но тут подъехали рысью Блас Валье и Марселино Ариас.

– Я этих кобылок знаю, – похвастался Подсолнух, прядая ушами. – Просто сохнут по мне! Все лошади из Учумарки по мне сохнут.

– Господи! – закричал Конокрад. – Что ты все врешь?

Повалил снег. Стемнело, прошла ночь, рассвело. Солдаты глядели вниз, на дорогу, но провиант им никто не вез. Так прошло все утро. Они ждали. Нет и нет! Под вечер несколько человек спустились к общинникам. Теперь лил дождь. Трое солдат доорались до хижины, где Сульписия как раз варила картошку, и поздоровались:

– Добрый день, сеньора.

Сульписия чуть не закричала.

– Да вы не бойтесь! Мы по-хорошему!

Старуха с удивлением на них глядела. Она никогда не видела близко солдат из штурмовых отрядов. Солдаты эти тем временем подошли ближе, мигая от света.

– Тяжело тут у вас, сеньора. Льет и льет!

– Худо вам, значит.

– Два дня не ели. Очень нам худо, сеньора. Помещики забыли про нас. Богатый бедного не поймет. Начальство пьет и ест, а мы хоть перемри.

– Не продашь нам маису? – вежливо спросил капрал.

Сульписия смущенно улыбнулась.

– Мы заплатим.

На его ладони сверкнули медяки.

– Есть у тебя маис?

– Есть.

Другой солдат тоже показал монеты.

– Ты бы нам кипяточку продала!

Он вынул из котомки термос. Дышал он с трудом.

Сульписия засмеялась:

– Вода для всех. Ее грешно продавать!

– Тогда подари.

– Давай твою миску.

Солдат засмеялся. Сульписия положила полную тарелку вареного маиса и картошки, а в термос налила горячей воды. Все потянулись к картошке. Сульписия дала им сыру. И спросила, пользуясь, случаем:

– Что ж вы такие плохие? Зачем нас выгоняете?

– Мы следим, и все. Нет приказа вас выселять.

– Так мы же на своей земле. Мы никого не трогали. Что о нас гонят?

Солдат обмакнул картофелину в тыковку с перцем.

– Мы не распоряжаемся. Мы люди подневольные, сеньора Мучаемся, и все.

– За что нас гонят? – настаивала. Сульписия.

– Не будут вас выселять. Мы завтра уходим. Две недели тут мучаемся! Устали.

– А вернетесь когда?

– Совсем уходим. Не вернемся. Наш полковник не хочет к помещикам подслуживаться. Он сам теперь считает, что земли ваши.

– Обманываете меня?

– Да Христом-богом! Завтра и уйдем.

– Сколько я вам должен, сеньора? – спросил капрал.

– Чего там, маису немножко!

Он не настаивал.

– Спасибо, сеньора.

И они исчезли под дождем.

Сульписия побежала рассказать властям. Немедленно собрали Совет, чтобы обсудить новости.

– Это ловушка. Не верю я, что они уйдут, – говорил де ла Роса.

– А что? – говорил Мелесьо Куэльяр. – Им и впрямь не вытянуть. Декабрь – хуже некуда.

– День и ночь льет, – согласился Травесаньо.

– Чего мы спорим? – сказал Гарабомбо. – Уйдут – так уйдут. А нет – так нет.

Через три дня часовые сообщили, что солдаты разбирают палатки. Да, уходят! На помещичьих лошадях и реквизированных мулах они переправили свое имущество в Тамбопампу, где их ждала колонна грузовиков. Уходят! Никто их не сменил. Общинники сторожили целую неделю, но солдаты не вернулись. Победа! Анчи Роке сообщил, что отряд ушел в Сан-Педро-де-Кахас, там тоже заняли земли. Гарабомбо был прав: можно сторожить хутор, но никакое войско не сдержит сразу пятьдесят, сто поместий! Следы босых ног, испещрившие центральные поместья, уже не стереть никому. Общины победили! Декабрь умирал, как и родился, в снегах и в холодных дождях. Первого января выборные постановили устроить невиданный пир. В десяти очагах жарили целиком чистопородных овец. Что им теперь! Пили, ели, плясали до упаду. Никто больше не заберет у них эти печальные поля. Победа! Начинался январь. На Новый год Уаманы сложили песню о победе.

Глава тридцать третья

Неполный текст прошения, которое послал Ремихио Пречистой Деве Марии

Никто его больше не видел.

Вечером пекари узнали, что свадьба – просто розыгрыш, который придумали сильные, чтобы повеселиться. До утра ходили они с факелами по всей Янауанке, днем обошли Янакочу, Чипипату, Роко и Уайласхирку. Узнали о беде и общинники Чинче. В припадке покаяния они обрыскали высоты Мурмуньи, где Освальдо Гусман будто бы видел беднягу, но никого не нашли.

Однако бродил он где-то там. Ибо именно он – вернее, оставшийся от него огрызок – раньше всех заметил штурмовые отряды в день 2-го марта. Он увидел сверху первый отряд. Сознание вернулось к нему еще раз, и он догадался, куда они идут. Быть может, он хотел предотвратить бойню? В кармане у него всегда были карандаш и бумага. Там нашли и последнее его письмо. Дождь подразмыл его, но все же текст прочитать удалось:

Всемилостивая Матерь, Начальница наших войск, Покровительница армий! Хотя я и не вправе писать такому высокому начальству, но ничего не поделать, потому что справа от левой стороны я вижу штурмовой отряд, он едет в Чинче.

Дорогая Марикита!

Ремихио, как думают многие, – дитя воздуха, а сам я думаю, дитя своей матушки, без имени и без фамилии, разве что по недосмотру, докладывает:

что отряд едет, чтобы устроить в Чинче новое кладбище;

что в таких случаях Твои крестнички утверждают, будто стотысячная статья нашего собрания веселых шуток, называемого также Конституцией или проституцией, говорит так: если общинники, ссылаясь на какую-то там бедность, поднимут бунт, штурмовая гвардия может заменить им тюрьму могилой…

ЧАЙКА ПРОЧЕРТИЛА ПРЯМУЮ ПО ГОРНОМУ ОЗЕРУ.

…что в следующей или в предыдущей статье, не знаю, очки потерял, да ладно, всегда я в накладе, указывается: если существующее кладбище недостаточно просторно и не вместит всех мятежников, командир отряда волен основать новое, поближе к воде, чтобы потом умыть руки…

что при работах этих, направленных к украшению местности, народ предоставляет землю, а отряд – мертвых…

что в Чинче есть кладбище, без калитки, но кладбище…,

что земля Чинче ни в коей мере не годится для этих усовершенствований, предусмотренных Конституцией…

По камням Гапарины, за надсмотрщиками Пакойяна, ехали отряды. Ремихио понял, что прошения ему не кончить, и заковылял к дороге.

– Стойте!

– Посторонись, вшивый! – крикнул ему кто-то.

– С каких это пор простой солдат тыкает главнокомандующему?

Он стоял у них на пути и высокомерно улыбался.

– Что это за козявка?

– Дурачок, господин лейтенант.

Ремихио нагнулся. Он взял камень. Он шагнул вперед.

– Убрать! – приказал лейтенант.

Солдат скосил его из автомата. Тут и подтвердилось, что вылечить его было невозможно: ему снесло череп, и вместо мозгов у него оказался кустик герани.

Глава тридцать четвертая

ПАСКО ПОД КОНТРОЛЕМ ВОЙСК

Подходят подкрепления

Город Серро-де-Паско со вчерашнего вечера находится фактически на осадном положении, ибо военная и политическая власть передана полковнику Луису Маррокину Куэто, временно исполняющему обязанности префекта.

Правительство направило в помощь префекту майора Гильермо Воденая, чтобы он в сотрудничестве с префектом сдерживал любые волнения, которые могли бы возникнуть на сегодняшний день.

Воденай командовал войсками, которые действовали во время событий в Ранкасе.

Тревожное ожидание царит в городе уже третий день, с тех пор как прибыли подкрепления от полиции Уануко, Уанкайо и Хаухи, особенно же оно усилилось сегодня, когда Движению в защиту общин запретили митинг.

Согласно полученным сведениям, полиция реквизировала в Янауанке лошадей и мулов. На вопрос «Экспресса» полковник Маррокин Куэто отвечал, что ничего об этом не знает.

Префект Мигель Корсо находится в столице. Хотя префектура Серро сообщила, что он уехал по состоянию здоровья, семья его, проживающая здесь, опровергла эту версию.

Фелипе Леркари, президент Ассоциации овцеводов, говорит, что ситуация обостряется со дня на день, так как общинники не уходят с занятых земель, а власти ничего не делают, чтобы их изгнать.

(«Экспресс», 10 декабря 1961 года)

Глава тридцать пятая

О том, как в старину полагали, будто люди приходят обратно на пятый день после смерти. Об этом мы и напишем

В давние времена, когда человек умирал, тело его не трогали пять дней. За эти дни душа улетала, сказавши «сио!», словно маленькая мошка.

Тогда люди говорили: «Она ушла к Париакаке, нашему творцу и повелителю». Однако многие полагают, что в те времена Париакаки еще не было, и душа отправлялась наверх, в Яурильянчу. И до тех пор, когда появились Париакака и Каруинчо, души эти являлись в Яурильянче и в Уйчиканче.

Еще говорят, что тогда мертвые приходили обратно на пятый день. Их ждали яства и пития, которые готовили, чтобы почтить пришельца. «Вот я пришел», – говорил мертвый, когда возвращался. И он предавался радости с родителями и братьями. «Теперь я живу вечно, никогда не умру», – говорил он.

Из рассказов индейцев кечуа «Боги и люди Уарочири», собранных Франсиско де Авилой, около 1598 года.

А 3 марта 1962-го…

– Нет уж, прости, карнавала мне не забыть, сколько я с кумушками повеселился! Мы начинаем карнавал с пятницы, тогда поздравляем всех своих кумушек, ну и пьем. Потом, в субботу, Скотину славим, готовим ее клеймить, солью кормим, чтобы перетерпела, когда прижгут железом; и опять пьем. В воскресенье дарим детишкам по два, по три сосунка; чтобы они целый год растили; и пьем. В понедельник уже клеймим и ходим друг к другу; и пьем. Во вторник самый карнавал, ряженые ходят, бычки; и пьем. В пепельную среду каемся, что столько нагрешили, пили, плясали, в раздаем всем, кто пройдет, жареное мясо. То-то и беда – полковник Маррокин явился до среды и застал меня пьяным. Да уж, прости! Спал я, где жил, в Париапаче, и вдруг колотят в дверь. Вышел я. Максимо Трухильо и Эксальтасьон Травесаньо мне говорят:

– Дон Мелесьо, идут войска.

А самих трясет.

– Что тут поделаешь! Подождем, пока рассветет.

– Лучше я пойду скажу Гарабомбо, – говорит Травесаньо.

Пошли они в Парнапачай. Я думаю: «Да, не повезло! Так нас и накроют, пока спьяну спим». Еще не рассветало. Я натянул сапоги и приказал:

– Петронила, давай поскорее завтракать.

Она дала мне чашку отвара, миску маисовой каши. Тут стало светать. Я выпил отвар и все молчал. Сын мой Эстебан привел коня, гнедого, по кличке Куцый, у него хвоста не было. Я вышел, стал седлать, а конь печальный такой:

– Ах… – говорит.

Я его похлопал так ласково по спине, а он плачет и плачет.

– Ах, ах!..

– Что с тобой, Куцый?

– Ах и ах!..

Никак не успокоится. Слезы по морде бегут.

– Что с тобой, друг?

Он голову повесил и вздыхает.

– Полиция…

– Какая полиция?

– Такая…

Тут подходит жена.

– Мелесьо, видела я дурной сон. Не суйся ты ни во что!

– Какой сон-то?

– Что тут у нас повсюду жандармы. Целый амбар. В мешках, вместо маиса, маленькие такие… И в сундуке, и в горшках, всюду!

– Мало что во сне увидишь!

Я кончил седлать Куцего.

– Когда вернешься?

– Может, и не вернусь.

Поехал я в Курупату. Там очень много червей, называются куру, они заползают скотам в печенку, очень их мучают. Много там этих куру, потому и назвали: Курупата. Ехал я час. Эксальтасьона и Трухильо нет и нет. В Янаичо вижу, бежит Освальдо Гусман.

– Дядя Мелесьо, из Пакойяна уже все ушли.

– Где солдаты едут?

– С трех сторон: сверху, через Учумарку и через Чинче.

– А больше их нету?

– Есть.

– Поехали!

В Айгалканче встретили мы еще восемь человек верхами; значит, всего нас десять. Еще через пол-лиги видим: Ловатоны – Максимо и Эдильберто.

– Дон Макси, куда коровок гонишь?

– Как это куда? Ленты повязывать! Забыл, что ли? Карнавал!

– Слушай, Макси, говорят, солдаты наверху!

– Пошли!

И стало нас двенадцать. Повстречали мы пьяного Скотокрада, лицо в пыли, на шее ленты бумажные; стало тринадцать. Повыше встретили и братьев Больярдо, вот и шестнадцать. А сверху идет народу видимо-невидимо!

– Это кто такие?

– Штурмовой отряд.

Я слышать о них слышал, а не видал.

– Что будем делать, дядюшка?

– Защищать наши земли!

– Согласен, – смеется Скотокрад, – только с одним условием.

– Каким это?

– Не хочу обновки портить. А вдруг не убьют? Мертвым ничего не надо, а живым покрасоваться хочется!

И то верно! Сняли мы вязаные фуфайки, положили под седло. А солдаты эти идут и в свисток свистят. Ну, это я вам доложу, хоть помирай! Девятьсот свистков, и все разом! Прямо дрожь берет. Пройдут, остановятся, посвистят, опять пройдут, опять свистят. Мы ждем. Метров за триста я стал махать шляпой.

– Сеньоры солдаты, с чем пожаловали?

Они все свистят и рассыпаются цепью.

– Стойте! Зачем убивать? Все уладим по-хорошему.

Свистят, свистят и свистят. Офицер поднял обе руки, солдаты разделились на два крыла и пошли вперед.

– Поджигают!

Да, они поливали дома бензином и поджигали. Ветер дул, хижины так и занялись.

– А люди?

– Сгорят!

– Нет, выходят! Молят их на коленях!

– Стройся в три ряда! Кто верхом – вперед! Кто пеший – за нами!

– Спасибо, хоть лошадь не моя, – смеется Скотокрад.

Не хотели мы, а охали. Солдаты швыряли бомбы. Я раньше не знал, что бывают слезоточивые газы. Всюду дым.

– Братья, пришла пора умереть за нашу землю! Пока дым, ничего не видно, нападем на них!

– В атаку! – крикнул Маседонио Ариас и выругался по-индейски. Он всегда так, перед дракой бранится.

– Вперед! – крикнул Мануэль Кристобаль.

Мы поскакали вперед и напали на них. Они нападения не ждали. Раздались выстрелы. Когда рассеялся дым, я увидел первых мошек. Когда человек умирает, у него изо рта вылетает голубая мошка и говорит: «сио!»

– Сио! – свистнула мошка по имени Освальдо Гусман.

Верных коней – Золотого, Брыкуна и Нипороро – прострелили навылет. Золотой был на самом деле буланый, с белой мордой, очень хороший конь, шести лет. Брыкун был каурый и сильно лягался.

– Сио! – свистнула мошка Максимо Ловатон.

– Сио! – свистнула очень маленькая мошка.

Мошки свистели, Гапарина пылала. Они подожгли сотни хижин. Ветер раздувал пламя. «Сио, сио». Мы поскакали вверх по склону. «Сио, сио».

– Зачем они напали? Зачем, жгут? Ух, жарко мне! – крикнул Марио Куэльяр.

– Да и я не прочь с ними схватиться! Вперед!

– Это вниз?

– Вниз!

Мы на полном скаку слетели вниз. Нет, половина доскакала, а другая полегла на склоне! Кони брыкались, просили их пристрелить.

– Жарко, не могу! – кричал Ариас.

Его коня убили, но он вовремя спрыгнул. Лучший пращник из Гапарины пошел вперед, вращая свое оружие. Тогда выстрелили в него.

– Сио, – свистнула его мошка.

– Сио, сио, сио, – свистнули еще три.

– Ах! – вздохнул мой конь и упал, ногу мне подмял.

– Куцый, что это ты? Куцый?!

– Сио, – просвистела мошка, которая в ту пятницу плясала с моей племянницей Росарио.

Двое солдат увидели, что я встать не могу, и пошли ко мне. Я пробую выбраться, никак! А он штык заносит. Ну, я с горя ударил его ногой, шпора на ней. Он лицо закрыл и отскочил. Темно уже, всюду кричат, люди и кони умирают.

– До свиданья, Мелесьо, – вздохнул Куцый.

А я ему ответить не смог, еще один солдат подходил. Но тут я выбрался, коня поцеловал – он не слышал, он уже умер, и Травка, и Боров, и Соловый. Борова так назвали, у него глазки были свиные, а вообще-то он очень шустрый. Ему что изгородь, что скала, что река – все одно. Когда его хозяин напьется, он прямо летал через стены. А Травка – та кроткая, как овечка. Послушная. А Соловый – лихой конь, молодец!

– Сио, – свистнула маленькая круглая мошка, похожая на Алехандро Хинеса.

Я схватил солдата и через тучи этих мошек понес его вверх, на Мурмунью, чтобы сбросить вниз. Он меня бьет, а я себе иду, иду, иду.

– Да стреляйте вы, братцы! Стреляйте, миленькие!

– Патроны кончились! – отвечают ему солдаты и отходят, а на них сыплются удары бичей.

Я все иду, иду, иду. Он заплакал.

– Прости меня, сеньор!

С высоты я посмотрел, как горит Мурмунья. Поднял его и чувствую, у меня изо рта летит мошка.

– Сио!

Был я у себя, в Гапарине, старался скотину успокоить, а тут вижу, соседка моя, Фауста Травесаньо.

– Сосед, войско идет!

Я ничего не отвечаю.

– Бумаги спросят или перебьют нас, как в селенье Ранкас? Могут они нас убить?

– Войско – это войско и есть, кума.

– Давай хоть скотину спасем!

Мы сгоняли наши оба стада, когда прибежал молодой Ханампа, весь дрожит.

– Алехандро Кальюпе, солдаты так и валят! Обманул нас Гарабомбо! Теперь все умрем.

– Чего ты? У нас права. Мы чужую землю не занимали.

Поднималось солнце. На дороге в Тамбопампу показался всадник, качается.

– Это кто?

– Он раненый.

– Пьяный он!

Максимо Трухильо едет, орет, веселится. Лицо в муке, голова в траве в какой-то.

– Слушай, дон Максимо, ты солдат не видал?

– Где это?

– Наверху.

– Выпить нету?

– Я не шучу, Максимо. Они идут с гор, все жгут.

– Это мы мигом! Я человек военный. В армии служил, сражаться научен. Никто не может напасть без объявления войны.

– Матерь божия! Да вот они!

Солдаты спускались по склону.

– Бежим-ка лучше! – сказал Ханампа.

– Еще чего! Это я мигом. Сейчас поговорю с товарищами по оружию. Переговоры, братцы, переговоры!

Он вынул пестрый платок. Солдаты медленно шли.

– К вам обращается бывший товарищ по оружию! Поговорим спокойно, братцы! Как положено, по всем правилам! – Он пошел к штурмовому отряду. – С вами хочет говорить сержант кавалерии! Ветеран! Стойте, ребята!

Они покропили на хижину Ханампы. Солома была старая.

– Да стойте вы! Где это видано жечь дома мирного населения? Что, устава не знаете? На гражданское население не нападают. Что с вами, братцы? Вы правила уважаете или нет?

Его прошили пулями. Ханампа заплакал.

– И нас так убьют! Что мы против них можем?

Тогда Скотокрад понял единственное, что открыл ему Речной Старец: «Ты умрешь, когда тень будет белой». Тень белая! Летучая мышь летела в ярком свете. Вот оно! Мертвые давно ему являлись, порасспросить, как идут дела. Приходили они голодные. Он всегда припасал им еду. Они так и кидались, но все зря. Они ведь зря едят, у них все вываливается через дырку в горле. По этому признаку их и можно узнать. Они ели, а он им рассказывал, как и что. Но последнее время, больше месяца, они присядут, и все, ничего не слушали. Если он начинал им рассказывать, как все хорошо идет, они глядели в землю, словно им это ни к чему. Теперь он понял: они ждали, когда он будет с ними!

Солдаты перешли к другой хижине. Они с трудом дышали и от страха, и от тяжелого оружия.

Старуха Сульписия упала на колени.

– He жгите мой домик, бога ради! Я тут зерно держу. У меня больше ничего нету!

Солдаты полили крышу бензином и подожгли. Солома буйно горела. Сульписия стонала. Начали лопаться маисовые зерна. Выскочили обожженные кролики. Старуха узнала тех, кого угостила, и, как ни была она слаба, ярость опалила ее сердце. Она вцепилась в куртку капрала.

– Я тебе дала поесть!

– Прочь отсюда!

– Я дала тебе маису, а ты жжешь мой дом. Тогда плати! Или отдай картошку! Плати, такой-растакой!

– Брысь, старуха поганая!

Но она кричала и бранилась, пока старая мошка не свистнула: «Сио…»

Солдаты перешли к дому Нестора Гутьерреса, В хижинах остались только старики и дети. Уже час, как Скотокрад прошел по селенью и сказал, что Мелесьо Куэльяру в Гапарине нужны люди. Жена Гутьерреса опустилась на колени.

– Не жгите, ради господа! Мы старые. Мы уже не можем работать. Последний раз дети нам помогли снять урожай.

И это я видел во сне: Леандро-Дурак принес письмо от тех, снизу. Я их знал, они были из Туси, а потом скотоводы в Чинче подрались и убили их. Они мне уже говорили, что главные, с того берега, скоро пришлют очень важную весть. И кого же эти главные выбрали? Леандро-Дурака! Кто Ж мне доверит? Так и вижу во сне: приходит он, садится есть и не здоровается. Еда вываливается, а он все ест. Так в кашу въелся, что письмо из рук выпустил. Вот беда! Оно полетело к двери, а там его ветер унес. Я за ним, но нет, унес ветер. Так я из-за Дурака ничего не узнал.

– Сио, сио, сио, – свистнул ткач, которого я видел в Пакараосе.

На вершине Мурмуньи появился Гарабомбо, едва дыша, весь в крови. Он показал на разбросанные тела.

– Трусы! Почему вы оставили нас одних?

– Мы ничего не видели, Гарабомбо!

– Не видите, что вся Мурмунья горит?

– Ничего мы не видели!

Он глотал небо открытым ртом. Опять затрещали выстрелы.

– Стреляют, – сказал он и встал. – Будем биться?

– Будем.

– Так будем или нет? Говорите правду! Хотите бежать – не держу.

– Будем.

– Строй-ся!

Тогда за нашей спиной показалась еще одна шеренга солдат.

– Руки вверх!

Я не знал, что это такое, и еще я не знал, что у меня изо рта летела голубая мошка.

– Чего ты столько ешь?

Дурак покатился со смеху.

– Думаешь, внизу есть не хочется?

Из этих его слов я вывел, что должен запастись едой, с вечера, раньше, чем лечь, я ставил еду под кровать. Сперва ничего, а потом стала она куда-то деваться. Проснусь – нету. И мясо, и каша, и картошка, и початки маиса. Значит, кто-то их уносит к себе.

Конокрад бросился на землю и посмотрел на небо, где уже летали ястребы. Стреляли поменьше. Может, пули кончились? Он ощупал тишину, встал, полез на Мурмунью. Наверху его затрясло – вся Гапарина пылала. Сотни домов исчезли в дыму! Ветер чуть не сдул с него шляпу. Под Уагропатой собралась конница общины.

– Сио… – просвистел один скотовод из Янайчо, с которым он как-то поспорил из-за цены.

– Сио, сио… – просвистели две незнакомые мошки. Конница общины готовилась к новой атаке!

Он увидел каску на голове Мелесьо Куэльяра. Продвигаясь к ним, он взглянул влево, где несколько всадников оберегали женщин и детей, и почти сразу вправо, где от Юмпака, судя по блеску оружия, шел эскадрон, чтобы отрезать отступление.

– Они, гады, убьют женщин и детей! – закричал он.

Ему ответило предсмертное ржанье, и он увидел среди камней коня по кличке Леденец. Он пошел к нему. Конь пытался скатиться на обагренную траву, где лежали Задира и Красавец. Конокрада он узнал, тот погладил его по холке. В стороне Юмпака опять стреляли. Неужели они способны убивать женщин и детей? Он снова полез на Мурмунью и ясно увидел сверху, как движется эскадрон. Он ударил ногой, как копытом. Кони отвечали ему тревожным ржаньем. Он все бил ногой. Из лощины вышли Подсолнух, Пингвин, Травка, еще какие-то кони и мулы, он их не знал.

– Что случилось? – спросила Травка.

– Солдаты убивают и жгут, подружка. Идем защищать нашу землю!

– Она не наша. Пусть защищают, если хотят, ее хозяева.

– Да их убили, Травка! – сказал Подсолнух.

– Я думала, они спят.

Тут они услышали жалобный плач, какие-то дети шли и плакали.

– Это не Ханампы? – встревожилась Травка. Ее хозяин жил рядом с Ханампой. Она знала все радости и беды, все удачи и горести этой семьи.

– Ая-я-я-яй!.. Ая-я-я-яй!.. Папеньку нашего убили. Ая-я-я-я-я-я-яй!.. Маменьку убили.

Они очень медленно шли и медленно плакали.

– Ну, это уж слишком! – вскричал Подсолнух.

– Да! – сказала Травка. – Идем! Надо на них напасть! Командуй!

– Мало нас, – сказал Подсолнух. – Позовем других!

Они заржали и забили копытами. Дети прошли. Яростное ржанье приблизилось. Вскоре собралось почти пятьдесят лошадей, все больше оседланных. Конокрад не решился спросить, где их хозяева.

– Сио, сио, сио! – просвистели три толстые мошки и одна поменьше, кажется – новый ризничий из Чинче.

Годились не все, пятнадцать были ранены. На самой вершине Гром упал. Конокрад посмотрел на лагерь, отделенный теперь от беглецов. неполными пятьюстами метрами.

– Один справлюсь! – крикнул Подсолнух и поскакал вниз.

Конокрад улюлюкал, пришпоривая Патриота. За ними, стуча копытами, неслись кони. Вихрь налетел на солдат. Те уронили от удивления автоматы. Кони, с яростным ржаньем, окружили их. Подсолнух укусил одного капрала, тот убежал, громко крича.

– Что там?

– Где?

– Вот там!

– Лошади на солдат напали.

– Сбесились! – в ужасе и гневе кричал какой-то сержант. – Бешеные!

– Сбесились или нет, стреляй!

Отряд распался надвое. Нас зажали с двух сторон. Мы спустились к дороге. Я знал все скалы, ущелья, изгибы, ручьи. Они заставили нас нести первых убитых, и мы тащили десятерых. Я посмотрел в открытое-лицо Освальдо Гусмана, казначея, оно было залито кровью. Тогда я вспомнил, как он собирал деньги: «Давайте на раненых, на передачи!..» Ты собрал себе на похороны, дон Освальдо! Было три часа. Я почувствовал что-то мокрое под пончо. Мы различили Тамбопампу.

– Это кто такие?

– Сио, сио, сио.

– Пленные из Чипипаты, полковник.

– Сио, – просвистела мошка, вся в бумажных лентах.

– Провести сквозь строй!

– Сио, – свистнула мошка, она была мне должна барана.

– Раздевайсь!

Я подумал: только жена видела тебя голым. Еще рано, еще светло. Солдаты встали двумя рядами. Какой стыд, Маседонио. в твои-то годы, и соседи увидят тебя нагишом!

Со всех сторон спускались солдаты. Я посмотрел на мертвых, сложенных у дороги. За столом сидел и пил настоящий полковник, Маррокин. Я говорю «настоящий», потому что с тех пор, как я командую конницей, меня в Чинче тоже зовут полковником. Но это неправда!

– От них не убежишь, – сказал Конокрад, кусая травинку. Стреляли все ближе.

– Дорогу перекрыли, – сказал Конокрад, припадая ухом к земле.

Гарабомбо взял под уздцы лошадь Окасо Кури и медленно, просто не вытерпишь, повел ее к хозяину.

– Слушай, Окасо!

Невысокий, морщинистый человек с изъеденными кокой губами подошел к нему, не покидая своего одиночества.

– Кури, мы живыми не уйдем, а вот этот должен пересечь горы. Понятно? Что хочешь, а помоги ему перейти через Ла-Вьюду. Любой ценой, но чтобы остался жив. – Он обернулся. – Уходи, Дон! Сам видишь, даю тебе последнюю лошадь. Она хорошая. Кури тебя переведет через пуну. – Гарабомбо засмеялся. – Он у нас вообще-то свинья, но через горы тебя переведет.

– Гарабомбо; я бы хотел…

– Не доводи меня! Садись на коня, спасайся!

Конокрад засмеялся.

– Чего ржешь, дурак?

– Вчера я долг отдал. Ох, знал бы!..

Гарабомбо повернулся к своим.

– Дороги перекрыты. Наш друг должен что-то есть. Отдайте ему все.

Они сунули руки под пончо и вынули картошку, которую там держали, чтобы не остыла.

– Перчику возьмите, – улыбнулся Конокрад.

Стреляли все ближе. Пришелец сел на коня. Даже по запаху было слышно, как он боится.

– Постой-ка, дон!

Кури и пришелец остановились. Гарабомбо долго на него смотрел.

– Вот так! – Он засмеялся. – Хотел тебя запомнить, мы уже не свидимся.

– Гарабомбо, я тебе обещаю…

– Ладно, не болтай! Ты не вернешься, дон. Попробуй спастись!

Конокрад все улыбался.

– Со мной много чего бывало, – робко сказал он. – Обо мне можно написать. – Он засмеялся. – Не забудьте скажите, что я холостой.

– Кури, ты мне жизнью ответишь, – сказал Гарабомбо.

Кури прощался с ними взглядом. Пришелец хотел обнять Гарабомбо, но тот его оттолкнул.

– Не слышишь, стреляют? Спеши, так тебя перетак!

Полковник, настоящий полковник Маррокин, спросил:

– Почему вы его так стережете?

– Он командовал у них конницей, господин полковник.

– Почему не убили сразу?

– Не знаю, господин полковник. Стреляли, стреляли, только лошадь упала.

Тут явился солдат, которого я ударил шпорой в Курупате, показал свою гадкую рану и забрызганные штаны.

– Вот что он сделал, этот гад, господин полковник!

– Обыскать!

– У него нет ни ножа, ни ружья, господин полковник.

– Как зовут?

– Мелесьо Куэльяр, сеньор.

– А «полковник» где, трам-тарам? – поправил меня сержант и хлестнул по лицу.

Пленный дернулся. Маррокина обожгла ярость, из-за этих сволочей его ребята даже не завтракали! Помещики обещали и еду, и коней. А где кони, где еда? Тоже хорошие гады! Сумерки метались в пламени хижин. Спокойствие пленного выводило полковника из себя. Пленный этот был крепкий, лицо открытое, глаза большие, кожа очень светлая. Ни ростом, ни цветом он не походил на общинника.

– Разоблачайся!

Пленный не понял.

– Раздевайся, гад! – перевел сержант и снова хлестнул его по лицу.

Пленный снял рубаху, остался в грязной сорочке. Она облепила его на ветру, как статую.

– Штаны снимай!

Мелесьо Куэльяр смутился и посмотрел на полковника.

– Живо, живо! Пошевеливайся!

Он снял дешевые черные штаны, снял носки, остался голым. Когда он нагнулся, чтобы все сложить, выпали три монеты, две грязных, одна новая. Солнце засверкало на новой, стреляли все ближе.

– Ремень! – попросил полковник.

Сержант снял с себя портупею. Полковник подошел к пленному. Ветер выл. Мелесьо Куэльяр умирал со стыда. Полковник размахнулся. Пленный согнулся вдвое. Второй удар оставил на спине лиловую борозду, третий обжег живот, четвертый – шею, пятый – плечи, шестой и седьмой неспешно повторили предыдущие, восьмой и девятый предпочли грудь. Начиная с десятого он ничего не чувствовал. Кровь текла по его груди, по животу, по бедрам. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать!

– Будешь знать, как нападать на армию! – крикнул, задыхаясь, Маррокин. Санитар поднес ему баллон с кислородом. Солдаты удивлялись. В его годы, на высоте 5000 метров! Вот это командир! Куэльяр открыл глаза. Горизонт качался. В траве мерцали монеты. Три соля как-никак! Они ему были нужны. Он нагнулся и взял один. Ноги у него подкосились, он упал на колени и пополз к другим двум. Тогда его пнули в бок, и в грудь, и еще, и еще.

– Нет, какой цинизм! Какое бесстыдство! Дикари вонючие! Их бьешь, а они о деньгах думают! Из-за этих гадов гибнет Перу! Всех бы их расстрелять, сукиных детей!

Полковник Маррокин бил ногами безжизненное тело.

– Успокойтесь, господин полковник! Тут мало воздуху!

– Эти гады никогда ничего не поймут. Ни добром, ни злом. Это наша гангрена. Я бы их… – Майор Рейносо остановился, хватая воздух. – А, чертова высота! Чипипата на проводе, господин полковник! – сказал он, хмурясь. Новости были плохие.

– Сио, – свистнула мошка, которую, говорят, любила моя кума Мечита.

– Сио, сио, сио, – свистнули три мошки из Гарапаты.

Наконец он понял! Он умрет в Гапарине! Ярость грязной водой хлынула в его сердце. Зачем они жгут и убивают? Скотокрад посмотрел на мертвую Сульписию: она лежала в луже крови, но смерть не изгнала кротости из ее открытых глаз. Наконец он понял весть! Он ведь и это видел: ехал во сне по пуне, совсем такой же, даже страшно, и вдруг показалось селенье, где река – как в Янауанке, дома – как в Янакоче, площадь – как в Мичивилке, жители – как в Тапуке. Чтобы убедиться, он пришпорил коня, но, словно он нес проклятье, и люди, и скот, и дома куда-то укатились. Хуже того: земля стала, как сито, вся в дырках, а из них повалило пламя. Он похолодел, словно труп, и понял, что ему не унять пламя, питающее пламя. В полном ужасе он попытался затушить его своим пончо. Земля быстро замерзала. Пламя убегало! Когда он проснулся, руки у него были опалены.

Мрачная тьма спускалась на усталых солдат.

– Сулили мясо, а кукурузинки, гады, не прислали! – ворчал один из них, совсем измочаленный.

– Они не виноваты, – сказал Сиксто Мансанедо. – Индейцы, сволочи, перехватили письмо из Пакойяна. Мы в Учумарке не знали, что с позавчерашнего дня наша очередь! В усадьбе вас ждет хорошее угощенье!

Они спустились по скалам, уже обросшим мхом ночи. Холод кусал сквозь шинель. Пленные шли покорно и молча. Показались кони, пирамиды винтовок, какие-то люди. В усадьбе было неспокойно.

– Дозор из Портачуэло явился, господин майор.

– Потери есть?

– Один тяжелый, десять ранены легко, господин майор.

– А эти откуда?

– Пленные из Гагарины, господин майор. Те, кто сопротивлялся.

– Провести сквозь строй, вожаков – окунуть!

– Пошли!

Пруды, в которых купается скот Учумарки, были почти не видны. Люди пошли вперед, страх и холод одел их в одинаковые одежды. Послышались всхлипывания и кашель. Не выпуская автоматов, солдаты окунали голову Пабло Валенсуэлы. Гарабомбо разозлился.

– Так нельзя! – крикнул он. – Я в армии служил, был сержантом, устав знаю! Солдаты не мучают гражданских!

– Это кто разговаривает?

– Я, сеньор.

– Какого тебе черта нужно?

– Я служил в армии. Мы пленные, так с нами и обращайтесь! Нас как учили? Если на войне возьмешь врага, чилийца там или эквадорца, говори с ним по-хорошему, допрашивай по-человечески, корми, постель приличную дай, чтобы не хулили Перу. А мы…

– Заткнись! Вот дикарь наглый! Да как ты смеешь? Какие же вы солдаты? Вы воры, уголовники! Приказано с вами покончить начисто. Думаешь, кто-нибудь будет против?

– Я против!

– Значит, так и помрешь.

…Зоркий Глаз нажал на курок. На восьмисотую пятницу с того воскресенья, когда он вернулся из армии, пуля настигла Гарабомбо. Удивленный последним удивлением, он открыл рот, но не закричал. Перед смертью он увидел крутые горы, бурную реку, цветистый убор пампы. Он сполз с коня. Ураган почувствовал, что руки его разжались, и остановился. Какой-то миг казалось, что всадник, упираясь в стремена, склонился к самой воде, чтобы сорвать небывалый цветок метров на пятнадцать ниже по течению. Потом он сломился и рухнул вниз. Он еще увидел гнилые доски моста, вопиявшие о беззаботности властей и хозяев, и час, когда он познал свою жену, и запуганный взгляд покойного тестя, и летучих мышей в Хупайканане, и допризывников под палящим солнцем, и уходящего вдаль торговца, и Бустильоса в Лиме, и тюремную парашу, и лишенных земли стариков, и светлые глаза дона Гастона, и знамена общинников, гордо вступающих в поместье, и третью школу в огне, и свою ногу, застрявшую в стремени, а потом он канул во тьму. Второго выстрела он не слышал и никогда не узнал, что в час беды его Ураган, несправедливо считавшийся норовистым, остался стоять, подняв, уши, и вел себя благородно, как и подобает коню, которому цена по меньшей мере пять тысяч.

– Остальных построить! – скомандовал сержант. – Расстреляем.

– Не убивайте! – заплакал кто-то.

– Стройся!

Солдаты медленно строились. Подошел надсмотрщик, роздал жареную свинину, горячий чай.

– Дети у меня! – плакал тот же голос.

– Готовы?

Солдаты устало прицелились.

– Готовы?

Снова раздался плач.

Тогда и пришел лейтенант Каррисалес, без каски, в порванной форме, в золе.

– Что тут такое?

Сержант отдал честь.

– Приказано их расстрелять, господин лейтенант.

– Кто приказал?

– Я, господин лейтенант.

– А какая сволочь тебя научила расстреливать пленных?

– Они сопротивлялись, Напали на нас. Мы так, нарочно. Попугать их!

– Это почему нарочно? Их надо пострелять! Разрешите, господин лейтенант! На что они, господин лейтенант? – просил тощий солдат, весь в чирьях.

У лейтенанта Каррисалеса задрожали губы.

– Зачем их пугать, несчастных? Немедленно отпустить!

Тощий солдат по-прежнему целился, другие тоже.

– Не слыхали?

– Они напали на нас сзади, господин лейтенант! По уставу можно.

Сержант попытался его успокоить:

– Вы слишком добрый, господин лейтенант. Вы уж простите, но вы на этой службе недавно. А я тут служу пятнадцать лет. По всей сьерре бывал. Я их знаю. Через три месяца, ну, через три года, опять на нас нападут. Змеиные яйца давить надо!

– Господин лейтенант, пожалуйста! – просил тощий, целясь из автомата. Лейтенант Каррисалес выхватил револьвер.

– Отпустите сейчас же, а то буду стрелять!

– Да не волнуйтесь вы, господин лейтенант! Вы у нас новый.

Вот посмотрите, через год-другой…

– Молчать! Они не воры. Они в своем праве. Храбро сражались. Я с ними бился целый день. Пока вы тут чесали себе зад, я бился в Мурмунье. Пленных не стреляют. Хотите сражаться, идите туда, в Гапарину!

– Да, господин лейтенант…

– Молчать, так-растак! – И он, словно рухнул, сел на камень. – Сегодня я убивал ради помещичьей земли! Проливал кровь из-за этой сволочи!

Холодный ветер шевелил траву. Солдаты молчали.

– А ваши как, Рейносо?

Майор изо всех сил старался скрыть усталость.

– Натолкнулись на сопротивление, господин полковник.

Полковник Маррокин оглядел офицеров. Они сидели в соломенных креслах в гостиной Учумарки:

– Гиблое дело, господин полковник, – сказал майор Лира.

– А вы как думаете, Боденако?

Майор Боденако спокойно выпустил дым.

– Что-то странное, господин полковник. Они сопротивляются. Если верить пленным, будут сопротивляться и завтра. Я эти дела знаю. Сколько раз выселял! Разбегаются при первых выстрелах. А эти хоть бы что! В атаку пошли! Нет, тут что-то нечисто.

– Условия у нас плохие, господин полковник, – сказал майор Лира. – Солдатам трудно на такой высоте. Мои люди говорят, что на них нападали лошади.

– Они в себе?

– Я просто докладываю, господин полковник. – И майор засмеялся.

– Не беспокойтесь! – крикнул стойкий Боденако. – Не беспокойтесь, господин полковник! Разрешите применить мои методы, и завтра я вам все очищу!

Когда Конокрад открыл глаза, было темно. Он попытался встать. Не смог. Посмотрел на обагренную кровью руку, подумал: «Убили меня, гады!..» Наконец он сел. «Да, дело плохо…» Кровь хлестала. «Человек – прямо как баран!» Он заткнул рану травой. Тьма одолевала его. Он услышал хрип, и еще, и еще, разглядел тела Красавца, Клевера и Травки. Судя по ржанью, умирали десятки лошадей. «Из-за меня». Он пополз. «Умру с ними». Тьма одолевала. Громко стеная, он дополз до Звездочки. По лошадиной морде текли огромные слезы. На метр подальше Патриот вставал и падал снова, топча свои кишки, а еще дальше боролись со смертью Колибри и Ветробой. Какие кони! Он долго полз до теплого тела Королевы. Положил голову ей на спину и заплакал – рана болела, но еще больше он жалел эту гору умирающих лошадей.

– Простите меня! – тихо сказал он.

Подсолнух приподнял свою прекрасную голову.

– Пошел вон!

– Прости…

– Вон! – прохрипел Подсолнух. – Иди, со своими умирай!

– Он не виноват, – выдохнул Вояка, и две слезы покатились по его морде.

– Нельзя людям верить! – не уступал Подсолнух.

Конокрад повернулся с невероятным трудом и упал лицом в траву.

– Я не хочу быть человеком… Хочу быть конем! – крикнул он.

– Не будешь ты конем! – Подсолнух закашлялся.

По бледному лицу Конокрада ползли слезы.

– Простимся как друзья! – молил он. – Может, мы где-то встретимся. Может, еще поскачем по пампе, где нет хозяев! – В блеске безумия лицо его стало прекрасным. – Может, ты еще будешь человеком, а я – конем!

– Не буду я человеком! – выговорил Подсолнух.

– Сынок мой умер, – прорыдала Красотка. – Сегодня у меня убили пятерых! Проклят тот час, когда я тебя увидала!..

– Я не знал…

– Ты выманил нас обманом.

И она заржала, посылая привет другу своему, Празднику.

– Что нам эта война? За что мы гибнем? Разве мы крали? Разве обижали? Разве лгали?

– Простите меня! – плакал Конокрад. – Я не хочу умирать среди людей!

– Конокрад всегда был нам верен, – тихо сказал Пингвин. – Простим его!

– Прощаем! – вымолвили лошади. – И прощаемся!

– Прощайте! – еле выговорил Конокрад.

Ноги его холодели, холод подбирался к спине, поднимался к шее. С удивлением и радостью ощутил он, что ступни затвердевают, как копыта.

– Я конь! – крикнул он и, уже слепым, понял, что скачет по сверкающему лугу.

У дороги на Тамбопампу солдаты ждали, когда за ними приедут грузовики, которые повезли в Серро-де-Паско первую партию.

– Скоро будут.

– Подождем, больше нам делать нечего, – сказал лейтенант.

– Фары! – закричал солдат, показывая на дорогу, где и впрямь мерцали огоньки.

– Остановить грузовик! – приказал лейтенант.

Фары замигали.

– Стой!

Шофер от магазина «Дешево, но сердито!» затормозил, увидел военных и в страхе вылез на дорогу.

– Куда едешь?

– Еду… я… я в Янауанку, господин капитан.

– Зачем?

– Печенье везу… Сейчас… это… карнавал, господин капитан. Карнавал… много печенья едят… Я… я… это чужой грузовичок, наняли мы…

– Хлеб! Хлеб!

– Давай корзины.

– Это для праздника, господин капитан.

– Какие к собакам праздники! Давай корзины! Разбирайте хлеб!

Шофер и хозяин вытащили корзины. Солдаты кинулись к ним. Увидев сложенные трупы, хозяин и шофер некоторых узнали и совсем перепугались. Не дожидаясь больше приказа, солдаты хватали хлеб.

– С утра не ели, – объяснял один, не переставая жевать.

– Из-за этих гадов!

– Грузи трупы! – приказал капитан.

– Прямо сейчас?

– Да, сейчас.

Солдаты стали неохотно складывать в кузов мертвецов. Они совсем измотались. Было семь вечера. С пяти утра они бились и ничего не ели. Положив первое тело, они остановились, тяжело дыша.

– Грузи!

Вдвоем, втроем они брали тело и швыряли в грузовик. Тела шлепались, как мешки с картошкой. Дельгадо упал на Иларио Гусмана и Мануэля Кристобаля. Гусмана он едва узнал, ему разорвало штыком губу. Рана казалась еще больше, потому что выбили зубы. Маленького Романа забросили сразу. Мелесьо Куэльяр, связанный по рукам и ногам, смотрел на гору трупов.

– Лезь!

– Не могу, я связан!

– Подсадите его! – приказал капрал.

Его подняли вчетвером. Он упал на окровавленное лицо Марселино Ариаса и на холодную спину Максимо Ловатона.

– В Серро-де-Паско! – приказал капитан, открывая дверцу чтобы сесть с шофером.

– А мы, господин капитан?

– На следующем поедете.

– Да они только в Серро добрались, господин капитан! Мы не ели, не спали. Хоть кого возьмите! Холод собачий, господин капитан!

– А где же вы сядете?

– Да наверху!

– А труды?

– Им-то что?

Капитан посмотрел и увидел, как они устали.

– Ладно, садитесь.

Солдаты молча залезли наверх. Со снежных вершин дул ветер. Мелесьо Куэльяр услышал жужжанье другого мотора. Он увидел огни, кто-то затормозил. «Быть не может!» Нет, так оно и было: грузовик Ремихио Санчеса приехал из Серро-де-Паско за солдатами. «Останусь жив, этого Иуду ни в одно селенье не пустят!»

Словно читая его мысли, солдат пнул его ногой.

– Так и так помрешь.

– Человек родится, чтобы умереть. Все умирают, сеньор.

Солдаты пристроились на трупах. Наконец, машина тронулась.

– Есть хочется…

– Из-за этих Проаньо голодаем.

– Обещали мясо, сволочи! À где оно?

– Молчать! – крикнул сержант. – Проведем поверку.

– Пятидесятый!

– Здесь!

– Сорок девятый!

– Здесь!

– Сорок восьмой!

– На задании!

– Сорок седьмой!

– Ранен.

– Сорок шестой!

– В Серро! Тяжело ранен, увезли.

– Сорок пятый!

– Увезли в госпиталь!

– Сорок четвертый!

– Увезли.

– Сорок третий!

– Здесь!

Через борт грузовика Мелесьо Куэльяр видел беззубую пасть ночи.

Глава тридцать шестая

О том, чем кончили лошади, которые некогда славились своею статью

Солдаты жгли в понедельник, во вторник и в среду.

Чинче, то, что осталось от Чинче, исчезло. Спасая что можно от огня и пряча где придется мертвых, общинники убегали в пещеры Карауаина и Юмпака. В четверг им пришлось выйти, их выгнал смрад. От Карауаина до Мурмуньи лежали цепью лошади, над ними, не веря себе, кружили стервятники. К вечеру птицы спустились и принялись клевать. С утра вышли пастушеские собаки, несколько сотен. Запах кружил им голову. Они знали, что мясо неприкосновенно, что пса, укравшего мясо, побивают камнями, и пускали слюну, трясясь от вожделения. Запах опьянял их. Они промаялись целый день, не смея приблизиться к тем, кто некогда был славою здешних всадников.

Брыкун упал сразу, с первой пули, а Флагу не повезло, и он долго катался рядом с Боровом – тем драчливым и храбрым конем, у которого были свиные глазки. Простофиля, тоже драчливый конь, хорошо скакавший через изгородь, умирал, навалившись на Травку, которая всегда знала, когда кто родился, когда кто болен, когда какая радость или праздник в семье Ханампа. Повыше била ногами Звездочка. Как плакали по ней Больярдо! Она была не лошадь, а член семьи и тоже все знала: когда сеять, когда собирать урожай, когда родится ребенок. Соловый, Беломордый и Перец, напротив, приносили один беды. Соловый вгонял в краску всех своих хозяев: он, как помещик, сердился ни за что, ни про что и начинал кусаться. Пришлось его охолостить! Бабочка пролетит, мышь пробежит, а он пугается. Своенравная смерть свела его с Рузвельтом, Пингвином, Плясуном и Дроком, такими смирными, что можно было оставлять их без привязи. Они ждали часами, днями, пока хозяин кончит пить. Зато Красавца, Свояка и Вруна никто бы без привязи не оставил, а уж тем паче – Лиса. Конь Альфонсо Хименеса был прыток, как лис, хитер, как лис, неутомим, как лис, ему бы только бегать. Он носился часами и прибегал весь в поту! Не выпустил бы своего Хитреца и Марсиаль Куэльяр. Ах, любил пошутить! Ехали они как-то в Серро, через пампу Уэрак, Марсиаль пожалел, что конь в поту, и спешился. А лицемерный конь возьми и убеги! Пришлось Марсиалю идти пешком, все из-за собственной глупости. Но хитрость коню не помогла! Он умирал трое суток. Куцый – не тот, другой, конь Мелесьо пал в первом бою, – тоже не хотел умирать. Он катался целый вечер, волоча sa собой кишки и плакал, и кричал, как человек! Умер он почти тогда, что я Светляк, конь Понсиано Майты. Да, этот был красив да умен! Пестрый, вроде зебры. Его не купили, его заботливо растили в конюшне. Майта его одалживал на парад. Начальство приказывало оседлать его получше, и каждый раз платило пятьдесят солей. Поистине лучший в конюшне! Много раз он ее вел, а уздечка у него и удила были серебряные. Только Олень, конь Сантьяго Куэльяра, мог с ним сравниться. Олень победил на последних скачках и здесь, в Астумагруке, пришел к смерти первым. По праздникам скачки бывают во всех селеньях. Девушки кладут свои ленты, и кто их первый схватит, получит двести солей. Поверите ли, Олень принес Сантьяго тысячу двести! Но пули еще проворней. А сколько стоил Дрозд, вороной конь покойного Максимо Ловатона? Три тысячи, не меньше. Такого выносливого коня никто не видел! Двадцать дней мог идти, и ничего. А умер из-за меня, защитил меня своим телом. Люди падали с коней, умирали, а я спрятался за своего Дрозда, когда смерть пришла за мной в Мурмунью. Одно мне утешение: он мало мучался, не то, что эти бедняги, в Юмпаке. Не то, что Прыгун или Лама, они промучились восемь часов. Не пожалела смерть и Стрелу, гнедую четырехлетку. Ей прострелили живот, и она пробежала пятьдесят метров, путаясь в собственных кишках. Три тысячи стоила, не меньше, как и брат ее Янайчо. И попотел по ночам хозяин, чтоб его купить! На шахте работал и много получек отдал за красавца-коня! И вот он погиб рядом с Громом и Нипороро. С тех пор как я его охолостил, он раздался. Как увидел я его, полюбил за стать, предложил за него. бычка и еще пятьсот солей. Янайчо умер вместе с хозяином, оба промучились до утра. Антонио Вивар полз чуть не километр. Нашли мы его, он лежит над ручьем, пить напоследок хотелось. Легконогого Императора, гордившегося седлом из Уачи, отделанным серебром, пули настигли на самой вершине. У каурого Альпачуко была на лбу белая отметина, туда пуля и попала. Он совсем не страдал, зато как страдали все три Нипороро! Какой несчастливый день! Сперва умерла мать, Красотка, потом отец, Светляк, а потом – братья Нипороро. Но уж больше всех мучился Розмарин, брыкливый и могучий конь Мануэля Кристобаля! Какой был конь, смотреть приятно! Ему перебили две ноги, и он целый месяц умирал в Курупате. Идти ему было некуда – хозяин убит, стойло сожгли. Сперва он ел траву, что у самого рта, потом – сбоку, потом – прорыл зубами ямку в три дюйма. Тридцать дней страдал. Мы ему воды давали. Подойдем, он глядит и плачет, как человек. Только воду пил, так уж он решил пострадать, чтобы все знали, что и кони плачут, и страдают, и мучаются, как люди, обреченные доживать свой век.

Триста лошадей, сеньор, это же сколько мяса! Собаки так и шныряли. Отовсюду пришли – из Испака, из Гагарины, из Аро, из Мурмуяьи, из Путаки, из Астумагрука, и голодные из Янайчо, и паршивые из Тамбопамлы, и шелудивые из Чипипаты, и, не поверите, даже издалека, из Тапука и Уайласхирки, двое суток слюни пускали у этой груды мяса, но боялись подойти. Помнили, что за мясо бывало. Боялись, выли, землю грызли. Но к вечеру, на третий день, прибежали два пса совсем голодных, прямо одни кости, их так и звали Скелет и Шкура. С севера шли, через пять провинций, по холоду, по колючкам Уамачуко, Коренго, Уайласа, Караса, по снегу Чавина, в Ла-Уньон их побили камнями, и в Рондосе, и в Чаулане, истые привидения, тени, одни кости, а бежали на запах, лапы сами несли. Двести лиг одолели, еле ковыляют, легли на брюхо и поползли к огромной горе.

Тут и все налетели, как молния, не оторвать. Смрад жуткий, а им хоть бы что, едят и едят, и птиц не боятся, даже и сдружились, те им рассказывали сказки и сулили небывалые пиршества, прорекали еще лучшее угощение. Воняло на всю округу. Люди разбежались, а собакам ничего, разжирели, храбрости набрались от самых что ни на есть храбрых коней. Иногда, зажав носы пахучей рутой, хозяева пытались отогнать их из пращи. Но собаки знали, что людям смрада не выдержать, и сразу возвращались на свой сказочный пир.

Мяса им хватило на месяц с лишком.

К концу апреля отяжелевшие птицы стали летать ниже, а Скелет и Шкура увели чужих псов, обещая им новые бойни по пути в Уальягу. Здешние собаки остались рыскать в усадьбах, не смея выйти на люди, показать свой святотатственный жирок. Предатели, не псы! Пользоваться бедою лучших коней Чинче!

Громко воя, рыскали они по землям, где выжившие строили дома на развалинах. Наконец они приблизились к людям и смиренно терпели, пока несчастные общинники швыряли в них камнями. Они знали, что без них не обойтись. Как ни гадко глядеть на предателей, а стада стеречь надо. Ведь жизнь пойдет своим ходом. Как-то под вечер три собаки подошли к дому, который Уаманы строили себе в Янаичо. Старший поднял хлыст. Псы прижались к земле и заскулили. Уаман мрачно сказал: «Идите уж, сучьи дети!» Они вползли в дом, и тьма покрыла их стыд, бесконечная тьма.

Глава тридцать седьмая

О том, что решили в Каменном Лесу храбрые люди, чьи имена лучше скрыть от жандармов

Понемногу он разглядел их на фоне Каменного Леса. Ветер надел на них снежные маски. Луна освещала скалы, похожие на зловещих птиц, ведущих гнусные споры, на великанов, сокрушенных пятою Петра, на ведьм, обращенных в камень заклятием могучих чародеев. Все казалось призрачным в отсветах снега. Да, здесь. Кто решится пройти по бездорожью пятьдесят километров? Люди и их тени возникали чередой.

– Кто идет?

Перед жителем Туси легла огромная тень, блеснул карабин.

– Паско.

– Проходи!

Он разглядел тени, спокойно сосавшие сигару.

– Сайта-Ана-де-Туси шлет привет!

– Здравствуй!

Он огляделся. Люди сидели и лежали, нахлобучив шляпы. Вот человек из Амбо, а подальше, на корточках – посланец Уариаки, торговавший в Серро на рынке меховыми шапками. Узнал он и посланцев Хунина, Тапука; Пильяо. Другие были ему незнакомы. Он сел. Кто-то протянул ему бутылку анисовой. Тени все подходили.

– Уже двенадцать, – сказал коренастый человек, который один из всех был без пончо. – Начнем! Мне десять лиг домой идти.

– Начнем.

– Ты нас собрал. Значит, что-то хочешь сказать.

– Сперва узнаем новости из Янауанки.

Он снял шляпу. Луна осветила широкое рябое лицо. Голос его был глуховат то ли из-за толстого шарфа, то ли от нетерпения. Он встал с плоского камня.

– Худо вам, братья, – сказал посланец Туси. – Боролись столько лет, и ничего не вышло, одолели вас.

– Нет, – тихо сказал посланец Чинче. – Нас не одолели. Войска ушли. Тридцать человек погибло, сто искалечены, триста лошадей мы потеряли, и со стороны Мурмуньи все пожгли. Нет нашего урожая! Но мы победили! Войска ушли. Земля наша.

– Правда твоя. Они ушли.

Посланец Янауанки не сдался:

– У Тамбопампы новое кладбище. Пойдете там, увидите двадцать крестов. Но кресты не у всех, многих зарыли в горах, в пещерах.

– Оно и лучше!

Все обернулись, не веря своим ушам, к коренастому человеку.

– Как это лучше?

Он объяснил.

– Это нам на руку! Пускай убивают, тогда селенья поймут, что миром ничего не добьешься! Не сердись, друг.

– Какой я тебе друг?

– Я был в Чинче перед самыми праздниками. Не в обиду будь сказано, твои земляки рты разинули: «А у нас были депутаты, а нам дадут одеяла, а нам то, нам се!» Ты не сердись, кум.

– Я тебе и не кум!

– Сам видел, сколько их радовалось, что Элиас Апарисьо подарит одеяла да палатки. Гробы он им подарил!

– Еще чего! Община сама хоронила.

– Кто теперь хоть чего-то ждет? Селенья начинают понимать, что этими требованиями и хождениями только кладбищ и добьешься. У бедного одна земля даровая: та, что под ногтями. Но и сейчас есть слепые. Они поймут лишь тогда, когда увидят мертвыми родителей и детей!

– Это так.

– Он прав.

– Надо начисто покончить с неправдой, а для этого средство одно: общее восстание. По мне, пускай еще перебьют! Чем раньше, тем лучше. Тогда-то и начнется!

– Это так.

– Устали мы от разговоров. Туси хочет сражаться. Когда мы узнали про бойню в Янауанке, многие говорили: «Хоть бы сюда пришли! Руки чешутся пострелять!» У нас немало людей, служивших в армии, и оружия хватит!

– И у нас есть оружие, – сказал посланец селенья Ондорес.

– В Пильао те, кто в армии служил, держатся вместе.

– Думаю, человек триста наберется и в лощине Чаупиуаранги.

– Прибавь триста человек в пампе.

– У вас народ служилый, а у нас тертый! – засмеялся посланец Янакачи.

Высокий подышал на руки, ветер дул очень холодный.

– Надо вот о чем договориться.

– О чем?

– На случай, если опять начнется бойня…

– Так что?

– Каждое селенье должно собрать отряд.

– Можно мосты подорвать.

– Главное – штаб. Вы в армии служили, знаете: главное – командование.

– Ему смерти нет.

– То-то и оно.

– Так что ты хочешь сказать?

– Значит, создаем штаб и готовим восстание.

– А как это?

– Каждый из нас потихоньку сколотит у себя боевую группу. В каждом селенье есть бывшие солдаты, капралы и сержанты. Убедите их! Пускай достанут оружие. Всякий сброд, воры, скотокрады знают, где его купить. Поговорите с ними!

– А потом?

– На охоту ходите или там что, тренируйтесь.

– Давайте организуем штаб!

– Этого никто знать не должен.

– Никто и не узнает!

– Переменим имена. Гадов очень много. Будем называться по-другому. Я, например, буду Янакоча, а ты – Хунин. Получишь письмо или записку, подписано «Янакоча», и знаешь – от кого. А ты будешь Амбо.

– А я Туси.

– Я – Сан-Рафаэль, ты – Ранкас.

– Лучше не свои селенья, а чужие, трудней нас поймать.

– Идет?

– Идет.

К востоку от Каменного Леса сверкнула молния. В ее ярком свете все увидели гневное лицо человека из Туси.

– Давно меня тянет поразмяться.

Человек из Амбо засмеялся:

– Видно, здорово тянет! Жребий ты себе вытянул.

И его бесстыдный смех взвился выше каменных петухов, сто тысяч лет сражавшихся друг с другом.

Послесловие

Фантастические хроники Мануэля Скорсы

Четыре собранных в этом издании произведения Скорсы – эти необычные фантастические хроники – привлекают не только сочетанием юмора и драматизма, факта и легенды, сна и документа, но и новизной художественных приемов. И вместе с тем в них проявляется свежесть видения мира, которая свойственна целому ряду латиноамериканских писателей.

Бывали времена, когда значительное явление в латиноамериканской литературе могло остаться не замеченным на других материках, потому что мало кто ожидал от южной части Нового Света великих открытий в сфере прозы. Ныне существует иная опасность – затеряться в обилии известнейших имен на континенте, взрастившем Мигеля Анхеля Астуриаса и Алехо Карпентьера, Габриэля Гарсиа Маркеса и Хуана Карлоса Онетти, Хуана Рульфо и Карлоса Фуэнтеса, Жоржи Амаду и Хулио Кортасара, Аугусто Роа Бастоса и Марио Бенедетти, Мигеля Отеро Сильву и Марио Варгаса Льосу. Чем объяснить такое воистину «тропическое цветение» латиноамериканской прозы? Аргентинский критик Ноэ Хитрик не без основания иронизировал над теми, кому она представлялась «добрым дикарем», врывающимся со всей своей девственной энергией в более или менее обветшалый цивилизованный мир».[4] Латиноамериканские писатели прекрасно знакомы с европейской и североамериканской культурой и вбирают ее так же творчески, как те соки, которыми питает их собственная реальность, чья глубинные пласты вскрывают они в своих произведениях. Одним из таких крупнейших писателей, снискавших широкую популярность, является перуанец Мануэль Скорса.

Скорса родился в 1928 г. в Лиме, но вскоре семья уехала в одну из горных провинций. «Детство мое прошло в Акории, в одной из деревень Уанкавилки в Андах. Я сызмальства знаю, что такое индейская община, являющаяся, на мой взгляд, самой благородной частью современного общества»,[5] – скажет впоследствии Скорса и подчеркнет в другом интервью, что, принадлежа «к самому низшему слою класса плебеев», он рано изведал участь бедняка и горечь жизни. Зато перед ним открылись сокровища народного творчества, не иссякающего в Перу, где почти половина населения говорит на древнем индейском языке кечуа игде хранится память о древнейших цивилизациях.

Память эта воскресает в магических повериях, ритуалах, преданиях и мифах. Среди индейцев, окружавших Скорсу в детстве, «жили во всем своем великолепия пронесенные сквозь века понятия обитателей Анд об окружающей их среде о взаимоотношениях с холмами и небом, озерами, и ущельями, горной флорой фауной и сказочными существами, населяющими как этот мир, так и миры под нами и над нами».[6] Оттуда Скорса вынесет убеждение, что «магия является одной из. наших в высшей мере народных традиций… мифы, легенды и сказки переходят у нас из уст в уста».[7]

Его устраивают в военный коллеж имени Леонсио Прадо в Лиме, представлявшийся для многих курсантов, в том числе и для Марио Варгаса Льосы, описавшего училище в своем романе «Город и псы», ужасающим застенком. Для Скорсы же, по его собственному признанию, он был «наградой… единственной возможностью получить среднее образование… Впервые в жизни я ел три раза в день». Впрочем, он оказался неблагодарным курсантом: взбунтовался против капитана, отправлявшего чи стить нужники тех, кто имел крамольную привычку читать книги, а затем, махнув рукой на военную карьеру, поступил в университет Сан-Маркос и увлекся журналистикой и стихами, которые выйдут в свет в книгах «Проклятия» (1955). «Прощания» (1960), «Реквием по джентльмену» (1962), «Вальс пресмыкающихся» (1970).

Вспоминая о годах своего художественного становления, Скорса причислит себя «к поколению, которое жило в пору поражения империализма при Дьенбьен-фу и в Алжире и освобождения африканских народов. На дальнем горизонте возникали огненные лица Лумумбы и Фиделя Кастро… первые космические ракеты. На заре жизни это поколение могло созерцать зловещий свет первой атомной бомбы, но на него падали также отсветы Сталинграда… В Перу оно сталкивалось с морально опустошенной восьмилетней диктатурой… Оно не могло быть поколением эстетов и было поколением, наполненным сознанием драматической необходимости перемен».[8]

«Восьмилетняя диктатура», о которой идет речь, – это годы жестокого правления генерала Одриа (1948–1956), поправшего все демократические свободы. Но не многим лучше оказалось во второй половине 50-х годов правление президента Мануэля Прадо, которому Скорса предъявит страшный счет: при нем «число убитых крестьян составило половину погибших в знаменитой хунинской битве, выиграв которую Боливар добился нашего политического освобождения от Испании».[9] Во всей же Латинской Америке «тайная война» правительств против своих народов унесла, по подсчетам Скорсы, миллион жизней.

В его стихах наряду с мотивами лирическими и мифологическими заметен Крепнущий протест против кровавого гнета. Поэт, наделенный смелым воображением, воспевающий час, «когда на дне морей сонные чародеи приоткрывают свои раковины», «страшные рыбы, жемчужные от ярости, прорезают воздух» и «древние тигры высовываются из окон», не остается глухим к животрепещущей реальности: плач в тюрьмах открывает ему, что «в глубине моей боли была боль родины» (стихотворение «Бедная отчизна»). О плаче в тюрьмах он пишет не с чужих слов: впервые арестованный в 1948 г., двадцатилетний Скорса постигает «чудесный и ужасный опыт» – едва не умирает от приступа астмы и узнает, что такое подлинное человеческое братство. Затем следуют годы ссылки – скитания по Чили, Аргентине, Боливии, Бразилии и Мексике. Только в 1955 г. он возвращается в Лиму. Представители индейской общины взывают к помощи молодого журналиста, рассказывая ему о зверствах помещиков, убивающих детей и отнимающих землю. Вскоре Скорса становится одним из основателей и генеральным секретарем Движения перуанских общин, вставшего на защиту индейцев. Знакомство с их борьбой и легло в основу его произведений, созданных в 70-е годы. Первое из них – «Траурный марш по селенью Ранкас», появившееся в 1970 г., – было снабжено предуведомлением Скорсы, в котором подчеркивалось» что «автор этой книги не столько писатель, сколько свидетель» борьбы, которую вели «с 1950 по 1962 г. несколько селений», и что почти все герои выступают здесь под собственными именами. Много самых что ни на есть доподлинных вещей мы найдем и в последующих книгах, не только непосредственно отталкивающихся от реальности, но и властно вмешивающихся в нее. Писатель с радостью поведал в известном интервью мадридскому журналу «Инсула»: «Чакон, по прозвищу Сова, выведенный в «Траурном марше…» под своим настоящим именем, узнал в застенке, что о нем пишут в газетных откликах на эту книгу. Был создан комитет, требующий амнистии Совы. Наконец, Эктор Чакон вышел из тюрьмы, у ворот которой его дожидался Мануэль Скорса…».

Но говорит ли этот пример о том, что задача литературы – в буквальном воспроизведении жизни, с которой она должна полностью слиться, становясь от нее неотличимой? Или более правы будут те, кто скажут, что наоборот, пример этот доказывает важность художественной специфики: образ Чакона, созданный писателем, оказался куда могущественнее, чем его прототип, и совершил то, что реальному Чакону было не под силу. Трагическая быль о жизни в перуанских Андах стала всемирно известным фактом прежде всего благодаря переведенным уже на 36 языков произведениям Скорсы. И когда же прав сам писатель – тогда, когда в предуведомлении к «Траурному маршу…» называет свое сочинение «до ужаса верной хроникой» того, что происходило в 50-е годы, или тогда, когда, словно забыв вышесказанное, заявляет: «Мои книги были ошибочно восприняты как история крестьянского восстания. Они и являются и не являются ею. В чем я не сомневаюсь, так это в том, что они составляют огромную символическую рощу, занимающую основную территорию страны, имя которой – фантазия».[10] Быть может, истина лежит посередине: «символическая роща» – это органическое единство образов, рожденных при помощи фантазии, и любой из художественных образов сталкивает нас с известным парадоксом: жизненная правда становится духовным достоянием благодаря вымыслу. Конечно, при этом должны совпадать способность черпать ценное из действительности и способность превратить почерпнутое в эстетическое явление. Очевидно, как важны для Скорсы и его жизненный опыт – горячая сопричастность судьбам страждущих и мужественных общинников – и активность его художественных поисков.

Писатель досконально знаком не только с изображаемой реальностью, но и с литературой прошлого: он с детских лет увлекался Жюлем Верном, Бальзаком и Диккенсом, а позже Достоевским, Гоголем и Горьким и называл свои странствия по Латинской Америке «мои университеты». Первая опубликованная им работа – литературно-критическое эссе «Идея искусства у Марселя Пруста» (1948).

Впрочем, тщетно было бы искать у Скорсы явные следы влияния любимых им писателей. Он не опирается и на непосредственно предшествующую ему традицию критического реализма, не следует в русле психологического романа – мы не найдем у него ни подробных описаний, ни погружения во внутренний мир персонажей. Наоборот, энергичные, порой состоящие всего из нескольких слов фразы, короткие реплики диалогов. Скорса в высшей мере пластичен, представляя все перед нашими глазами с театральной или кинематографической наглядностью, – можно сказать, с наглядностью гомеровского эпоса. Автор словно спешит нам поведать важные известия, сообщая лишь самое необходимое о непрерывно, стремительно совершающемся действии, тут же переходя от одного события к другому. Ряд эпизодов отсылает нас к жанру новеллы, как его определил Гёте («новелла не что иное, как случившееся неслыханное происшествие»), в его наиболее блестящую, ренессансную пору, когда само название жанра – «новость» – имело революционный смысл: рождался новый мир и новое сознание, подрывающее власть средневековья. И у Скорсы в перуанские горные провинции, где сохраняются еще средневековые феодальные устои, где многое не менялось веками, врывается будоражащая новь.

Правда, эта новь не обязательно радостного свойства. Первое важнейшее известие в «Траурном марше по селенью Ранкас» – известие о появлении Ограды, пожирающей общинные земли. Все только о трепетом и ждут, что еще предпримут Ограда и Судья. А Судья и американская компания «Сeppo-де-Паско корпорейшн» лишают крестьян их пастбищ. 16 миллионов перуанцев живут на площади, большей, чем Франция, Италия, ФРГ, Австрия, Швейцария и Бельгия, вместе взятые. Но, может быть, нигде больше так не чувствуется нехватка земли. В 1967 г. девяносто процентов земли принадлежало двум процентам населения – людям, подобным латифундисту Судье. «Серро-де-Паско корпорейшн» обирала не одно селение, превратившись в крупнейшего в мире помещика, и огораживала угодья в сотни тысяч гектаров.

В произведении Скорсы Судья и Ограда превращаются в фатальные образы. Об этом Судье Земном недаром говорится, что он безжалостней Судьи Небесного – площадь пустеет, едва он ступит на нее, люди становятся белыми, как свеча, собаки спешат убраться подальше, озноб проходит по городу. Но еще чудовищней Ограда, подобная стелющемуся по земле дракону. От нее бегут звери и пернатые, ночные птицы забиваются в ущелья… Ограда сливается с апокалипсическими видениями гноящегося неба и пляски смерти, когда мертвецы выходят из своих Могил…

Тягу Скорсы к фантастическим метаморфозам нельзя объяснить только той дерзостной свободой обращения с материалом, которая свойственна современному латиноамериканскому роману. Отмечая, что в нем «воображение… разорвало все узы и с. головокружительной быстротой неудержимо, лихорадочно несется вскачь, узаконивая все излишества»,[11] Марио Варгас Льоса в статье «Амадис в Америке» вспомнил рыцарские романы, герои которых умирали и воскресали, переносились по воздуху, сталкивались с чудесами и сами их творили. Вот и у Скорсы названия глав напоминают нам о рыцарских романах, а сам писатель зачастую отдается полету вымысла: оторванные уши одних людей по ошибке приставляют к другим и те узнают застрявшие в них чужие секреты, река, по которой путешествует Ремихио, течет вверх в гору и т. п. Но при всей сложности реализма Скорсы, прибегающего к описанию волшебства, часто не отделяющего реальное от нереального, в его искусстве есть свои непререкаемые закономерности.

В центре каждой из книг стоит коллективный герой – индейская община, и судьба народа открывается в формах, свойственных народному видению мира. При этом Скорса прекрасно понимает, что была бы смехотворно нелепой попытка «опроститься под народ». Во-первых, потому, что такая простота и впрямь хуже воровства – она обкрадывает искусство и приводит к результатам, о которых с веселым ехидством говорил Габриэль Гарсиа Маркес: плохие сочинения о народе превращают их сочинителей «в наиболее элитарных писателей мира: никто их не читает».[12] И, как бы продолжая его мысль, Скорса скажет: «Единственный выход из пресловутого «кризиса» романа – завоевание читателя».[13] Во-вторых, и это главное, потому, что народному сознанию присуща чрезвычайная многосложность. Это заметно у Скорсы хотя бы в том, как проявляются в его книгах близкие народному типу мышления мифологические образы.

Писатель, по собственному признанию, использовал их прежде всего потому, что ему хотелось показать многие события глазами общинников, которым, к примеру, Ограда «всегда представлялась как таинственная змея, которая про двигалась, пожирая предгорья и холмы, заглатывая реки и озера, все разрастаясь и разрастаясь». «В этом случае, – добавляет Скорса, – используемый мною Миф оказывается единственно подходящим реалистическим средством».[14]

Непривычное и неправомерное на первый взгляд сближение понятий «миф» и «реализм» имеет в творчестве Скорсы под собой основание, и опирается на традицию национальной мифологии, исстари проявлявшей способность по-своему отражать новую социальную и историческую реальность. Так, в поздних мифах о боге Инка говорится, что он был убит Писарро и вновь воскреснет вместе со своим народом.

Скорса, однако, относится к мифологическому сознанию отнюдь не однозначно: он способен и погрузиться в него, и стать над ним. Он не просто открывает разные грани мифа, но и по-разному их обыгрывает и оценивает. Так, уже в «Траурном марше по селенью Ранкас» в кровной близости старика Фортунато пампе сказывается мифологическая нерасчленимость человека и природы («Он знал каждый камень, каждый куст, каждую лужу, неразличимые для чужих»). Гармонии между индейцами и природой противопоставляется враждебная всему живому североамериканская компания: при ее вторжении трещит небо, рыбы выскакивают из воды, птицы и звери бегут из Хунинской пампы… Природа восстает против хищной, истребительной цивилизации: в «Гарабомбо-невндимке» лошади нападают на отряд карателей к героически гибнут, сражаясь с ним. В «Сказании об Агапито Роблесе» влюбленный Нуньо проявляет магическую способность: гитара, до которой он дотронулся, покрывается гвоздиками, стол – магнолиями, деревянные предметы расцветают и начинают шелестеть листьями – умерщвленное в изделии дерево вновь обретает чудесные органические свойства.

Прекрасно ощущая отраженные в мифах законы коллективного мировосприятия, писатель считает, что в любом человеке живут «образы коллективного сознания».[15] Гиперболизм и масштабность рисуемых картин, интригующие и дерзкие преувеличения часто основаны на многократном умножении чувств в людском сообществе, на их усилении в процессе «цепной реакции». Мы улавливаем объективную эмоциональную подоснову самых ошеломляющих тропов Скорсы, и они, при всем своем неправдоподобии, воспринимаются как особый способ выражения правды, как нечто существенное, а не субъективно-произвольное и случайное. Так, оброненная Монтенегро монетка превращается в фетиш, в предмет культа, у которого уже готовы возникнуть посвященные ему ритуалы, порожденные всеобщим трепетом перед судьей, круговой порукой панического страха. «Никто не коснулся ее ни разу целых двенадцать месяцев… Но смотреть на нее. ходили. Жители привыкли гулять мимо нее. Влюбленные встречались там, где сверкал маленький диск».

Массовые переживания обладают особой гипнотической заразительностью: если нечто привиделось или почудилось не одному, а многим, трудно не поверить, что это было на самом деле. В произведениях перуанского писателя обыденное Превращается в чудесное, а чудесное начинает представляться обыденно примелькавшимся. Грань между привычным и волшебным настолько тонка, что в «Бессонном всаднике» коварный судья пытается спекулировать на чудотворных свойствах народного воображения: он и его подручные распускают слух, что у Монтенегро – каменные кости, что его, стало быть, не берет пуля и что вообще люди перед ним бессильны. Попытка массового гипноза и произвольно устанавливаемый судьей календарь: праздники стали праздновать, когда он решит, в октябре оказалось восемьдесят дней, а в ноябре – всего девять. По старым календарям не кончился еще 1963 год, а в Янауанке уже готовились к встрече 1979 года. Вскоре подошел к концу двадцатый век, начался двадцать первый, а в «Сказании об Агапито Роблесе» наступает вторница мартобря 2223 года.

Идущая из глубины веков традиционная мифология индейцев переплетается о современным политическим мифом, зачастую злонамеренно пытающимся манипулировать массовым сознанием. В последнем случае миф – заведомое искажение истины, в первом он – особый путь познания, могущий, однако, тоже завести в тупик. В «Траурном марше…» вещун Скотокрад «впервые в жизни… заплутался в снах», когда захотел увидеть знамение, открывающее тайны ненавистной Ограды». Выяснилось, что понять Ограду можно только при помощи другого знания – социального и исторического.

Наряду с глубью мифа в книгах Скорсы открывается глубина истории. В «Бессонном всаднике» прослеживается, как из века в век, из поколения в поколение защищали крестьяне свои права на землю, как получили на нее королевскую грамоту 1705 года, как берегли ее и в 20-е годы XIX в. в пожарище сражений с испанцами, поджегшими селения, и в 80-е годы прошлого столетия, во время перуанско-чилийской войны… В гарнизонах, где они отбывают воинскую повинность, в тюрьмах, куда их бросают, крестьяне оказываются рядом с «апристами»[16] и коммунистами и, прислушиваясь к их Спорам, знакомятся с азами политграмоты, начинают постигать тайны общественного устройства. Но это не значит, что Скорса ратует за полное «изживание» мифологии, хотя в наиболее рационалистической, стоящей несколько особняком книге «Гарабомбо-невидимка» он часто дает житейски правдоподобные истолкования разным диковинным явлениям, лишая их чудесного ореола. В целом же в произведениях Скорсы волшебство не теряет своих прав.

Перуанский писатель отметает в мифах то, что порождено слабостью и страхом, но его неизменно привлекают выраженные в них народные идеалы. В сказочных эпизодах, причудливо преломляющих реальность – вспомним ленинское определение: «во всякой сказке есть элементы действительности»,[17] – переплетаются обаятельно поэтические и озорно издевательские мотивы. Так, Мака Альборнос наделена невероятной, роковой красотой и, подобно богине любви, мгновенно рождает страсть в сердце каждого мужчины, вызывает религиозное преклонение бесчисленных ухажеров, чтящих ее как Деву Марию и знающих, что трепет перед ней «не уймется даже через двадцать четыре часа, через двадцать четыре года, через двадцать четыре века». Мака производит немыслимый переполох в окружающем мире и, главное, – как в карнавале – выворачивает социальную иерархию наизнанку, взрывает все привычные, официальные отношения, все государственные и нравственные законы, устанавливая особые, игрово-праздничные порядки. Как и в сказках, в которых мы находим упования на то, что неправедные и богатые будут посрамлены, а бедные и забитые возвеличены, власть Маки превращает грозных хозяев провинции в жалких ничтожеств, ползающих у ее ног и с рабской Покорностью исполняющих любое ее приказание; те же, кто были последними, становятся первыми и наделяются высочайшими полномочиями. В «Сказании об Агапито Роблесе» Мака встречается с Агапито – сказочная героиня и реальный борец за социальную справедливость оказываются союзниками.

Иначе говоря, становление общественного сознания не понимается Скорсой как безусловное торжество однозначно-логического начала. В «Бессонном всаднике» самым сознательным противником помещиков является глава янауанкской общины Раймундо Эррера. Но вот мы узнаем, что он никогда не спит, вспоминая былое, и ему есть что вспомнить: «В 1881 году Лоренсо ехал со мной по этой самой дороге прятать Грамоту. Чилийцы разоряли тогда нашу землю… На ярмарке в Пакараос, году в 1768, мне кто-то рассказывал, будто глава общины Мичивилки тоже никогда не спит». Наконец, нам сообщают, что дону Раймундо не то 2216, не то 2215 лет… И опять-таки подобное мифологическое преувеличение имеет свои резоны: старый Эррера не сдюжил бы, если бы не ощущал, что в нем живут многие поколения храбрецов, что он подхватил непрерывную эстафету сопротивления. Эта эстафета, кстати, проходит через все четыре книги Скорсы, сообщая им известное единство: от Эктора Чакона – к Гарабомбо, от Гарабомбо – к Раймундо Эррере, от Раймундо Эрреры – к Агапито Роблесу, от Агапито Роблеса – к нынешнему поколению, – выборный не зря созвал детей, чтобы те глядели, как их отцы будут штурмовать поместье «Уараутамбо». Но не менее важна и художественная правота писателя, вскрывающего основы коллективной памяти в фольклорно-легендарных образах, сплавляющих в единое целое мифологическое и историческое, индивидуальное и всеобщее.

Этот сплав объясняется не только тем, что, по выражению Скорсы, история Латинской Америки – «это реальность, превосходящая чудо и заставляющая тушеваться фантазию».[18] Не только тем, что все изображается писателем у последнего предела: предельная высота – более пяти тысяч метров, предельная суровость существования, предельная бедность – когда на всю деревню находят одну курицу, но не могут добыть дров, чтобы ее сварить, предельный гнет – и в этой экстремальной ситуации происходит взаимопереход противоположностей. То, что искусство писателя все время тяготеет не только к несомненным фактам, но и к волшебству, подсказывает нам еще нечто очень важное: в бесправных, нищих, затерянных в глуши героях Скорсы жива душа, способная к захватывающей фантазии, часто праздничной, но не праздной. Народ у Скорсы не согласен мириться с сущим, он хранит в своем воображении представление о прекрасном к справедливом. В способности окрашивать окружающий мир в свои тона, выплескивать поэтические обобщения, метафоры и символы выражается неугасимая духовная активность народа. Так же как в умении использовать средства фольклорной поэтики, заострить их, придать им свой. индивидуальный чекан, сказывается активность позиции писателя, чьи произведения темпераментно преследуют не только гносеологические (познавательные), но и аксиологические (целеполагающие) задачи.

Соединяя различные стилевые линии, писатель словно ткет разноцветный ковер, подобный тем удивительным пончо, которые ткет в «Сказании об Агапито Роблесе» слепая донья Аньяда. Эти пончо чаруют сперва своей орнаментальностью, потом оказывается, что на них изображены картины, имеющие смысл одновременно и магический и жгуче-злободневный, в них заключены и чары и необходимая для заговорщиков информация. Искусство Скорсы тоже одновременно и ворожба и плакат, колдовство и лозунг. Яркость этого искусства – фантасмагорическая и агитационно-призывная, громогласно, митингово апеллирующая к нашим эмоциям и нашему социальному сознанию. Художник верит в великую роль человеческой эмоциональности, в роль страстно переживаемых идей. Он не случайно называет свои романы балладами, приравнивая х к произведениям, которые должны исполняться публично, «на миру», перед широкой аудиторией, как исполнялся древними сказителями эпос, призванный поднять боевой дух дружинников. «Мы… – говорит Скорса, – живем благодаря символам и нуждаемся в необыкновенных существах, чтобы стать похожими на них».[19] Он знает, насколько важно особое субъективное состояние – ведь нужно воистину фантастическое мужество и невероятная решимость, чтобы безоружными сразиться с жандармами, наемными бандами помещиков и армией.

Скорса – певец героической борьбы; индивидуальная и массовая героика предстает у него в разных гранях, являет свою мужественную привлекательность, достигает подлинного величия. Его романы посвящены прежде всего тому, чтобы запечатлеть память о жертвах героической борьбы, воздать должное ее участникам, утвердить мысль о ее конечном торжестве. Этим во многом выявляется неповторимость дарования Скорсы по сравнению с известнейшими латиноамериканскими мастерами прозы, его отличие от прославленного колумбийца Габриэля Гарсиа Маркеса и тоже перуанца Марио Варгаса Льосы.

Над героями Гарсиа Маркеса тяготеет проклятие обреченности; застой, заброшенность, распад проявляются в изображаемом им мире от «Палой листвы» до «Осени патриарха». Тщетно в романе «Сто лет одиночества» семья Буэндиа пытается избежать роковой своей участи – последний ее представитель Аурелиано читает в доме, окна и двери которого заколочены крестами, пергамент Мелькиадеса, предсказавший судьбу рода на сто лет вперед, дока «могучий смерч из пыли и мусора» не сметает с лица земля легендарное и печальное Макондо. Герои Марио Варгаса Льосы еще страшнее задыхаются в петле судьбы. Не в силах вырваться из ее тисков, они мучаются, мечутся и уходят в небытие, не оставив следа, как не оставляет следа просека, прорубленная ценой отчаянных усилий, но тотчас поглощенная сельвой. У Марио, говорит Скорса, «все персонажи побеждены еще до того, как начался роман. Но человек не терпит поражения заранее. Тот, кто борется, никогда не бывает побежденным».[20] Нельзя забывать при этом, что Варгас Льоса, как и Гарсиа Маркес, изображая историю, лишенную своего притягательного атрибута – поступательного движения, приводит нас к мысли о необходимости коренных перемен. Но если в прозе. Марио Варгаса Льосы или мексиканца Хуана Рульфо[21] мы видим мужество долготерпения и упорства, то у Скорсы проявляется мужество наступательное; вместо надрывной сумрачности мы находим здесь нередко просветленную приподнятость, когда вековая боль оборачивается окрыляющей отвагой.

Среди всех чудес – чудо отваги самое- радостное; «жизнь, – говорит Скорса, – это акт мужества»: И прибавляет: «Мне кажется, что жить в цивилизации, где наиболее волнующее приключение – это выпить чашку чая с девушкой и сходить в кино, не имеет ни малейшего смысла».[22]

Героям Скорсы такая участь не грозит, они имеют неограниченные возможности проявить подлинное мужество: восстать против Монтенегро – не то, что сходить в кино, и выдержать пытку в жандармском управлении – не то, что выпить чашку чая. Сперва, правда, это мужество кажется хоть и благородным, но бессмысленным. Вскоре мы, однако, убеждаемся, что оно отнюдь не напрасно, и это убеждение внушает нам не только развитие событий, но и весь художественный строй произведений Скорсы. Более того, самые причудливые алогизмы в его книгах исподволь укрепляют нас в подобном мнении: ведь чем больше здесь неожиданного и невероятного, тем сильнее наша уверенность, что писатель изображает мир, в котором все возможно. Все возможно – это значит: тут могут в безвинно бросить в каталажку, избить до полусмерти, поиздеваться досыта, 'ограбить среди бела дня, отравить разом пятнадцать человек, сообщив властям о первом известном науке случае коллективного инфаркта. Но возможно также ходить пешком по воде, ровно в двенадцать вызвать тропический ливень и предсказать будущее. Нет ничего невозможного в том, что безграмотный пеон напишет картины, рядом с которыми творения Боттичелли покажутся жалкой мазней. И главное, если возможно все, то, значит, возможно и исчезновение чудовищных общественных уродств, репрессий и издевательств, возможен слом всей системы, их порождающей, какой бы прочной она ни казалась. С одной стороны, писатель изображает могущество мрачных сил, сравнимых разве только с мифологическим роком. С другой – народную веру в возможность опрокинуть саму судьбу.

Тут-то окончательно проясняется природа гротескно-парадоксальных отношений между возможным и невозможным, иллюзорным и подлинным, действительным и мнимым в. прозе Скорсы. Жизнь, в Андских Кордильерах кажется менее всего действительной – в ней много от странного наваждения, от злого морока, который должен же наконец рассеяться, обратиться в прах. Господствующая реальность – дурной сон, в котором поруганы все нормы человечности. Правила этой реальности нелепы и кошмарны, и приемлемы только исключения; волшебное здесь менее абсурдно, чем привычное, чудо ближе здравому смыслу, чем повседневность. Короче, повествование причудливо и «ненормально», потому что «ненормальна» сама действительность, – фантастичность же указывает на то, что реальность может быть не только такой, какой она есть, но и совсем иной. В основе всех четырех книг лежит концепция неготового, незавершенного, неустоявшегося бытия. Скорса пишет о стране, где происходят землетрясения, об огнедышащем континенте, в котором не затвердела ни структура почвы, ни структура общества. Он пишет о жизни, в которой все сдвигается со своих мест и все чревато новыми катаклизмами. Об истории, в которой все близится к точке кипения. О пластичной действительности, которую можно формовать заново, оставляя глубокий след своих поступков.

То, что казалось невероятным вчера, оказывается. вероятным сегодня. Одно дело, когда люди считают себя пленниками неподвижного бытия, мертвой зыби истории, губительного безвременья, другое дело, если они чувствуют, что могут влиять на ход времени. А по мере того, как действие движется от книги к книге, мужество общинников становится– все меньше мужеством отчаяния' и все больше мужеством надежды. Настоящее проникается будущим. В произведениях писателя все определеннее открывается перспектива, уводящая вдаль; над ними брезжит грядущее.

В своей ранней работе о народных книгах, отмечая, что они уносят нас от наших «утонченных взаимоотношений» в «мир, который гораздо ближе к природе», Ф. Энгельс писал: «Народная книга призвана развлечь крестьянина, когда он, утомленный, возвращается вечером со своей тяжелой работы, позабавить его, оживить, заставить его позабыть свой тягостный труд, превратить его каменистое поле в благоухающий сад; она призвана обратить мастерскую ремесленника и жалкий чердак измученного ученика в мир поэзии… но она также призвана… заставить его осознать свою силу, свое право, свою свободу, пробудить его мужество…»[23]

Произведения Скорсы в известной степени близки таким народным книгам. Они способствуют преодолению рабского, подневольного состояния духа, способствуют своей поэзией, своим юмором, помогающим не теряться в любой ситуации, своим выстраданным и неуемным жизнелюбием. Подобно тому как цвета пончо в котором танцует Агапито Роблес, сливаются в ослепительно жгучий белый цвет и от него занимается пламенем огромное дерево, искусство Скорсы, владеющее всеми красками, в конце концов приходит к утверждению цвета жизни, «блистательной и изумительной», по его собственному определению. Но Скорса также показывает, что к чаяниям народа должно приближаться не только в мечтах, но и на деле. А на деле к ним можно приблизиться лишь благодаря самому великолепному чуду – чуду человеческого мужества и борьбы, сознательной и героической причастности истории.

В. Силюнас.

Примечания

1

Легиа Аугусто Бернардино (1863–1932) – президент Республики Перу (1908–1912, 1919–1930). – Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Герб Перу.

3

Налиток, напоминающий пиво; обычно изготовляется из маиса.

4

Actual narrativa latinoamericana. Conferencias y semînarios. La Habana, 1970, p. 16.

5

«Insula», Madrid, ife 340, mayo de 1975.

6

Pierre Duviols. Prefacio. – In: Alejandro Ortiz Rescaniere. De Adaneva a Inkarr/. Una vision indfgen'a del Peru. Lima, 1973, p. X.

7

«Imagen», Caracas, 1974, № 99 – 100, p. 38.

8

Poesia contempbrânea de Perd. Lima, 1963, p. IX–X.

9

«Insula», éd. cit.

10

«Cambio – 16», Madrid, 20 de abril de 1980, № 432, p. 129.

11

Mario Vargas Liоsa. EI Amadis en America. – In: Recopilacion de textos sobre Gabriel Garcia Marquez. La Habana, 1969, p. 115.

12

Recopilacion de textos sobre Gabriel Garcia Marquez, éd. cit., p. 40.

13

«Jnsula», éd. cit.

14

«Insula», éd. cit.

15

«Cambio» – 16", éd. cit.

16

АПРА (Alianza Popular Revolucionaria Americana – Американский народно-революционный альянс) – буржуазно-реформистское движение в Перу, неоднократно до начала 60-х годов преследовавшееся властями.

17

Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 19.

18

Poesia contempordnea de Peru, éd. cit., p. XIV.

19

«Revista de la Universidad de Mexico», éd. cit.

20

«Revista de la Universidad de Mexico», éd.-cit.

21

О скрытой полемичности Окорсы по отношению к Хуану Рульфо см.: В. Кутейщикова и Л. Осповат. Новый латиноамериканский роман. М., «Советский писатель», 1976, с. 366–367.

22

Revista de la Universidad de Mexico», éd. cit.

23

Маркс К., Энгельс Ф. Об искусстве, т. 2, М «Искусство», 1967, с. 530.

Content

Мануэль Скорса
Гарабомбо-Невидимка
Баллада вторая

Глава первая О том, как и когда недоверчивые общинники убедились, что Гарабомбо просвечивает насквозь

Глава вторая, из которой станет ясно, что в Чинче, как и повсюду, растет дурная трава

Глава третья О том, что было с Гарабомбо, когда он вышел из тюрьмы

Глава четвертая О том, как лошади собрались на вершине Конок

Глава пятая О том, как испугался Гарабомбо, когда к нему снова вернулась его ужасная болезнь

Глава шестая, где Гарабомбо убеждается, что, в конце концов, не так легко излечиться от недуга

Глава седьмая Письменный отчет о том, как Ремихио старался открыть, кто же мешает собираться отцам Янауанки

Глава восьмая Достоверная летопись раздела пуйуанских земель

Глава девятая Неполный текст письма, которое Ремихио послал сержанту, чье имя, по своей воспитанности, называть не стал

Глава десятая О том, какие подарки получил в Чинче вернувшийся невидимый Гарабомбо

Глава одиннадцатая О том, как Леандро-Дурак получил от президента юлу в подарок

Глава двенадцатая О том, что претерпели Гарабомбо, Бустильос, а может – и Ремихио, когда они ходили за правдой в город, прозванный жемчужиной Тихоокеанского побережья

Глава тринадцатая О том, что сделал для начала Гарабомбо-невидимка

Глава четырнадцатая, где доказываются, если доказывать их нужно, преимущества невидимок

Глава пятнадцатая П рошение от особы, имя которой автор открыть не вправе

Глава шестнадцатая О большой беде, про которую Гарабомбо узнал в Янауанке

Глава семнадцатая Правда о поединке между сержантом Астокури и самим Ремихио

Глава восемнадцатая О том, как наказал людей Кайетано, выйдя на волю, о том, каких дел наделала Мака, и о других событиях, которые придутся по вкусу самому взыскательному читателю

Глава девятнадцатая О том, как Ремихио-горбун, врун, бездельник, злодеи, преобразился в Ремихио Великолепного

Глава двадцатая О том, как общинники из Чинче лишились разума

Глава двадцать первая О том, какая каша заварилась, когда Костяные Рыла неправильно приклеили уши, отпавшие у общинников

Глава двадцать вторая О том, как знать Янауанки готовилась к пышной свадьбе Ремихио Великолепного

Глава двадцать третья, которую коварный автор вставил, чтобы придать остроты невыдуманному рассказу

Глава двадцать четвертая О том, что случилось накануне дня, которого ждали живые и мертвые, а также о том, почему Гарабомбо стал невидимкой

Глава двадцать пятая О том, как янауанкская община вернула себе земли своих дедов и прадедов

Глава двадцать шестая О том, с какой невиданной пышностью справили свадьбу Великолепного

Глава двадцать седьмая О том, как любезно поздравила полиция отважных общинников Чинче

Глава двадцать восьмая, содержащая сон, который Скотокрад не захотел рассказать

Глава двадцать девятая О том, как общинники Чинче узнали, что Гарабомбо начисто исцелился, и о том, как они остались глухи к мудрым советам субпрефекта

Глава тридцатая О том, как Грегорио Корасма узнал, что адвокаты до добра не доведут

Глава тридцать первая Правительство предупреждает: будет применена сила! Общинникам Серро-де-Паско дается срок в 72 часа

Глава тридцать вторая, которая докажет, что солдаты нуждаются в пище, питье и друзьях совсем как мы

Глава тридцать третья Неполный текст прошения, которое послал Ремихио Пречистой Деве Марии

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая О том, как в старину полагали, будто люди приходят обратно на пятый день после смерти. Об этом мы и напишем

Глава тридцать шестая О том, чем кончили лошади, которые некогда славились своею статью

Глава тридцать седьмая О том, что решили в Каменном Лесу храбрые люди, чьи имена лучше скрыть от жандармов

Послесловие Фантастические хроники Мануэля Скорсы

Примечания