Ричард Райт

Долгий сон

Часть первая

ДНЕВНЫЕ ВИДЕНИЯ И НОЧНЫЕ…

Времен приливы катит сон,

И высохшее дно могил

Усопших морю вечности дарует.

А сон все перекатывает волны

Над теми, кто стал кормом для теней,

Над теми, кто в цветах поднялся к солнцу[1].

Дилан Томас

I

Мать плотней подоткнула ему одеяло под плечи, и сразу нахлынуло отчаяние, исторгнув у него вопль несогласия:

— Свет оставь!

— Свет я гашу, — отвергла она его мольбу, аккуратно складывая на стуле детские одежки. — Нельзя спать при свете. — Она смягчилась и, наклонясь, коснулась губами его щеки. — Ну-ка, спать.

— Тогда дверь оставь открытой, — взмолился он.

— И дверь закрываю. — Она говорила твердо, хоть и ласково.

Щелкнул выключатель, и, слыша, как застучали по полу материнские каблуки, он зажмурил полные слез глаза.

— Мам! — бросил он ей вдогонку последний отчаянный призыв; шаги смолкли.

— Что еще, Рекс?

— Папа когда придет?

— Когда придет, тогда придет. Я тебя разбужу.

— Как папа удит в темноте, ведь не видно?

— У папы фонарик, и луна вон светит.

— А рыба, она умеет видеть в темноте?

— Умеет, даже очень.

— Папа как ловит рыбу?

— Нацепит на крючок червя, крючок забросит в речку, рыба клюнет, он ее и вытащит…

— А когда он придет с рыбой, ты ее будешь готовить?

— Ага. — Она вздохнула. — Спи, Рекс.

Он услышал, как закрывается дверь, и весь напрягся.

— Мама, а рыбы кусаются?

— Хватит ума сунуть ей палец в рот, укусит.

— Мам, а чего рыбы делают?

— Что положено рыбам, то и делают. Ну, спокойной ночи. Спи.

Дверь со стуком захлопнулась, и он смирился с неизбежным. Он уставился взглядом в душную темень, вспоминая, что никогда еще не видел ни одной рыбы, представить ее себе можно было только по книжке с картинками, а в ней рыбы нарисованы хищные, страшные, футов шесть ростом, того и гляди накинутся и покусают. Он погружался в сон и видел, как на него, широко разинув пасть, вразвалку движется огромная злая рыбина. Ладно, он ей как двинет палкой по голове, всю кровь выпустит наружу…

…и вот он поднял бейсбольную биту и изготовился оглушить рыбину глянул а это не рыба это Крис с того конца улицы он уже большой но всегда с ним играет и в руке у Криса бейсбольный мяч и Крис сказал: «Хочешь, Рекс, сыграем?» а он сказал: «Ага, Крис, хочу!» и Крис сказал: «Ладно. Поддай, попробуй, по этому мячу!» и подкинул мяч а он размахнулся битой — Р-РАЗ! — мяч полетел высоко в небо и Крис сказал: «Пять лет всего, а бьешь не хуже, чем игрок высшей лиги!» и он стал ждать от Криса второй подачи только теперь мяч уже держал не Крис а семифутового роста рыба и ему стало до смерти страшно но бежать он не мог и тут рыбина бросила мяч и попала ему прямо в рот мяч засел между челюстями ни вытащить ни проглотить и он понял что рыбина с ним сделала то самое что делает с рыбой его папа она поймала его на крючок а теперь наступала на него сверкая налитыми кровью глазами он хотел крикнуть и не мог и увидел как рот у рыбины открывается сейчас его проглотят…

Он беспокойно заворочался, сглатывая комок ужаса, который застрял у него в горле.

— Рекс!

В комнате плескалось солнце, и он увидел у постели свою мать.

— Вставай скорее! Папа уже тут! Столько принес рыбы!

У него еще стучало сердце, он опасливо огляделся, проверяя, не притаились ли рыбы где-нибудь в комнате.

— Халатик надень, тапки… Слышишь, нет?

— Счас, мам, — прошептал он, когда она повернулась уходить.

Он сполз с кровати; непослушные со сна пальцы нашарили тапочку и принялись неловко натягивать ее на ногу. Наклонясь, он определил, где у него нога, потом — где тапочка, и с решимостью попробовал их совместить в пространстве: нога все-таки проехала мимо. Он вздохнул и загляделся в одну точку, снова наливаясь сонным оцепенением. Материнский голос резко ворвался в сознание.

— Рекс!

Он пугливо встрепенулся:

— Счас, мам!

На этот раз вышло удачней, нога попала прямо в тапочку. Он заелозил правой, но она упрямо не втискивалась куда надо. Медлительно отмаргиваясь от дремоты, он наконец почувствовал, как нога случайно въехала в тапку. Он взял халатик, нащупывая, где рукава. Вот только который на какую руку? Хотя разве не все равно? Он сонно обмяк, клонясь к подушке.

— Рекс!

Он вздрогнул и очнулся; мать стояла у дверей и держала в руках что-то непонятное.

— Тебе разве неинтересно посмотреть, каких папа принес рыбок?

Ой, значит, это у нее рыба! Он подошел ближе, приоткрыв рот, глядя, как извивается сероватое существо. Так это и есть рыба?

— Маленький совсем рыбчонок, — сказал он.

— Почему же, порядочный, — сказала она.

— Он живой?

— Живой. Только ему недолго осталось. Придется его прикончить.

— Как, мама?

— Возьму ножик и вспорю ему живот. Да ты сам увидишь.

В растерянности он кое-как напялил халат и нерешительно побрел за матерью на кухню, где его отец, стоя у плиты, отхлебывал из чашки кофе.

— Сынок пришел! — Отец поставил чашку, широко шагнул к нему и поднял под потолок.

— Привет, пап, — выговорил он, озираясь с тревогой. — А рыбы где?

— А вон. — Отец кивнул в сторону стола, на котором стояло полное до краев цинковое ведро.

Мальчика спустили на пол, и он бочком подступил к ведру, увидел, как движутся по воде темные тени, потом различил белобрюхие тела.

— Потрогай, не бойся, — велел отец.

Он несмело ткнул пальцем во что-то продолговатое, оно шевельнулось, и он отскочил назад.

— Они кусаются! — захныкал он.

— Нет, что ты, — смеясь, сказал отец.

— Эх, храбрый заяц, — сказала мать.

— Вот гляди, — сказал отец и поднял руку: в кулаке, выгибаясь туда-сюда, билась рыба. — На-ка, Рекс. Возьми ее.

— Не хочу! — Он недоверчиво принюхался. — От них пахнет!

— А как же! — Отец усмехнулся. — Рыба, она всегда пахнет.

— Но от них же пахнет, как от… — Его голос замер.

Карие глаза скользнули в сторону и в изумлении остановились на матери — почему-то странный запах был связан с нею, с ее телом.

— Ты их прикончи, мам, — попросил он.

Он смотрел, как она берет нож, соскабливает чешую, как отрубает плавники и одним движением вспарывает рыбу сверху донизу.

— А крови нету.

— В рыбе и не бывает много крови, — сосредоточенно отозвалась мать.

Ее пальцы пошарили в белесом рыбьем брюхе и вытащили оттуда клубок внутренностей.

— Вроде тебе не нравятся мои рыбы. — Отец порылся в кучке рыбьих потрохов. — Гляди, Рекс. Сейчас покажу тебе, как смастерить воздушный шар.

— Взаправдашний, папа?

Отец расправил липкий комочек, приложил к губам и — ух ты! — отливая на раннем солнце, полупрозрачный, сероватый, у них на глазах стал надуваться воздушный шар.

— Ой-ой… Можно я тоже, папа? — едва дыша, спросил он.

— Какой вопрос. — Отец протянул ему комочек внутренностей.

— А это чего, папа?

— Это рыбий пузырь, — объяснил отец. — Ну давай. Дуй в него…

Он поднес к губам кусочек рыбьей плоти и остановился, наморщив нос от запаха, потом подул, и съеженный комок стал раздуваться.

— Глядите! — крикнул он во все горло. — Я надул рыбий пуп! — Мальчик постоял, любуясь своим шаром. — А сейчас надую большой-большой, — объявил он и, взяв еще один пузырь, принялся дуть в него что есть мочи. Дрожа от возбуждения, он надувал один пузырь за другим, мать едва поспевала потрошить рыбу. — Смотрите, какой пуп! — взывал он, поднимая высоко над головой накачанный воздухом шар.

— Да не пуп, — сказал отец. — Пузырь.

— Откуда ты взял, что это пуп? — спросила мать.

— Сам не знаю, — буркнул он и принялся изо всех сил надувать новый.

А в голове у него смутно маячил образ миссис Браун, когда она ждала ребенка, и то место, где пупок, у нее оттопырилось, раздулось, совсем как эти шары.

— Я надуваю рыбий пуп, вот здорово, — подпевал он себе.

— Пузырь же, говорят тебе, — весело поправил его отец.

Спустя немного, когда отец уже ушел в свое похоронное бюро, Рекс, прихватив пригоршню рыбьих пузырей, вышел на улицу, к приятелям.

— Глядите, как я сейчас надую рыбий пуп! — крикнул он им.

Тони придирчиво следил, как приятель накачивает воздухом пузырь.

— А-а, знаю, — сказал он пренебрежительно. — Только какой это пуп, это пузырь.

Его поддержали Зик и Сэм, но Рекс и слушать не хотел о том, что пузырь называется пузырем.

— Нет, пуп, — упрямо повторял он.

— Сам ты ПУП, — выкрикнул Тони, складываясь пополам от смеха.

— РЫБИЙ ПУП! РЫБИЙ ПУП! — взвизгнул, дразня его, Сэм.

— РЫБИЙ ПУП! — вступил в презрительный хор голос Зика.

Он ошарашенно поглядел на хохочущие лица насмешников, повернулся и, жестоко обиженный, с ревом пустился домой. Так он получил прозвище, кличку, приставшую к нему на всю жизнь, она увязалась за ним в школу, прокралась в церковь, тащилась за ним по широким земным океанам, словно жестянка, привязанная к хвосту дворняги. Скоро он к ней привык, а со временем уж и не вспомнил бы, откуда она повелась. Просто он стал Рыбий Пуп и отзывался на это прозвище не раздумывая. Для друзей он постепенно стал Пуп, и все…

II

В первый раз Пупа послали с поручением в город, и он пробирался по улицам почти что крадучись, стараясь держаться поближе к домам, стать как можно незаметнее. В правом кулаке у него была зажата записка, которую мать доверила ему отнести в похоронное бюро и передать отцу. Эх, и удивится же папа, когда увидит, как сын входит в дверь его заведения совсем один… Когда он проходил мимо какого-то проулка, послышался окрик:

— Эй, малый!

Он остановился, переминаясь с ноги на ногу, не сводя глаз с белого человека, который стоял, разглядывая его. У него за спиной, на земле, стояли на коленях еще трое.

— Слушай, отвяжись ты от негритенка, — сказал один.

— Поди сюда, малый! — позвал его тот, который стоял, выпрямясь во весь рост.

— Нет, сэр, — мотая головой, сказал Пуп.

Сердце у него колотилось. Бежать? Стоять на месте? Отец всегда учил его держаться с белыми почтительно, если уж приведется иметь с ними дело. И вот первый раз в жизни он очутился с ними один на один. Тот, что его позвал, уж двинулся к нему, а он все глядел, топчась на месте, но, когда белый оказался шагах в пяти, круто повернулся и с воплем: «Нет!» — кинулся наутек.

Одним прыжком белый настиг его, схватил, поднял в воздух; он бешено вырывался, чувствуя, что теперь есть все причины сопротивляться.

— Нет! Не хочу!

— Тихо ты, черный! Никто тебя не обидит, — сказал мужчина, опуская его на землю, но все-таки крепко держа за руку.

Он попробовал вывернуться, но белый шевельнул пальцами, и по ладони полоснула боль.

— Мне мама велела…

— Ничего. Всего делов-то на минуту. — Человек говорил отрывисто, сухо, в его голосе не было угрозы.

У него чуть отлегло от сердца. Человек подвел, вернее, подтащил его туда, где на коленях стояли трое, а между ними на земле лежала зеленая горка бумажных денег. Боясь вздохнуть, он смотрел на беспросветно белую белизну их кожи, на серые, голубые, карие глаза, на волосы у них на голове, черные, рыжеватые, белобрысые. Никогда еще он не видал белых людей так близко, они были похожи на заводных кукол, только огромные, и угадать, как они поведут себя, было невозможно.

— Нед, отпусти ты, Христа ради, ниггера, — брезгливо процедил один.

— Он мне принесет удачу, этот черный, — сказал человек, который держал его за руку. — Он маленький, он еще не играл в кости. — Человек наклонился к нему и спросил: — В кости играл когда, черный?

Рыбий Пуп смотрел в голубые глаза, и ничего по ним нельзя было разобрать. Не очень понимая, что значит играть в кости, он решил на всякий случай отмолчаться.

— Язык проглотил, черный?

— Н-не, сэр, не знаю я, какие еще кости. — Он с трудом подбирал слова.

— Как раз что надо. Будешь кидать за меня.

— Нет, сэр, — пролепетал он.

— Не нет, а да, — сказал белый.

— Да, сэр, — поправился Пуп.

— Ниггеры на свет родятся с фартом. Ты еще не играл в кости, стало быть, весь твой фарт при тебе, непочатый. Вот я и позаимствую чуток.

— Я домой хочу, — разрыдался он.

— Вот тебе пятак, черный, — сказал человек.

Он протянул монетку, и потоки слез обратились в ручейки. Когда тебе дарят пятаки, тебя наверняка не обидят, во всяком случае, те, кто его одарял пятаками, не обижали его никогда.

— Тебе годов-то сколько, черный? — спросил человек.

— Шесть, — шепотом ответил он.

— Тогда твой фарт при тебе, целехонький.

Пуп сморгнул слезу; что-то в нем было нехорошее, в этом слове «фарт», чем-то оно перекликалось с другим словом, которое один мальчик сказал при нем в школе, а учитель потом вымыл этому мальчику рот с мылом. Он попробовал отвертеться:

— Нету, сэр.

— Нет, при тебе, ты просто не знаешь. Ну давай-ка, кинь.

Видеть кости ему уже приходилось — в задней комнате похоронного бюро, в руках людей, которые работали у отца, только он ничего не смыслил в самой игре. Все же он послушался, стал на колени.

— Бери кости, черный, — сказал тот, что его держал.

На дрожащую ладонь его правой руки упали кости. Человек швырнул на землю пачку зеленых бумажек.

— Ставлю сотню. За меня бросает черный.

Другие тоже положили на землю деньги.

— Готово, черный. Встряхивай да бросай.

Его слепили слезы; он ничего не понимал; он затряс головой.

— Ну тебя, Нед, к свиньям собачьим! Я выхожу из игры! — вскричал один, поднимаясь с земли.

— Выдь попробуй, я из тебя душу выну, — сказал человек. — Чтобы я упустил такой случай отыграться!

— Да ревет же ниггер, черт его дери…

— Когда черный ревет, значит, его удача при нем, — сказал человек, который держал его. — Эти слезы все равно, что кровь у девки, когда ее порушат. Она нетронутая еще вся, его удача. Бросай кости, черный.

Рыбий Пуп чувствовал, что рука не слушается его.

— Бросать не умеешь, что ли?

— Ага, сэр, — всхлипнул он.

— А ну, дай-ка сюда. Теперь гляди. — Человек взял в руку кости, встряхнул их и пустил с ладони по утоптанной земле.

Усеянные точками кубики покрутились и легли неподвижно.

— Неужели не можешь так?

— Могу, сэр, — шепнул он, вновь ощущая кости на ладони.

— Ты, черный, часом не левша?

— Нет, сэр.

— Потому что если левша, то не бывает фарта. Ну, бросай.

Он бессильно махнул рукой и уронил кости наземь, глядя, как они вертятся, мелькая белыми, прошитыми расплывчатым пунктиром боками, пока не улягутся окончательно.

— Семь! Чтоб я пропал! — взревел человек, сгребая деньги и запихивая их в карман.

— Все, я кончаю! — сказал другой. — Хочешь, бросай сам, не хочешь — игры не будет!

— За меня кидает черный, — сказал человек, который его держал. — Деньги я вроде ставлю свои, нет?

— Ладно уж, — отступил несогласный. — Сколько ставишь?

— Четыре сотни, — сказал человек.

На земле снова выросла горка зеленых бумажек.

— Валяй, черный. Кидай.

Обмирая от страха, Рыбий Пуп зажмурился и бросил, чувствуя, как кости, щекоча ему кожу, скатываются с пальцев на землю.

— Одиннадцать! — закричал тот, который его держал. — С ума сойти!

Пуп открыл глаза и увидел, как человек схватил деньги и засунул их в карман. Один из белых побагровел от злости.

— Убери ниггера с глаз долой, пока я его не удавил.

— Тронь только. Я тебя сам удавлю, — сказал человек. — Ставлю восемь. Кто кроет?

На землю полетели зеленые бумажки.

— Я, видимо, — вздохнул один.

— Крою тебя, — сказал другой.

— И я с вами, — процедил третий.

— Еще раз будет семь или одиннадцать, ниггер, — пожалеешь, что на свет родился, — сказал один.

— Ладно, черный, бросай, — сказал тот, что держал его.

Рыбий Пуп поболтал крапчатыми кубиками и метнул их с ладони; они покатились и замерли.

— Восемь, — разом вырвалось у троих.

— Вот ты как, черный, — сказал человек.

Понимая, что сделал что-то не то, он вновь расплакался.

— Бросай, чего ждешь, черный?

Рыбий Пуп смешал кости и кинул, кубики покатились по земле и стали.

— Шесть, — хором выдохнули трое.

— Бросай, свиненок чернорожий, — крикнул один.

Пуп тряхнул рукой, размахнулся, и кубики черными точечками уставились ему в лицо.

— Девять, — пропели трое.

— Я хочу домой, — жалобно попросился он сквозь слезы.

— Не выкинешь еще восьмерку, шею сверну, — сказал человек.

Полуслепой от слез, он погремел кубиками и швырнул их на землю.

— Пять, — хмыкнул человек.

— Бросай, ниггер!

Он встряхнул кости и выпустил их из рук.

— Десять, — объявили трое.

— Чего стал, черный! Не задерживай!

На этот раз, едва кости легли, раздался рев:

— ВОСЕМЬ!

Он увидел, как его поработитель сгреб к себе деньги. Теперь все четверо стояли на ногах. «Тьфу!» — услышал Рыбий Пуп. Горячий плевок угодил ему в лицо, он поднял руку и, плача, принялся размазывать его по щеке. Один из белых нацелился было дать ему пинка ногой, но его покровитель оттолкнул обидчика в сторону.

— Не замай мою удачу, сволочь! — прорычал он.

— Сказано, убери ниггера с глаз долой! — гаркнул один.

Заступник сунул ему в руку доллар.

— Ладно уж, беги, черный!

Он вытаращил глаза, боясь поверить, что его отпускают на свободу. Потом повернулся и пустился бежать, слыша, как за спиной крикнули:

— Не тронь ты его!

Под ноги ему шмякнулся кирпич, перевернулся, проехал по пыли. Рыбий Пуп домчался до перекрестка, споткнулся и юркнул за угол.

Белые скрылись из виду, а он все бежал. Соскочил с тротуара и очертя голову вылетел на мостовую. Рявкнул автомобильный гудок, по бетону визгливо скрипнули шины, и внезапно, преградив ему путь, невесть откуда возникла черная машина. Он стал как вкопанный, тяжело переводя дух, часто моргая. Из окошка машины высунулось лицо белого, мужской голос крикнул:

— Куда лезешь, ниггер, разрази тебя? Смерти захотел?

Он глотнул и снова пустился бежать. Когда до отцова заведения оставался один квартал, он замедлил шаги, дрожа, мокрый от пота. Ой, мамочки, нельзя, чтобы отец увидел, что он плачет… Он стал тереть глаза кулаками, соображая, как будет отчитываться за свой доллар. Если сказать правду, отец, скорей всего, выдерет. Нет, он скажет, что нашел. Он увидел, что отец, поджидая его, стоит у дверей.

— Елки зеленые, Пуп, куда ты подевался? — озабоченно спросил он. — Как мы с мамой уговаривались, ты уже час назад должен был выйти из дому.

— Никуда, просто гулял по улицам.

Отец, который сам читать не умел, пошел с запиской в заднее помещение к бальзамировщику, чтобы тот разобрал, что в ней написано, а Рыбий Пуп пока присел отдышаться в конторе, но стеснение в груди не проходило. Отец вернулся, складывая записку.

— Стало быть, шел один от самого дома, так?

— Ага, пап, — сказал он, глядя в сторону.

— Не боязно было?

— Да нет, — соврал он.

— Ну, сын, вот тебе доллар, — сказал отец. — Отдашь маме, скажи, пусть сбережет для тебя. Растешь ты, брат.

Он взял доллар, думая, как быть с тем, который у него в кармане.

— Что надо сказать, когда тебе дали что-нибудь?

— Спасибо, папа. — Он поглядел себе под ноги, потом позвал тоненько: — Пап…

— Чего, сынок.

— Что такое «кости»?

— Кости? Это игра, Пуп, на деньги. Ты смотри, никогда в нее не ввязывайся. Просадишь весь капитал. Ха-ха! А чего это ты спрашиваешь?

— Да так, интересно. Но ведь когда один проиграет, другой, значит, выиграет? Разве нет?

У отца отвалилась челюсть, он покрутил головой.

— Точно… Ох и башковитый ты парень, Пуп!

— А «фарт» — это что, папа? — Его голос прозвучал растерянно, боязливо.

— Фарт? Фарт — это удача, это когда тебе что-нибудь отломится за здорово живешь, — посмеиваясь, полублагодушно, полурассеянно сказал отец.

— А могут у человека украсть фарт?

— Если и могут, ты о том не узнаешь, а когда узнаешь, будет поздно.

Наступила тишина.

— Возьмешь, например, и найдешь доллар на улице, а, пап?

— Да, Пуп, это будет самая настоящая удача.

— Тогда у меня удача, я нашел, — тихонько соврал он, вытаскивая доллар, который ему дал белый.

— Ба, теперь у тебя целых два. — Отец взглянул на него недоверчиво. — Где, говоришь, ты взял этот второй доллар?

— Я же сказал, на улице…

Отец смотрел на него в упор.

Пупа вновь пробрала дрожь, он чувствовал, что все его вранье можно прочесть по глазам.

— Сын, ты ведь не у мамы взял этот доллар, правда?

— Ой, что ты, — испугался он, удрученный тем, что его заподозрили в воровстве.

— Тогда откуда он у тебя?

— Нашел в подворотне.

— Обронил кто-нибудь, — задумчиво сказал отец. — Ты спрашивал, не потерял кто?

— Не, пап. Да там и не было никого, только какие-то белые…

— Они-то видели, как ты его подобрал?

— Ага, — не моргнув, соврал он опять.

— И не сказали ничего?

— Сказали, надо же, какой фарт — и больше н-ничего, — запинаясь, проговорил он.

— А-а, вот ты почему спрашивал, что значит фарт, да? — отец усмехнулся. — Ты, Рыбий Пуп, малый не промах. Оставь себе этот доллар. Белый обронил, ты нашел, стало быть, от его фарта кое-что перепало тебе, понял? Кто знает, вдруг да ты из тех, кому в жизни бывает удача. — Он нахмурился. — Значит, никто ничего не говорил, когда ты подобрал этот доллар?

— Не-а, — соврал он, а дрожь в правой руке все не унималась.

— Ну и ладно, сынок. Назад доберешься один?

— Доберусь, — сказал он, пряча деньги в карман. Идти было страшно, но и признаться, что страшно, — тоже.

Отец довел его до тротуара. Он свернул за угол, и тут же ему перехватило горло, он зашмыгал носом, беззвучно, без слез. Ему пришлось врать отцу, ради отца, ради себя — хорошо хоть, что он врал не напрасно.

III

Пуп стоял на ступеньках у своего дома и маялся. Мать, в косынке, в ситцевом платье, возилась, поправляя ему галстук, одергивая воротничок рубашки, вкрадчиво приговаривая:

— Слушай меня хорошенько… Ступай в похоронное бюро, скажи папе, что заезжал мистер Кантли. В шесть мистер Кантли заедет еще, надо, чтоб папа был дома.

— Понятно, мама, — буркнул он, возмущенный, что с ним обращаются как с глухонемым дурачком.

— Ну-ка, что тебе велено сказать папе?

Он набрал побольше воздуха, насупил брови, сосредоточиваясь, и повторил.

— Верно, — одобрительно сказала мать. — И возьми на ужин хлеба у мистера Джордана. И как будешь переходить Перкинз-стрит, стань и…

— …погляди сперва налево, потом направо, — лукаво, хоть и не в полную меру своего пренебрежения передразнил он.

— Ты что, грубиянничать мне вздумал, мальчишка?

— Не, мам, — малодушно отступил он. — Я не грублю.

— Слышала я, что ты сказал и как сказал… Ступай уж. — Она чмокнула его в щеку и подтолкнула легонько.

Он сошел со ступенек, чувствуя на себе ее взгляд и оттого двигаясь скованно. Но за первым же поворотом к нему вернулась уверенность в себе, он вздохнул, с удовольствием ощущая, как ласкает босые пальцы дорожная пыль. Присутствие матери всегда связывало его, вот с товарищами было легко, весело. Всего лишь недолгих семь лет были у него за плечами, но он уже знал, как расположить человека к себе, обезоружить мягким взглядом своих карих глаз. Встречаясь с враждой или неприязнью, он никогда не лез напролом, он брал исподволь, улыбкой и добивался в конце концов своего. Большей частью он держался застенчиво, одно только было способно разозлить его всерьез: когда кто-то давал ему почувствовать свое превосходство или выставлял дураком. Сейчас, например, он имел зуб против Тони, этот поганый горлодер, как донес ему Зик, смошенничал, когда выиграл у него один из самых красивых шариков с агатовым узором. «Попадись мне, урод здоровый», — пригрозил он мысленно.

Впереди в мареве зноя обозначилась лавка мистера Джордана, на крыльцо набились рабочие с железной дороги — околачиваются, делать им нечего. Теперь не миновать намеков, презрительных шуточек. Родители сколько раз его учили, чтобы не якшался с подсобниками. «Сынок, пускай у нас с ними кожа одного цвета, а они тебе не компания», — говорила мать. Отец выражался еще определеннее. «Я близко не подойду к ним, Пуп, разве когда помрут — да и то потому, что деньги плачены, а так бы нипочем».

— Здрасьте, — пробормотал он, проходя мимо них.

Кто-то невнятно проворчал в ответ: «Здорово», но, когда он вошел в магазин, снаружи грохнул хохот. Рыбий Пуп передернулся. Над ним потешались за то, что он в белой рубашке, что живет в своем доме, за то, что он «Пуп, сынишка Тайри… Да похоронщика, не знаешь, что ли…» Эх, почему нельзя, чтобы он ходил в комбинезоне, как другие мальчишки. Вроде считается, что он этих подсобников лучше, а при них так выходит, словно он распоследний забулдыга. Он подошел к прилавку, вдыхая запах макрели, угольного масла, перезрелых бананов.

— Пуп, здорово, дружочек! — Мистер Джордан, круглоликий, лысый, дородный, цыкнул, посылая в ящик с песком струю табачной слюны.

— Здрасьте, мистер Джордан, — пропищал Пуп, выкладывая на грязный прилавок монету в десять центов и заученно улыбаясь. — Я к вам за хлебом.

— Хлеб? Пожалте! — Старый лавочник запустил в него булкой в целлофановой обертке.

Пуп вскинул руки, но не успел. Булка шлепнулась на пол.

— Нет, вы полюбуйтесь на него, — радостно закудахтал мистер Джордан. — И не стыдно? Собираешься в бейсболисты, а булку поймать не можешь.

— Откуда я знал, что вы кинете, — беспомощно, красный от неловкости, оправдывался Рыбий Пуп.

— Как там наш Тайри?

— Ничего, хорошо. Я сейчас к нему иду.

— А-а, — протянул мистер Джордан. — Ну, скажи Тайри, пусть обрабатывает тела на совесть.

— Это вы про покойников?

— Хе-хе! Ты передай, как сказано, а уж Тайри поймет, про кого… — Мистер Джордан колыхался от веселости.

— Ладно, сэр, — прошептал Рыбий Пуп.

Старый лавочник вышел из-за прилавка, заложив за спину правый кулак.

— Угадай, что у меня в руке, — твое будет, — подзадоривал он мальчика.

— Не винный камень? — неуверенно спросил Пуп.

— Он! — просиял мистер Джордан. — Ну, лови!

Правая рука мальчика перехватила винный камень на лету.

— Молодчина! — похвалил мистер Джордан. — А «спасибо» где?

— Ой, спасибочки, мистер Джордан, — пропел он, сунув леденец за щеку.

Под довольный смешок лавочника он выскочил за дверь. От благодушия мистера Джордана стеснительности у него поубавилось, и он не стал обращать внимание на бездельников, которые толпились на крыльце. Посасывая винный камень, он на ходу машинально подбрасывал и ловил хлеб. Как это его угораздило сплоховать перед мистером Джорданом? Ничего, вот только потренироваться чуток… Он подбросил булку фута на три, поймал. Увлекшись, он напряг мускулы и зашвырнул ее вверх что было сил; сверкая на солнце целлофановой оберткой, булка величаво взмыла в поднебесье, на мгновение заслонила собою солнечный диск — и тут он потерял ее из виду. До него донесся чавкающий всплеск. Куда же она делась? Он поискал в высокой траве. А, вот она… Ой, беда какая! Обертка лопнула, белоснежные куски хлеба выпали и валялись теперь как попало в темно-зеленой жиже большущей коровьей лепешки. Он замер, обалдело тараща глаза. Что теперь скажет мама? Он нагнулся и осторожно потрогал один из рассыпавшихся ломтей, пропитанный чем-то вроде пюре из взбитого шпината. Нет, какое там! Убитый, он постоял еще. Из чувства самозащиты он мысленно представлял себе, как это могло произойти: он все исполнил, как было велено, — мирно шел своей дорогой, но вдруг оступился и выронил булку прямехонько на коровью лепешку. Нет, не пойдет… Концы с концами не сходятся. Лепешка футов на десять в стороне от дороги, не может булка отлететь так далеко. Ну а если он обо что-то споткнулся и растерял ломти хлеба? Тоже не годится. Он так и слышал, как мать говорит ему: «Пойдем-ка, покажешь мне, обо что это ты споткнулся…»

Он заморгал, отгоняя набегающие слезы. Ой, да ведь можно попросить у отца десять центов на стаканчик мороженого и купить на них новую булку. Мир, который грозил вот-вот распасться, снова обрел привычные очертания. У дверей похоронного бюро он спрятал винный камень в карман, ему теперь было не до сладостей. Он вошел; от едкого запаха формалина знакомо защипало глаза. Он позвал ангельским голоском:

— Папа!

Откликнулось слабое эхо. В витрине похоронного бюро был выставлен подбитый серым атласом гроб, и тотчас его охватило шальное желание залезть туда и прикинуться мертвым, лечь, вытянуться, закрыть глаза, крепко прижать к бокам руки и не шевелиться, — мать всегда сердилась из-за таких выходок, отец только посмеивался: «Ха! Говорю тебе, этот чертенок ничего не боится!» Но нет, сейчас нельзя. У него большая забота, ему нужно раздобыть десять центов…

— Папа! — позвал он громче.

Он подождал. Где же отец? Он заглянул в комнату бальзамировщика, где висели стеклянные кружки и стоял белый длинный стол, на котором из покойников откачивают кровь и где слышалось мерное странное «ппапамм», «ппапамм», «ппапамм»… Что это? Он двинулся по коридору к кладовой, незнакомые звуки усилились, стали явственней.

— Папа! — крикнул он опять, прислушиваясь в недоумении.

Смутное чувство подсказало ему, что звать больше не надо. Комната ожиданий пустовала, и он пошел к комнате, где собирались провожающие, — дверь была приоткрыта, и тяжкие, начиненные теперь упорной настоятельностью удары били из темноты ему в уши: «ппапамм», «ппапамм», «ппапамм»… У него открылся рот, но, совладав с побуждением сбежать отсюда, он бесшумно толкнул дверь и по-кошачьи ступил босыми ногами за порог. Когда глаза попривыкли к новому освещению, он различил на кушетке неясные очертания голого тела: отец. Налитые кровью невидящие глаза, напружиненная, взгорбленная спина, хриплое дыхание, со свистом вылетающее из глотки. Он оторопело попятился к стене. Не заболел ли отец? Или это так обрабатывают покойников? Освоясь с полутьмой, он различил еще одно тело, только оно было не мертвое. Страшась выдать свое присутствие, он забился в угол. Струйка пыльного света из-за края шторы падала на залитое потом, отсутствующее лицо отца. Он хотел закричать, но судорожно сжатое горло отказывалось издать хоть единый звук.

Молотьба в полумраке усилилась, стала яростней, послышался резкий, как взрыв, выдох, и в спертом воздухе воцарилась внезапная тишина. Пуп с усилием глотнул, и напряжение, душившее его, разрядилось в слезах.

— Кто там? — зло, с угрозой спросил отец.

— Что ж это, господи? — жалобно всплеснулся женский голос.

Рыбий Пуп увидел, как черное тело метнулось с кушетки.

— Ты, что ли, Пуп? — Смятение в отцовском голосе сменилось боязливой надеждой.

Из-за рыданий Пуп не мог выговорить ни слова.

— Ты чего это тут делаешь? — грозно спросил отец.

Пуп снова не набрался духу ответить.

— И мама тут? — отрывисто, шепотом спросил отец.

— Н-не, пап… Она д-дома, — задыхаясь, выдавил он.

— Это надо же! — Женщина вдруг прыснула.

— Тихо ты, — цыкнул на нее отец.

На мгновение перед ним исполненный глубокого смысла возник образ матери, ровной, замкнутой, — и он понял, что эта женщина заняла здесь ее место.

— Так что ж ты тут делаешь, Пуп? — Отцовский голос смягчился, потеплел.

Но он еще не успел ответить, как отец, вслед за женщиной, судорожно хохотнул.

— Выставил бы мальчонку, — сказала женщина. — Дай оденусь.

Пуп и сам хотел улизнуть, но не смел. Кто знает, сильно он провинился или нет? Отколотят его за это? Но ведь он не виноват, он только делал, что велела мама…

— Ты давно тут? — В ласковом отцовском голосе сквозила тревога.

— Только зашел, — всхлипнул он. — Меня мама прислала…

Неразличимый в сумраке отец торопливо натягивал на себя одежду, источая странный запах, — время вдруг повернуло назад, и Пуп перенесся в то утро, когда отец принес домой ведерко рыбы, и он стоял на кухне, глядя, как растет ворох рыбьих внутренностей, которые бросала на стол его мать. Перед глазами, поблескивая, проплыл туго надутый воздушный шар.

— Пап, — позвал он просительно, готовый признаться в провинности, которой не мог осознать.

— Ступай в контору. Да не уходи, мне надо с тобой потолковать.

— Ага, па. — Он послушно кивнул.

Он вышел в коридор. В конторе он забрался в широкое кресло и поболтал не достающими до пола ногами. Он непрошенно вторгся в таинственный, запретный для маленьких мир взрослых людей и молил, чтобы этот мир простил ему, явил ему милосердие… На стене висел календарь с картинкой: белокожая девушка на песчаном пляже, идет, смеется, белокурые волосы отлетают на ветру, в губах — сигарета, ноги — белые, как хлебный мякиш, под атласной тканью вздымается круглая грудь… «Но ведь эта — черная», — прошептал он, вспоминая полоску черной женской кожи в пыльном свете, сочившемся из окна. И он — тоже черный… И отец… Есть какая-то связь между миром белокожих и чернокожих, он ее чувствовал, хоть и не мог бы сказать, в чем она.

Он вскинул голову — в коридоре раздались шаги. Слышно было, как заливисто рассмеялась женщина, как прощается с нею отец… Накажут его теперь? И булку он загубил… Сперва огорчил маму, теперь вот — папу. И некому пожалеть его. Он вспомнил вдруг про винный камень, выудил его из кармана и сунул в рот, в кисловатой сладости леденца было утешение. В дверях появилась женщина, уже одетая, в шляпке. Улыбчивая, пухленькая, с шоколадной кожей. Наморщив нос, она погрозила ему пальцем.

— Озорник какой.

Он съежился и помрачнел еще больше. Женщина вышла, он услышал, как она застучала каблуками по деревянному крыльцу. Не виноват он, что забрел в ту комнату… Деловито вошел отец, посмеиваясь; не глядя в его сторону, завязывая на ходу галстук.

— Я и не слышал, Пуп, как ты вошел, — небрежно сказал он. И с нарочитым добродушием прибавил: — Только как же так получается, приходишь, рыскаешь тут по всем щелям. Мог бы меня позвать.

— Я звал, папа. Ты просто не слышал.

— Я занимался с клиенткой, Пуп. А для чего тебе было прятаться там в углу?

— Страшно стало, — сказал он.

— Страшно? Кто ж тебя испугал?

— Никто, — пробурчал он, чувствуя, как насторожился отец.

— Тогда почему тебе стало страшно?

— Не знаю, — признался он еле слышно.

Он вновь ступил на запретную почву. Осторожность подсказывала, что лучше прикинуться дурачком. Он догадывался, что отец ищет способа уйти от признания в том, что тут происходило, и от этой догадки в нем слабо забрезжила надежда.

— Так тебя, говоришь, мама прислала? — услышал он наконец.

— Ага. — Теперь он не сомневался, что отец нащупывает выход из затруднительного положения, смысл которого оставался загадкой, — иначе с чего бы ему вдруг говорить так ласково, даже чересчур. Но ему как раз нужно, чтобы с ним говорили ласково. — Мама велела… — Он растерянно умолк.

— Ну-ну? Что велела?

— Ой, забыл. — Забыл! Все смешалось у него в голове, и от ужаса, что он забыл, у него окончательно отшибло память.

— И что ты вечно все забываешь? — беззлобно пожурил отец.

— Так страшно было, — оправдывался он. — Шум какой-то. И еще эта тетя…

Он осекся, заметив, как у отца, словно у кота в темноте, гневно сверкнули глаза.

— Ты что, забыл, Пуп? Раз и навсегда тебе сказано, чтоб не болтал, что видел здесь, в заведении.

— Ладно, пап.

— Так вот, чтоб ты выкинул из головы, чего тебе померещилось, понял? Женщина приходила договориться, как обряжать ее покойную мамашу.

— Ага, пап, — шепнул он, не веря ни единому слову.

Тревога за себя побуждала его поддакивать отцу, и он просто восхищался в душе, глядя, как ловко отец разыгрывает справедливое негодование. В нем рождалась уверенность, что он присутствует сейчас при очень важном событии.

— Вот ты и научись помалкивать насчет того, что делается у меня в заведении. Никому ничего — ни дома, ни в школе, ни на улице… Начнешь болтать языком, накличешь беду на нас обоих… Так чего все же мама велела мне передать?

— Не могу вспомнить, — вздохнул Пуп.

Отец любовно обнял его за плечи.

— Ничего, Пуп. Все мы, бывает, что-нибудь да позабудем. Ты о чем ревешь-то?

— Да-а, я булку уронил по дороге, теперь меня мама выпорет, — запричитал он, давясь слезами. — А после, знаешь, как перепугался, когда увидел вас с той тетей… Пап, а чего это вы делали? Я думал, вы играете в поезд, и ты — паровоз…

На секунду у отца сделались пустые глаза, но тут же он поперхнулся, закинул голову и закатился громким хохотом.

— Ох-хо-хо! Паровоз! Ну ты чудак, Пуп… — Он отвернулся и прибавил вполголоса: — Оно и правда, возможно, похоже на паровоз… — Он вдруг заговорил серьезно: — Не лей ты, сын, слезы из-за паршивой булки. На вот… — Он сунул мальчику в руку две монетки по десять центов. — Купишь булку и мороженого купи себе. Мы ж с тобой друзья, верно? Ты ничего не скажешь про то, что видел у меня в заведении, а папа ничего не скажет про хлеб.

— Ага, — вздохнул он. Неистовство, совершавшееся в полумраке той комнаты, начинало меркнуть у него в сознании. Что у него за отец — не человек, а прямо добрый волшебник!

— И скажешь маме, я приду часов в восемь…

— Ой, папа! — Он просиял сквозь слезы.

— Чего, сынок?

— Я вспомнил… Мама сказала, что к тебе заезжал мистер Кантли. Он в шесть опять заедет, она сказала, чтоб ты был дома.

Он увидел, как отец недовольно поджал губы.

— Так. Отыгрались в поезда на сегодня, — сказал он вполголоса. — Скажи, буду, — прибавил он, обращаясь к сыну. — А что да как в заведении — про то молчок, слышал?

— Ага, пап.

— Тогда беги.

Весело, вприпрыжку, Пуп выбежал из похоронного бюро на вызолоченную предзакатным солнцем улицу. Он купит новую булку, и еще останется на мороженое. А главное, у них теперь с отцом есть общая страшная тайна, правда, кто его разберет, какая именно, но пройдет время, и это наверняка выяснится. То жуткое, что произошло в полутемной комнате, отступило куда-то, ему не терпелось поскорей оказаться дома и поиграть с заводной электричкой…

С того дня по стране его снов загромыхали поезда — глянцевитые, стремительные чудовища, трубы их клубами изрыгали дым, свивающийся в спирали, клокочущие топки выплевывали тучи розовых искр, поршни ходили ходуном, брызжа струйками шипящего пара, — с пыхтением, ревом и воплем поезда летели вдаль по бесконечным сверкающим рельсам лишь затем, чтобы, содрогаясь, бессильно выпустить пар на остановке, длинные, грозные поезда, нещадно увлекаемые вперед красноглазыми паровозами, на которые (дрожа от головы до ног!) так сладко бывает засмотреться, когда они, гремя, проносятся мимо (а тебя подмывает унести ноги, только ноги почему-то приросли к земле!); и в ту ночь сон, посетивший его, не был исключением:

…с непокрытой головой он шлепал босыми ногами по красной утоптанной глине и распевал во все горло под палящим солнцем:

С тыквой пирог

Уж больно сладок

Стану большой

Куплю десяток

и все десять съест один пускай болит живот вон и паровозное депо только мама не хочет чтобы я туда ходил и он оглянулся через плечо ведь тысячу раз она говорила держись подальше от поездов покалечат в два счета но я же мужчина сказал он себе и дошел до поворота дороги и увидел огромный сарай где стояли черные красавцы паровозы ой а один большой-пребольшой и совсем новенький ой-ой вот бы ему прокатиться он огляделся кругом никого не видать и тогда он ухватился за стальной поручень и вскарабкался наверх в будку машиниста ух ты рычаги колесики ручки он робко взялся за торчащую железяку и потянул паровоз затрясся и двинулся сперва медленно потом все быстрей устремляясь вперед ппапамм ппапамм ппапамм ппапамм и он выглянул из оконца и увидел как сплошной стеной летят назад телефонные столбы а красные искры звездами зажигаются в небе паровоз швыряло влево вправо вверх вниз он отдувался тяжко и до того сделалось страшно что он зажмурился и крикнул: «Папа! Папа!» и отступил в угол сжался комочком на груде блестящего угля понимая что совершил что-то очень скверное и за это его теперь выдерут…

IV

Как-то утром Рыбий Пуп шел вразвалочку по узкому проулку, сшибая палкой от метлы то консервную банку, то камешек, то стеклышко. Подвернулся осколок кирпича, он принял стойку игрока в бейсбол и, наслаждаясь ощущением собственной силы, саданул — осколок запел, заскользил, рассекая воздух, подпрыгивая в пыли. «Удар на три базы!» — вскрикнул он упоенно. Он побрел дальше, высматривая камень, подходящий для роли бейсбольного мяча. В гуще бурьяна валялся белый резиновый колпачок дюйма четыре длиной, и Пуп замедлил шаги. Один конец колпачка был опоясан тонким рубчиком, другой, закругленный, был сплошной. Рыбий Пуп подобрал его, осмотрел. Воздушный шар, что ли? Непохоже. Зато, кажется, из такой штуки выйдет рукоятка для бейсбольной биты. Он натянул колпачок на конец метловища: в самый раз. Вот здорово, надо показать ребятам… Полупрозрачный колпачок сидел как влитой на конце палки, и Рыбий Пуп, пританцовывая, поволок ее за собой по деревянному забору, выбивая ее концом по частоколу веселую дробь…

— Эгей, Пуп! — пронеслось по воздуху его имя.

А-а, вот и они, на крылечке у лавки мистера Джордана.

— Эгей, Зики! Сэмми, Тони, эгей! — отозвался он.

Зик, благодушный, толстый, сидел, развалясь на ступеньках. Маленький Сэм, неспокойный, пружинистый, стоял, сунув руки в карманы. Долговязый, поджарый Тони бил мячом о стенку дома.

— Глядите, чего у меня есть! — Рыбий Пуп выставил палку с резиновой рукояткой на всеобщее обозрение.

— Ой, мировая какая, — сказал Тони.

— Дай посмотреть, — сказал, беря палку, Сэм.

— Где взял, а? — завистливо спросил Зик, отбирая у Сэма палку. Держась за рукоятку, он воинственно потряс битой.

— В траве нашел, — сообщил Рыбий Пуп.

— Отдашь за пятак? — осведомился Зик.

— Не, непродажная, — отверг его предложение Рыбий Пуп.

— Как жизнь, сосунки? — приветственно пробасил чей-то голос.

Все гурьбой кинулись навстречу высокому юноше лет восемнадцати, с шоколадной кожей. На Крисе был синий костюм, галстук-бабочка, поля шляпы лихо заломлены, к губам прилипла сигарета.

— Здоров, Крис! — хором закричали мальчики.

— Угости сигареточкой, — заклянчил Зик.

— Молоды вы курить, малявки, — с улыбкой сказал Крис.

— Да я Пупа с Сэмом на четыре года старше, — похвастался Зик.

— А курить все равно рано.

— Ты куда, Крис? — с обожанием глядя на своего кумира, спросил Рыбий Пуп.

— На работу, куда же, — отвечал Крис.

— Все посыльным работаешь, в гостинице «Уэст-Энд»? — спросил Сэм.

— Все там, — сказал Крис.

— Смотри, Крис, чего я нашел для своей биты, — Рыбий Пуп протянул ему палку рукояткой вперед.

Крис глянул на блестящий резиновый колпачок, обвел глазами мальчишек и, отступя назад, звонко, безудержно расхохотался.

— Ох, и дурачье же вы! — громогласно объявил он наконец.

— А чего? — хлопая глазами, спросил Рыбий Пуп.

— Не трогай ты эту штуку, это гадость! — вскричал Крис.

— Да она чистая, сейчас только подобрал, — сказал Рыбий Пуп.

— Ну что ты будешь делать, прямо младенцы, пес бы вас взял, — фыркнул Крис.

— Нет, чем тебе плоха моя палка? — не отступался Рыбий Пуп.

— Не в палке дело, балда ты. В резинке, понял? — объяснил Крис. — Погоди, увидит тебя с ней отец, шкуру спустит.

— Почему? — В детских голосах слышалось изумление.

Крис помялся.

— Гадость это, вот почему, — внушительно повторил он.

— А тогда для чего она? — От удивления четыре пары глаз сделались совсем круглыми.

— Вы что, первый раз увидели такое? — с запинкой спросил Крис.

— Ага, — дружно выдохнули четверо, глядя на него во все глаза и совершенно ничего не понимая.

— Дай сюда эту дрянь! — Крис схватил палку за другой конец и зашвырнул за высокий забор, в самые заросли бурьяна.

— Ты что, это же моя бита! — захныкал Рыбий Пуп.

— Слушайте, вы, — наставительно сказал Крис. — С этой палкой не играйте больше. Гадость, говорят вам.

— Ты хоть объясни почему? — попросил Зик.

— Такую штуку надевает мужчина, когда спит с женщиной, чтоб не получился ребенок или чтоб не подцепить дурную болезнь, — объяснил Крис.

Силясь уразуметь сказанное, мальчики смотрели на него широко открытыми глазами.

— А чего они делают-то? — нараспев спросил кто-то.

— Ни бельмеса вы не смыслите, обезьяны! — Криса уже разбирала злость. — Эта резинка побывала в том самом месте у какой-то женщины.

В четырех парах глаз засветилось понимание. Им было в общих чертах известно, в чем разница между мужчиной и женщиной, и если резиновый колпачок побывал в «том самом» месте, значит, это и правда гадость…

— Ну, Пуп, отмочил ты! — взвизгнул Зик.

— А я и не знал, — потерянно прошептал Рыбий Пуп. Он понял, что свалял дурака, и глаза его налились слезами.

— Ничего себе, рукоятку раздобыл для биты, — хихикнул Сэм.

— Я пошел руки мыть! — Зик повернулся и побежал домой.

— И я! И я! — Сэм и Тони пустились вдогонку.

Крис сочувственно посмотрел на Пупа и усмехнулся.

— Сходил бы и ты вымыл, — сказал он.

Рыбий Пуп и сам рад был бы побежать следом за друзьями, но его сковал стыд. Спустя немного он оглянулся и бросился наутек под несносный хохот Криса. Дома он влетел в ванную, пустил воду и, схватив мыло, принялся с ожесточением намыливать ладони. Смывая пышное облако мыльной пены, он мысленно увидел «то самое» место, чудовищно искаженное воображением, и словно бы выпачкался опять. Пришлось намыливать руки заново. Сложив ладони, он набрал полную пригоршню блестящих мыльных пузырьков.

— Пуп! — позвал материнский голос.

Он виновато вздрогнул.

— Ну?

Из-за дверного косяка выглянуло ее лицо.

— Ты чем тут занимаешься?

— Мою руки, — огрызнулся он.

— С чего бы это? — спросила она удивленно.

— Выпачкался, — буркнул Рыбий Пуп.

Она внимательно посмотрела на него и засмеялась.

— Первый раз вижу, чтобы сам мылся, ведь не допросишься, — сказала она, уходя.

Насупясь, он вытер руки — ощущение, что они грязные, все не проходило — и побрел на крыльцо. Хоть бы никогда в жизни не видеть больше приятелей, задразнят вконец, это уж точно. И почему все у него вечно выходит не так?

— Пуп, — окликнула его мать.

— Чего?

— Почевокай мне, ишь, взял моду, — прикрикнула она.

— Что, мам? — поправился он.

— Что случилось-то? Вроде ведь ты с ребятами играл…

— Ну, играл…

— Подрались или еще чего?

— Да нет, — промямлил он, отвернувшись.

— Ладно уж, человечек, — смешливо сказала мать. — Не хочешь, не говори.

Она ушла, закрыв за собою дверь. Его душила злость, а на кого — он и сам не знал.

V

Август, воскресный вечер. Бархатную звездную темень желтыми полосками расчертили светляки. По канавам, в сорной траве, надрывались лягушки, звенели сверчки. Гулко катились в душную ночь удары церковных колоколов. Там и сям лужицами мутного света проступали газовые фонари.

Рыбий Пуп стоял на ступеньке крыльца и ждал, когда же уйдут из дома родители — после кино они собирались на «Птичий двор» к Франклину «посидеть, закусить», и, значит, можно будет свободно выйти на угол к фонарю потрепаться с ребятами. Он прислушался, склонив голову; на горизонте прогремел мимо экспресс «Дикси», трижды огласил стенанием влажную мглу.

Из дверей показались отец с матерью.

— Чтоб в десять ты был в постели, Пуп, — сказал отец. — Ну, счастливо.

— И свет погаси, не забудь, — сказала мать.

— Ладно, мам. Счастливо, — сказал он.

Не успели они отойти, как он уже мчался во весь опор вдоль квартала. Так и есть: в раструбе, высвеченном фонарем, стояли Зик, Сэм и Тони.

— Гляди, а вот и Пуп. Ты его спроси.

— Во, правильно. Спроси давай.

Его дружки о чем-то спорили, ожесточенно, до хрипоты, за общим гамом Рыбий Пуп не мог разобрать отдельных слов.

— А ну, тихо все! — гаркнул Зик.

— Ты только не говори ему ничего, понял? Спроси, и все, — запальчиво предостерег Сэм.

— Ага, точно, — поддержал его Тони.

— Да что такое тут у вас? — спросил Рыбий Пуп, переводя взгляд с одного на другого.

— Разговор вышел, вот интересно, как ты посмотришь на это дело, — объяснил Зик.

— Да? А насчет чего? — спросил Рыбий Пуп, польщенный.

Зик прочистил глотку, давясь смехом.

— Пуп, охота тебе, например, ехать в Африку?

Рыбий Пуп сморгнул, оглядывая одно черное лицо за другим.

— Куда-куда? — переспросил он. — В Африку? А на кой?

Зик и Тони, помирая со смеху, затопотали ногами. Сэм потемнел.

— Ну? Что я говорил? — с торжеством выкрикнул Зик.

— Ох и рожа у тебя была, Пуп, когда ты услышал слово «Африка»! — закатывался Тони.

— А кто едет в Африку-то? — спрашивал Рыбий Пуп, стараясь докопаться до сути спора.

— Никто, одни дураки! — веско проговорил Зик.

— Ослы одни, больше никто! — проворчал Тони.

— Ни фига вы, ниггеры, не соображаете! — бросил им Сэм.

— Это кто ж это ниггер? — сжимая кулаки, спросил Зик.

Сэм смерил его свирепым взглядом. Неужели бросит Зик самое страшное из оскорблений, подумал Пуп.

— Ниггер — это черный, который не знает, кто он есть. — Сэм предпочел выразить свое обвинение обобщенно.

— Ты не меня ли вздумал обзывать ниггером? — с угрозой наседал на него Зик.

— А разве ты не знаешь, кто ты есть? — не отступал Сэм.

— Само собой знаю.

— А знаешь, так чего спрашиваешь? — резонно возразил Сэм. — Ниггер — это черный, который не знает, кто он есть, потому что у него мозгов не хватает на это.

— Подумаешь, ученый какой, — скривил губы Тони.

— Когда ты знаешь, что такое ниггер, ты уже больше не ниггер, — рассуждал Сэм. — Тогда ты становишься человеком! Это белым так надо, чтобы черный думал про себя, что он ниггер…

— Чушь собачья! Запудрил тебе мозги твой папаша, — сказал Тони.

— Мало у тебя старик повредился на Африке, так сам, рад стараться, всё повторяешь за ним, как попугай, — объявил Зик.

— Да о чем у вас разговор-то? — в беспокойстве, ничего не понимая, спросил Рыбий Пуп.

— Сэм болтает, что будто нам охота быть белыми, — огласил предмет раздора Зик.

— А скажи нет! — подтвердил свое заключение Сэм.

— Зачем зря говорить, Сэм? — спросил Рыбий Пуп. — Черные мы…

— Волосы вы себе выпрямляете, так? — едко спросил Сэм.

— Ну а при чем тут, что мы стараемся стать как белые, — возразил Зик.

— При том! Для чего ж вы трете себе головы щелоком и мятой картошкой? — презрительно спросил Сэм. — Губите волосы, только чтоб стали прямые, как у белых!

— Вот еще! Просто так красивей, — сказал Тони.

— Оттого что, по-вашему, у белых красивей волосы, а у белых они прямые, — заявил Сэм.

— БРЕХНЯ ЭТО ВСЕ! — крикнул Зик.

— Очень надо, чтобы волосы были как тюфяк, — сказал Тони.

Рыбий Пуп беспокойно переступил с ноги на ногу. Он тоже выпрямлял себе волосы, так ему больше нравилось, однако у него не было никакого желания вдумываться, что его побуждает их выпрямлять.

— Стыдно вам, что вы черные, больше ничего, — напрямик обличил их Сэм.

— Кончай, Сэм, что ты заладил, — тревожно попросил Рыбий Пуп.

— Правду вам неохота слушать, вот что, — осуждающе сказал Сэм.

— А уж кто, как не Сэм, знает правду, — прибегнул к личному выпаду Зик, — папа-то в дворниках состоит, шутка ли.

— Вот ты и заговорил, как истый ниггер, — осудил Зика Сэм.

— Да вы что, с ума посходили все! — отчаянно крикнул Рыбий Пуп. — Хватит, ну!

— Это все Сэм завел, — буркнул Зик. — Говорит, нам надо всем убираться отсюда в Африку.

— Не ври, слышишь? Зачем передергиваешь! Я только рассказал, что говорит мой папа, — развивал свою мысль Сэм. — Он говорит, что мы воюем против Гитлера, против этого, но это война белых, а черным нужно идти на помощь Африке…

— Чудит твой папа, — бросил Зик.

— Дай договорить, — рявкнул Сэм. — И пускай Пуп нас рассудит.

— Вот правильно, — сказал Рыбий Пуп.

— Пожалуйста. Только я не хочу ни в какую Африку, — процедил Зик.

— И я не хочу, — прошипел Тони.

Сэм поднял глаза на Пупа.

— Пуп, вот ты какого цвета?

— К-какого цвета? — Рыбий Пуп даже поперхнулся. — Ты что, не видишь, балда, что я черный?

— Серьезно? — насмешливо спросил Сэм. — А почему это ты черный?

— Таким уж родился, — с обидой сказал Рыбий Пуп.

— Но есть ведь какая-то причина, почему ты получился черного цвета, — упрямо гнул свое Сэм.

— У меня мама черная, папа черный.

— А мамина мама и папин папа, они тоже были черные, да? — вкрадчиво спросил Сэм.

— Какие же еще, — обиженно хмыкнув, проговорил Рыбий Пуп, заранее напуганный выводами, которые напрашивались из его ответов.

— А откуда родом твоей мамы мамина мама и твоего папы папин папа? — допытывался Сэм.

— Наверно, из Африки, — запинаясь, ответил Рыбий Пуп.

— Ах, наверное? — Сэм явно издевался. — А то ты точно не знаешь, откуда…

— Ну, знаю. Ну, из Африки они родом, — поспешил загладить свою уклончивость Рыбий Пуп.

И тотчас Сэм выпалил роковой вопрос, ради которого были заданы все остальные:

— А раз так, то, не сходя вот с этого места, скажи мне, кто же теперь, выходит, ты?

Пуп еще не ответил, как Зик и Тони завели речитативом:

— Рыбий Пуп — африканец! Рыбий Пуп — африканец!

— Нет, пускай Пуп сам ответит! — попробовал перекричать их Сэм.

— Я — черный, живу в Америке, а родом мы выходцы из Африки, — подытожил сведения о себе Рыбий Пуп. — Больше я ничего не знаю.

— Да вас насильно вывезли из Африки! — скривил губы Сэм.

— Какие в этой стране все, такие же и мы. — Тони определенно хотелось представить существование на американской земле чернокожих чем-то естественным.

— Нет! — Сэма подобное толкование не устраивало. — Возьми ирландцев, возьми хоть англичан — они белые. А Пуп — он африканец, только его угнали из Африки. Он не американец, Пуп. Верно я говорю?

— В-верно, только ведь и времени сколько прошло, как я приехал из Африки…

— А все равно ты черный, что — нет? — не унимался Сэм.

— Чокнутый ты, Сэм, — сказал Зик. — Вот, например, скажи мне: Рузвельт — кто такой?

— Рузвельт? Американец, — спокойно ответил Сэм.

— И Пуп то же самое, — попытался завершить спор Зик.

— Нет не то же, — крикнул Сэм. — Рузвельт что захочет, то и может делать, а Пуп — не может. Пуп только так думает, что он американец, на самом деле — черта с два. А папа говорит, черные должны все укреплять Африку, потому что там для нас настоящая родина…

— Вот ты и катись в Африку! — крикнул Сэму Зик.

— Чеши, не задерживай, — злобно взвизгнул Тони.

— Я и знаю-то про Африку только что в школе вычитал из учебника по географии, — промямлил Рыбий Пуп, не решаясь определенно принять чью-то сторону.

— Сэм желает, чтоб мы разделись телешом, одичали, чтобы лопали руками и жили в мазанках! — осмеял доводы Сэма Зик.

— Я хочу остаться, где я есть, — признался наконец Рыбий Пуп.

— Что ж, валяйте, — язвительно одобрил Сэм. — В Африку желающих ехать не имеется. Красота… А нет ли желающих прокатиться в Америку?

Мальчишки уставились на Сэма во все глаза.

— Вконец ополоумел Сэм, — простонал Тони.

— Мы и так в Америке, ненормальный! — завопил Зик.

— А вот и нет! — запальчиво крикнул Сэм. — Вы, ниггеры, вообще нигде. Вы и не в Африке, раз белые вас оттуда вывезли. И не в Америке, потому что в Америке вы вели бы себя как американцы…

— А Я И ЕСТЬ АМЕРИКАНЕЦ! — загремел Зик.

— Это тебе снится, ниггер! — поучал Сэм. — Ничего ты не американец! Ты черный, ты Джим Кроу — вот ты кто. В каких ты ездишь поездах? Для черных — нет, скажешь? В какой садишься автобус? Для черных. В какой учишься школе, в какую церковь ходишь? Только для черных. А похоронщик у тебя, а кладбище — не для черных? Сунься попробуй снять номер в гостинице «Уэст-Энд», где работает Крис, — глазом своим черным не моргнешь, как белые тебя линчуют к свиньям собачьим! Не можешь ты жить как американец, потому что ты никакой не американец! И не африканец тоже, между прочим! Так что же ты тогда есть? А ни фига! Ни фига ты не есть, и точка!

— Тебя наслушаешься, вообще спятишь, — с брезгливой усталостью сказал Зик. — Ладно, я потопал.

— Я тоже, — сказал Тони. — Задурил Сэма его папаша.

— Меня, может, и задурили, а вас зато — обдурили, — сказал Сэм.

Зик и Тони побрели прочь. Рыбий Пуп так и не уяснил себе, на чьей он стороне. Вроде и Сэма нельзя не понять, но нельзя и ронять себя в глазах Зика и Тони.

— Погоди, вот пойдут наниматься на работу, сразу уразумеют, что они всего-то навсего ниггеры. — Сэм говорил со злорадством, хотя жестокий смысл его слов относился и к нему самому.

— А я все равно не ниггер, — с хмурым упорством пробубнил Рыбий Пуп.

— Для белых — ниггер, — отчеканил Сэм.

— Из-за того только, что наши иной раз нехорошо себя ведут, — сказал Рыбий Пуп.

— Ты, значит, думаешь как белые? — спросил Сэм.

— Думаю, что нечего себя вести нехорошо, — изложил свой взгляд на вещи Рыбий Пуп.

— Белые говорят, ты потому уже барахло, что ты черный, — рассуждал Сэм. — Но ведь от тебя не зависит, черный ты или нет. Что тут можно поделать.

Рыбий Пуп почувствовал вдруг, что ему ненавистно бешеное от гнева лицо приятеля, отливающее блеском полированного черного дерева в тусклом газовом свете.

— Может, хватит про черных и белых! — попросил он. Что-то жгло ему глотку.

— Чудак, больше-то говорить не о чем, — с садистским упоением журчал Сэм. — Раз ты ниггер, значит, ниггер и есть, весь до мозга костей, ничего другого для тебя нету.

— Зло берет тебя слушать, — проворчал Рыбий Пуп. — Я пошел лучше.

Он отвернулся, но рука Сэма легла ему на плечо. Рыбий Пуп отпрянул, оттолкнув Сэма в сторону.

— Не пихайся, ниггер! — предостерег его Сэм.

— А ты не лапай меня! — прошипел Рыбий Пуп.

Они не успели опомниться, как уже сцепились друг с другом, пыхтя, сблизив перекошенные от натуги черные лица. Рыбий Пуп заехал Сэму кулаком по макушке, ухватив его другой рукой за ворот. Сэм левой залепил ему оплеуху. Рыбий Пуп набычился и двинул Сэма головой в живот. В ответ Сэм занес правую ногу и вмазал ему по голени носком башмака.

— Чего лягаешься, ниггер! — взвыл от боли Рыбий Пуп.

— Ты же первый меня стукнул! — громогласно обличил его Сэм.

Они неловко сплелись ногами и повалились набок, скатясь с тротуара. Поднялись и стали друг против друга, сжав кулаки, — драться не хотелось обоим, но ни тот ни другой не мог придумать, как покинуть поле битвы, не посрамив свою честь.

— Так я и знал, что ты — обыкновенный ниггер, — бросил врагу оскорбление Сэм.

— Ты черней меня, значит, ты — еще больше ниггер, — нашелся Рыбий Пуп.

Уязвленный, Сэм замахнулся для удара правой; Рыбий Пуп вильнул, и Сэм, увлекаемый в пустоту вслед за своим неистовым кулаком, спотыкаясь, пронесся мимо него по тротуару. Футах в десяти он стал, и противники яростно смерили друг друга глазами.

— Скажи спасибо, что промазал, я бы тебе глотку перегрыз, собака, — отдуваясь, проговорил Рыбий Пуп.

— Хоть бы тебя белые убили насмерть! — выпалил Сэм.

— Пускай тебя сперва! — вернул Сэму его кровожадное пожелание Рыбий Пуп.

— Хоть бы они твою черную мамашу укокошили! — изощрялся Сэм.

— А у тебя бы пусть — и мамашу и папашу! — не уступал ему в свирепости Рыбий Пуп.

Их теперь разделяли футов двадцать, и они злобно буравили друг друга глазами во влажной, жаркой тьме, размытой жидким сиянием газового фонаря.

— Если бы я был белый, я б и тебя линчевал, и все твое поганое семейство, — смаковал Сэм планы отмщения чужими руками.

— То-то и есть, что ты не белый. Ты черный, черный, как и я, и быть тебе черным во веки веков, — торжествующей скороговоркой оттараторил Пуп, повернулся и бросился бежать.

Последнее слово осталось за ним, и его трясло от возбуждения. Замедлив бег, он оглянулся через плечо и увидел, как Сэм понурой тенью одиноко плетется во мглу. Добежав до дому, Рыбий Пуп опустился на ступеньку, обессиленный встряской, которую только что пережил.

— У меня и в мыслях не было драться, — жалобно простонал он.

Ощупью он добрался до темной спальни. Непослушными пальцами стянул с себя одежду и постоял, не зажигая света, тяжело дыша, весь во власти мучительного чувства, которое не в силах был осмыслить. Потом подошел к комоду, щелкнул выключателем и, приоткрыв рот, уставился в зеркало на свое зареванное черное лицо. Скорчил своему отражению рожу и, насосав полный рот горячей слюны, харкнул так, что по всему стеклу разлетелись брызги.

— Ниггер, — прошипел он, словно пар выпустил из клапана.

Он отвернулся, бросился на кровать, рывком натянул на себя простыню. Долго лежал, дрожа, потом все-таки забылся глубоким сном, не потрудившись погасить свет.

Прошло три дня, и они с Сэмом думать забыли и про драку, и про то, из-за чего она произошла.

VI

В майке, в бумажных штанах Рыбий Пуп стоял на краю пустыря, зажав в левой руке бейсбольный мяч, помахивая правой, в которой держал биту. Ярдах в сорока от него и под углом в тридцать градусов друг от друга стояли веером Сэм, Тони и Зик, на левой руке у каждого была надета рукавица. Рыбий Пуп устремил бесстрастный взгляд на Тони.

— Тони!

— Готов! — отозвался Тони, заслоняя глаза рукавицей.

Рыбий Пуп бросил мяч, описал в воздухе петлю битой и — р-раз — саданул по мячу на излете, посылая его на Тони, а тот, задрав лицо к солнцу, побежал, виляя то влево, то вправо, смотря по тому, куда на сильном ветру заносило летящий мяч. Вот он остановился, и мяч с глухим стуком ударился о его кожаную рукавицу.

— Хорош! — похвалил Зик.

— Классно взял! — поддержал его Сэм.

Тони рассчитал ответный бросок так, что мяч упал в шести футах от того места, где стоял Рыбий Пуп, и, когда он отскочил от земли, Пуп без труда накрыл его голой левой рукой.

— Зик! — крикнул Рыбий Пуп.

— Готов! — откликнулся Зик.

Рыбий Пуп изготовился было дать свечу перед новой подачей, но в эту минуту его остановил голос Сэма:

— Постой, Пуп!

Рыбий Пуп замер, ничего не понимая. Тони большим пальцем указал куда-то вправо, Рыбий Пуп повернул голову и увидел, что к нему семенит на коротких ножках темнокожий, толстый Агги Уэст, зажав под мышкой бейсбольную рукавицу. Рыбий Пуп сдвинул брови. Лицо Агги Уэста расплылось в широкой, заискивающей улыбке.

— Здоров, Рекс, — обратился он к Пупу, называя его по имени.

Рыбий Пуп насупился сильней: воображала несчастный, не скажет просто «Пуп»… Подошел Тони, за ним — Сэм, Зик, и все четверо враждебно воззрились на Агги.

— Слышь, сопля! Мотал бы отсюдова! — Тони говорил резко, неприязненно.

— Я тоже хочу поиграть! — тонко пропищал Агги.

— Нечего, пед, нечего! — сказал Рыбий Пуп. — Кыш, говорят!

— Почему нельзя, а? — Казалось, на Агги не действует оказанный ему ледяной прием.

— Потому, мы с бабами не играем! — прорычал Сэм.

— А со мной почему не хотите? — Агги аккуратно выговаривал каждое слово.

— На роялях катись играй, — сказал Тони. — Ты только на то и годен!

— Я очень люблю играть на рояле, но и в бейсбол тоже люблю, — объяснил Агги.

— Отвяжешься, нет, педрило! — Взгляд Рыбьего Пупа был тверд и холоден, как гранит.

— Не ори ты так! — с обидой в глазах попытался урезонить его Агги.

— «Не ори ты так!» — подражая его по-женски тонкому голосу, передразнил Тони.

— И с чего вы, ребята, такие зверюги? — в горестном изумлении спросил Агги.

— Это кого ты, псих, обзываешь зверюгой? — вскинулся Тони.

— Что ж это, по-человечески, если вы меня не принимаете играть?

Тони в бешенстве пошарил глазами по сторонам. Под ногой у него валялся плоский, с острыми краями камень величиной с бейсбольный мяч. Тони нагнулся, подобрал его и придвинулся к Агги.

— Вот что, психованный. Считаю до трех, скажу три, вали отсюда, тебе же лучше будет, — предупредил он.

— Не станешь ведь ты в меня бросать камнями, — с кроткой укоризной сказал Агги.

— Стану, будь уверен! — остервенело подтвердил Тони. — Ну — раз!

Молчание. На лице Агги застыла напряженная улыбка.

— Два!

— Ух, стерва! — Рыбий Пуп сплюнул, отводя глаза.

— ТРИ!

Секунду Тони помедлил, потом размахнулся и швырнул камень. Агги неловко изогнулся всем телом, пытаясь увернуться, камень угодил ему прямо в затылок, и мгновенно оттуда ручьями хлынула кровь, растекаясь алым воротником по шее, заливая рубаху на спине. Агги выпрямился с дрожащими губами, в глазах его стояли недоумение и боль.

— Пшел, слюнтяй, — заорал Рыбий Пуп. — Ну!

Агги мигнул, смаргивая слезы.

— Двигай, зараза! — взвизгнул Зик. — Уматывай!

У Агги приоткрылся рот, но он так и не выговорил ничего, не тронулся с места. Взвинченный до беспамятства, Сэм шагнул к Рыбьему Пупу и вырвал у него бейсбольную биту. Поднял и хватил ею Агги наотмашь поперек груди. Всей оравой — Тони, Зик, Рыбий Пуп — накинулись на Агги, пинали, шлепали, щипали, и он, спотыкаясь, поворачиваясь то туда, то сюда, но даже не пробуя защищаться от града ударов, заковылял неверными шагами в сторону кукурузного поля. На обочине, где вымахали по пояс и протянулись полосой молодые сеянцы, преследователи остановились и молча следили, как по зеленому кукурузному полю, ярко алея на солнце окровавленной рубашкой, удаляется Агги.

— Фу, хреновина, — пробормотал Зик.

— А ведь я убить его мог, — процедил сквозь стиснутые зубы Тони.

— Да, а чего он липнет к нам? — заскулил Рыбий Пуп. — Я вот руку себе зашиб, когда его треснул…

Постояли еще в неловком молчании, начисто утратив охоту к игре.

— Черт, может, не стоило его так. — Было видно, что Тони раскаивается.

— Говорили ему, проваливай, так нет, ни в какую, — петушился, оправдываясь, Рыбий Пуп.

— Как с нами белые, так мы с ним, — с виноватой усмешкой проговорил Зик.

— Точно, как же я не подумал, — хмуро признался Сэм.

— А чего это он, интересно, держит себя как девчонка? — спросил Рыбий Пуп.

— Пес его знает, — сказал Тони. — У него, говорят, не получается по-другому.

— Поднатужился бы, так небось получилось бы, — сказал Зик.

— А может быть, от него не зависит… Вроде как черная кожа, — сказал Сэм.

— Как раз! Сравнил, — сказал Зик.

— Так — не так, от нас пускай все равно держится подальше, — сказал Рыбий Пуп.

— В точности как про нас говорят белые, — заметил Сэм.

Помолчали, пряча друг от друга глаза. Внезапно с наигранной бесшабашностью Рыбий Пуп выкрикнул во все горло:

— Эй, помирать так с музыкой! Айда лучше мяч покидаем!

— Дело говоришь! — Зик сорвался с места и побежал к пустырю.

— Пуп, твоя подача! — отбегая назад, напомнил Тони.

— Да не спи, поворачивайся! — заторопил его Сэм, словно стряхивая с себя груз сомнений.

— Получай, Сэм!

Бита перехватила мяч на лету — р-раз, — и он снова устремился ввысь. Пританцовывая, поворачивая налево, направо, Сэм изловчился и поймал его одной рукой.

— Молоток! — оценил Зик.

— Красиво берешь, высокий класс! — завистливо сказал Тони.

Взяв ответный мяч, Рыбий Пуп отбил его Зику и смотрел, как он снижается у того над головой, как падает ему в руку. Остервенело, без передышки он играл до самого заката, но так и не пересилил глухое раздражение, засевшее где-то глубоко внутри.

VII

В тот осенний день Рыбий Пуп пулей несся домой из школы и, возбужденный, счастливый, увидел, что отец против обыкновения не в похоронной конторе, а дома. Ура! Едва швырнув на стол перехваченную резинкой стопку учебников, он с ходу зачастил:

— Пап, в четверг после обеда открывается сельская ярмарка, если кто хочет пойти, тех отпускают с уроков…

— В четверг? — переспросил отец. — Мне в четверг двоих хоронить.

— Ну па-апа! — разочарованно заныл Рыбий Пуп.

— Не получается, Пуп. Хочешь, свожу тебя в пятницу.

— Но цветных, папа, пускают только в четверг.

— Что поделаешь, Пуп. — Отец говорил так, словно речь шла о чем-то маловажном.

— Тогда отпусти меня с ребятами. Зик, Сэм и Тони идут одни…

— Не выдумывай! — решительно вмешалась мать. — Они — другое дело, они старше.

— Только Зик и Тони, и всего лишь на четыре года. Сэму столько же, сколько мне… Ничего со мной не случится, что я, маленький.

— Вообще-то с ними можно бы, Эмма, — задумчиво сказал отец. — Пуп такой длинный, ему на вид люди дают больше.

— Мам, ну пожалуйста.

— Это уж пускай папа решает.

— Ладно, Пуп, — смилостивился отец. — Ступай с ребятами. — Он помолчал. — Только гляди, не встревай ни во что. Особо, чтоб обходил белых. Ты не знаешь, как с ними надо, разозлишь еще, сам того не желаючи.

— Будь покоен, папа, — торжественно уверил его Пуп. И торопливо прибавил: — Сбегаю скажу нашим…

Воспротивиться родители не успели — его уже след простыл.

Два дня в школе только и было разговоров, что о ярмарке, рассказывали самое невероятное: про псину о двух головах, про самую толстую в мире женщину, корову на крокодильих лапах, трехногого дядю, про мальчика с телячьей мордой и немую девчонку, которая мяучит, как котенок…

В четверг после обеда приятели отправились на другой конец города, притихшие, в чинном молчании миновали его деловую часть, где помещались конторы и банки белых. Билеты они купили еще в школе и, дойдя до ярмарки, в нерешительности замешкались, озираясь вокруг.

— Пошли, куда все, — сказал Тони.

— Не видишь, что ли, где нам положено? — с досадой сказал Зик, указывая на окошечко кассы, над которым краской было выведено:

ВХОД ПО ЦВЕТНЫМ БИЛЕТАМ

— А у меня не цветной билет, — вызывающе заржал Сэм, поднимая бумажную полоску так, чтобы всем было видно. — Он у меня белый.

— Закройся, Сэм, — оборвал его Тони. — Белый не белый, — нашел время заводить треп.

Вручив билеты белой женщине с холодным взглядом, они прошли на ярмарку и окунулись в гомон толпы, сквозь который пробивались пискливые звуки каллиоп, ухал духовой оркестр, заунывно гнусавили шарманки. В дощатых киосках продавалась воздушная кукуруза, лимонад, булочки с горячими сосисками, куклы, трости, дешевые леденцы. Мимоходом оглядели клетки, где хрюкали свиньи, где были выставлены мирные коровы, здоровенные быки и иная отборная живность, свезенная с ферм.

— Невидаль, — фыркнул Зик. — На это добро когда хошь наглядишься.

— Ну их, правда, — поддержал его Рыбий Пуп.

От жонглеров они переходили к гадалкам, к торговцам патентованными лекарствами, от которых как рукой снимает любую хворобу.

— Глянь, — шепнул Сэм. — Здесь и белые есть.

— А говорили — день для цветных, — сказал Тони.

— Ну правильно, — пустился на поиски разумных обоснований Рыбий Пуп. — Но можно и белым, если им хочется.

— Это только нам нельзя в ихние дни, — ввернул Тони.

— Житуха, — цинично бросил Сэм. — Все на свете — для белых.

— Пошел пахать про черных и белых, — с осуждением сказал Зик.

— Правду говорю, только и всего.

— Если Сэм заведет свою старую песню про расовый вопрос, я иду домой, — сказал Зик.

— Куда ты от него денешься, от расового вопроса, — сказал Сэм и умолк.

В меркнущем свете предзакатного солнца, изгибаясь, танцевали пять полуобнаженных белых девиц; негритянский джаз, отчасти скрытый занавесом из джутовой мешковины, лихо отбивал ритм. Мальчики прибились к толпе, тараща глаза на белые тела, сотрясаемые в корчах «шимми». Зазывала, тоже белый, нараспев заманивал публику в балаган намеками на соблазнительные непристойности предстоящего зрелища.

— Всего десять минут до начала выступления, которого не видывал свет! Грандиозный секс-парад, дерзкий вызов всем запретам! Верное средство вновь почувствовать, что тебе шестнадцать лет! — Зазывала с похабной усмешкой показал на блондинку, которая извивалась всем телом, влажно улыбаясь алым ртом навстречу обращенным к ней лицам. — Спешите видеть эту Еву во всей ее неприкрытой красе!

— Зайдем, а? — стараясь скрыть возбуждение, сказал Рыбий Пуп.

— Можно, — одобрил Зик, зачарованно глядя на подрагивающие бедра девицы.

— Давайте, — согласился Тони. — Айда брать билеты.

— Не видишь, ниггер, чего написано? — Сэм сплюнул.

— Где написано? — спросил Рыбий Пуп.

— Да вон… Под окошком, где продают билеты, дурачок!

Все повернули головы.

ТОЛЬКО ДЛЯ БЕЛЫХ — гласила надпись.

— Почему тогда называется «день для цветных»? — спросил Рыбий Пуп.

— А зачем это белым, чтобы ты глазел на их голых женщин? — фыркнул Сэм. — Лично мне, между прочим, их даром не надо.

Помрачнев, они двинулись дальше. Немного спустя разжились горячей воздушной кукурузой с маслом и долго шатались по людной ярмарке, пока не набрели на дощатый помост, по которому, покачиваясь в такт своей песенке, двигались два чернолицых клоуна и высокая девушка с коричневой кожей. Белый мужчина, востроглазый, крючконосый, заученно выкликал в мегафон:

— Милости просим, почтеннейшая публика! Спешите видеть: Мак, Бак и вот эта длинная смуглая сигара! Зря дыма пускать не хочу, но эта девочка — добрая затяжка! С огоньком поет, распалит хоть проповедника с Библией, посрамит дикую тигрицу! Заходите, любезные, на черненькое, на смугленькое, век будете вспоминать!

— Пошли взглянем, что показывают цветным, — сказал Сэм.

— Я не против, — поддержал его Зик.

Взяв билеты, они вошли в балаган, где уже разместились по деревянным скамьям зрители, большей частью черные. Под звуки джазового трио самозабвенно танцевали черные, почти нагие девицы. Вскоре к ним примкнули, перемежая танец песенками, звезды программы, те самые Мак и Бак, что забавляли публику у входа, а теперь вихрем влетели на сцену. Когда джутовый занавес опустился, Мак и Бак остались на подмостках. Их рты были обведены широкой, едва ли не на треть их вычерненных до глянца лиц, полосой белил. Переговариваясь, они вяло топтались на сцене, блуждая скучающим взглядом по рядам, словно вся эта канитель до того им приелась и так заучена, что они способны ее разыгрывать даже во сне.

Мак, потирая руки: Ба, кого я вижу! Мой старый приятель Бак! Здорово, друг! Куда же ты запропастился, век тебя не видал.

Бак, горячо: Здорово, друг! Понимаешь, работал как проклятый на ферме, сеял поросят, колол бобы.

Мак, хмурясь: Что-что? А, понятно! То есть ты хочешь сказать, колол поросят и сеял бобы, да?

Бак, удивленно: Ну да! А я что говорю!

Мак, кивая с улыбкой: Все ясно. Ну а что ты теперь собираешься делать?

Бак, просияв: Да вот надумал купить себе куцую коляску с кобылкой на резиновом ходу.

Мак, хлопая ресницами: Чего-о? Да нет! Ты, наверно, кобылку хочешь купить куцую, а коляску — на резиновом ходу!

Бак: Само собой, черт возьми. Я про то и толкую, не слышишь, что ли?

Мак, выкатив глаза: Хм-м. Возможно. Ну а дальше что?

Бак, захлебываясь от восторга: Ух и закачусь я в желтую девчонку на свидание с деревней!

Мак, скребя в затылке: А? Ох-хо-хо! Верней будет, в деревню закатишься на свидание с желтой девчонкой!

Бак, с возмущением: Я так и сказал! Что ты меня все путаешь!

Догадываясь, что вся соль шуточек в том, как перевернуть прямой смысл, мальчики помирали со смеху и, съехав на край скамьи, напряженно ловили каждое слово.

Мак, кивая головой: Ну хорошо, куцую кобылку с коляской на резиновом ходу ты себе купил. Свиделся с желтой девчонкой в деревне. А теперь что?

Бак: Хочу взять в жены кольцо с бриллиантом и скажу желтой девчонке, чтобы дала мне по-быстрому.

Мак, в озадаченности: Ой, погоди… То есть ты дашь желтой девочке кольцо с бриллиантом и скажешь, что хочешь на ней жениться по-быстрому?

Бак, в ярости, топая ногами: Именно это я и сказал! Перестанешь ты, черт бы тебя побрал, повторять мои слова!

Восхищенные, мальчики второй раз высидели всю программу. Когда они вышли из балагана, оказалось, что уже совсем стемнело.

— Блеск представление, да, ребята? — покрутив головой, сказал Сэм.

— С ума сойти, — сказал Зик.

— Двинем по домам, что ли, — предложил Тони.

— Ой, нет. Рано еще, а? — просительно сказал Рыбий Пуп. Они бесцельно послонялись по ярмарке и, пройдя ярдов триста, наткнулись на новое зрелище под вывеской:

ЖИВАЯ МИШЕНЬ — ЧЕРНАЯ ГОЛОВА

три бейсбольных мяча — 50 центов

Сквозь густое, орущее скопище белых мужчин мальчики ужами пробрались вперед и увидели дощатый барьер; футах в пятидесяти от него был натянут кусок толстого брезента и из проделанной в нем дыры торчала голова чернокожего. В неверном мерцании газового фонаря особенно ярко блестели белки его глаз, зубы сверкали в ужасной усмешке. Зазывала выкрикивал:

— Выходи, не стесняйся, врежь ниггеру! Цепями прикован, не сбежит! Череп у него железный, башка гранитная! Шикарный случай вмазать ниггеру, как душа требует! Разбирай по дешевке — три бейсбольных мяча, какими не погнушается игрок высшей лиги, настоящие, без обмана — и всего за пятьдесят центов! Кто желает заехать в ниггера мячом!

Рыбий Пуп, точно в страшном сне, не мог отвести глаз от головы «ниггера», жуткой в отблеске газового света. Узкогубый белый мужчина из толпы протянул пятьдесят центов:

— Сейчас буду кончать этого ниггера.

— Пожалуйте, сэр. — Зазывала подал ему три мяча.

Мужчина решительно подошел к барьеру, положил на него два мяча и, держа третий в правой руке, отступил на несколько шагов; толпа с готовностью подалась назад, освобождая ему место.

— Вдарь ему по мозгам! — В возгласе — жадное нетерпение.

— Похороны беру на себя! — Снисходительная насмешливость.

Мужчина расправил плечи, разбежался и что было силы метнул мяч, целясь в голову негра, — голова дернулась в сторону, без труда избежав удара. Мяч с глухим стуком шлепнулся о брезент.

Не то вздох, не то смешок пробежал по толпе зрителей.

— Врешь, черномазый, не уйти тебе от погибели. — Мужчина схватил второй мяч.

— А для чего же еще я тут! — тонким голосом, однако не без задора, крикнула голова, скаля белые зубы. — Ха-ха! Попади в меня, белый человек!

Рыбий Пуп поежился. Никогда он не слыхал, чтобы черный так дерзко обратился к белому, — правда, было в этом и что-то жалкое, как-никак там, за дырою в брезенте, тело этого человека сковано цепями.

Мужчина, нацеливаясь, как бы поудачней изловчиться, с ненавистью разглядывал ощеренное в усмешке черное лицо. У Пупа засосало под ложечкой, когда, аккуратно примерясь, белый размахнулся и бросил мяч; черное лицо чуть отстранилось, и мяч тяжело ударился о брезент. Толпа загоготала, утробно, с садистским удовольствием.

— Ха-ха! Попади в меня, белый человек, — подзадоривал негр.

— Убью! — Мужчина выругался и взял последний мяч. В упор глядя на черную голову, он сделал обманное движение, увертливая голова тотчас качнулась в сторону, а дальнейшее произошло так молниеносно, что Рыбий Пуп едва успел уследить. Не размахиваясь, сплеча, белый выбросил вперед правую руку, мяч пронесся по воздуху, голова неуловимым рывком увернулась от удара, и мяч — шлеп! — опять угодил в брезент.

— Вот дьявол, как же это я промахнулся, — пристыженно сказал мужчина.

— Ха-ха! Промазал, белый человек! — потешалась черная голова.

— Нипочем не позволил бы творить над собой такое, — сквозь зубы сказал Рыбий Пуп.

— И я, — сказал Сэм.

— Человек на хлеб зарабатывает, бестолочь, — сказал Зик.

— По мне, лучше пухнуть с голоду, чем кормиться таким ремеслом, — сказал Тони.

— Какого же от белых ждать уважения, когда им дают вот так кидать в себя мячами, — сказал Сэм.

— Снова здорово. Хватит про черных и белых, черти паршивые, — повелительно сказал Зик.

Еще один белый бросил в голову негра три мяча и не попал. Рыбий Пуп вдруг понял, что, если тотчас не отвернуться от ухмыляющегося черного лица, значит, нужно, как эти белые, чем-нибудь швырнуть в него. Оно было его собственное, это черное срамное лицо, и, чтобы унять противоречивые чувства, которые боролись в его душе, он должен был либо отринуть его с гадливостью, либо с любовью признать своим. Отринуть этот позор было легче.

— Пойду и я попробую, — сказал он, разом давая выход нараставшему в нем напряжению.

— Ага, давай, — отважился поддержать его Тони.

— Мне тоже охота, — испуганным голосом сказал Зик.

— Мне — нет, упаси Бог, — отворачиваясь, сказал Сэм.

Купив себе по три бейсбольных мяча, Рыбий Пуп, Зик и Тони терпеливо ждали, когда подойдет их черед.

— Ниггеры ниггеру желают залепить! — Садистская радость в толпе.

— Кому и попасть в ниггера, если не ниггеру! — Одобрительное ржание — логично.

Рыбий Пуп был готов провалиться сквозь землю. Отдать бы назад мячи да уйти, только это будет еще постыдней. Первым бросил Зик, старательно целясь, но все три раза промахнулся. Он отошел, съежась под любопытствующими, насмешливыми взглядами белых. Рыбий Пуп, волнуясь, швырнул поскорей свои три мяча, и ни один даже близко не подлетел к прыткой черной мишени.

— Попади в меня, ниггер! — скаля зубы, крикнула черная голова.

— Сейчас буду кончать этого ниггера, — по всем правилам поручился Тони и стал к барьеру.

Какой-то пузатый в толпе белых подал команду, подражая укротителю в цирке:

— Але-оп, ниггер! Але-оп!

Тони передернулся. Он сделал ложный бросок — голова мгновенно откачнулась — и кинул мяч.

— Але-оп, ниггер, — надрывался «укротитель».

Тони промазал.

— Не умеют ниггеры бить по ниггеру! — Заключение, полное сарказма.

Изнывая от этих выкриков, Тони кое-как, наудачу, кинул второй мяч.

— Ату его, ниггер! — подал голос «укротитель».

Второй мяч тоже не попал в цель. Без передышки, кляня и себя, и этих белых, и негра, чья голова торчала из брезента, Тони запустил в него последним мячом.

— Ату его, ниггер, але-оп! — напутствовал его «укротитель». Хлоп! Мяч ударил по ощеренному в усмешке рту и отскочил к неровному пламени фонаря.

Толпа бесновалась.

— АТУ! АТУ! АТУ! — давился смехом «укротитель».

— Угостил ниггер ниггера! — Улюлюканье, свист.

— Попал! — в неистовстве заорал Тони, не отрывая глаз от окровавленного рта черной мишени.

— А мне не больно, ниггер! — дерзко отозвалась голова, едва шевеля вспухшими губами.

— Сейчас получишь еще! — Тони судорожно шарил по карманам, ища деньги.

— Не вздумай, — шепнул Зик. — Идем отсюда!

— Плачу за все мячи, ты только бей метко, ниггер, — вызвался «укротитель».

— Не, не надо, сэр. — Тони сразу сник.

— Цирк окончен, ниггеры не хочут больше, — печально сказал «укротитель».

— Пошли, говорят вам, — тянул их прочь Сэм.

Минут десять мальчики шагали, не проронив ни слова.

— Все-таки я попал в него, гада, — хрипло сказал Тони.

Теперь замолчали надолго.

— А время позднее, — напомнил Сэм.

— И то верно. Пора уходить, — сказал Тони.

Отыскав выход с надписью ДЛЯ ЦВЕТНЫХ, они направились в сторону черного пояса, где обитало цветное население.

— Гляди! — Рыбий Пуп показал на темное поле, где была стоянка машин. — Вон в тех прицепах живут циркачи.

— Сходим посмотрим, — сказал Зик.

— Осторожней, парень, — сказал Сэм. — Еще ошивается там кто-нибудь.

— Что ты. Все еще смотрят представления.

Они засновали меж неосвещенных прицепов, подныривая под натянутые на скорую руку веревки с бельем.

— Кто там? — донесся из сумрака мягкий женский голос.

Мальчики остановились. Из потемок им улыбалась та самая блондинка, которую они видели на помосте у первого балагана.

— Ищете кого?

— Нет, мэм, — еле слышно ответил Зик.

— Денежки при себе есть, мальчики?

Молчание.

— Да вы подойдите поближе. Не бойтесь. Хотите, пущу к себе за пять долларов с брата. — Она расстегнула кофточку, оголяя в полумраке большую белую грудь.

— Не-ет! — Сэм с воплем кинулся бежать.

Секунду Зик, Рыбий Пуп и Тони стояли в оцепенении, потом сорвались с места и бросились за ним. Когда прицепы остались далеко позади, Зик крикнул:

— Эй, стойте!

— Зачем еще! — задыхаясь, отозвался Рыбий Пуп. — Дуем скорей отсюда!

— СТОЙТЕ, сказано! — взвизгнул Зик. — Упаси Бог кто из белых увидит, как мы мчимся, враз подумают черт-те чего!

— А верно ведь, — замедляя ход, выдохнул Тони.

— Ага, — Рыбий Пуп, тяжело отдуваясь, тоже пошел шагом.

Сэм темным пятном уносился все дальше под прикрытие ночи.

— СЭМ! — крикнул ему вдогонку Зик. — ПОГОДИ!

Сэм сбавил скорость, и они быстро поравнялись с ним.

— Вот дьявол, а? Клюнешь — и привет, линчуют! — возбужденно выпалил Сэм.

— Не разберу я, братцы, этих белых, — качая головой, сказал Зик.

— Первый раз белая женщина так при мне, — сказал Рыбий Пуп.

— У меня прямо дух перехватило, как она расстегнулась, — сказал Тони.

— Что она, что этот дядька, который позволяет, чтобы в него швыряли мячами, — сказал Сэм. — Никакой разницы.

— Кончайте, вы! — остановил их Рыбий Пуп. — Вот что: про эту белую бабу — никому, поняли? А то нас больше никуда не будут пускать.

— Ой, правда, — сказал Зик. — Моего папашу вообще хватил бы удар.

Взяв друг с друга клятву не разглашать тайны, они двинулись дальше, к дому. На перекрестке, откуда путь всем лежал в разные стороны, постояли немного.

— Ух, и нагнала на меня страху эта девка, — признался Зик.

— Из-за таких вот шлюх нас и убивают, — сказал Сэм.

— Понесло меня на эту чертову ярмарку, теперь жалею, — сказал Тони.

— И я жалею, — сказал Рыбий Пуп. — Смотри только — никому, договорились?

— Само собой. Могила.

— Вот именно. Не поймет же никто.

— Хоть цветные, хоть белые, кто поверит, что мы ее не трогали.

Глядя вслед приятелям, Рыбий Пуп поздно спохватился, что из-за этой передряги они даже забыли попрощаться. Повесив голову, не отирая со лба холодный пот, он зашагал к дому сквозь жаркую тьму.

VIII

— Интересно мне знать, — сказал как-то вечером отец, вставая из-за стола, — мужчина у нас Пуп или не совсем…

Рыбий Пуп вскинул голову, отер салфеткой губы.

— Ты про что, пап?

Отец закурил сигару, выпустил облако дыма и с задумчивым видом загляделся в одну точку. Мать потупила глаза, пряча улыбку.

— Маловат еще Пуп для такого, Тайри.

— Для какого это такого? — выспрашивал Рыбий Пуп. — Вы о чем говорите-то?

— О мертвяках, — грубо брякнул отец.

— Я мертвых не боюсь и привидений тоже.

— Серьезно?

— Когда я боялся? Ты видел?

— Да нет. По правде сказать, не видел.

— И чего надо делать? — спросил Рыбий Пуп, глядя то на отца, то на мать.

— Понимаешь, сынок, может выйти, что я тебя испытаю на деле, — сказал отец. — Мы с Эммой собрались завтра в Джексон, там съезд владельцев похоронных контор, и Джим с нами. Джейк хворает, Гьюк в отпуске. Некому подежурить завтра в ночь. Я и подумал, может, вы с Сэмом и Тони и Зик согласитесь не поспать ночку, присмотреть за порядком в заведении?

— А то нет! Пап, и чего нам делать? — Ему трудно было усидеть на месте от возбуждения.

— Подходить к телефону да вызвать доктора Бруса, если потребуется, вот всего и делов.

— И покойники там будут?

— Разве кто надумает помереть, тогда привезут, а так нет, — сказал отец. — А что, боязно?

— Ничего не боязно. Сбегать спросить ребят?

— Валяй. Только учти, не спать всю ночь и подходить к телефону.

— Да ясно. Чего тут особенного.

Не чуя под собою ног, он мчался по улицам, рассказывая встречным приятелям, какое его ждет приключение. Уй, елки-палки. Можно не ложиться до утра, попивать кока-колу, заедать бутербродами, жевать конфеты, горячего кофе возьмут с собой в термосе, картишки возьмут, пачку сигарет…

Назавтра, сразу после обеда, мальчиков препроводили в похоронное бюро.

— Подумайте, ребята, может, вам надо чего? — спросил отец.

— Нет, мистер Тайри, ничего не надо, сэр, — сказал Сэм.

— Эх, и лафа будет! — радовался Рыбий Пуп.

— А теперь выкладывайте — кто боится привидений?

— Только не я! — отозвался дружный хор.

— Я так скажу, ребятки, — сидите-ка вы в подвале. И холодок, и телефон слыхать, контора в аккурат над головой, — сказал отец.

— Будет сделано, мистер Тайри, — сказал Зик.

Оставшись одни, они накинулись на бутерброды с ветчиной, умяли конфеты, выдули кока-колу. Посидели в конторе, перекинулись в двадцать одно.

— А что, если принесут покойника, — вдруг спросил Сэм.

— Ну и подумаешь, — пожал плечами Рыбий Пуп.

— Вот бы взглянуть, — мечтательно сказал Зик. — Сроду близко не подходил к мертвецу. Ты когда дотрагивался до них, Пуп?

— А как же. Сколько раз. — Рыбий Пуп с треском хватил о стол картой.

— И какие они на ощупь? — спросил Сэм.

— Мясо. Холодное мясо, и все. Рука в точности как у тебя, или, например, у меня, только холодная.

— Сигаретку дайте, а, — сказал Тони. Заметно было, что ему не по себе.

— Пошли, правда, в подвал, — предложил Рыбий Пуп.

В подвале было прохладно, тянуло сквознячком сверху из открытого окошка, в котором, как в раме, виднелся кусок ночной улицы. По тротуару двигались мимо прохожие. Дальше, на заднем плане, под лучами газового фонаря слабо отсвечивала мостовая. У стены напротив окна стоял белый длинный стол, на котором из покойников откачивали кровь. Зик с робостью обследовал раковины, резиновые трубки, стеклянные кружки и шприцы, повел носом, вдыхая едкий запах — казалось, им пропитаны даже стены.

— Ой, глаза жжет, — пожаловался он.

— Прямо до слез, — сказал Сэм, вытирая глаза.

— Это от формалина, он жуть до чего крепкий, — сообщил им Рыбий Пуп.

— Пуп, а честно — что Джим делает с покойниками?

Рыбий Пуп поджал губы, напустил на лицо важность.

— Папа про это не велит вести разговоры. Это тайна.

— Что ломаешься, чучело, — сказал Тони. — Нам-то можно.

— Вот именно, — сказал Сэм. — Что мы, болтать пойдем.

— Люди напридумывали ерунды, как будто здесь творится что-то особенное, — весело начал Рыбий Пуп. — А все проще простого. Откачает Джим из них кровь, введет формалин, и только-то. Не пройдет часа, как готов покойничек, можно хоронить в землю. А что по-настоящему трудно, про то никто даже не догадывается. Джим вечно ругается, что сколько ни бейся над покойником, все одно он выглядит не как положено…

— То есть как это? — спросил Тони.

— Понимаешь, когда им выпустишь кровь и введешь формалин, у них, бывает, вид получается совсем не тот. Джим тогда просит, чтоб принесли карточку и под нее подгоняет покойнику лицо, мнет, похлопывает, а он, сволочь, по большей части не поддается, и выходит непохоже. Потом явится вдова, и начинается: «Ах, это не Боб. Он был совсем не такой…» Значит, Джиму потеть по новой.

— Почему ж ему трудно так сделать, чтоб было похоже?

— Потому что тело очень размягчается, — объяснил Рыбий Пуп. — А другой раз от формалина чересчур светлеет. Был случай, Джим бальзамировал одного негра, принесли, был черный-пречерный, а получился восковой с розовым отливом, наподобие индейца. Родные отказываются забирать. Говорят, подменили. Так Джим этого негра выкрасил всего черной краской, тогда только забрали. — Рыбий Пуп оглядел лица слушателей. — Вот давайте возьмем Тони. — Он протянул руку, указывая на приятеля. — У Тони чересчур костлявое лицо. Такой покойник никогда не будет похож на себя. Лицо получится слишком худое или же слишком полное. От такого лица, как у Тони, похоронщику впору опрокинуть кварту виски…

— Хватит, может быть, про мое лицо! — фыркнул Тони, хотя глаза у него оставались серьезными.

— Расскажи еще, а? — попросил Зик.

— Или вот газы, бывает, соберутся в животе. Иной раз у покойника столько в желудке накопится газов, что как сядет он в гробу, как заурчит!

— Ладно! Хорошего понемножку! — сказал Зик.

— Струсил Зик, а я и рад, — пропел Сэм.

Мальчики притихли, блуждая глазами по подвалу. Сэм подошел к высокому окошку и выглянул наружу. Сверкнули и тут же погасли фары, машина проехала мимо. Рыбий Пуп стал рядом с Сэмом.

— Нам прохожих видно, а им нас — нет.

Подошли сзади Зик и Тони, все сгрудились у окна, задрав кверху черные лица.

— Глядите, — негромко нарушил молчание Зик, — вон идет девчонка.

— Ух и ножки!

— А бедра-то, бедра, прямо качели.

— Смотрите, чего я сейчас сделаю, — остановил их Зик.

Он разинул рот, набрал полную грудь воздуха, и, когда ноги девушки оказались примерно на фут от его головы, проревел во все горло:

— БУ-УУ!

— А-аай! — Девушка подскочила как ужаленная, остановилась, скорчилась и защитным движением прикрыла ладонями низ живота. Замерла так на какую-то долю секунды, встрепенулась и опрометью ринулась прочь.

Мальчишки просто обезумели: Рыбий Пуп барабанил кулаками по стенке, Сэм, раскиснув от смеха, бессильно топотал ногами, Зик и Тони, обнявшись, с гиканьем пустились в пляс.

— Ох, взвилась же она у нас! Прямо до небес!

— Черная, а от страха аж побелела, бедолага!

— Ручаюсь, штаны намочила!

Когда веселость поутихла, Рыбий Пуп предложил:

— Пугнем еще одну, ладно?

— Ой, ага. Давайте.

Подождали в молчании, глядя вверх, чувствуя, как колотится сердце с восхитительным сознанием, что в их власти вогнать человека в дикий ужас, стоит лишь немножко поднатужиться.

— Слушайте, — сказал Зик. — Давайте, когда завидим кого еще, то все разом, ладно? Я сосчитаю до трех, и на три ка-ак гаркнем!

— Во здорово! Давайте.

— Не идет никто?

— Не-а… Пусто.

— Почему люди так легко пугаются? — спросил Сэм.

— А кто его знает.

— Эй, свет погасите кто-нибудь.

— Сейчас. — Рыбий Пуп с готовностью выключил лампочку, и подвал погрузился в темноту.

— Сколько времени?

— Второй час, наверное. Люди в постели лежат… — Тони вздохнул.

— В сон, видно, клонит? — спросил Рыбий Пуп.

— Ты что! Да я хоть до утра буду сидеть тут, пугать народ.

— Тс-с… идет кто-то.

— Женщина.

— Братцы, белая! Чего это она, интересно, затесалась сюда, к неграм?

— Может, эту не пугать лучше?

— Привет! Из другого теста она сделана, что ли?

Женщина приближалась сквозь желтое марево газового света, звонко цокая каблуками по тротуару. Вот она подошла так близко, что можно было рассмотреть ее лицо.

— Молоденькая, годов двадцать…

— Глядите-ка, идет, а у самой поджилки трясутся.

— Раз, — шепотом начал Зик.

Мальчишки втянули в себя побольше воздуху.

— Два-а, — негромко протянул Зик.

Грудь у каждого распирало, как туго надутый воздушный жар.

— Три!

— БУ-УУ-УУ!

Женщина дернулась и стала как вкопанная, суетливо всплеснулись ее руки, она издала пронзительный исступленный вопль, задохнулась, заскулила дико, по-звериному, и затихла с жалобным стоном. Ноги у нее подломились, она пошатнулась и стала медленно оседать на тротуар. Мальчики, как зачарованные, не отрываясь, глядели на ее лицо, белеющее на темной улице, словно лист бумаги. Зик бессмысленно заржал и умолк. Женщина перекатилась на спину, тело ее от макушки до пят выгнулось крутой дугой, окостенело.

— Чтой-то она?

— Сам не знаю.

— Ё-мое… Помрет еще, чего доброго.

Выгнутая поясница дрогнула, таз подался вперед и задвигался толчками, сначала медленно, потом все быстрей, быстрей, до крайнего предела. Глубокий вздох, один, другой, — и судорожные толчки мало-помалу стали слабеть, замедляться. Тело женщины распласталось на тротуаре.

— Вроде как если бы с мужчиной переспала, — сказал Зик.

— По-моему, позвать нужно кого-нибудь.

— Одурел? На нас же скажут, изнасиловали или еще что.

— Только бы не померла…

— Я закрою окно, — в ужасе прошептал Рыбий Пуп. Он влез на табуретку и опустил окно, оставив щель пальца в два, чтобы видно было, что происходит с женщиной.

— А вдруг она заявит в полицию, вдруг придут сюда?

— Смываться надо, ребята.

— Соображаешь, чего говоришь? Сейчас бежать — последнее дело! Сидим, как сидели, а спросят — знать ничего не знаем, ясно?

Женщина шевельнулась, оторвала голову от земли и, приподнявшись на локтях, осмотрелась по сторонам. Лицо у нее сразу осунулось. Она неловко встала на ноги и, поскуливая опять, с тревогой озираясь через плечо, пошла дальше.

— Ма-амочки, — прошептал Зик.

Давайте больше не пугать людей, — сказал Сэм.

— Айда отсюда. Пошли наверх, — сказал Рыбий Пуп.

Он плотно закрыл ставень. Натыкаясь друг на друга, они пробирались к двери в кромешной тьме, остро ощущая присутствие иного мира, невидимого и всемогущего, мира, который простерся там, в ночном молчании, — мира белых.

— Донесет она, как думаете? — со страхом спросил Тони.

— А что ей говорить-то?

— Черт, скажет еще, что изнасиловали.

Они вошли в контору и стали, не зажигая света.

Дзиннь!

Металлическое телефонное дребезжание вспороло темноту, и мальчики подобрались, напружинились. Слышно было, как кто дышит.

Дзиннь!

— Господи, я же должен подойти, — прошептал Рыбий Пуп, с трудом отрывая от нёба липкий язык.

— Не вздумай! — яростно воспротивился Зик.

— Не притрагивайся к телефону, слышишь? — скомандовал Тони.

Дзиннь! Дзиннь!

— Да должен я! — чуть не плакал Рыбий Пуп.

— Черт бы тебя побрал, — ругался Зик. — А если это полиция?

— А если кто помер? — сказал Рыбий Пуп, ощупью придвигаясь к телефону. Рука нашла в потемках трубку, сняла ее с рычага. — Слушаю, — покорно сказал он.

— Ты, Пуп? — загудел в трубке отцовский голос.

— Папа, здравствуй. — Он прикрыл ладонью чашечку трубки. — Это папа.

— Все в порядке, Пуп?

— Конечно, папа.

— Звонил кто-нибудь?

— Нет, никто.

— Сон не сморил еще?

— Нет. Все нормально, пап.

— Слышь-ка, Пуп. Мы выезжаем из Джексона прямо сейчас. Часам к восьми должны приехать, понял?

— Ага, пап.

— Что с тобой, Пуп? Какой-то у тебя голос испуганный.

— Нет. Все хорошо.

— Ха! Уж не привидения ли вам мерещатся?

— Да нет, пап.

— Тогда всего, сынок.

— До свиданья, папа.

Рыбий Пуп повесил трубку и в темноте повернулся к приятелям.

— Папа спросил, может, нам привиделось что, я сказал — нет.

— Какое там нет, привиделось, — хохотнув, возразил Зик.

— Будь здоров привиденьице, — пробормотал Тони.

Присмирев, они досидели до того часа, когда по краям штор обозначились полоски рассвета.

— Интересно, что с ней случилось, с этой женщиной? — сказал Зик.

— А я и знать не желаю, — сказал Рыбий Пуп.

— Я тоже, — сказал Сэм.

— Забыть бы про нее совсем, — вздохнул Рыбий Пуп.

— Это точно, — сказал Тони.

IX

Первая серьезная болезнь нагрянула к нему нежданно-негаданно. Как-то зимой, когда он, развалясь, сидел за партой в школе, у него вдруг перехватило горло, так сильно, что Рыбий Пуп почти лишился речи. Набравшись храбрости, он пожаловался учительнице, что ему нездоровится, и попросил отпустить его домой. Учительница, старая, черная, толстая миссис Моррисон, велела ему без разговоров сесть на место, она и так скоро распустит класс. Кипя от обиды, он старался побороть головокружение, он весь взмок, и с каждой минутой ему становилось все жарче. Похожий на казарму класс с пузатой, докрасна раскаленной печкой качнулся и пошел кругами. В ужасе, что еще минута — и ему каюк, Рыбий Пуп вцепился в край своей выщербленной, изрезанной перочинным ножом парты. Шел урок географии, проходили Лапландию, и миссис Моррисон вызывала к доске учеников читать по очереди вслух. Северные олени в красивом заснеженном лесу расплылись и плясали у него перед глазами, глаза резало, и, как бы возникнув из тумана, ему царапнуло слух пронзительное сопение миссис Моррисон:

— Пуп, читай с того места, где остановилась Этель.

— Да, мэм, — невнятно пролепетал он.

Он поднялся, но напряжение оказалось непосильным, и он, как куль, свалился обратно; класс закружился каруселью. Его мутный взгляд уперся в черную дымовую трубу, которая тянулась по потолку над головой миссис Моррисон; и ему почудилось, будто она встает, хватает эту трубу и замахивается на него. Вобрав голову в плечи, он вскочил на ноги и отпрянул, спасаясь от удара.

— Не бейте меня, мэм! — воскликнул он, еле ворочая языком.

Кругом грохнули, и он смешался окончательно. Он тупо смотрел, как, потрясая дымовой трубой, то придвигается, то отступает миссис Моррисон. Непонятно было, почему со всех сторон скалят зубы черные лица. Сквозь пелену, застилавшую сознание, до него дошло, что в глазах товарищей он просто валяет дурака назло учительнице. Он сполз на скамейку, и сейчас же перед ним грозно встала миссис Моррисон — двести фунтов веса, упакованные в черную кожу.

— Что-о? Что ты сказал?

Все это было до такой степени непохоже на явь, что он только ухмыльнулся глупо и жалко, словно взывая о снисхождении, чувствуя, как у него ломит все тело и пот течет по коже.

— Я… я ничего такого не сделал. Не бейте меня, — запинаясь, проговорил он.

Дружный смех в классе.

— Посмей только повтори. — Миссис Моррисон навела на него указательный палец.

Мысли путались, не давая ему говорить, он обмяк за партой и выглядел так потешно, что в классе просто рыдали от смеха.

— А ну, встань! — пролаяла миссис Моррисон, разгневанно взмахнув рукой.

Он сжался, заслоняя лицо ладонями. В классе творилось нечто несусветное.

— Кому сказано — встань! — второй раз скомандовала миссис Моррисон.

Он был не в силах шелохнуться. Миссис Моррисон схватила его за шиворот и рывком поставила на ноги — он обвис у нее под рукой, покачиваясь, словно тряпичная кукла. Зрители не замедлили принять шумное участие в событиях.

— Ты за правой ее следи, Пуп!

— Левой прикрой, левой!

— Будешь ты вести себя прилично или хочешь, чтоб тебя высекли? — спросила миссис Моррисон.

Он затряс головой, показывая, что ни на что другое не способен.

— Отвечай, когда тебя спрашивают!

Рыбий Пуп осел вниз, всей своей тяжестью увлекая за собой миссис Моррисон — толстая учительница едва удержалась на ногах. Его черное заострившееся лицо усеяли капельки пота.

— Миссис Моррисон, он заболел, по-моему, — прошептала черная девочка.

В классе наступила тишина. Дальнейшее запомнилось ему отрывочно: как чьи-то руки вывели его на свежий воздух, как он тащился, спотыкаясь, домой, а рядом шел Зик, как его уложили в постель; слезы матери, черное, нахмуренное лицо отца, слова врача, что у него воспаление легких… Потом — провал, из которого он выплывал ненадолго, когда ему кололи лекарства или клали на язык горькие порошки и он их запивал, глотая пересохшим горлом горячий чай с лимоном.

Однажды поздней ночью он лежал в вязком жару, широко открыв пустые глаза, ловя воздух запекшимися губами. И вдруг оцепенел от ужаса — в углу комнаты стоял исполинский, светящийся сверхъестественным светом паук. Его тонкие, поросшие волосами ноги изломом уходили в темноту, туловище — мешок из тончайшей прозрачной пленки, ненадежный сосуд, наполненный какой-то страшной жидкостью. Едва дыша, он смотрел, как шныряют по комнате горящие паучьи глаза; длинные мохнатые ноги пришли в движение, заколыхалось мешковидное, отягощенное жидким содержимым тулово и, шажок за шажком, неотвратимо поползло вперед, прямо на него.

— Не надо, — простонал он.

Ближе, ближе, две фосфоресцирующие плошки впились ему в глаза.

— НЕТ! — крикнул он отчаянно, не в силах вырваться из плена своих бредовых видений.

Проворный шажок, и паук повис над ним, и видно было, как частыми толчками сокращается от дыхания тонкая пленка. Разинулся рот, обнажая ряды противных зубов, тонких, красных…

— НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Вспыхнул свет; у кровати стояли родители. Пуп скосил глаза, ища гнусное порождение своего бреда, ловя слабые следы меркнущего видения. На влажный лоб легла прохладная мягкая ладонь его матери.

— Спи, сыночек.

— Бедный шпингалет, — пробормотал отец. — Глади, как расхворался.

— Бредит от жара, — вздохнула мать.

Она обтерла его горячее тело спиртом, разбавленным теплой водой, досуха вытерла мохнатым полотенцем, плотно подоткнула одеяло.

— Паук… — пролепетал он.

— Тс-с… Спи, — шепнула мать.

Поутру он проснулся вялый. Родители еще спали. Вдруг его словно толкнуло что-то, он рывком поднял голову и посмотрел в окно, за которым брезжил серый рассвет. Откуда ни возьмись под окном появился Тони, влез на подоконник, спрыгнул в комнату. Состроил ему рожу — Рыбий Пуп даже рот открыл от подобного нахальства — и, выдвинув ящик комода, принялся вытаскивать оттуда нейлоновые рубашки, такие белоснежные, что сам Тони, бывало, дразнил его за них: «беленький»…

— Забираю, — сообщил Тони, с обидным презрением кривя рот. — Черный парень, а наряжаешься в белые рубашки, ишь нежности.

— Не тронь, ты! — закричал Рыбий Пуп. — Положь на место!

Он скатился с кровати и пошел по комнате, едва держась на ногах, обдирая руки в неуклюжих попытках огреть несуществующего Тони. Внезапно рядом с ним очутилась мать, он посмотрел на ее встревоженное лицо, потом на Тони, который, непонятно почему, начал таять, держа в призрачных руках вороха воздушного нейлона.

— Тайри, поди сюда! — позвала мать. — Мне не справиться.

Его поволокли обратно к кровати, как он ни упирался.

— Не отдавайте Тони мои рубашки! — горестно причитал он.

— Нету здесь Тони, Пуп, — унимал его отец. — Успокойся. Все у тебя образуется. — Он повернулся к жене. — Надо опять доктора звать.

— Доктор говорил, жар еще подержится какое-то время, — вздохнула она.

Надежная осязаемость родителей, словно якорь, удерживала его в мире действительного; он закрыл глаза и, не думая больше ни о каких рубашках, отвернулся к стене.

Под вечер он по-прежнему метался в жару. Что-то защекотало тыльную сторону его левой руки: и он машинально потер ею об одеяло. Рука зачесалась. Рыбий Пуп поднял ее и оторопел: на руке сидела большая муха. Он тряхнул кистью, но муха сидела как приклеенная. Он колупнул ее пальцем правой руки и обнаружил, что сидят уже две мухи… Он принялся их отдирать, но оказалось, что черные мухи облепили всю тыльную сторону левой руки, цепко вонзаясь ему в тело. На правой руке тоже копошились гроздья мух. Содрогаясь от гадливости, он начал скрести руки ногтями, сверху донизу, одну, другую — все напрасно. Всхлипывая, он сел в постели, и царапал, и щипал свою горячую кожу, как вдруг — вот ужас! — она начала лупиться и облезать с рук длинными черными лентами, сжимаясь, как резина, обнажая блестящие красные полосы. Тягостный кошмар нарастал, новые тучи мух налетели на открытые раны, согнать их было невозможно. Задыхаясь, он в беспамятстве шлепал себя по рукам, ногам, по груди, а мухи липли и липли к кровоточащему живому мясу, и он закрыл глаза и кричал без умолку, пока не почувствовал, как его обхватили материнские руки. Тогда он успокоился и затих, вздрагивая. Украдкой глянул на свои руки — черная кожа, нетронутая, гладкая, никаких мух… Он вздохнул и опять закрыл глаза, засыпая.

Жар понемногу спадал; к концу недели комната вновь обрела привычный облик, солнце играло на стеклах, и в этом уже не таилось ничего жуткого. Не изжитая еще ребячливость пробуждалась в нем, когда мать ласково звала его, как маленького, уговаривала поесть, даже кормила с ложечки куриным бульоном, заботливо следя за каждым его глотком. Постепенно есть стало вкусно, мышцы приятно заныли, наливаясь силой, его подмывало выскочить на солнышко, почувствовать, как покалывает щеки на ветру. Поправляясь, он читал, полулежа на высоких подушках, или грезил наяву, рисуя себе картины, в которых непременно оказывался главным действующим лицом. Теперь, когда дело пошло к выздоровлению, мать не только перестала дрожать над ним, но начала на несколько часов кряду отлучаться из дому, возвратясь к своим обязанностям в Елеонской баптистской церкви.

— Не уходи, — канючил он. — Я хочу, чтоб ты была здесь.

— Сколько народу хуже твоего болеет, сынок, — объясняла она. — Исцелил тебя Христос, а я, в благодарность за это, потружусь для церкви.

Он умолкал и дулся, ревнуя ее к Христу…

Однажды, когда ее не было дома, на него напал волчий голод, какой способен испытывать лишь подросток, когда его дней десять продержат на строгой диете, — подвело желудок, заурчало в животе… Пусть мама будет ругаться, но он возьмет себе поесть. Он сполз с кровати и нетвердыми шагами, чувствуя, как его слегка пошатывает, направился на кухню. На плите, источая луково-помидоро-сельдерейное благоухание, от которого запотели кухонные окна, булькал в чугунной кастрюле мясной суп. Слюнки текли при мысли о таком супе, но доставать тарелку, наливать… слишком много возни. Он поискал, нет ли хлеба или фруктов. Угольная плита мерно гудела, пламенели конфорки, вделанные в крышку. Из духовки над плитой с самой верхней полки высовывался краешек противня. Ага, кукурузный хлеб… Он отломит себе краюху и съест в постели. Путаясь в пижамных штанах — он так отощал, что пижама, купленная на двенадцатилетнего, болталась на нем мешком, — он подтащил к плите стул, неловко взгромоздился на него и потянулся к противню. Нет, не достать. Он вытянулся еще сильней и подался вперед так, что лицо обдало волной трепетного тепла от крышки плиты. Предчувствие опасности остановило его на секунду. До противня было как до Луны, хотя еще какой-нибудь дюйм, и он дотянулся бы. Коленки у него ослабли, его прошиб пот. Встав на цыпочки, он устремил свое тело с самого краешка стула вверх, через пышущую зноем плиту, и не успел коснуться кончиками пальцев противня, как стул поехал из-под него, и он рухнул на раскаленную плиту, приложился голой шеей прямо к обжигающему металлу и услышал, как грохнулся на пол стул и что-то зашипело, как свиная отбивная, когда ее бросят на сухую горячую сковородку — это прижарилась к раскаленному железу его собственная шея. Ошеломленный, он онемел, потерял способность двигаться. Но вот, погружаясь в жгучее море огня, тело его взбунтовалось, он глотнул, набирая в легкие воздух, и закричал. Казалось, что его гвоздями прибили к этой пылающей жаром плите. Подчиняясь неосознанному рефлексу, он скатился на пол, и его захлестнула дикая боль. Он взвился, как будто его ударило током, и на одном бесконечном дыхании зашелся воплем. Боль пронизывала его насквозь, снова и снова, и он, как был — босиком, в пижаме, — без памяти кинулся на обледеневшую улицу, судорожно хватая руками морозный воздух, надрывая легкие пронзительным криком.

Соседи отвели его в дом, уложили в постель, а он только стонал и закатывал глаза, не в силах выдавить ни слова сквозь плотный кляп удушливой, расходящейся по всему телу боли. Лишь часа через два ему удалось сказать, что он не бредит, а упал на плиту и обжегся. Срочно вызвали мать, и едва она прибежала домой, как тут же явился домашний врач. Ожог оказался серьезный, врач про себя решил, что случай безнадежен. Через два дня он сообщил Тайри с Эммой, что, если б ожог был хоть чуточку глубже, спасти мальчика было бы невозможно.

Рыбий Пуп считал, что уж теперь-то он может на законном основании цепляться за материнскую юбку, а мать, терзаясь сознанием своей вины, не препятствовала этому. Отрада, которую он ненасытно черпал в ее присутствии, таила в себе нечто чувственное, служа зачатком того, что ему суждено будет потом требовать в жизни от женщин. Став мужчиной, он будет в часы невзгод тянуться к ним, но его потребность в них будет ограниченной, узкой, направленной на то, чтобы добыть себе утешение, разрядку, а после своим особым нетореным путем он будет уходить навстречу тому, что предначертано судьбой, одинокий, но неизменно приветливый, холодный, но щедрый на улыбку, упрямо чуждающийся прочных отношений.

X

Перемена. На школьном дворе — гомон, визг. Черные школьники оравой высыпали на пыльную площадку. Зик сорвал с какого-то малыша черно-желтую в шашечку кепку и дразнил его — бегал, размахивая кепкой высоко в воздухе, чтобы все видели, какой у нее дурацкий рисунок. Шестилетний владелец кепки ревел, и кое-кто из ребят уж стал поглядывать на Зика косо.

— Слышь, Зик, отдай назад! — крикнул Рыбий Пуп.

— Кончай, связался с маленьким! — усовестил приятеля Сэм.

— Возьми, попробуй! — отозвался Зик и понесся по двору, уворачиваясь от рук, пытающихся выхватить кепку.

Рыбий Пуп вместе с другими бросился догонять. На бегу он заметил, что на дальнем краю двора, тщедушный и, как всегда, угрюмый, стоит отец Сэма, мистер Дэвис — Дэвисы жили в двух шагах от их дома. Он увидел, как мистер Дэвис позвал Сэма и торопливо повел его куда-то. Рыбий Пуп посмотрел им вслед. Странно. Не иначе как заболел кто-нибудь. Он опять устремился следом за теми, кто настигал Зика, но приостановился, потому что Зика окликнул и подозвал к себе его отец, мистер Джордан. Зик подбежал к нему, и Рыбий Пуп видел, как мистер Джордан сгреб сына и втолкнул в машину, которая с открытой дверцей дожидалась рядом. «Что ж это делается?» — спросил он себя вслух, глядя, как набирает скорость машина мистера Джордана. Кто-то крикнул:

— Все, увел Зик кепку!

— На! Держи!

Зик швырнул кепку из окна заворачивающей за угол машины.

— Спорим, старик его взгреть надумал за что-нибудь, — заметил кто-то из мальчишек.

Рыбий Пуп бережно подобрал кепку с пыльной земли и кинул владельцу. Только что у него на глазах двух его друзей забрали со школьного двора родители. «Что такое стряслось?» — снова спросил он себя. Разгоряченные ребята, галдя, тронулись со двора к дверям школы. Вдруг Рыбий Пуп остолбенел — к нему со всех ног бежал отец. Позади, у тротуара, стояла их машина: дверца настежь, мотор не выключен…

— Папа, привет! Что случилось?

Не говоря ни слова, отец схватил его за руку и дернул за собой.

— Пошли!

— Да что случилось-то, пап?

— Идем, не разговаривай!

Отец подтолкнул его вперед, но Рыбий Пуп вывернулся.

— В чем дело, скажи?

— ВЛЕЗАЙ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ — НУ! — истерически крикнул отец, грубо вталкивая его в машину.

В полной растерянности Рыбий Пуп повиновался, успев заметить, как на них изумленно таращат глаза ребята. Отец, потный, с налитыми кровью глазами, единым духом очутился за баранкой, выжал ногой сцепление, включил первую передачу, и машина рванула вперед так резко, что Пупа отшвырнуло к спинке сиденья, у него даже дыхание занялось. Точно змея, когда она уходит от смертельной опасности, правая рука отца метнулась к сиденью и переложила на колени пистолет; он включил вторую передачу, и машина пролетела перекресток на красный свет. Рыбий Пуп ощущал на сухом языке медный привкус опасности и, не зная, в чем таится угроза, ждал ее отовсюду. У него навернулись слезы, но он прогнал их и сам удивился, что, оказывается, умеет управлять своими чувствами.

— Папа, что все же…

— Когда тебе что-то велят, делай! — проскрежетал отец. — А не стой как истукан: «что» да «почему»! Запомнил?

— Д-да, пап. А все же, это… что случилось?

Молчание; только машина катит вперед.

— Случилась беда, — скупо бросил отец. — После узнаешь.

В летнем воздухе сухо защелкали далекие пистолетные выстрелы.

— Ляжь на пол, сын! — приказал отец.

— Да, пап…

Отцовская правая рука ухватила его за шиворот и головой вперед стянула на днище. Он затаился там, слушая, как стреляют. Приподнял голову.

— Скажи, папа… Что это? — всхлипнул он.

— Расовые беспорядки, сынок, надо скорее доставить тебя домой.

— Расовые?

— Ага. Побоище, сын. Это белые…

На бешеной скорости машина скребнула колесами по асфальту, и у него по коже побежали мурашки. Белые… Это слово отдавалось в сознании ударами погребального колокола. Он давно слыхал о расправах, которые чинят над черными людьми белые люди, и вот сегодня впервые в жизни спасался бегством от подобной расправы.

— Кто-то из наших что-нибудь выкинул, да, пап? — спросил он, еще не зная, в чем дело, но заранее зная, кто виноват.

— Да вроде того, — буркнул отец.

Ладно, что бы там ни случилось, он останется рядом с отцом, а потребуется — и умрет вместе с ним. Мысль об этом пробудила в нем горькое торжество; он прислушался, не раздадутся ли снова выстрелы. Да только почему же они не сражаются, а удирают? В нем шевельнулась еще не осознанная жалость к отцу. Человек либо дерется, либо признает себя побежденным. А вот они с отцом — бегут… Стыд перехватил ему горло, он судорожно глотнул.

— Главное дело — доставить тебя домой, — сипло сказал отец и крутнул баранку так, что Пупа плотно прижало к стенке машины.

— А мама где?

— Она-то дома.

В воображении промелькнула картина: тысячи чернокожих людей удирают, спасая жизнь; его замутило. Под шинами захрустел гравий, машину резко тряхнуло на колдобине — они подъезжали к дому.

— Ну, проскочили, — вздохнул отец. — Хоть вместе, а там будь что будет.

Вот именно, давай деру, радуйся, что остался цел! Опять послышались выстрелы, и его с внезапной силой потянуло туда, где стреляют… Машина стала; отец открыл дверцу.

— Ступай в дом, сынок.

Он неуклюже выбрался наружу, готовый к тому, что из-за забора тотчас покажутся белые лица, однако во дворе было пустынно, тихо.

— Скорее, Пуп! — это его звала мать.

Она стояла на заднем крыльце, лицо ее оплыло, исказилось от страха. И чем ближе он к ней подходил, тем все более отдалялся от нее. Это его родители? Эти перепуганные, дрожащие люди? Они страшны ему, страшнее белых. Он вдруг увидел своих родителей такими, какими, по его представлению, их должны видеть белые, и в какой-то мере проникся к ним тем же презрением. Когда он подошел к матери, она обхватила его, и он стерпел, а хотелось отшатнуться от нее, как от чего-то нечистого. И еще он понимал, что никогда не мог бы выразить все, что чувствует, словами.

— Слава те, Господи, — сказала она сквозь слезы.

— Идите в дом, — прошипел отец, вбегая первый с пистолетом в руках.

Без звука они вошли за ним на кухню. Отец закрыл и запер дверь, мать опустила шторы на окнах. Рыбий Пуп слышал хриплое дыхание отца. Мать села за стол, приложила к глазам платок. Вновь затрещали выстрелы, с ревом пронеслись по улице машины.

— Крови им надо, — пробормотал отец, сжимая пистолет.

— Папа, а что же было? — в третий раз спросил он.

— Сиди тихо, без тебя обойдется, — одернула его мать.

— Придет время, сынок, расскажу, — сказал отец. И вдруг круто обернулся, в упор посмотрел на сына: — Хотя тебе уже двенадцать лет, пора и знать! Слушай, Пуп, и запомни: НИКОГДА НЕ СМОТРИ НА БЕЛУЮ ЖЕНЩИНУ, понятно?

— Белую женщину? — тихо и с недоумением переспросил мальчик.

— Тайри, не нужно с ним так говорить, — всполошилась мать.

— Если ему не рано подыхать, так, стало быть, и знать не рано! — яростно прошептал отец. — Давным-давно надо было с ним завести этот разговор. Пусть знает, и чем раньше, тем лучше.

— Потом как-нибудь, Тайри, — жалобно сказала мать. — Ведь ребенок еще…

— В глазах белых он мужчина! — проревел отец и запнулся, глотнул: — Эмма, давай уж это я возьму на себя. Я за него в ответе. Надо, чтоб он знал!

Рыбий Пуп почувствовал, как у него по черепу прополз холодок, сдавило виски. Над ним совершался обряд. Он не умом это понял, он знал, чуял нутром. Он причащался тайн, вступал в число посвященных, он вступал на крутую, неверную тропу по краю пропасти, ведущую из детства к возмужанию. Он напряженно ждал. На улице перед самым домом раскололи тишину выстрелы, отец подскочил к окну, выглянул наружу.

— Ложись на пол! — скомандовал он.

Рыбий Пуп вытянулся на полу; слышно было, как рядом давится рыданиями мать.

— Все, пронесло, — сказал отец, когда за окнами опять стихло.

Рыбий Пуп встал. Его все сильнее разбирал стыд. Отец расхаживал по кухне, и Рыбий Пуп видел, как его лицо, неясное в полусвете, то и дело обращается к нему. Наконец он остановился.

— Сын, — медленно заговорил он. — Скоро в тебе забродят соки и начнешь ты заглядываться на женщин… Только, слышь, сынок, ГЛАЗ НЕ ПОДЫМАЙ НА БЕЛЫХ! ПОНЯЛ МЕНЯ? — В его голосе зазвучала горечь. — Сынок, нету в ней, в белой, такого, чего ты не найдешь у черной. Да и не свяжется с тобой белая, кроме как только шлюха, так неужели стоит того шлюха, чтоб из-за нее тебя убивали! Близко к ним не подходи, сын. Когда рядом белая женщина, помни — это смерть с тобой рядом! Белые нас ненавидят, топчут нас, убивают, законы придумывают против нас, а для ради оправдания придумали эту самую хреновину — что оберегают, стало быть, белых женщин. Смотри же, не давай им зацепки, сынок. Ты не успеешь родиться на свет, а они уже виду твоего не переносят, всю жизнь будут искать, к чему бы привязаться, лишь бы истребить тебя. Так хоть пускай не за это убивают. Для черного человека нет хуже срама, как умереть через такую дурость — связаться с белой девкой. Слышишь, Пуп, что я говорю?

— Слышу, папа.

Мать сидела, опустив голову на кухонный стол.

— Белые в нашем городе меня ненавидят, — яростным шепотом продолжал отец. — Потому ненавидят, что я человек вольный. Я — что? Я хороню черных. Сами-то руки марать не желают об черных покойников ни за какие деньги, вот и не препятствуют, чтоб их хоронил я…

Рыбий Пуп глядел на него во все глаза, силясь постигнуть, что ему говорят. Но слишком уж многое выплеснулось на него за такое короткое время. Мысль о том, чтоб «заглядываться» на белых женщин, представлялась до того несуразной, что просто смешно, но страшен был страх, проступивший в полумраке на отцовском лице. Белые — это тоже было страшно, хоть он и не знал их, и боялся лишь потому, что так, по словам других, верней. Сколько их, белых, с которыми он хоть раз в жизни перемолвился двумя словами — человек шесть от силы: отцов адвокат Ларри Кит, почтальон, белые продавцы в центре города…

Мать встала, обняла его, как бы прощаясь с его детством, его неведением.

— Ладно тебе, мам, — буркнул он, стараясь не поддаться волнению.

И в тот же миг все трое замерли. Откуда-то из центра донеслась частая пальба.

— Что-то там произошло, — сквозь зубы сказал отец.

— А долго все это будет, папа?

— Бог его ведает, Пуп. Надо ждать, вот и все. Ничего не поделаешь. Их десять человек на нашего одного! — Хриплый отцовский голос сорвался на вопль: — ДЕСЯТЬ НА ОДНОГО! ПОНИМАЕШЬ?

— Понятно, папа. А из-за чего все началось?

— Поймали одного нашего парня, не тем занимался…

— Ох, как нужно быть осторожным, сыночек, — вставила мать.

— Я знаю, мама. Кто этот парень, а, пап?

— Тихо, — сказала мать, дернув его за рукав.

— Знакомый твой, — с укором сказал отец.

— Кто? — встрепенулся Рыбий Пуп.

— Крис, сынок, — плачущим голосом сказала мать. — Застали с белой девушкой в гостинице.

У него открылся рот. Крис? Не может быть! Крис, посыльный из гостиницы «Уэст-Энд», Крис, его друг, которому двадцать четыре года, герой всех ребят с соседних улиц…

— Его ч-что, у-убили, папа?

— Не убили, так убьют, — с горечью отчеканил отец.

— Да как же, пап, я вчера видел Криса в…

— Цыц, мальчишка, — прикрикнул отец. — И чтоб я больше такого не слышал от тебя! Когда человека травят, как зайца, только дурак пойдет трезвонить, что это его знакомый, ясно? — Не то белые уничтожат и тебя заодно. — Отец понурил голову. — Сын, это расовая война, тут речь о жизни и смерти. Где они только не теснят нас, — прибавил он осипшим голосом, — на улице, в церкви, в школе, в твоем же доме, в делах — всюду хватают за горло.

Опять ему стало стыдно, что отец так поддался страху. Кто вступится за тебя, если даже у родного отца не хватает смелости? Значит, конец ему, значит, всем им, черным, конец. Эта мысль была как удар; у него подкосились ноги.

— Что же нам тогда делать, папа? — спросил он, отводя взгляд.

— Бежать, вот что, — кривя губы, сказал отец.

Они замолчали. По зазорам у края окон видно было, что на улице стемнело. Рыбий Пуп встал и машинально потянулся к выключателю. Отец шлепнул его по руке.

— Елки зеленые, Пуп! Совсем ничего не смыслишь, что ли? — вскипел он. — Толкуешь ему, объясняешь, и ничего не доходит! Неужели трудно понять, почему мы не зажигаем свет?

— Прости, пап, — пролепетал он, проклиная себя.

Присмирев, он снова сел и тупо уставился в темноту.

— Ничего, Пуп, — примирительно сказал отец. — Ты не виноват. Это штука страшная, вот я и скрывал от тебя. Да пришлось сказать, каково живется на свете черным людям. Ты сегодня получил первый урок, запомни его на всю жизнь. Теперь смотри сам, примечай. Тебе с этим жить каждый день. Только я не хочу, чтобы из-за этого ты не стал настоящим мужчиной. Что бы ни случилось, сынок, всегда будь мужчиной.

Говорит одно, а делает по-другому. Пупу стало вдруг непереносимо присутствие отца. Он встал и неуверенно шагнул к двери в коридор.

— Далеко собрался? — спросила мать.

— В уборную, — с вызовом бросил он.

— Не тронь его, Эмма, — сказал отец. — Пустяки дело — такую науку пройти за один вечер.

Ощупью он добрался до двери в уборную, вошел. Открытие, что его семья живет во власти страха, потрясло его, наполнило тревогой. Почему до сих пор у них дома никогда не упоминали прямо про отношения с белыми? Почему никто из учителей ни разу не заикнулся про это в школе? Почему достопочтенный Рагланд обходил эту тему молчанием в своих проповедях в церкви? Поражаясь все больше, он припомнил теперь, какую притворную чопорность неизменно напускали на себя отец с матерью, когда заговаривали о белых, — теперь он понимал, что за нею прятали чувства, которые стыдно выдавать. Стало ясно, что не всякий черный позволит себе признаться, в какой степени правят жизнью черных людей невидимые, но всемогущие лики белых. Его мысли мешались, он был не готов к тому, что его чувства примут такое направление. С того вечера он проникся безотчетной уверенностью, что ему, пусть мимолетно, открылось, какими должны представляться белым черные люди, он начинал глядеть на своих чужими глазами, и то, что видел, вызывало в нем такое чувство, будто между ними и им существует расстояние, это беспокоило его, приводило в замешательство.

Одно он знал теперь твердо: подлинность жизни, которой живут такие, как он, перечеркнута; подлинный мир начинается где-то там, в тех местах, где обитают белые, — люди, в чьей власти сказать, кто имеет право жить, а кто нет и на каких условиях, а мир, в котором живет он сам и его семья, — мир призрачный, ненастоящий. Только как же получилось, что он стал таким? Верно он думает или ошибается, Рыбий Пуп не знал, но он точно знал, что искать правды у родителей бесполезно.

Он сидел, напряженно глядя невидящими глазами в темноту, и пытался представить себе, как заговорил бы с белым парнем или девочкой своих лет, и не мог. Живут бок о бок белые и черные, а как далеки друг от друга, подумалось ему. Каждый день, утром и после обеда, по дороге в школу и домой, он проходит мимо белых людей, а для него они как будто не существуют, да и они словно бы не замечают его! Как это может быть, что они прямо тут, под боком, а он не думает о них ежеминутно? Тем более раз они так всесильны? Или, может быть, в нем самом есть какой-то изъян? Нет, непохоже, ведь и Тони с Зиком, и все ребята из школы тоже почти никогда не заговаривают о белых. Один Сэм, но у Сэма вообще неизвестно что наворочено в голове. Возможно, родители что-то утаивают от него? Скрывали же они, например, как рождаются дети. Или как устроены женщины. Наверно, есть в белых что-то действительно страшное, иначе о них кругом говорили бы больше.

Кстати, что-то не помнится, чтоб отец хоть раз запросто побеседовал при нем с кем-нибудь из белых. Правда, отец и не работает на белых, не то что отец Сэма или Тони. Он никогда не ездит на трамвае, на поезде или в автобусе, а если ест в ресторане, то обязательно таком, где хозяин черный. Потому он и его семья прямо не испытали на себе, что значит настоящее расовое неравенство. Конечно, Рыбий Пуп слыхал, что такое Джим Кроу, но задумывался над этим редко, да и то в общих чертах, применительно к черным, у которых не хватает денег, чтобы оградить себя от неприятностей.

Как-то в субботу утром они с отцом ходили в банк, там им пришлось постоять в очереди. Стояли с ними и белые люди, он слышал, как они переговаривались с белым кассиром, который сидел за окошком. Но когда подошла их очередь, отец ничего не сказал, просто подал в окошечко банковскую книжку, потом забрал ее назад и пошел. А вот белый, который стоял за отцом, тот заговорил с кассиром: «Доброе утро, Ким», приветливо так, — они как раз выходили на улицу. И на мать, когда они с ней ходили на почту, нападала такая же немота. Отчего это черные вечно так молчаливы в присутствии белых людей?

В темноте никак не удавалось нашарить пальцами рулон туалетной бумаги. А, дьявол… Зажечь свет, что ли, и плевать на все? Нельзя, отец так выдерет, что не обрадуешься. Рыбий Пуп уже начал тайком покуривать и носил при себе спички; он похлопал себя по карманам. Ага, вот они… Он зажег спичку и, заслонив язычок пламени ладонями, наклонил голову. Случайно его взгляд упал на кипу старых пожелтевших газет, сложенных в углу за дверью уборной. На той, что лежала сверху и уже запылилась, видна была фотография: белая женщина в одних трусиках и в лифчике, с копной непослушных кудрей, смотрит на него в упор и, подбоченясь, улыбается сочным, капризным, чувственным ртом. Из-за такой погиб Крис… Что же Крис ей сделал? Ребенком наградил? Избил? Изнасиловал? Или Крис с этой женщиной занимался тем, о чем возбужденно шушукаются мальчишки, когда соберутся на углу под фонарем? Крис был для него кумиром, его потрясло, что Крис должен умереть, но ради такого ставить на карту жизнь — тут что-то… Женщина на фотографии была красива, ничто в ней не наводило на мысль о смерти или зле. Как повстречался Крис с белой женщиной, которая стала причиной его гибели? Он знал, что, если спросить отца, отец только раскричится, разбушуется, обезумев от страха, обругает его полоумным. Нет, надо спросить у ребят, может, они знают.

Огненный язычок затрепыхался и пошел на убыль. Рыбий Пуп чиркнул новой спичкой, приподнялся, схватил с кипы газет ту, что лежала сверху, вырвал из нее женское лицо, сложил бумажное лицо вчетверо и сунул в карман. Он и сам не знал, зачем это сделал, не успел задуматься. Просто понял, что захочет снова посмотреть на это лицо, что не перестанет думать о том, какая судьба постигла бедного Криса, пока не разрешит загадку: отчего это смеющееся белокожее лицо полно такого безмятежного счастья и в то же время сопряжено с чем-то ужасным и мрачным. Пламя предсмертно заголубело, огонь досуха высосал почерневшую спичку, но смеющийся образ белой женщины не померк в его сознании, он светился, черпая жар из неотразимо притягательного источника, который глубже и ярче, чем пламя горящей спички. Почему чернокожие мужчины должны умирать из-за белых женщин? Уже одно то, что Криса убили или убьют (это и было самое жуткое: убежденность отца, что Крису так или иначе больше не жить), приковало его воображение к прельстительному белому лицу — никогда в жизни человеческое лицо не овладевало им с такой силой. Он рывком встал, схватил рулон туалетной бумаги, оторвал от нее кусок, приговаривая себе под нос:

— Папа боится. Мама тоже. Все боятся.

Слыша, как забурлила вода, он вышел и только собирался войти в кухню, как в гостиной резко зазвонил телефон. Дверь из кухни открылась, и отец нащупал в темноте его плечо:

— Все в порядке, сын?

— Нормально, папа. — Он старался, чтобы в его голосе не прорвалась наружу неприязнь.

Отец подтолкнул его к кухне.

— Ступай, побудь с мамой.

От трепетного благоговения, которое прежде внушал ему отец, не осталось и следа. Сидя в темноте рядом с матерью, он слышал, как отец говорит по телефону. Вскоре в коридоре послышались шаги; отец твердой походкой вошел на кухню, щелкнул выключателем. Ослепленный внезапной вспышкой света, Рыбий Пуп сел прямо, подобрался, приоткрыв рот. Лицо у отца было измученное, помятое, веко на правом глазу дергалось так заметно, что казалось, он без конца двусмысленно подмигивает кому-то. Сейчас объяснится, почему жизнь неожиданно вошла в обычную колею.

— Все, готово дело, — просто, отрывисто объявил отец.

— Почему, что случилось? — спросила мать.

— Криса нашли, — сказал отец. — В канаве, где кончается школьный двор. Гас Уайт нашел и сказал его матери. Она вызвала доктора Бруса, кинулась с ним туда. Короче, тело уже у меня в заведении.

— Что же это, господи! — простонала мать и прикрыла глаза. — Бедная миссис Симз…

— Это они его убили, папа? — спросил Рыбий Пуп.

— Кому ж еще? — с вымученным сарказмом отозвался отец. И прибавил буднично, трезво: — Да. Убили. — Он судорожно подкинул на ладони пистолет. — И я рад, что убили!

— Что ты, опомнись! — остановила его мать.

— Па-апа! — ошеломленно протянул Рыбий Пуп.

— Правильно. Я знаю. По-вашему, я зверь, если у меня язык поворачивается говорить такие слова. — Черное усталое лицо обмякло, подергивалось. — Но я знаю, что говорю. Хорошо, что он мертвый… Жалко его, дурачка, само собой… Да разве в Крисе дело? Тут бери шире, Эмма. Ты — женщина, что ты знаешь про то, как приходится на Юге черным. Вот слушай. Когда белых перебаламутит крепко, когда в каждом черном им чудится нечистая сила, когда они от собственной тени начинают шарахаться, когда у них разум помешается на этих ихних женщинах — когда так случится, тогда им подавай крови! И ничего им не надо на свете, как только лишь одной крови! И не бывать в этом городе мира и покоя, пока не прольется кровь! Когда на белых накатит такое, значит, уж кто-нибудь да должен умереть! Либо это будешь ты, Эмма, или я, или Пуп…

— Боже сохрани, — ужаснулась Эмма.

— …либо тогда кто-то другой! Сейчас получилось, что это бедняга Крис. Вот почему я и рад, что это Крис. — Он глотнул. — Слабые мы, чего кривить душой… Мы только тогда можем пожить, когда оторвем от себя шмат жизни и бросим белым. Вот и все, и это правда. Крис прожил только двадцать четыре года. Но все равно пора было иметь голову на плечах и не притрагиваться к белой женщине.

— Возможно, он и не виноват, — сокрушалась Эмма.

— Он виноват, — твердо сказал отец. — Парня завлекает белая девка, а у него не хватает соображения, попался на удочку, как последний осел! — От негодования он осекся и замолчал.

У Пупа было такое чувство, что в эту минуту отец ненавидит черных.

— Да откуда они знают, что он виноват? — настаивала мать. — Раз не было суда…

— Его застали в номере у этой девки! — загремел отец.

— Тайри, Крис работал в этой гостинице, зарабатывал на жизнь.

— На жизнь можно заработать и другим способом.

— Тебе посчастливилось, Тайри, — вздохнула мать. — Ты не работаешь на белых…

— Я раньше сдохну сто раз, чем пойду на них работать! — прорычал отец.

Теперь было похоже, что отец и белых ненавидит.

— Бедный Крис. — Мать разрыдалась, закрыв лицо руками.

Пуп только дивился резким переходам в отцовском отношении к событиям и людям — в них чувствовалась и неистовая гордыня, но чувствовалась и безнадежность побежденного. Чутье подсказывало ему, что при всей ненависти к притязаниям белых отец пошел на сделку с собственной совестью, согласясь обеспечить себе относительно спокойное существование ценою крови, которой, как он полагал, жаждут белые, — но поскольку обеспечить себе такое существование можно было лишь обрекая на заведомую гибель черных, он ненавидел и черных тоже. Но это в конечном итоге означало, что он снедаем ненавистью к самому себе.

— За нас он умер, Крис, — проворчал отец. Он положил в карман пистолет, взял шляпу, подошел к раковине и, налив стакан воды, одним глотком опорожнил его.

Рыбий Пуп почувствовал на себе его испытующий взгляд.

— Пойди-ка возьми свою шляпу, Пуп.

— Куда это ты его, Тайри?

— Он поедет со мной.

— Что ты! Опасно-то как. И поздно…

— Ха-ха! — У Пупа мороз прошел по коже от отцовского наигранного смеха. — Никакой нет опасности, Эмма. Белые унялись. Разъехались по домам — кто залег спать, кто надрался до бесчувствия. Понатешились кровью… Разве не знаешь — как они убьют кого из черных, так тишают на время, добренькие становятся, смирные.

— Мал еще Пуп, ребенок, — не соглашалась она.

— Он будет при мне. Кто сунется к нему, будет сперва иметь дело со мной. Сегодня Пуп у меня увидит, что такое есть жизнь…

— А ну как пойдет стрельба…

— Эмма, я отвечаю за сына. После стрясется с ним что, на мне будет вина. Идем, Пуп.

Мать прикусила зубами стиснутые кулаки, напрасно стараясь подавить рыдания.

Отец взял его за плечо и повел по коридору, зажигая по пути одну лампочку за другой. Они прошли по парадному крыльцу, спустились во двор, обошли машину, сели. В молчании медленно выехали по дорожке на улицу. В тихой летней ночи подернутые дымкой светились вереницами жемчугов газовые фонари. Рыбий Пуп сидел одинокий, маленький, ему было страшно, хотя рядом взбудораженный мыслями о кровавом жертвоприношении, вооруженный пистолетом сидел отец.

— Теперь, Пуп, нам с тобой во всем надо держаться вместе, — зарокотал отцовский бас. — Тебе еще в жизни учиться и учиться, вот и берись с сегодняшнего дня. — Он важно покивал головой. — На этом свете ходи с опаской, иначе нельзя.

— Понятно. Только почему ты говоришь, пап, что страдать обязательно всегда нам?

— Потому что у нас силенок мало, сын, чтобы дать сдачи.

— Что же мы, пап, так и покоряемся без боя?

— Откуда ты взял? Нет, ты, брат, смотри не решай, что мы трусы. Черные сражаются каждый день…

— Вот ты сказал, белые сейчас больше никого не убьют. А почем ты знаешь?

— Чую, сынок. Ты тоже вырастешь, поймешь.

— А мы белых не убиваем никогда?

— Не мели ерунду, — сердито оборвал его отец. — Сказано тебе, что нас мало. Убьешь одного, они всех перебьют… Слушай, Пуп, вот у меня имеется свое заведение. Дом у нас свой. Еще внаем сдаю помещения тысяч на сорок. Откуда же это взялось? А оттуда взялось, что я знаю свое дело и не суюсь в дела белых. Иначе мне бы в жизни такого не достигнуть. Надо учиться жить с умом, сынок.

Рыбий Пуп смолчал. Неужели в долларах такая сила, что ими можно стереть позор?.. Они катили по туманным безлюдным улицам. На одном из перекрестков, где стоял белый регулировщик, отец притормозил.

— Доброго здоровьица, мистер начальник. Все тихо-спокойно? — Голос был тонкий, непохожий на тот, каким отец говорил обычно.

Полицейский скользнул холодным взглядом по черному лицу над баранкой машины и сплюнул.

— Угу. Полный порядок, Тайри.

— Ха-ха! Вот и расчудесно!

Они поехали дальше. Пупу хотелось закрыть глаза, заткнуть себе уши. Вот чему собирался его учить отец? Машина подъехала к похоронному бюро, где, сбившись в кучку, молчаливо стояли несколько черных. Один из них, горбун, раскорякой, по-паучьи, подскочил к машине.

— Это я для тебя постарался, Тайри, — угодливо зажурчал он. — Я его добыл.

— Да? — небрежно уронил Тайри.

— И в этот раз с тебя десять долларов.

— Получишь пять, как всегда.

— А как же с надбавкой за опасность, Тайри, — заскулил горбун. — Ты говорил, за опасную работу будет десять…

— Ладно уж, пусть будет десять, — уступил Тайри.

— Сейчас заплатишь? Нужда крайняя, ей-богу…

Рыбий Пуп увидел, как Тайри вытащил десятку и кинул ее горбуну; тот засеменил прочь.

— Кто это был, а, папа? — спросил Рыбий Пуп.

Тайри, позвякивая ключами, зашагал к дверям заведения.

— Это Уайт. Он для меня находит покойников, чтобы не перехватил Кэрли Микс. Конкуренция, сын. Смекаешь?

— То есть он что, разыскивает для нас покойников?

— А ты как думал. Одни торгуют сахаром, Пуп. Я торгую гробами. Но гроб не продашь, когда нет покойника. Я их держу пять человек, для поисков. В нашем деле таких называют труполовы.

У закрытой двери стоял высокий, хорошо одетый мужчина с шоколадной кожей.

— Мое почтение, док, — сказал Тайри. — А где покойник?

— Там, внутри, — тихим, ровным голосом сказал врач. — Лежал у меня в машине, но он мне все там перепачкал. Я велел, чтобы ваш помощник занес его в помещение…

— Крепко его измордовали, док? — шепотом спросил Тайри.

— Подождите, сами увидите, что над ним сотворили белые, — скривясь, но все так же ровно ответил доктор Брус.

— Понатешились всласть?

— Какое там понатешились. Просто шабаш учинили.

Рыбий Пуп следом за Тайри пошел к дверям. С порога отец оглянулся и грубо гаркнул через плечо, обращаясь к молчаливой горстке людей:

— Эй, любезные, шли бы вы отсюда! Посторонним вход воспрещен. Родные Криса пускай зайдут, остальным тут делать нечего. Что столпились, ждете, пока полиция заявится? А ну, разойдись!

Полная низенькая женщина с окаменевшим лицом вышла вперед и замерла, стиснув коричневые руки.

— Я его мать, — прошептала она.

— Проходите, — Тайри жестом подозвал ее.

Мать Криса, Рыбий Пуп и доктор Брус вошли в дом; Тайри захлопнул и запер на ключ дверь.

— Джим! — крикнул он.

— Да, Тайри. Тут я.

Вошел сухопарый мужчина, чернокожий, с худым лицом и красными воспаленными глазами.

— Ты куда его поместил?

— В заднюю комнату, Тайри, — промямлил Джим.

— Хорошо. Ну пошли, посмотрим. — Тайри озабоченно покосился на закрытую дверь. — Хоть бы уж эти черные бараны убрались домой, — буркнул он. — И чего торчат, только белых разбередят, неровен час.

Гуськом они медленно потянулись по коридору, ведущему в заднюю комнату. Мать Криса плакала навзрыд. Рыбий Пуп протиснулся вперед, откуда ему тоже было видно. На столе, лицом вниз, лежало что-то похожее очертаниями на человеческое тело, что-то грязное, окровавленное, искромсанное.

— Миссис Симз. — Доктор Брус обнял женщину одной рукой. — Боюсь, вы сейчас не узнаете сына…

— Помоги мне, Господи. — Она подалась вперед с закрытыми глазами, набираясь мужества взглянуть.

— Тайри, вы хотите, чтобы и Пуп видел? — спросил доктор Брус.

— Ага, — отрывисто бросил Тайри. — Пусть видит, как это бывает.

— Понимаю вас, — сказал доктор Брус.

Миссис Симз открыла глаза, увидела и с воплем кинулась вперед, накрыв своим телом истерзанное тело сына.

— Крис, сыночек мой родной! Нет, нет, это не ты! Господи! Да как же это! Неправда, нет! Не по справедливости это! — выкрикнула она, припав в беспамятстве к неподвижному телу. Она закрыла глаза и запричитала: — За что же это мне, Господи! Нет, Господь это не мог допустить! Что бы ты ни сделал, мальчик, не мог же Господь желать для тебя такой смерти! Я вынашивала тебя в себе, чувствовала, как ты растешь, я рожала тебя в муках, своею кровью я дала тебе жизнь! А теперь — такое… Нет, Господи Боже мой, нет! Не знаю кто, но должен кто-то ответить мне, почему ты, сыночек, так умер… — Она подняла опухшее мокрое лицо к потолку, где нещадно сверкала голая электрическая лампочка. — Господи, это не ты! Ты не мог! И что-то ты должен сделать, чтоб не случалось такое с детьми черных женщин! Если бы мне опять прожить жизнь, я не рожала бы ребенка! Я вырвала бы плод из своего чрева! Не для того рожают женщины детей на свет, чтобы они вот так помирали! Господи, погаси ты на небе свое солнце! Погаси свои звезды на небе! Не нужны мне больше твои деревья, не нужны твои цветы! Не хочу я, чтобы твой ветерок обдувал меня, если ты позволил, чтобы мой сын так кончил жизнь… Вот я стою пред троном твоим и спрашиваю: скажи, когда я какое сделала зло? В чем мое прегрешение? Если нужно, чтобы мой единственный сын был убит, так ты мне сказал бы, я сама бы его убила. А не эти белые… Боже, мы не боимся умирать. НО НЕ ТАКОЙ ЖЕ СМЕРТЬЮ! Господи, дай мне услышать слово твое. До конца моих дней я буду молить, чтобы ты сказал мне, почему мой сын умер такой смертью…

Доктор Брус повлек плачущую, согбенную горем женщину из комнаты. Джим, гневно сверкая покрасневшими глазами, закрыл за ними дверь. В молчании, таком мучительном, что хотелось закричать, они стояли, угрюмо глядя на тело Криса. Скрипнула дверь, и они очнулись; это вошел доктор Брус.

— Я уложил ее в комнате для провожающих, скоро уснет, — сказал он.

Пупа пробрала дрожь, ему вспоминалась эта комната и как он стоял, перепуганный, в темноте, когда грозный паровоз, пламенея, выталкивая из себя хриплое дыхание, давил колесами черное женское тело, и теперь только он догадался — да, это, наверное, и есть то самое, что делал Крис, когда белые застигли его с белой женщиной. Отрывистый возглас отца прервал цепь сопоставлений, подсказанных памятью.

— Джим, снимай с него одежду!

— Есть, Тайри. — Держа в руках ножницы, долговязый Джим шагнул вперед.

Он ухватил Криса за правое плечо и ловким движением крутнул на себя. Первыми повернулись бесформенная голова и туловище, за ними одеревенело брякнулись ноги и качнулись коротко, как у живого. Рыбий Пуп судорожно напрягся; образ Криса, веселого, быстрого, каким он его знал, никак не связывался у него в сознании с безжизненной, растерзанной грудой, лежащей у него перед глазами, и это было нестерпимо. Он глотнул, провел по губам сухим языком и переступил с ноги на ногу, недоверчиво глядя на покрытое синяками и запекшейся кровью лицо, залитое безжалостным сиянием ничем не защищенной лампочки.

— Вероятно, убили сразу после обеда, — заметил доктор Брус. — Уже наступило трупное окоченение.

Пальцы врача легко обежали подушки распухшей плоти, где прежде были щеки. С изуродованных черт стерто было всякое выражение — белые не только отняли у Криса жизнь, они лишили его человеческого подобия. Рот, обрамленный пеньками выбитых зубов, неровным провалом разверзся меж изодранной тканью, в которой никто не узнал бы губы. Набухшие веки не плотно сомкнулись над глазами, и в щелки едва виднелась радужная оболочка.

— Обширные разрывы ткани, — вполголоса заключил доктор. Он нагнулся над головой Криса, держа в руке крошечный медицинский фонарик. — Правого уха нет. — Доктор Брус спокойно показал на темный сгусток крови сбоку. — Похоже, что срезано, содрано. Может быть, от трения об асфальт. Его, несомненно, привязали к заднему бамперу машины и волокли по улицам. Весьма болезненная процедура… — Он подал знак Джиму. — Разрежьте на нем рубаху, Джим.

— Есть, док.

Джим поддел рубаху концами ножниц в том месте, какое оказалось под рукой, зачикал ими и в два счета освободил от лохмотьев перебитую шею.

— Они же его линчевали, — с негодованием выдохнул Тайри.

— Э, нет, — невозмутимо отвел такое определение доктор Брус. — Линчевать не дозволяется законом. Объявили, что парень пытался оказать сопротивление при аресте, и отрядили на поимку три тысячи человек…

— Это все равно называется линчевать…

— Стоит ли пререкаться о частностях, — сказал доктор Брус. — Парня в любом случае задумано было уничтожить, а уж каким способом — не играет роли. — Он тщательно осмотрел шею убитого, руки, грудь. — Огнестрельных ран не наблюдается, — заметил он. — По-видимому, сочли, что он не достоин пули. — Врач помолчал и прибавил: — Его убивали с особым расчетом, чтобы каждое действие гласило: «Всякий из вас, кто поступит как этот негр, кончит тем же». — Его пальцы ощупали шею убитого. — Шейные позвонки, вероятно, сломаны в двух местах, если не больше… Не берусь утверждать что-либо до вскрытия.

— Ему сразу перебили шею, док?

— Трудно сказать, Тайри. Когда случается нечто подобное, кто тут может знать? Я даже сомневаюсь, чтобы Крис успел понять, что с ним происходит, — столько всего в какие-то считанные мгновения. Может быть, шею сломали в самом начале, и ему не пришлось мучиться, а может быть, под конец, обнаружив, что еще не добили…

— И как же он тогда настрадался, — со вздохом сказал Тайри.

Доктор Брус задумчиво сощурился на электрическую лампочку.

— Тайри, вот уже триста лет, как нас истязают белые, а что с нами происходит при этом, никто так и не знает. Если б они нас истязали с целью провести научный эксперимент, тогда, очевидно, нам стало бы больше известно о реакциях человеческого организма, над которым совершается насилие. Однако белые терзали нас из собственных патологических побуждений. Я, разумеется, не ратую за истязание людей в научных целях. — Доктор невесело усмехнулся. — Но вот вы только что выдвинули предположение о чем-то, что я, как врач, обязан бы точно знать, а я не знаю. Могу лишь догадываться, что, когда вокруг сомкнулись с ревом три тысячи белых и ты знаешь, что смерть неминуема, тебя едва ли станет волновать, что при этом будет немножко больно… Если бы я оказался на месте Криса, я молился бы об одном: чтобы не выказать страха, умереть, как надлежит мужчине. И знаете, что я скажу вам, Тайри, хоть вы и решите, конечно, что я сошел с ума? Самые страшные муки пережил не Крис, а как раз эти белые. Только тот, кому скверно, способен совершить такое убийство…

— С него бы им, интересно, было скверно?

— Не знаю, — признался доктор. — Я не белый. Будь я белый, я посвятил бы жизнь выяснению вопроса: что заставляет мне подобных совершать такие убийства? — Доктор Брус обернулся к Джиму. — Все с него снимите, Джим.

— Есть, док.

Орудуя ножницами, Джим срезал с убитого разодранные в клочья брюки и белье, но, неизвестно почему, проявил деликатность в обращении с ногами: развязал шнурки, снял брюки, потом стянул носки.

— От носа почти ничего не осталось, — отметил доктор Брус. — Затянули на шее петлю, и потому каждый раз, как сворачивали за угол, голову швыряло из стороны в сторону так, что нос просто сцарапало. — Доктор взял двумя пальцами голову Криса и повернул на другую сторону. — Левая щека разбита рукояткой пистолета. — Он приподнял похожие на клешни руки убитого и осмотрел почерневшие запястья. — Руки были связаны, больше того, я допускаю, что его начали избивать уже после того, как связали руки. — Он повернул тело на бок и придержал, показывая рану, сквозь которую, отливая на свету, выступал белесоватый пузырек кишки. — А вот тут я берусь утверждать, что причина — пинок ногой, — доктор Брус говорил бесстрастно, то и дело останавливаясь, — и, по-видимому, уже после того, как Крис умер. Когда смерть наступает от удушья, мышцы живота чаще всего сокращаются, удерживая внутренние органы на месте. В данном случае обычной мускульной реакции, как мы видим, не было. — Доктор Брус нахмурился и продолжал: — Нанесли этот пинок, я сказал бы, скорее всего носком башмака. — Он перекатил труп на спину и осторожно развел бедра. — Половые органы отсутствуют, — сказал он нараспев.

Рыбий Пуп увидел в зияющей дыре между бедрами темный безобразный сгусток запекшейся крови, и от испуга руки у него сами дернулись вниз, загораживая пах.

— Половые органы вырваны, я сказал бы, либо клещами, либо иным инструментом подобного рода, — заключил доктор. — Убить его им было мало. Им еще требовалось его изувечить. Казалось бы, уж здесь-то могли бы его не трогать, хотя бы из брезгливости… Но нет! Отчасти они и убивали-то его как раз для того, чтобы иметь возможность изувечить! И вы не поверите, как много белых женщин с жадностью наблюдали за ними в это время. Пожалуй, из сознания, что им едва ли когда-нибудь еще представится случай увидеть обнаженного негра…

— А на кой черт им приспичило его видеть? — озадаченно спросил Тайри.

— Да уж можете не сомневаться, приспичило. Чтобы так изуродовать человека, надо питать к нему сильнейшее влечение, чуть ли не любовь. Ненавидеть они нас ненавидят, но и любят тоже. Больной, извращенной любовью, но любят…

— Сами вы больной, док! — взорвался Тайри. — Разве так людей любят!

— Безумие, согласен, и все же это правда. Их любовь к нам замешана на страхе. Тайри, я хорошо знал Криса. Он говорил, что с ним заигрывает белая девушка, и я предостерег его. Сказал, чтобы он ее не трогал. Но он не устоял, потому что она была белая, потому что ему это было ново. Прошло два года, и вот она же донесла на него. Зачем? Из чувства вины. Она желала его и в то же время терзалась страхом… Так что, предав его смерти, она как бы разом нашла для себя выход из обоих затруднений. Она насладилась им и поплатилась за это — вернее, поплатился-то он. — У доктора вырвался сухой смешок. — Сегодня, я уверен, она себя чувствует превосходно. — Он сдвинул ноги убитого. — Ну, вот так, — заключил доктор и отступил от стола. — Теперь он ваш.

— Да-а, — затравленно взглянув на убитого, протянул Тайри. — Теперь мой черед.

Рыбий Пуп только сейчас с удивлением заметил, что достоял до самого конца, — его так увлекли речи доктора Бруса, что испытанное вначале потрясение на время забылось.

— Я должен помыться, — сказал врач, оглядывая комнату. — Вы присмотрите за миссис Симз, да, Тайри?

— Как же, как же, — рассеянно пробормотал Тайри. — Обязательно, док.

— Тогда до свидания, — сказал доктор Брус.

— До свидания, док, — откликнулись Тайри, Рыбий Пуп и Джим.

Доктор неслышно прикрыл дверь. Трое оставшихся все стояли, глядя на тело Криса. Тайри внезапным хлопком приложил к глазам ладони.

— Будь оно все проклято, — яростно прошептал он.

— Это случается каждый день, — скучным голосом сказал Джим.

— Ну, не могу я привыкнуть! — крикнул Тайри.

— Да, я знаю, — процедил Джим.

— А следствие заключит: «Убит при попытке оказать сопротивление во время ареста». — Тайри вздохнул. — Ладно, сообщишь в полицию, Джим.

— Будет сделано, — сказал Джим, глядя в пространство.

— Идем, сын, — отец придержал дверь, пропуская его. Рыбий Пуп вышел, и дверь с лязгом захлопнулась.

Вслед за Тайри он двинулся по коридору к конторе. Он устал, ему хотелось домой. Отец подошел к столу, достал из ящика бутылку виски, открыл и, запрокинув голову, поднес к губам.

— Жаль, черт, что недорос ты, сынок, подсобить мне с этой бутылкой, — сказал он. Держа бутылку за горлышко, он опустился в кожаное кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. — Но тебе это зелье не требуется — до поры до времени. Потопай еще по дорожке, а придет срок, сам увидишь, что от него легчает. Когда приходится глядеть, как вот тут, на столе, лежит Крис, тогда от него легчает. — Долгая минута прошла в молчании. — Известно тебе, Пуп, чем я добываю кусок хлеба? — спросил он. И сам ответил: — Я обряжаю для похорон черные сны, вот чем я зарабатываю денежки. — Он посмотрел на сына, потом перевел взгляд на бутылку. — Тебе небось непонятно, о чем я толкую, а? Черный человек, сынок, это сон, мечта, которой никогда не сбыться. Ты мечтай, Пуп. Но гляди только, мечтай с разбором. Про то лишь мечтай, что сбывается… Если же, не приведи Бог, возмечтаешь о несбыточном, то задуши в себе эту мечту. Больно многому никогда не бывать наяву, о чем мечтается черному человеку. Не лезь напролом к своим мечтам, сынок, полезешь — погибнешь, и станет одной убитой черной мечтой больше, вот и все, похоронят еще один черный сон… Пуп, для черного самое главное прожить и не кончить, как кончил Крис. Другие люди живут на земле и даже не помышляют чаще всего про такой конец, им незачем. А нам есть зачем. Для других такая смерть — случайность. А у нас эта случайность до того происходит часто, что ее уже не назовешь случайностью. Когда она бывает каждый день, тогда какая уж это, к чертям собачьим, случайность! Это закон, закон жизни. И главное твое занятие в жизни, Пуп, — обойти этот закон. Одним людям надо еще найти для себя занятие. Черный человек со своим занятием рождается на свет. Всем нам, Пуп, рано или поздно приходится умирать. Но только не так. Мне гордость не позволяет так умереть. Я все на свете сделаю, лишь бы не пришлось так умереть. Я раньше сам наложу на себя руки. Сын, я не как проповедник говорю с тобой. Говорю просто как мужчина. Всякий мужчина желает женщин. Но никогда ты не смей желать так сильно, чтоб допустить до такого… Если и есть в жизни святая вера, то, видит Бог, пусть будет у тебя только эта. Если бы, например, со мной так получилось, как с Крисом, я, хоть бы и мертвый, все равно сгорел бы со сраму. Я даже после смерти себе опостылел бы, сынок, если бы так получилось со мной.

Рыбий Пуп не мог выговорить ни слова. Из всего, что переполняло его, из сумятицы ощущений, четким было одно: какая-то небывалая ненависть к отцу, а между тем он чувствовал, что зависит теперь от отца еще больше. Он смотрел на человека, полулежащего в кресле, на черную руку, сжимающую бутылку, и знал, что за этой обманчивой небрежностью таится страх, мечется мысль, ища уловки. До слуха донесся слабый вздох — ах да, это проснулась в комнате для провожающих миссис Симз, и мгновенно догадка подсказала ему, что это о ней, о матери убитого Криса, думает сейчас отец, алчно думает о ее теле. Ее сидит дожидается, сказал он себе подавленно.

В коридоре послышались неуверенные шаги. В комнате появилась миссис Симз, несчастная, заплаканная.

— Мистер Тайри, — шепотом позвала она.

Тайри не шелохнулся, глаза у него были закрыты.

— Спит, да? — спросила она у Пупа.

— Ага, мэм, — соврал он.

Миссис Симз застенчиво протянула руку и тронула Тайри за плечо.

— Мистер Тайри, — робко позвала она.

— А? Чего? — пробурчал Тайри, щурясь и моргая глазами.

— Проводите меня домой, — попросила она. — Мне одной боязно…

— Обязательно, милая, — разом переходя на задушевность, сказал Тайри и встал, держа в руках бутылку. — Не хватало, чтоб еще к вам прицепились эти белые, будь они прокляты… А не хотите, миленькая, выпить глоточек? — Он протянул ей бутылку.

Миссис Симз взяла ее и как в тумане опустилась на стул.

— Единственное мое дитё убили, — жалобно всхлипнула она.

— Вы хлебните — легче станет, — уговаривал Тайри.

Женщина наклонила бутылку к губам. Рыбий Пуп увидел ее крепкую большую грудь, и ему сразу сделалось тоскливо, одиноко.

— Едем, сынок. Завезу тебя, а потом я подброшу домой миссис Симз. Извелась вся, бедная женщина. — Он нагнулся к миссис Симз. — Поехали, милая. Захватите с собой бутылку.

Рыбий Пуп вышел первым и остановился на крыльце, окруженный влажной тьмой. Он заглянул в окно за край занавески: отцовские руки обнимали миссис Симз, и он отвернулся.

— Ненавижу его! Все ненавижу! — выдавил он сквозь сжатые зубы.

Вышел Тайри, держа под руку миссис Симз.

— Сядешь сзади, Пуп, — велел он.

— Хорошо, папа.

С заднего сиденья ему видно было, как отец снял с баранки правую руку и украдкой обнял миссис Симз за плечи. Рыбий Пуп зажмурился. Машина медленно ехала по ночному городу и остановилась наконец перед их домом.

— Беги, сынок. Скажи маме, что я задержусь.

— Ага.

Заурчав, машина тронулась дальше, и его щекам стало мокро и горячо от слез. Он стоял с таким ощущением, будто у его ног раскололась земля, а он едва удержался на самом краю и должен либо перемахнуть через широченный провал и очутиться рядом с отцом, либо остаться на месте. Но отца уже не было.

— Хоть бы они и тебя убили! — со злостью прошипел он. И ужаснулся собственным словам, спохватился: — Ой, нет! — Он старался справиться с нахлынувшими чувствами, превозмогая ощущение вины, глуша в себе ревность. Наконец смятение в нем улеглось, остался лишь порыв — ни от кого не зависеть. Глаза высохли; он был один.

— Ты, сынок? — окликнула его мать. — Слава Богу, вернулся… А где Тайри?

— Задержался, есть работа, — выговорил он деревянными губами.

— Сыночек мой, — всхлипнула мать, обнимая его.

Он отстранился.

— Ты что, дурачок? Дай только поцелую…

— Отстань от меня, — проворчал он.

— Так с матерью не разговаривают, — укоризненно сказала она.

— Я устал. Я спать хочу.

Наступило тяжелое молчание.

— Ну хорошо, — вздохнула она.

Он бежал от нее, не на день, не на два — на все дни своей жизни; раз и навсегда сбросил с себя свивальник детских привязанностей.

Спустя полчаса он лежал в постели с открытыми глазами, ворочался в темноте на подушке, стараясь осмыслить назойливые видения, которые теснились у него в голове. Потом он увидел сон…

…он стоял в спальне родителей и там висели большие белые часы с белым циферблатом и две белые стрелки как две руки раскинулись широко словно предостерегая а циферблат был как лик Господа про которого проповедник Рагланд рассказывал что он тебя ввергнет в адский огонь на веки вечные если будешь дурно вести себя и он подошел на цыпочках к двери проверить не подглядывает ли кто а оттуда к маминому туалетному столику рассматривать флаконы с духами и баночки румян и губную помаду и под скамеечкой на которую садилась мама оказалась какая-то странная штучка он нагнулся да так и есть это рыбий пуп влажный пузырь с острым запахом он неловко засмеялся но вздрогнул от неожиданности потому что часы затикали громко словно кто-то бил в барабан ТИК-ТАК раздались громовые удары часов ДИНЬ-ДИНЬ и он удивился когда понял что часы говорят ОТОЙДИ ОТОЙДИ тут что-то запыхтело как поезд Ч-ЧУХ Ч-ЧУХ и он увидел паровоз с вагончиками вроде того который ему подарили на Рождество паровоз задел рыбий пуп дымовой трубой Ч-ЧУХ Ч-ЧУХ и стал накачивать его паром а рыбий пуп начал раздуваться расти как воздушный шар как живот у миссис Браун когда она ждала ребенка и пожелтел Ч-ЧУХ Ч-ЧУХ а часы говорили ОТОЙДИ ОТОЙДИ и пузырь уже до того раздуло что пришлось попятиться и уступить ему место но рыбий пуп все равно разрастался заполнил комнату загородил двери и окна и теперь он попался теперь ему было не выбраться а рыбий пуп разнесло еще больше так что его оттеснило к стене слышно было как пыхтит паровоз Ч-ЧУХ Ч-ЧУХ как часы предостерегают ОТОЙДИ ОТОЙДИ и пузырь с силой прижало к его лицу он стал задыхаться НЕТ! НЕТ! а рыбий пуп стал такой огромный так туго натянулась тонкая кожица что он понял сейчас что-то случится НЕТ! НЕТ! пузырь лопнул ПУФ-Ф! съеживаясь как пустой воздушный шар наружу хлынула кровь и он увидел окровавленное голое тело Криса кровь во все стороны растекалась по комнате подобралась к его ступням лодыжкам поднималась все выше и ему пришлось встать на цыпочки чтобы кровь не попала ему в рот но было поздно она захлестывала ему голову он открыл рот хотел закричать но захлебнулся и утонул в крови…

Он проснулся, тяжело дыша, зажег в темной комнате свет. Слишком явствен был его сон, не может быть, чтобы от ужасов, которые ему привиделись, не осталось следов наяву. Он едва не кинулся в спальню к родителям, но чутье остановило его — нет, это не поможет… Отныне он должен учиться жить один на один с ужасными видениями. Он вздохнул и закрыл глаза, засыпая.

Утром он проснулся усталый, разбитый, но от ночного кошмара в памяти не удержалось ничего.

XI

Медленно замирали в буднях Черного пояса, где жил Рыбий Пуп, отголоски гибели Криса. С кафедр неслись громоподобные, но маловразумительные проповеди, в которых черные проповедники доказывали в поте лица, что всякая смерть есть проявление неисповедимой воли Всевышнего, дланью своею отмеряющего, какая доля небесной справедливости назначена грешным обитателям земли. Тайри, хоть и оплакивал Криса, не преминул отметить, что его смерть произошла как раз в такое время, когда могла оказать благотворное воздействие на его сына. Эмма увещевала Пупа отринуть мирские соблазны, презреть обольщения плоти и возлюбить царствие небесное. Три года после того дни Черного пояса протекали гладко, однако это объяснялось скорей не страхом физической расправы, а неким душевным омертвением. Криса и знали, и любили, но варварские обстоятельства его смерти заключали в себе вызов, на который нельзя было ответить, не опрокинув весь уклад повседневной жизни, так что в конце концов так ничего и не произошло, не считая исступленных проклятий со стороны клинтонвильского черного меньшинства. Клинтонвильская «Таймс» — негритянский еженедельник на четыре полосы, издаваемый директором местной школы, — посвятила похоронам Криса столбец в траурной рамке, а впрочем, обошла молчанием причины его смерти.

В сентябре на пятнадцатом году жизни Рыбьему Пупу немного оставалось до полного физического возмужания — пяти с лишним футов роста, он был сухощав, ни фунта жира, с плавной, чуть скользящей походкой и длинными руками, которыми он широко размахивал при ходьбе. Выпрямленные, зачесанные назад волосы открывали лоб, плотным черным шлемом облегая череп. Кожа у него была черная, как у Тайри, но с коричневым, как у Эммы, отливом, словно подсвеченная изнутри. Его чистый тенорок очень вязался с большими и ясными карими глазами, — глазами, чей мягкий, точно обволакивающий взгляд заставлял забывать и о сплюснутых ноздрях, и о расплывчатых очертаниях рта. Перед тем как сказать что-нибудь, он медлил немного, склонив голову, и этой привычке, возникшей от природной застенчивости, обязан был тем, что выглядел более внимательным, участливым, чем был на самом деле. Что бы он ни собрался сказать, по его губам почти неизменно пробегала улыбка — за ней скрывались непочатые запасы уверенности в себе, которую пока еще ему ни разу не потребовалось проявить.

Приученный к зависимости, он не думал, как оснастить себя для плавания по жизни; подразумевалось, что в нужное время об этом позаботится Тайри. Он не старался добиться для себя особых преимуществ, будь то дома, на улице или в школе, и не потому, что робел, — просто не видел надобности в том, чтобы урвать себе побольше. Пока у него было все, что нужно: дом, друзья, нехитрые развлечения. Очень может быть, что впереди ждут бури и тревоги, но зачем их предвосхищать? Что-то он смутно предчувствовал, что-то вселяло в него неуверенность, когда он думал о будущем; одно было связано с влекущим образом женского тела, другое — с тягостно беспокойным сознанием, что он черный, однако по недостатку житейского опыта сегодня его не волновали такие отвлеченные предметы. Сегодня можно было, как все кругом, вволю смеяться, балагурить, петь, вволю есть — он знал, что у них в народе научились прятать самые глубокие душевные движения под личиной беспечной веселости, и ему это нравилось.

Он жил в мире, где ничто не дозволено, но все совершается, где рука об руку с осуждением идет предосудительный поступок. И потому он прекрасно понимал, что возвещают неясные голоса и порывы, которые рождаются в тайниках его тела и бередят ему нервы. Черные девочки, до сих пор решительно недостойные внимания, как существа, которые «ни фига не смыслят», а способны только хихикать да трещать языком, вырастали в первооснову жизни, чьи главные свойства скрыты до поры, до того времени, когда он и его черные друзья станут взрослыми и придут к ним, неся каждой ее повинность и удел. Такое толкование женщины Пуп принимал как нечто само собой разумеющееся — именно так представляло ему женщину его окружение. Женщина предназначалась ему в дар, как услада, как ничем не заслуженное удовольствие, которым природа по прихоти своей оделяет только мужскую половину человечества, и этого подарка он дожидался, как ждут какого-то нового, необычного Рождества, когда Дед Мороз, скажем, не приходит в дом, а ждет тебя на улице. У них в компании подолгу и во всеуслышание обменивались шуточками насчет предстоящих телесных утех, но знали о них лишь понаслышке. Каждый терпеливо ждал, когда кто-нибудь другой придет и объявит, что дал выход побуждениям, которые диктует его мужское начало. Впрочем, меж ними не было соперничества. Не было в их ожидании и никакой романтической подоплеки. Луна и звезды, немое красноречие набухающих весною почек, многозначительные картины осеннего плодородия с урожаями фруктов и зерна — все это не имело никакого отношения к женщине и ее назначению, и если б кто-нибудь попытался провести связь между женщиной и могучими процессами роста и увядания в мире, на него выпучили бы глаза и только посмеялись бы снисходительно и беззлобно:

— Да ты, друг, больной!

Как-то утром возле школы Рыбий Пуп увидел, что навстречу ему, весь встрепанный, с блестящими глазами, идет Тони.

— Пуп, я как раз тебя дожидаюсь, — загадочно сказал он.

— Да? А чего?

— Ляжешь, парень, — раззадоривал его Тони.

Рыбий Пуп схватил его за плечо и повернул к себе лицом. По лицу хранителя тайны блуждала таинственная улыбка.

— Ладно тянуть резину! — возмутился Рыбий Пуп. — Начал, так договаривай.

— Ты потише на поворотах, — осадил его Тони. — Скажу, не боись. Зик-то у нас — взял да и попробовал.

— Чего?

— А то ты не знаешь, — отмахнулся Тони.

— Откуда мне знать, интересно, — сказал Рыбий Пуп, догадываясь, что речь идет о женщинах, но страшась ошибиться и тем поставить себя в смешное положение.

— Зик переспал с женщиной…

Рыбий Пуп разинул рот, и тут же оба прыснули, ухватясь за животы.

— С кем это?

— Ох, не спрашивай…

— Ну и катись тогда, — сердито бросил Рыбий Пуп и сделал вид, что хочет идти дальше.

— С-стой, куда ты. — У Тони от смеха прыгали губы. — Побожись сперва, что ни слова, ни одной живой душе!

— Ей-богу не скажу.

— С Лорой Грин.

— Ой-ой! — Рыбий Пуп был ошеломлен. — Она ж поет в церковном хоре.

— Ну и что, подумаешь! Если в хоре, так уж не женщина?

— И ведь она старше Зика.

— На восемь лет старше.

— А муж где был?

— Муж в ночную работает, на почте…

Оба опять согнулись в три погибели от смеха.

— Ма-ама родная… Тони, и как это у них вышло?

— В общем, так… — Тони басовито откашлялся, купаясь в лучах чужой славы. — Зик говорит, позвонила она и зовет потолковать насчет работы для церковной общины. Завела к себе в спальню и вроде как на серьезе начинает разговор. Причем Зик говорит, он сам почуял, к чему идет, но все ж не было особой уверенности. Во-первых, она знакома с его родителями, потом — живет совсем рядом, дома за четыре от них. Короче, вдруг ни с того ни с сего как она кинется его целовать…

— Брось ты! — захлебнулся Рыбий Пуп.

— …он опомниться не успел, а уж она все поскидала, в чем была, и гасит свет, — продолжал Тони. — До того все быстро разыгралось, Зик говорит, у него прямо голова пошла кругом. Я, между прочим, верю, Пуп, что он не врет, — он после сразу ко мне пришел и его аж трясло всего…

— Много он ей за это дал?

— Он ей? Ни шиша. Еще она ему приплатила!

— Надо же! — сказал Рыбий Пуп. — Перетрухал небось Зик?

— Кто его знает. Но не в себе был, это точно, когда я его видел.

— А что при этом чувствуешь, не сказал он?

— Силища, говорит, прямо жуть.

Приятели едва удержались на ногах от нового приступа смеха.

— Черт-те что, — уже без улыбки вздохнул Рыбий Пуп.

Из школы послышался звонок на уроки.

— Это, брат, женщины нам звонят, пора, — многозначительно сказал Рыбий Пуп.

У Тони широко раскрылись глаза — он понял.

— Глядите, хвост распустил.

Все уроки Рыбий Пуп просидел, думая о Лоре Грин, пытаясь представить себе ощущения, которые испытал с нею Зик, и опасности, которым он ради них подвергался. И вечером, когда компания собралась в раструбе мутно-желтого света под газовым фонарем на углу улицы, внимание всех было, конечно, приковано к Зику. Присмирев от сознания, что Зик соприкоснулся с самым сокровенным в жизни, приятели не сразу отважились подступиться к нему с расспросами.

— Зик, тут разное врут про Лору Грин, — с напускным равнодушием сказал наконец, ухмыляясь, Рыбий Пуп. — Не скажешь, правду врут или так брешут?

Кто-то фыркнул, кто-то тихо заржал. Зик посмотрел на него с сожалением, обвел обидным, насмешливым взглядом Тони и Сэма и громко, нарочито захохотал.

— Вот черт, — протянул он. — В городе столько добра, само в руки просится, а эти пни знай себе дрыхнут.

— Зик, — вкрадчиво заговорил Сэм, — ну сознайся, что заливаешь про Лору Грин…

— Нет, по-моему, он верно говорит, — вступился за Зика Тони.

— А ты как полагаешь, Пуп? — с небрежной улыбкой спросил Зик.

— Пес ты, Зик, но похоже, что правда.

Зик хранил все то же отсутствующее выражение лица. Тони промолчал. Сэм пожал плечами, но не сдержался:

— Сказки рассказывает Зик!

— Вот щенята слепые, прости Господи. — Зик презрительно сплюнул. — Вас ждут женщины, а вы тут стоите, треплетесь попусту. Ну да, черт возьми. Ну, употребил я Лору Грин. А после этого, если хотите знать, употребил еще двух!

Его друзья, точно громом пораженные, молча хлопали глазами. Зик увидел их разинутые рты и покатился со смеху.

— Загнул, дураку ясно! — убежденно сказал Сэм.

— Врешь ты, брат, как сивый мерин, — поддержал его Рыбий Пуп.

— Голову нам морочишь, — укоризненно сказал Тони.

— Не верите, дело ваше. — Зик повел плечом. — А я сейчас только прогулялся в лесочек с Бетти Рокси. Эх, перепало мне от этой девочки.

— Во заврался, как только язык не отсохнет, — сказал Сэм.

— Бетти Рокси? — воскликнул Тони.

— Честно, Зик? — Рыбий Пуп растерялся, не в силах охватить происходящее.

Никогда еще Зик не приписывал себе столь сокрушительных побед, и непонятно было, стоит ли принимать на веру такую похвальбу. Хотя, с другой стороны, оно бы и недурно, если б его слова обернулись правдой. Ведь раз может Зик, значит, могут и они — только так ли все это, вот в чем загвоздка.

— А вторая кто? — Сэм, видно, не терял надежды подловить приятеля.

— Тилли Адамс, — не задумываясь, самодовольной скороговоркой отозвался Зик.

— Во-о дает, — полуехидно-полусмешливо пропел Рыбий Пуп.

— Может, с Лорой у тебя и было чего, — уступил Сэм. — Но уж другие две — свистишь, Зик.

— Точно свистит, чтоб я сдох, — сказал Тони.

— Слушай, Зик, — пустился в рассуждения Рыбий Пуп. — Бетти себя пальцем тронуть не позволит. Она же пуще смерти боится, как бы не заполучить ребенка. Сама мне говорила. От этой никто ничего не добьется.

— Знаем, — лениво и с чувством собственного превосходства процедил Зик. — Но мы от этого зла нашли лекарство.

— То есть как это? — спросил Тони.

— Слушать будете, расскажу. — Зик оглядел лица приятелей и подавил смех. — Не больно-то их трудно уговорить. Просто надо знать, с какой стороны подсыпаться, ясно? Ну вот, значит… Часа четыре назад, в закусочной — на «Птичьем дворе» у Франклина — предложил я Бетти прогуляться, и она мне, конечное дело, выдала эту отговорку, что не желает заиметь ребенка. Дурочку, говорит, нашел. Даже, говорит, обидно слушать. Я с тобой, Зик, теперь ухо буду ой-ой как держать востро. Я своей маме не собираюсь ребеночка приносить в подоле.

— Что я говорил! — радостно воскликнул Пуп. — Бетти вам не…

— Погоди, — прервал его Зик. — Дай договорить. Тогда, брат, я к ней подъехал с другого бока. Не хочешь иметь ребенка — не надо. Правильно, говорю, Бетти, на кой тебе черт ребеночек — но между прочим ты напала на такого парня, что ничего этого и не будет. Помнишь, говорю, я играл в футбол и получил травму? Помню, говорит, ты еще вроде лежал в больнице. Ну да, говорю. И было бы тебе известно, что повредили меня как раз там. Мышцу порвало. А когда делали операцию, врач увидел и сказал, что от меня никогда не будет детей. Так что ты, девочка, не пугайся…

— Труха же полная! — заорал Рыбий Пуп.

— Ополоумел ты, Зик? — подхватил Тони.

— Это он бредит, — покачал головой Сэм.

— Клянусь, что правда, — спокойно сказал Зик.

— Значит, говоришь, от тебя не может быть детей? — спросил Рыбий Пуп.

— Почему не может. Еще как.

— Так что ты тогда плел Бетти? — спросил Сэм.

— А это чтоб размякла, оттаяла, — сказал Зик.

Друзья попятились и присели, помирая со смеху. Потом, крутя головами, отдуваясь, опять подошли поближе.

— Что же она сказала? — спросил Рыбий Пуп.

— В общем, когда я выложил ей это, она словно бы задумалась. В аккурат мы тогда проходили мимо «Пущи» — знаете, танцзал доктора Бруса… Бетти, я ей говорю, глупо пропускать такой отличный случай слюбиться, когда известно, что для тебя не выйдет ничего плохого. Правду ты, Зик, говоришь, она спрашивает. Убей меня Бог, Бетти, чистая правда. Но смотри не говори другим, что я рассказал. И поцеловал ее, а она ничего, только заплакала, тихо так, знаете. А раз заплакала, ребята, то считай, что наша. Чудные они… Я завел ее в лесочек, берусь за дело всерьез. Правда, она раз пять спрашивала, верно это, Зик, не получится от тебя ребенок? Ласточка, говорю, ни в коем разе не может такого быть. Ну, она и сомлела. Когда взял ее, братцы мои, рада была — страсть до чего.

— А ведь словом ни разу не обмолвился, что от него не может быть детей, — с укором сказал Сэм.

Зик поперхнулся.

— Балда ты, Сэм, ей-богу, не лучше Бетти.

— Господи Иисусе, — мечтательно вздохнул Рыбий Пуп.

— Так, значит, и допустила до себя? — недоверчиво спросил Тони.

— Провалиться мне, вот-те крест.

— А вдруг от этого у нее будет ребенок? — сказал Рыбий Пуп.

— Ну, знаешь, Бетти не девушка, — с видом оскорбленной добродетели оправдывался Зик. — Если и будет что, как она может доказать, что это мой ребенок? Нет, с бабами дело просто. Внушишь ей, что нечего бояться, и она твоя.

Его приятели помолчали, отводя глаза, но лица их выражали зависть.

— Я все же так не поступил бы, черт, — озабоченно пробормотал Сэм.

— Я тоже, — сказал Тони.

— Обманом взял человека, — буркнул Рыбий Пуп.

— Я, честно говоря, н-не собирался, — запинаясь, пересиливая смех, сказал Зик. — Но видно… Черт, вроде и мягко стелешь, а им все жестко спать.

Улыбка тронула их губы и замерла. Вдруг один взвизгнул восторженно, за ним — другие. До сих пор они не верили Зику, но теперь, когда он им открыл свои приемы, они увидели, как это все доступно.

— А с Тилли Адамс? — спросил Тони. — Ты ведь и ее заполучил. Давай выкладывай, Зик.

Зик покачал головой, дивясь такой непонятливости.

— Господи, с этой вообще было раз плюнуть, не то что с Бетти. Ну, говорю, Тилли, как насчет этого самого? Не понимает, прикидывается. Положу, говорю, тебя на обе лопатки. Поняла. Кто без калош, говорит, для того в этой речке броду нет. А тебе их купить не на что.

— Ох, гладко врет, — простонал Рыбий Пуп.

— Удержу нет, — вставил Сэм.

Зик достал из кармана плоский пакетик и открыл его.

— Было три, — сказал он, показывая приятелям содержимое. — Теперь осталось всего два. Один израсходовал на Тилли.

— Ты, Зик, прямо повредился на женщинах, — вынес заключение Рыбий Пуп.

— Мне хоть змею давай, пересплю, только пусть держит кто-нибудь, чтоб не ужалила, — сделав зверское лицо, объявил Зик.

Рыбий Пуп протянул руку и схватил Зика за шиворот.

— Учти, сукин кот, соврешь, не быть тебе живу, — пригрозил он. — Всерьез говоришь про Тилли?

— Правду говорю, парень, — торжественно произнес Зик. — Всю правду, и одну только правду, и да поможет мне Бог.

— Смотри. Поверим на этот раз, — сказал Рыбий Пуп, отпуская его.

— Все, я тоже покупаю себе калоши! — крикнул Сэм.

— Пора догонять друга! — сказал Рыбий Пуп.

— Вот именно, — подхватил Тони.

— Послушали бы сначала, как получилось с Тилли, — смеясь, продолжал Зик. — Пришлось, значит, мне выкладывать за эти поганые резинки два доллара, и такое зло взяло меня — последние мои денежки, провались оно все. До того мне охота стало сквитаться с этой Тилли, и вот когда дело дошло до дела, отвернулся я от нее и надорвал маленько резинку…

— Ну да!

— Ври больше!

— Хочешь, побожусь? — Зик рассмеялся с независимым видом.

— Эту-то зачем было обманывать? — спросил Рыбий Пуп. — Она же была не против.

— Хамство, Зик, — сказал Сэм.

— Обмишулил ты девку, Зик, — еле слышно сказал Тони.

— И правильно сделал, — с усмешкой подтвердил Зик, глядя в сторону. — Зачем зря добру пропадать… — Жестокость и себялюбие изобразились в его взгляде.

Приятели глянули на него, разинув рты, и взвыли от хохота, задохнулись.

— Рассукин ты сын, Зик. — Тяжело дыша, Сэм отер со рта слюну тыльной стороной ладони.

— С ума-а-а сойти-и-и, — пропел Рыбий Пуп, с уважением устремляя на своего просветителя блестящие глаза.

— Одно слово, смерть женщинам, — вздохнул Тони. — Конец света, ей-богу.

— Чего там, захотел девочку и взял ее, — проворчал Зик.

Трое его друзей благоговейно примолкли.

— А что при этом чувствуешь, Зик? — негромко спросил Рыбий Пуп.

Зик усмехнулся и не ответил.

— Говори, когда спрашивают, — сказал Тони.

— Это не расскажешь, — покровительственно сказал Зик. — Самому надо отведать. — Он напустил на себя томный вид. — Лора сегодня звала зайти, если будет время. — Он посмотрел на часы. — Ну, ребятишки, я пошел. Завтра в школе увидимся.

Примолкнув, они долго смотрели ему вслед. Да и о чем им было говорить. Зик ушел, оставив их с ощущением какой-то страшной пустоты. Стояли, смущенно пересмеиваясь.

— Отчаянный парень Зик, — сказал, покачав головой, Рыбий Пуп.

— Это да, — согласился Тони.

— Этого у него не отнимешь, — почтительно вздохнул Сэм.

— А ты, Пуп, чего теряешься? — сказал Тони. — Чем тебе плоха Берта Льюис, вон и живет прямо за вами. Давай, друг, берись за дело.

Рыбий Пуп улыбнулся, но ничего не сказал.

— Ладно, я иду спать, — вдруг сказал Тони. — Счастливо.

Рыбий Пуп и Сэм постояли вдвоем. Обоим было неловко, оба молчали. Что надо говорить, что делать, когда становишься мужчиной? Они не знали.

— Пора двигать. — Рыбий Пуп зевнул.

— Мне тоже. Ну, будь.

— Ага.

Что ж, если может Зик, значит, может и он. Мог ли знать Рыбий Пуп, как врежется ему в душу каждый шаг, который ему суждено пройти по тому же пути; мог ли догадываться, что стоит на пороге крещения иным огнем, которое скажется на его чувствах сильнее, глубже, основательнее, нежели то крещение, которому подвергся Зик.

XII

Однажды в полдень, дожевав бутерброд со свиной отбивной и запив его пинтой молока, Рыбий Пуп вышагивал в одиночестве по дальнему краю школьного двора, сжимая в черных пальцах учебник по алгебре. Он старался вызубрить свойства бинома. Он волновался. Через час экзамен, будут гонять по всем вопросам, а тут долбишь-долбишь правило, вроде твердо усвоил, но подступишься к уравнению — каждый раз осечка. Захлопнуть бы этот учебник и зашвырнуть подальше, с глаз долой.

— Пуп!

Он оглянулся, нахмурясь. По двору прыжками неслась долговязая фигура, остановилась перед ним. Грудь Тони ходила ходуном, глаза блестели.

— Скорей, старик! Пошли!

— Отстань, Тони, — проворчал Рыбий Пуп.

— Гляди не пожалей, там такое… — Тони ясно давал понять, что винить потом будет некого.

Рыбий Пуп опустил учебник и раздраженно выкатил на друга глаза.

— Неужели не видно, что человек занимается?

— А неужели не интересно поглядеть на райские кущи?

— Чего-о? — Это звучало так заманчиво, что Рыбий Пуп невольно поддался соблазну.

— Зик снимки принес, рыло! На них белые!

Рыбий Пуп машинально захлопнул книжку.

— Где ж он, Зик? — В нем уже шевельнулось любопытство.

— В мужской уборной.

— А не разыгрываешь? — В его голосе послышалась скрытая угроза.

— Ты что!

Рыбий Пуп всхрапнул и помчался через двор, увиливая от мальчишек, которые толклись повсюду, — Тони не отставал от него — влетел в уборную и, работая локтями, стал прокладывать себе путь вперед.

— Зик! Эй, Зик! — позвал он.

— Несется, как очумелый, ни одному бейсболисту не угнаться, — одобрительно пропыхтел Тони.

Под шум падающей воды и многоголосый гомон Рыбий Пуп протискивался сквозь густую толпу, вдыхая аммиачный запах мочи, вонь испражнений.

— Зик, ты где? — гаркнул он.

В ответ раздался дружный гогот.

— Не застревай, Пуп, — торопил его Зик. — Звонок скоро.

Рыбий Пуп врезался в плотное кольцо мальчишек и отыскал в нем Зика.

— Осади назад, пропустите его, — велел Зик.

Рыбий Пуп пролез вперед и увидел, что Зик протягивает ему пачку открыток.

— Вот оно, вокруг чего земля вертится, — промурлыкал Зик.

Рыбий Пуп взял открытки, и мгновенно у него по бокам и из-за плеч высунулся десяток черных лиц.

— Подними повыше, балда!

— И мне покажи!

Курчавые головы мешали смотреть; Рыбий Пуп вывернулся и стал лицом к стене. Сзади навалились; сдерживая спиною напор тел, он глянул вниз, и сразу его охватило ощущение, что это не наяву, рот у него приоткрылся — перед глазами в откровенно бесстыдных позах напряженно изогнулись белые нагие тела, мужские и женские.

— Ни фига-а себе, — подавленно протянул Рыбий Пуп.

— Кончай толкаться!

— Да мне не видно!

— Белые там, да?

— А ты думал кто! Разуй глаза, негр!

Рыбий Пуп переложил верхнюю фотографию под низ, и извивы обнаженной плоти предстали перед ним в иных положениях.

— Тьфу, дьявол! Ты на лицо ее посмотри. — Удивление.

— Глаза закрыла! — Растерянность.

— Видать, нравится! — Недоумение.

— Фига с два меня бы так сняли! — Гадливое осуждение.

— Додумаются же, черт, эти белые! — Боязливое любопытство.

Рыбий Пуп опять стянул верхнюю карточку, открылся новый непотребный снимок.

— Мерзость одна, эти белые. — Высокий паренек сплюнул и отошел в сторону.

Сердце у Пупа стучало, как молоток. Что только позволяют себе белые! Снимок куда-то отодвинулся — перед ним в нещадном желтом свете электрической лампочки простерлось на столе окровавленное нагое тело мертвого Криса. Его кинуло в жар, потом в холод. Вот он, ничем не прикрытый мир белых людей, который убил Криса, — мир, который может убить и его. Он мельком взглянул на последнюю фотографию и отдал пачку Зику.

— Да, сила. — Он потер влажные ладони.

— Это верно, — сказал Зик.

— Откуда взял-то?

— Фэриш дал, старый пес. Надо скорей нести назад.

— ШУХЕР, РЕБЯТА! — Возглас, полный злорадства.

Черные лица в смятении обернулись на крик.

— ДИРЕКТОР! — Настойчивое предостережение.

Поднялся галдеж, у дверей образовалась свалка. Зик спрятал фотографии в руке и, став на цыпочки, заглянул поверх голов. У Пупа екнуло сердце — попасться с «грязными» картинками означало, что тебя исключат из школы. Он прерывисто вздохнул — у входа показалось черное лицо директора Батлера, который протискивался в уборную.

— Держи, Пуп! — Зик, опешив от неожиданности, совал ему открытки.

— Нет, — шепнул Рыбий Пуп. — Кидай и смывайся, раззява!

— ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ? — раздался голос Батлера.

Зик опустил правую руку, в которой держал открытки, разжал дрожащие пальцы и торопливо нырнул в толпу, неохотно раздающуюся под нажимом и сердитыми окриками директора, которому никак не удавалось пробиться вперед.

— Что тут у вас происходит? — выкрикнул снова Батлер.

Рыбий Пуп и его приятели поднаперли и кучей вывалились из дверей во двор.

— У тебя они? — спросил он у Зика.

— Нет, бросил, — пристыженно сознался Зик.

— Проклятье, — сквозь зубы сказал Тони.

— Настучал кто-то, убить бы ту гниду. — Зик выругался.

— Пошли, отойдем отсюда, — потянул их за собой Тони.

Они поспешно отошли на другой конец двора и оттуда стали следить за тем, что делается возле уборной. В дверях ее вдруг появился директор, держа в руках фотографии.

— Боже ты мой, — охнул Зик. — Ведь им двадцать долларов цена.

— Бедняга Зик. — Рыбий Пуп был ошеломлен.

Директор Батлер обратил к школьникам черное суровое лицо, и двор притих, затаился. Директор спрятал в карман фотографии, зашагал по двору и скрылся в школе.

— Чего он теперь сделает, как полагаете? — Зик облизнул пересохшие губы.

— Какой это идиот вздумал на нас накапать? — в ярости спросил Рыбий Пуп.

Через несколько минут прозвенел звонок, школьники и школьницы выстроились вперемешку. На каменное крыльцо вышел директор Батлер.

— Девочки идут по классам, — объявил он. — Мальчики остаются.

По рядам школьников пробежал нестройный ропот. Черные лица в недоумении озирались по сторонам. Держа в левой руке колокольчик, директор взялся правой за круглый конец его языка и ударил им о металлическую щеку; над морем курчавых голов пронесся глухой звон:

ДИННЬ!

— Тишина! — скомандовал Батлер.

Ропот стих.

— За такое дело могут и выгнать, — простонал Тони.

— Будет что спрашивать — ни полсловечка, — предупредил Зик.

— Это понятно.

Батлер еще раз ударил металлическим стержнем о щеку колокольчика.

ДИННЬ!

— Девочки — смирно!

Черные шеренги девочек выпрямились, застыли.

Еще удар.

ДИННЬ!

— Напра-во!

Триста темнолицых изваяний разом повернулись направо. Директор мерно застучал по металлу языком колокольчика.

ДИННЬ — ДИНЬ-ДИНЬ-ДИНЬ…

— Шаго-ом марш!

Девочки затопали вперед, с каждым ударом колокольчика ступая правой ногой на пыльную землю, дошли до бетонной дорожки, круто повернули и зашагали к школе. Подрагивая грудью и бедрами, изумленно постреливая черными глазами в сторону молчаливых и понурых ребят, девочки шествовали мимо. Какая-то вертушка, скорчив ехидную рожу, показала Зику розовый язык.

— Выпорют вас, вот увидишь, — поддразнила она.

— Пошла ты к чертовой матери, — прошипел Зик.

— Иду, там встретимся, — не осталась в долгу девчонка.

Вскоре на дворе остались только безмолвные ряды мальчиков. Директор опустил руку, держащую колокольчик.

— Мальчики, кто из вас принес в школу непристойные открытки?

Молчание.

— Повторяю вопрос: кто принес сюда эти фотографии?

Ни движения, ни шороха.

— Кажется, я буду вынужден наказать всех, кто здесь присутствует.

— А какие фотографии? — нагло спросил Зик.

— Зик Джордан, отправляйся ко мне в кабинет и жди, пока я приду, — велел директор.

— Ой, Господи, — прошелестел Зик. Он вышел из строя и, горбясь под взглядами ребят, двинулся к дверям школы.

— Мы не знаем ни про какие открытки, — пропищал кто-то из маленьких.

— Джо Снид, ступай ко мне в кабинет и жди там.

Джо Снид исчез в школьных дверях.

— Ну как, никто не желает признаться?

Из страха навлечь на себя неприятности триста черных мальчиков онемели, окаменели.

— Те, кого я сейчас назову, тоже выйдут и подождут у меня в кабинете, — ровным голосом продолжал директор Батлер. — Реймонд Уайт, Джек Хилстон, Чарлз Хаттон, Рикки Пейдж…

Рыбий Пуп вздохнул свободней — директор вызывал наугад. Мальчики, чьи имена он выкликал, были завзятые школьные — смутьяны, и он глядел, как они один за другим покидают строй и угрюмо входят в школу.

— Теперь устроит им допрос, — сказал он Тони.

— Но почему он первым выбрал Зика?

— Сам не пойму.

— Смирно! — подал команду Батлер.

Мальчики подобрались и замерли, как на параде.

— Шагом марш!

ДИННЬ — ДИНЬ-ДИНЬ-ДИНЬ…

Шагая строем в такт ударам колокольчика, они разошлись по классам. Рыбий Пуп был взбаламучен, запретные мысли и образы теснились у него в голове. Все его ощущения обострились, но обострилось и сознание своей раздвоенности меж страхом и тягой к неизведанному. И, как ни странно, засев за алгебраические уравнения, он обнаружил, что решает их с легкостью. В перерывах между задачками он мечтательно смотрел в окно, угадывая за ним тот многолюдный, многоцветный мир, который ему предстоит открыть, чувствуя вместе с тем, что этот мир таит в себе и некую угрозу… А вдруг его исключат из школы? Вдруг Зик не выдержит и сознается?

Едва только кончились уроки, они с Тони кинулись из школы и наткнулись на Зика. Он широко ухмылялся.

— Ну что? — спросил Рыбий Пуп.

— Открытки у меня, будь они неладны, — с торжеством объявил Зик.

— Врешь! — задохнулся Тони.

— Как же так?

— Ты понимаешь, они лежали прямо у него на столе, под книгой, — наслаждаясь впечатлением, которое произвела его новость, объяснял Зик. — Я как зашел в кабинет, первым делом стал искать, где они, ну и нашел. Побоялся директор оставлять такие снимки у себя в кармане… А я их спрятал в ботинки, под стельку подложил…

— Неужели он не спросил, у кого они?

— Как же. Обыскал всех, только позабыл заглянуть в ботинки. Ох, я ему и устроил, мальчики, трусу черному, — дурак он, даром что директор! Поминутно спрашиваю: «Скажите хотя, про что картинки?» А он, дурак, до того перетрухал, что боится сказать.

— Похоже, ему белые в голом виде страшней, чем одетые, — прыснул Рыбий Пуп.

— Ты уноси отсюда ноги, мудрец, со своими картинками, — предостерег Зика Тони.

— Ага. Схожу отнесу.

Зик убежал.

— Лихой парень, а? — сказал Тони.

— Что верно, то верно, — согласился Рыбий Пуп.

В молчании приятели дошли до перекрестка, откуда им было в разные стороны. Рыбий Пуп брел домой в задумчивости. Услышав автомобильный гудок, он оглянулся: по пыльной улице ехала синяя открытая машина, в ней сидела белая женщина, черноволосая, накрашенная, молодая. Он остановился и проводил ее глазами. Машина скрылась за углом.

— Эх, черт побери! — прошептал он.

XIII

Давно улегся ужас, вызванный в Клинтонвиле зверским убийством Криса, как вдруг природа, одно за другим, обрушила на город бедствия, которые возродили в обитателях Черного пояса ощущение суеверного страха. Началось с засухи: она выжгла поля, запорошила улицы и дома налетом тонкой пыли, потравила зелень до жухлой желтизны, избороздила трещинами глину по берегам реки, выпила пруды и обнажила русла ручьев, затянула город дымной мглой. На смену засухе пришли дожди, небывало обильные, проливные, — размывало дороги, сносило мосты, реки и ручьи вышли из берегов. У многих домов подмыло фундамент.

— Солоно приходится людям, знаю, — важно и не без недовольства говорил Тайри, — зато мне и горюшка мало. Случись пожар или наводнение — все равно мне хоронить. Дела идут вовсю. Вот купил шесть квартир, буду сдавать; «Бьюик» себе новенький приглядел.

Эмма, однако, была настроена иначе. Дожди лили не переставая, и она делилась с сыном соображениями, полными темных намеков.

— Неспроста зарядила непогода, это Господь вещает человекам.

— Насчет чего вещает-то, мам? — весело спрашивал Рыбий Пуп.

— В грехах мы погрязли, вот насчет чего. Остерегает нас.

— Что белые Криса убили? Ты про это?

— Это одна сторона, а еще есть другая, — загадочно изрекала она.

Он притворялся, будто поглощен уроками, зная, что оспаривать чудные представления матери бесполезно. Она продолжала стрекотать о своем, и он склонял голову, словно бы вдумываясь в ее нелепые пророчества, а на самом деле размышляя, отчего Господь низвергает потоки воды как на белых людей, так и на черных, если его цель — остеречь одних белых.

— Мы-то ведь, мама, ничего такого не сделали, — напоминал он.

— Господь насылает свой дождь и на праведных, и на неправедных.

— Какой тогда смысл быть праведным, — говорил он и тут же спохватывался.

— Придержи язык, глупая голова, — сердилась она. — Думаешь, учебников начитался, так уж и про Бога можешь рассуждать?

Он отмалчивался, убеждаясь, что мир, каким его видит мать, недоступен его пониманию. (Как-то раз Тайри, заговорив про Эмму, пожаловался: «Хорошая у тебя мать, сынок, но уже годы дают себя знать. Оно так бывает с женщинами. Почему, не известно. Начнет лопотать невесть чего…»)

Рыбий Пуп ревниво оберегал ощущение внутренней независимости, которое волею случая нашло на него в ту ночь, когда убили Криса. Ему и прежде всегда бывало немного не по себе в присутствии матери, и он при первой возможности норовил удрать от нее на улицу: гонял мяч, удил рыбу, охотился, бродил по лесу, а бывало, и околачивался в бильярдных. А уж теперь, в эти дождливые дни, она донимала его особенно.

— Знаю-знаю, — ни с того ни с сего объявила она однажды. — О девочках начал задумываться. Смотри, парень!

В самую точку попала, как будто в мыслях читала у него. Вот свинство! Помечтать и то нельзя, сразу пронюхают.

Его бесило, как мать хозяйничает в доме. Он весь кипел, когда она спрашивала, нравятся ли ему новые тюлевые занавески, которые она повесила на окна; наотрез отказывался отвечать, идет ли ей новое платье; находил сто отговорок, когда она просила отыскать ей в каталоге цветы, которые она собиралась посадить.

— Какая муха тебя укусила, Пуп? — спрашивала она.

— Никакая, — огрызался он. — Что ты ко мне пристаешь?

— Нет, вы послушайте, как он разговаривает! — восклицала мать и многозначительно покачивала головой. — Я все вижу. Ты думаешь — нет, а я вижу!

— В чем же я, по-твоему, виноват?

— Мужчиной становишься — на то Господня воля, но ты берегись!

Он поднял голову от кухонного стола, на котором делал уроки, и с сочувственной усмешкой смерил ее глазами.

— Над Господом, парень, шутки плохи, — выговаривала она.

— Ну что ты, мам, — сказал он, чтоб отвязаться.

— Мать учит его, а он зубы скалит, — не унималась она.

— Мама, чего тебе надо от меня? — разозлился он.

— Чтоб из тебя вышел мужчина, а не нехристь.

Однажды прачка обнаружила в кармане его грязной рубахи окурок, который он там оставил по забывчивости. Когда он вернулся в тот день из школы, мать встретила его в передней.

— Зайди-ка в гостиную, сынок, и сядь, — велела она.

По голосу было ясно, что ему предстоит выволочка. За что бы это? Она привела его в гостиную и встала перед ним, прямая и грозная.

— Значит, курить начал, сын?

Он широко открыл глаза. Неужели она его видела где-нибудь с сигаретой?

— Почему? Нет, — соврал он.

— Будешь стоять тут и врать мне в глаза, бессовестный? — вспыхнула она.

Ее неподдельный гнев озадачил его. Как же она узнала? Уж он ли не старался соблюдать все предосторожности — резинку всегда жевал, чтобы не пахло табаком изо рта…

— Подумаешь, курнул один разок, — решился он на частичное признание.

— Сын, Богу не угодно, чтоб ты курил, — твердо объявила она.

Он поморгал глазами. Откуда она так хорошо осведомлена о Господних желаниях — можно подумать, у них с Богом только что состоялось совещание.

— Понятно, мам, — пробурчал он, чтобы задобрить ее и уйти от дальнейших назиданий.

— Господь не желает, чтоб ты вдыхал дым себе в легкие.

— Ну да, да. Учительница вон тоже говорит, что это очень вредно для…

— Это не самое страшное, — перебила его мать. — Курить грешно, сынок. Вот слушай. Чтоб видеть, Господь тебе дал глаза. Чтоб есть, дал желудок. Чтоб воду пить — горло. Если бы Господу было угодно, чтоб ты курил, он сотворил бы трубу у тебя на голове…

Рыбий Пуп скорчился от смеха, представив себе, как у него из-за уха торчит круглый нарост, и был несказанно поражен, когда материнская ладонь обожгла ему лицо. Он вскочил на ноги, не помня себя от злости, но сдержался.

— Не смей при мне глумиться над Господом! — вознегодовала она.

Впервые за много лет ему закатили пощечину. Он повернулся на каблуках и вышел из комнаты.

— Пуп, вернись сию минуту! — потребовала она.

Он хлопнул парадной дверью, сбежал с крыльца и пошел к воротам.

— Рекс!

Вот оно что. Теперь она кается, теперь его называют «Рекс». Он, не оглядываясь, шагал дальше по влажному асфальту под чахлым от дождей солнцем, вдыхая воздух, похожий на густой пар. Теперь она хочет поговорить с ним, а под конец будет просить прощения, но с него хватит, спасибо. У него тоже есть самолюбие. Он зашагал быстрее, и вскоре ее крикливый голос уже не долетал до него.

«Ни за что ударила», — мысленно возмущался он.

— Э-эй, Пуп! — разнеслось в душном воздухе.

К нему навстречу шел Зик. Они поравнялись друг с другом и заговорили сдержанно, стесняясь проявления чувств, как слабости, простительной только нюням.

— Дождь-то кончился, — объявил Зик, хоть это и без того было видно.

— Да, брат. Давно пора, — проворчал Рыбий Пуп.

Он знал, что неспроста Зик помянул о погоде, знал, к чему он клонит. В молчании они прошли перекресток.

— Уилсонов ручей вошел в берега, глина — одна красота, — со значением сказал Зик, глядя куда-то в сторону. — Не хочешь нам подсобить в глиняном бою?

Рыбий Пуп стал и рассмеялся, упираясь руками в колени, щурясь на лужи, подсыхающие на мостовой.

— Ох и лют ты на глиняные бои, — поддел он приятеля.

— Хм. — Зик был уязвлен тем, что над ним подтрунивают. — Интересно же, — вступился он за любимую забаву. — И притом…

— …и притом как не польститься, что тебя грязью облепят с ног до головы, — закончил Рыбий Пуп. — Нет, друг. На меня не рассчитывай.

— Грязь недолго смыть водой, — рассудительно заметил Зик. Он поджал губы: — Знаю я… Гнушаешься, так и говорил бы.

— Не валяй дурака. Не в том дело.

— Тогда соглашайся. Убудет тебя, что ли? — уговаривал Зик.

Мать вырвала у него торжественное обещание никогда «ни под каким видом не встревать, если другие ребята затеют кидаться комьями грязи», так что, если ему сейчас согласиться, это ей будет хороший урок за незаслуженную оплеуху. Его давно подмывало принять участие в глиняном бою, но всегда сдерживало опасение нарушить родительский запрет. А что, если взять и нарушить? Выдерут на худой конец, а может быть, отец посчитает такое наказание уже не подходящим для большого парня…

— Понимаешь, нас Тедди вызвал сразиться у Уилсонова ручья, — продолжал Зик, — и у него четверо бойцов. А нас только трое. Мы Тедди говорили, что ты откажешься. Он, правда, сказал, ты просто боишься с ним связываться…

— При чем тут Тедди, — с досадой сказал Рыбий Пуп. — Вовсе я не из-за него, сопляка, не хочу драться.

— Тогда давай, в чем же дело? — настаивал Зик.

Да, пора этого Тедди раз и навсегда поставить на место. Из всех ребят Черного пояса один он до сих пор издевался над его прозвищем. Другие его называли «Рыбий Пуп» без всякой насмешки, не вкладывая в это ни капли пренебрежения или ехидства — называли уважительно, даже любовно, честь по чести. Только Тедди его позорил на все лады: то Рыбий Пуп ему «сардина», то «скумбрия» или «угорь», то «кит», а раз вообще набрался нахальства и нанес ему такую обиду, что Рыбий Пуп даже не нашелся чем ответить, а его дружки пришли в полное восхищение. Тедди сказал: «Знаешь, за что тебя прозвали Рыбий Пуп? То-то, а вот я — знаю. Рыбы, они в воде то же самое, что в воздухе — ястребы, они стервятники, падаль жрут! Пуп у рыбы белый, вот Рыбий Пуп и воображает, будто он белый. Только он снизу беленький, где пуп у рыбы, где не видать. По этой причине Рыбий Пуп и зазнается так, и живет в большом доме, и ходит щеголем. Потому у нас Рыбий Пуп белый, что у него папаша — здоровенный кит и жрет людскую дохлятину».

И он стоял и слушал, а ребята кругом помирали со смеху. Рожу бы тогда расквасить этому Тедди, отвести душу, а он ничего лучшего не придумал, как пригрозить вполголоса:

— Дождешься, я тебе скоро прочищу мозги!

— Видите! — с торжеством завопил Тедди. — Он и отвечает, как белые! Шуток не понимает!

— Кончай лучше цепляться к моему прозвищу! — предостерегающе сказал Рыбий Пуп.

— Брось, Пуп, он просто дразнит тебя, — сказал Зик.

Что ж, пришел день расквитаться с этим остряком за его шуточки…

— Ладно, пошли! — решительно объявил он.

— УРА! ПОВОЮЕМ! — возликовал Зик.

Они дошли до лавки, принадлежащей Зикову отцу; на крылечке, во главе с Тедди и Тони, их поджидали ветераны глиняных сражений, черные воины, которым служили снарядами комья грязи. Противники встретились с достоинством; скрытая вражда понуждала их соблюдать осмотрительность в обращении друг с другом. После обмена ни к чему не обязывающими приветствиями Тедди спросил:

— Ты не против сразиться?

— Можно, — небрежно отозвался Рыбий Пуп.

— Считай, что договорились, — ухмыльнулся Тедди.

— Смотрите только, чтоб никаких камней в глине, — предупредил Тони, — никаких железяк, слышишь?

— Само собой.

— И без шуму, — вставил Сэм. — Чтобы никто не узнал, куда мы идем.

— Вот именно, — сказал Зик, беспокойно скосив глаза на отцовскую лавку.

— Мы тронемся первые, вы после нас, — установил порядок продвижения армий Сэм.

Посвистывая, напустив на себя самый невинный вид, Тони и его войско выступили в поход. Пройдя милю, они остановились, осмотрелись по сторонам. Никого не видно. Они пролезли через ограду из колючей проволоки, вошли в густой лес и по хлюпающей от влаги земле пошли дальше.

— Слушайте, — начал Зик. — Надо придумать план, их иначе не разобьешь. Давайте все насядем на Тедди, поскольку он у них главный. Если он даст деру, дунут и остальные, поняли?

— Я — за, — сказал Тони.

— Это подходяще, — согласился Сэм.

— А комья давайте лепить поздоровее, — предложил Рыбий Пуп.

Наметив план военных действий, они уже не тревожились за исход операции, считая, что с такой тактикой победа им обеспечена. Зик от избытка чувств затянул песенку:

Старый Бак

Был чудак:

Чтоб не тратить деньгу,

Он свистел в кулак…

Смех всколыхнул им животы, раздул ноздри, эхом отозвался в окрестных полях.

— Откуда взял песенку? — спросил у Зика Тони.

— Подслушал, как твой папа поет, — с озорством ответил Зик.

Адам и Ева

Играли в песок.

Адам сказал:

«Покажи свой мысок», —

залился, как заправский тиролец, Сэм.

Ева сказала:

«Где же твой стыд,

Видит носок,

А что говорит!..»

Рыбий Пуп обнял ствол дерева и взвыл, пустив из угла рта струйку слюны. Зик и Тони, хлопая себя по ляжкам, ржали во все горло.

— Ты где же раздобыл такое, негр? — спросил Зик.

— В Библии вычитал, — сказал Сэм.

— Сэм, — ласково позвал Рыбий Пуп.

— Чего?

— Тебя четвертовать мало.

Теперь мягким баритоном запел Тони:

Коль духом окрепнешь, к власам воспари

Ангельским, и со стоном

В молитве колени свои преклони,

Истово бей поклоны…

— Во дает!

— Конец света!

— На такой молитве и помереть не жалко, — сказал Зик.

Пересмеиваясь, они прошли полоску вспаханного поля и зашагали по луговой траве, увязая ногами в топкой почве. Высокое солнце то и дело скрывалось за быстрыми облаками, и тогда по сверкающей зелени скользили тени. Голубые и желтые бабочки порхали над кочками. За стеной деревьев попискивали птицы, где-то вдалеке замычала корова.

Рыбий Пуп стал горланить песенку, все подхватили:

Жил-был человек

По фамилии Золл,

В хлеву у него

Был привязан козел.

Однажды козел,

А он парень был ловкий,

Три красных рубахи

Сжевал с веревки…

Сказал мистер Золл:

«Ты умрешь, козел!»

И к шпале козла

Привязал он со зла.

«Ту-туу, ту-туу!» —

Загудел паровоз,

Но зря он козлу грозил.

Рубашки выплюнул умный козел

И поезд остановил…

Последние ноты замерли в гуще деревьев, воцарилась тишина.

— Люблю, когда поют в лад, — мечтательно заметил Сэм.

— Ага, и я, — отозвался Зик.

— Музыка — это вещь, братцы, — заявил Рыбий Пуп.

— Как черные поют, так больше никто не поет в мире, — похвалился Тони.

На солнце сверкнула желто-бурая полоска воды — они вышли к ручью.

— Вот вам и море-океан, — насмешливо протянул Тони.

— Не океан, не речка даже, но сгодится до времени, — сказал Рыбий Пуп.

По обе стороны ручья ровными простынями ярдов в десять шириной тянулась желто-бурая глина, гладкая, нетронутая.

— Красотища! — сказал, потирая руки, Сэм.

Мальчики кинулись вперед и, запустив поглубже пальцы в податливую гущу, стали пригоршнями черпать клейкую глину и лепить круглые колобки на пробу. Черные руки вмиг покрылись желто-бурой корой.

— Смертельная штука, — оценил Зик, взвешивая на правой ладони плотный тяжелый ком. — Внимание, взрываю атомную бомбу миссисипского производства. — Он отступил, размахнулся и с силой бросил свой снаряд в ствол дерева — шлеп! Грязь фонтаном разлетелась в пронизанном солнцем воздухе. — Молодец! — похвалил себя Зик.

— Водородная, сделано в Диксиленде! — Рыбий Пуп прицелился и запустил увесистым комом глины в соседнее дерево — чмок! Снаряд сплющился в лепешку, растекаясь неровными лучами, во все стороны плеснулись ошметки, заляпав желтым подножную траву. — Точно в яблочко! — оповестил он зрителей.

— Эй, сколько вас там на фунт сушеных! — выкрикнул Тони. Пущенный им комок глины взмыл в воздух, сделал крутой вираж к ручью и, опускаясь все ниже, скользнул над водой и зарылся в грязь на том берегу.

— Теперь я! — Сэм швырнул неряшливо слепленный ком в дерево, до которого было три шага. Плюх! Их обдало дождем брызг, черные лица расчертило желтыми подтеками.

— Это вам от русских угощение! — невнятно крикнул Сэм, отирая со рта глину.

— Ни фига себе! — возмутился Зик, вытирая глаза. — Эдак ты без всякой войны своих же перекалечишь.

— Пристрелка окончена, — объявил Рыбий Пуп. — Подождем неприятеля.

Друзья развалились на траве, заслоняя глаза от слепящего солнца. Прожужжал мимо шмель. Прыгнул и вновь пропал за листом кузнечик. Сэм выдернул из земли травинку и в раздумье принялся жевать.

— Зик, — тихо, просительно позвал он.

— М-м? — промычал Зик.

— Можно тебя спросить, только без смеха?

— Валяй, — прикрыв глаза, разрешил Зик.

— Если бы ты был белый, что ты сделал бы с неграми?

— Во, так я и знал! — возмутился Тони. — Мозги повредил человек на этом деле!

Рыбий Пуп беспокойно пошевелился и ничего не сказал.

— Ты, Сэм, рассуждаешь, как вроде ты ихняя собственность, — недовольно сказал Зик. — Если бы я был белый, я бы тебя спросил, почему ты ко мне лезешь с такими вопросами…

— Но мы живем рядом с ними, — настаивал Сэм. — Без белых шагу не ступишь…

Зик ласково обхватил Сэма за шею.

— Я вас, сукины дети, атомной бомбой шарахнул бы! — пророкотал он, смеясь.

Повскакав с земли, его друзья приветствовали эту мысль взрывом веселья. Только в смеющихся глазах Сэма по-прежнему стояло недоумение.

— А зачем тебе их шарахать? — спросил он. — Негры тебе ничего не сделали.

— Затем, что у них поджилки трясутся, — Зик сплюнул.

— Вот уж нет, — обиженно сказал Тони.

— Ничего подобного, — коротко возразил и Рыбий Пуп, задетый за живое.

— Кто здесь когда-нибудь дрался с белым, поднимите руки, — сказал Зик.

— Так нечестно. С какой нам стати с ними драться? Что они нам сделали…

— В рабство только угнали, а так ничего, — ввернул Сэм.

— Ну, это когда было, — сказал Тони.

— Ненавижу я эти разговоры! — с отвращением сказал Рыбий Пуп. — Обязательно Сэм надумает что-нибудь.

— Я хочу знать, вот и все. Так что ты с нами сделал бы, будь ты на месте белых? — допытывался он.

Рыбий Пуп и Тони невольно посмотрели на Зика. Лицо у него разгладилось, приняло мечтательное выражение. Сэм ждал.

— Если бы я был белый, — нараспев начал Зик, — во-первых, я бы разбогател…

— Это понятно. Завел бы до черта слуг и жил в большом красивом доме, — сказал Тони.

— Значит, так… — У Сэма тоже разыгрывалось воображение. — Сидишь ты в гостиной, кругом понавешаны картинки, книжки стоят…

— Сбоку прижалась хорошенькая блондиночка, жена, — дополнил картину Рыбий Пуп.

— А что, — с улыбкой одобрил Зик. — Ну и сижу… трубочку покуриваю. По радио негры наяривают джаз, на столе — бутылки с виски…

Зик, изображая белого богача: Сэм, говорят, ты хотел меня видеть? Чего тебе, ниггер?

Сэм, с достоинством: Я хотел с вами поговорить насчет того, чтобы с черными поступали по справедливости…

Зик, изумленно: Как ты смеешь со мной так разговаривать, ниггер? Какой тебе еще справедливости? Тебе, по-моему, и так неплохо!

Сэм, запальчиво: Нам бы работу получше, мистер Зик. Нас, черных…

Зик, высокомерно: И охота вам, ниггерам, вечно скулить? Что я тебе, хозяин? Ступай да раздобудь себе работу! Сам для себя придумай работу, черт побери! Мы, белые, себе придумали? Раз просишь справедливости у меня, значит, сам ты раб. Пошел отсюда, ниггер, не надоедай мне. Катись из моего дома, а то пристрелю!..

Сэм, в ярости выхватывает пистолет, стреляет: ПУ! Я сам тебя первый пристрелю! Вот тебе, белая скотина! Получай!

Зик хватается за сердце, заводит глаза и валится на траву.

Зик, хриплым шепотом: Ниггер, ты выстрелил в меня… За что?

Сэм, громко, гневно: За подлость твою, вот за что!

Зик, испуская дух: Ниггер, твоя взяла… Я побежден… Вот — забирай мой дом, жену, богатство…

Давясь от смеха, Рыбий Пуп и Тони глядят, как умирает Зик. Внезапно Тони с улыбкой выходит вперед мелкими шажками и, подбоченясь правой рукой, говорит, подражая женскому голосу.

Тони, жеманно: Сэм, голубчик… Ах, что за мужчина, большой, сильный! Ты застрелил моего мужа… Победителя не судят… Поцелуй меня… Все, чем я владею, — твое!

Сэм, в замешательстве, моргая глазами: Не, я совсем не к тому вел…

Не выдержав роли, приятели гурьбой навалились на Сэма и затормошили его.

— Ну что, выкусил? — кричал Зик. — Я говорю, поджилки трясутся!

— Сэм, ты вроде добивался справедливости, — сказал Рыбий Пуп. — Что же ты не забрал у него жену, дом и деньги? Выходит, Зик прав. Выходит, трясутся поджилки!

— Черт, да я же не о том! — отбивался Сэм. — Я про то, чтобы у всех были равные возможности…

— Сами мы не знаем, чего хотим, в том-то и вся беда, — сердито сказал Тони. — Одно плохо, что черным страшно до смерти.

— До того страшно, аж даже сказать страшно, страшно, — речитативом подытожил Зик.

— Рассуждаете про черных, все равно как белые рассуждают, — заметил Сэм.

— ЭГЕЙ! — пронеслось над полями.

— Вон они, идут, — сказал Зик. — А ну, приготовься!

По болотистому лугу приближался Тедди со своими черными воинами.

— Кто первый даст тягу, тому еще соску сосать! — с вызовом крикнул Тедди.

— Спорим, сам первый попросишься к маме на ручки! — предсказал Рыбий Пуп.

— Язык у тебя длинный, да руки коротки, — не растерялся Тедди.

К нему подошел Тони, и полководцы стали договариваться о правилах предстоящего сражения.

— Вы переходите на тот берег ручья. — Тони показал рукой, где будет линия фронта. — Мы остаемся на этом.

— Идет, — деловито отозвался Тедди.

— Кто первый крикнет: «Стой!», тот выбывает, — наметил Тони еще одно условие боя.

— Согласен, — одобрил Тедди.

— По местам! К бою готовьсь!» — приказал своему войску Тони.

Тедди подвел своих черных пехотинцев к дереву, упавшему поперек ручья, и они, один за другим, перебежали по ненадежному мостику на ту сторону.

— Скидавай рубашки! — заорал Тони.

— Точно! — подхватил Тедди.

На желто-бурых, залитых солнцем полотнищах глины блеснули восемь черных тел.

— Готовь снаряды! — скомандовал Тони.

— Есть! — подчинился Тедди.

Шестнадцать рук принялись лихорадочно вычерпывать глину и лепить из нее круглые ядра; их относили и складывали за деревьями, которым предназначалась роль бастионов. Трудились молча, тяжело дыша, поминутно вскидывая головы, чтобы удостовериться, что неприятель не нарушает условий глиняного побоища, а кстати прикинуть, много ли у него скопилось боеприпасов.

— Ребята. — Сэм вдруг остановился. — У меня мысль.

— Какая? — спросил Тони.

— Военная хитрость, понятно? Я выбегу вперед, а как они по мне начнут садить, тут вы засечете Тедди и накроете его.

— А что, мысль хорошая, — сказал Рыбий Пуп.

— Верно. — Тони зловеще усмехнулся, довольный. — Я скажу тебе, Сэм, когда выбегать.

— Шабаш, что ли? — крикнул Тедди.

— Шабаш! — Голос Тони разбудил эхо в глуши высокого леса.

Блестящие черные тела проворно попрятались за деревьями. Руки сжимали глиняные ядра, головы осторожно высовывались из-за укрытий, нашаривая глазами мишени. Ни звука, только птичье щебетанье да шорох листвы на ветру. Из вражеского стана на том берегу ручья со свистом вылетел на солнце глиняный снаряд, прошумел в ветвях и — плямп! — разметав по сторонам ошметки, врезался в ствол дуба, за которым притаился Рыбий Пуп. У Пупа рука сама потянулась ответить на огонь, но его остановил яростный шепот Тони:

— Не стрелять, Пуп! Сэм, приготовиться к вылазке, слышишь?

— Есть! — отозвался Сэм.

Новый выстрел — бабах! — и неприятельский снаряд с шумом шмякнулся в дерево прямо над головой Зика и взорвался, обдавая плевками глины соседние деревья. Теперь уже Зик рванулся дать сдачи, но Тони ухватил его за локоть:

— Назад, Зик.

Там и сям падали глиняные ядра, но прямых попаданий так и не было.

— Чего вы ждете, или уже со страху поумирали? — с вызовом крикнул Тедди.

— Не бойсь, когда надо будет, получите, — ответил Тони.

— Пора начинать, они все на виду, — оценил обстановку Зик.

Петляя, пригибаясь, Сэм заюлил по глиняному настилу, на миг замер живой мишенью и отскочил в сторону. Комья глины тучей застлали воздух, и Сэм заплясал, уворачиваясь от них. Из-за ручья взметнулся кровожадный вопль; войско Тедди, блестя на солнце черной кожей, беспорядочно высыпало к самой воде, откуда удобней было целиться в Сэма. Оставив далеко позади свои укрытия, неприятель растянулся по берегу и напропалую садил по Сэму, мелькающему черной тенью среди деревьев. Тедди добежал до бревна, перекинутого через ручей; сзади, не прекращая шквального огня, напирали его пехотинцы.

— В атаку! — зычно скомандовал Тони.

Он и его бойцы выскользнули из-за укрытий, рассыпались по вязкому берегу, и на ту сторону пригоршня за пригоршней полетел град глиняных ядер, предназначенных для одного Тедди. Ж-жах! Ага, попало! Плотный ком расквасился на черном лице полководца, облепил его, как желто-бурая маска из жидкого теста. Руки у Тедди дернулись вверх, точно у куклы, когда ее потянут за веревочку. Он стал как вкопанный, протер залепленные глиной глаза, глянул, повернулся кругом и, подхватив с земли рубашку, бросился наутек под кров деревьев.

— НАША ВЗЯЛА! — радостно завопил Рыбий Пуп.

Похватав рубахи, вражеские бойцы пустились улепетывать вслед за своим предводителем.

— РАЗБИЛИ НАГОЛОВУ! — крикнул Тони.

Упоенный победой, Рыбий Пуп оглянулся, чтобы разделить торжество с приятелями. Почему-то рядом с ним оказался Тони. Зик и Сэм сломя голову тоже удирали в лес. Рыбий Пуп нахмурился и, ничего не понимая, взглянул на Тони. На лице друга был написан ужас.

— Господи помилуй, — простонал Тони, глядя через его плечо.

Рыбий Пуп круто обернулся: к нему, с пистолетами в руках, приближались два белых полицейских.

— Стоять на месте! — приказал один. — Руки вверх!

Первым его побуждением было бежать, но наведенные пистолеты говорили, что это бессмысленно. Затаив дыхание, Рыбий Пуп медленно поднял над головой перепачканные глиной ладони. Тони рядом тоже поднял руки.

— Простите нас, сэр, — всхлипнул он.

Рыбий Пуп оглянулся назад — все, кроме них двоих, успели спастись бегством. Ужас сжал ему глотку. Зачем только его сюда понесло! Не послушался отца с матерью — и вот она, беда…

— Оба — кругом и марш вперед, — отрывисто бросил полицейский.

— Извините, сэр. Нам бы взять рубахи, — шепотом попросил Рыбий Пуп.

— Живо одеться, да гляди, не балуй!

Смаргивая слезы, Рыбий Пуп кое-как натянул рубаху и не успел опомниться, как ему крепко сдавили запястья стальные наручники.

— Сколько вас надо предупреждать, чтобы не шастали по чужим участкам, — сказал тот, что был повыше.

— Но мы же не делали ничего плохого, — жалобно сказал Рыбий Пуп. — Пожалуйста, отпустите нас домой.

— Сейчас заберем в тюрьму, оттуда отправим вас в колонию, — сказал другой, толстый. — А ну, выходи на дорогу.

Словно во сне, спотыкаясь, плача, дрожа всем телом, чувствуя, как стучит в висках, стыдясь, что на лице и руках у него спеклась глина, Рыбий Пуп шагал рядом с Тони по сырой вспаханной земле. Они остановились у полицейской машины с открытой задней дверцей.

— Садись, — приказал полицейский.

Рыбий Пуп залез внутрь и сел, напряженно подавшись всем телом вперед, уставясь в одну точку невидящими глазами. Дверца с треском захлопнулась, он вздохнул и расслабился, откинув голову на спинку сиденья. Удар белой молнии расколол его мир надвое, вырвал его из детства. Эти белые обращались с ним как со взрослым мужчиной, а у него внутри все содрогалось, исходило детскими слезами. Господи, только бы они надо мной ничего не сотворили, беззвучно молился он.

Дорога в город запечатлелась в его смятенном сознании разрозненными подробностями: как у высокого полицейского обнаружилась сзади черная бородавка на загрубелой, веснушчатой шее; как у самых глаз зажужжала назойливая муха и не улетала, сколько он ни отмахивался от нее скованными руками; как у Тони потекло из носу, из широких ноздрей потекла юшка — прямо на верхнюю губу. Через несколько минут полицейская машина свернула к обочине и остановилась у павильона, где торговали прохладительными напитками. Один из полицейских знаком подозвал белую официантку в тесных шортах, бюстгальтере и белом кружевном передничке, который при каждом шаге нескромно всплескивался у нее на бедрах.

— Два раза кока-колы, красавица, только со льдом, и поживей, — распорядился высокий.

— Сию минуту, — заученно пропела девица и отошла развинченной походкой, бросив равнодушный взгляд на заднее сиденье, где неподвижно притихли две тени в наручниках.

Рыбий Пуп смотрел на ее лицо, бело-розовое, красногубое, с небесно-голубыми глазами, и ему вспомнился Крис… Мир, который он видел теперь, был заманчив, но как же он был страшен! Оказаться бы сейчас где угодно, только не здесь, какой угодно видеть мир, только не этот… Господи, укрыться бы в Черном поясе, найти защиту среди своих, увидеть вокруг привычные черные лица. Но, стремясь всей душой в свой утраченный мир, он знал, что в его жизни этот мир лишился прежнего значения и престижа. Подлинным был тот мир, который он видел сейчас, — другой, в котором он родился и жил, был немощной тенью, и Рыбий Пуп уже стыдился его бессилия, стыдился страха, которым он был отравлен, с которым жил, трудился, голодал, сходил в могилу.

С невольным любопытством он опять взглянул на голубоглазую официантку, которая плыла к машине, соблазнительно покачивая бедрами. На изящном подносике у нее в руках стояли две запотевшие бутылки кока-колы; из горлышка каждой торчала прозрачная соломинка. Словно зачарованный смотрел Рыбий Пуп, как она подала бутылки полицейским и, получив деньги, засеменила обратно.

— Сласть бабешка, а, Клем? — сказал толстяк.

— Дешевка, — буркнул длинный.

— Кто их в темноте разбирает, — фыркнул толстяк.

— Что одна, что другая — один черт, — потягивая кока-колу, сказал длинный.

Рыбий Пуп слышал, но не слушал, заглядевшись на девицу. Вдруг он вздрогнул: высокий полицейский обернулся и пристально следил, как он смотрит на официантку.

— Уж не взял ли чего в голову, ниггер? — проскрежетал он.

У Пупа остановилось сердце.

— Что, сэр?

— Любуешься, говорю?

— Нет, сэр, — прошептал Рыбий Пуп.

— Тогда хватит пялить глаза!

— Да, сэр.

В низменном стремлении безоговорочно повиноваться он перевел взгляд на задубелое лицо полицейского, но тут же почувствовал, как его глаза неодолимо тянет назад, в сторону девицы…

— Черт бы тебя побрал, ниггер! Не сметь глазеть на девушку! — рявкнул длинный.

Рыбий Пуп открыл рот, хотел было сказать: «Да, сэр», но пересохший язык не повиновался ему.

— Отвечать, ниггер, когда к тебе обращается белый! — Полицейский вышвырнул в окно пустую бутылку.

У Пупа было такое чувство, как будто его подхватило, понесло, точно обрывок бумаги, и он беспомощно барахтается, кружась на ветру. Руки и ноги его сделались словно чужие, в голове стало легко, завертелось.

— Значит, не желаешь отвечать, да, ниггер? — прорычал долговязый и, распахнув дверцу, выскочил из машины.

Рыбий Пуп, не мигая, глядел, как белый достает из кармана нож, щелчком выпускает наружу длинное сверкающее лезвие и наставляет острием на него.

— Сейчас мы тебя образим, ниггер, навек закаешься глядеть на белых девушек! — оскалив сжатые зубы, выдавил полицейский и, подойдя к задней дверце, рывком открыл ее. — Сейчас мы тебя, ниггер, будем холостить!

Тяжелая черная завеса выползла и задернула у Пупа перед глазами свет. Он помертвел и потерял сознание. Когда он очнулся, оба полицейских стояли у открытой дверцы и смотрели на него. Из его сжатого горла рвался вопль, губы разомкнулись, но из них не вылетало ни звука.

Он почувствовал, как Тони подталкивает его локтем в бок.

— Пуп, очнись, — умоляюще зашептал он. — К тебе обращаются.

Рыбий Пуп тупо посмотрел на полицейских, потом на Тони. В желудке поднималась тошнота, и он изо всех сил крепился, чтобы снова не потерять сознание.

— Это что же делается на свете! — с веселым изумлением воскликнул длинный. — Ведь ниггер-то, мать честная, в обморок брякнулся!

— Раз — и вырубился, — с недоумением заметил толстяк.

— Глазам не верю… Где это слыхано, чтобы ниггеры падали в обморок? У кого же ты такому выучился? — грубовато, но добродушно полюбопытствовал длинный.

Рыбий Пуп сглотнул, не в силах отвести глаза от его лица.

— Ладно, поехали, — сказал толстяк. — Отвезем их.

— Да, черт возьми — век живи, век учись. — Высокий полицейский озадаченно хмыкнул. — Ниггер — и вдруг в обморок. Исторический случай, ей-богу. Что с ребятами будет, когда расскажу!

Машина тронулась дальше. Рыбий Пуп окончательно пришел в себя, и вместе со способностью сосредоточиваться к нему вернулся дикий страх — сердце застучало, как молоток, точно рвалось из груди, сморщенный лоб покрыли бисеринки пота. Его охватило безумное беспокойство: нужно было срочно делать что-то… Но что? У развилки, где от шоссе отходил проселок, машина опять остановилась, и потрясенное воображение уже рисовало ему, как полицейские вытаскивают его из машины и линчуют, как линчевали Криса. Вместо этого высокий полицейский обернулся и дружелюбно спросил:

— Хочешь, ниггер, расстегну тебе браслеты? Дай-ка сюда руки.

Готовый к подвоху, Рыбий Пуп протянул было руки и тут же испуганно отдернул.

— Ты что, сдурел? Не хочешь, чтоб тебе руки освободили?

Рыбий Пуп нерешительно подставил ему окованные запястья. Длинный снял с него наручники.

— Лучше так, ниггер?

— Да, сэр, — вздохнул он.

Полицейский запрокинул голову и раскатисто захохотал, надвинув фуражку на лоб.

— Ниггер — и в обморок! — еле выговорил он сквозь смех. — Нет, теперь меня ничем не удивишь.

Машина опять набирала скорость, белые перешучивались вполголоса. Рыбий Пуп сидел, ничего не видя, опять весь охваченный тревогой. Напряжение сковало его с новой силой, к горлу подкатывали неудержимые слезы. Пальцы правой руки неуверенно шевельнулись и повисли в воздухе, дрожа, притронулись к губам, опустились и суетливо ощупали пах. Нет, все цело; никто его не изуродовал, пока он был без сознания… Он вздохнул, огляделся, словно бы в забытьи, облизывая пересохшие губы, мысленно видя вновь, как на столе, под голой лампочкой, неподвижно лежит окровавленное, поруганное тело Криса. Машина, ровно урча, катила теперь по городскому асфальту — еще минута, и останется каких-нибудь три квартала до отцовской похоронной конторы. Э, черт, как же известить отца! И вдруг в его сознание вошел образ, от которого все существо его пронзило невыразимым ужасом, он судорожно вздрогнул.

— В чем дело, ниггер? Ты не припадочный, часом? — спросил длинный.

— Нет, сэр, — неслышно пролепетал Рыбий Пуп.

— Не вздумай снова падать в обморок, а то доконаешь меня.

Теперь в нем ничего не оставалось, кроме сознания своей вины, оно заполнило каждую клеточку его тела, просачивалось наружу сквозь поры. У него возникло жуткое чувство, что белые видят его насквозь и без труда различат тот неотступный образ, от которого ему теперь не отделаться, которому совсем не место у него в мозгу. В заднем правом кармане его брюк лежал бумажник, он жег его огнем; там, где он прилегал к бедру, нестерпимо горело, как в тот раз, когда он получил ожоги, упав на раскаленную плиту. В этот потрепанный бумажник был засунут захватанный чуть ли не до дыр, сложенный вчетверо снимок смеющейся белой женщины, одетой только в трусики и лифчик, — тот самый, который черт его дернул вырвать в уборной из газеты, в ночь, когда убили Криса! Господи!.. Что же делать? Он не сомневался, что, если полицейские обнаружат у него в кармане фотографию белой женщины, его, конечно, убьют. Необходимо было как-то избавиться от нее, пока они не доехали до полиции. (На обратной стороне фотографии был напечатан кроссворд, можно было объяснить, что ради этого кроссворда клочок и вырван из газеты, но ему это даже не приходило в голову.) Вороватым движением он завел правую руку за спину и выудил бумажник из кармана, моля Бога, чтобы полицейские, если заметят, не решили, что он достает нож или оружие. Он вытянул из бумажника обрывок газеты, а сам бумажник уронил на пол. Ф-фу… Он смял бумажку в ладони, скатал в твердый шарик. Как с нею быть? Выкинуть в окно? Нельзя. При таком солнце полицейские обязательно обратят внимание, что из машины вылетело что-то белое. А если засунуть в щель между спинкой и сиденьем, найдут потом и наверняка поймут, кто ее там оставил. Ага, придумал! Он ее разжует и проглотит. Съест. Да, решено!

Потянулись залитые солнцем улицы деловой части города — он знал, что у него остались считанные минуты. Он поднял руку, закашлялся, прикрывая рот, и незаметно просунул между зубами скомканную бумажку. Мамочки! Какая огромная, прямо бейсбольный мяч… Секунды две он подержал бумажный шарик на языке и начал катать во рту, чтоб хоть немного размягчить его. Куда же делась слюна? Он отчаянно перемалывал бумагу коренными зубами, стараясь превратить в однородную массу.

Машина замедлила ход, они подъезжали к полицейскому отделению. Рыбий Пуп оцепенел: либо он сейчас проглотит эту непрожеванную бумагу, либо — смерть. Он выкатил бумажный комок на язык, закинул голову и сжал зубы для глотка. Комок застрял у него в горле; он подавился, глотнул еще раз, проталкивая дальше, снова подавился, невольно качнувшись вперед, чувствуя, что его сейчас вырвет… Нет, черт возьми! Во что бы то ни стало надо загнать эту подлую штуку в желудок. Он зажмурился, вытянул шею и, задерживая дыхание, изо всех сил напряг горло — комок бумаги сдвинулся, может быть, на долю дюйма.

— Дурно тебе, что ли, ниггер? — спросил высокий полицейский.

Машина остановилась. Рыбий Пуп поднял на белого полные ужаса и слез глаза и отрицательно помотал головой.

— Дьявол, не хватало еще, чтоб тебя вырвало в машине!

Этого оказалось достаточно — от недовольного окрика бумажная пробка сама собой проскочила в горло. Не в силах пошевелиться или вздохнуть, он чувствовал, как она медленно движется по пищеводу — вот прошла, проглотил все-таки! Он выпрямился, задыхаясь, закатив глаза, набирая разинутым ртом воздух в легкие. Возмущенный желудок свела тошнота, он глотнул еще раз, и еще. Да, он съел эту фотографию, теперь она в нем, невидимая, она часть его самого. Вон, ворохнулась у него в животе. Поглощенный уничтожением явной улики, он пропустил не только то, что машина стала, но и то, что оба полицейских, выйдя из нее, стоят и наблюдают за ним. Даже Тони глядел на него во все глаза.

— Скажите, какой нежный ниггер, — с интересом проворчал длинный.

— Тебе нехорошо, да, Пуп? — испуганно спросил Тони.

Рыбий Пуп не ответил, только откинулся назад и застонал.

— У тебя раньше были приводы, ниггер? — спросил его толстый полицейский.

— Нет, сэр, — стуча зубами, выдавил из себя Рыбий Пуп.

— А ведешь себя словно как сильно виноват, — подозрительно заметил толстяк.

— Нет, сэр, — повторил Рыбий Пуп.

— Не мешает все же проверить, не значится ли за тобой что, — сказал толстый. — Ну вот, приехали. Вылезайте, пошли.

Рыбий Пуп неуклюже вылез и в сопровождении двух фигур в синем машинально зашагал к высоченному — крыши не видно — белому зданию, стоящему впереди. Все-таки у него капельку отлегло от сердца: теперь уж белые нипочем не обнаружат при нем предательского снимка белой женщины, который до сих пор обжигает своим зловещим сиянием его черное нутро. Нипочем не докажут, что он виновен, только все равно он терзается виной, которую им никогда не определить, не постигнуть…

— Сюда давай! — распорядился один из полицейских, когда они дошли до двери.

Через несколько минут Рыбий Пуп и Тони сидели в комнате, такой чистой и тихой, в каких им не приходилось бывать никогда в жизни, и было им здесь так холодно и одиноко, словно от них отвернулся целый свет. Предположения, одно другого ужасней, теснились у них в голове. Изобьют, наверное, думал Рыбий Пуп. Почему он потерял сознание, когда ему пригрозили, что кастрируют? Вот жизнь и свела его с белыми, и что же? Он даже не подозревал, какой он слабак. Он ненавидел себя за это. Не вдумываясь, есть ли на то причины, он был убежден, что его неминуемо ждут мучения или позор, и хотел лишь одного: чтобы все произошло поскорей и осталось позади. Чувство вины, снедавшее его, заставляло его принимать неизбежность расплаты как должное — больше того, он торопил час искупления. И самым грозным искуплением представилось ему то, которое олицетворял нож, направленный на тайную, неприкосновенную часть его существа.

За стальной решеткой на двери смутно виднелся циферблат стенных часов, стрелки показывали семь — значит, отец с матерью садятся ужинать… Или, может быть, ждут его? Рассказали Зик, Тедди и Сэм, что их забрали в полицию? Или побоялись принести такое известие?

— Как думаешь, ребята сказали нашим?

— Откуда я знаю, — уныло буркнул Тони.

— Как бы им сообщить?

— Мой папа убьет меня, — всхлипнул Тони, не выдержав мысли о том, что беспокоило его сильнее всего.

— Слушай, сейчас надо думать о другом — что мы будем говорить этим белым, — вернул его к действительности Рыбий Пуп.

— Небось подержат да и отпустят, как ты считаешь? — Привыкнув к поблажкам домашних, Тони не представлял себе, что в полиции с ним могут обойтись иначе.

— Тс-с. — Рыбий Пуп подал ему знак молчать.

Издалека по коридору разнеслись гулкие звуки шагов, взрывы мужского смеха стали громче, приблизились к забранной решеткой двери.

— Иди ты, Клем! — Звучный утробный гогот. — Кого разыгрываешь!

— На кой мне черт вас разыгрывать! — В насмешливом высоком голосе — пренебрежительность. — Вот увидите!

— Ну не бывает таких негров! — Возражение, окрашенное сочувствием.

— Нет, я это должен видеть собственными глазами! Не родился еще тот ниггер, чтоб меня провести! — Негромкое самодовольное утверждение.

— Ей-богу, чистая правда! — Уверенно, весело, с удовольствием.

— Что же ты с ним учинил? — Протяжно, с любопытством.

— А вот покажу. Потерпите. — Сладострастное предвкушение.

— Я скорей черной девке поверю, что она невинна, чем Клему! — Голос похабника, игривый и задиристый.

За дверной решеткой появились четверо в полицейской форме. Рыбий Пуп и Тони, которые до сих пор сидели, прислонясь головой к стене, дернулись вперед и впились в них глазами.

— Который же тут ломает комедь?

— Вот этот, длинногривый. — Высокий полицейский, который задержал их, показал пальцем туда, где сидел Рыбий Пуп.

— Это глазастый-то? Забавный! — Он самый.

— Эх, Клем, обвел тебя ниггер вокруг пальца, — с упреком сказал полный молодой блондин.

— Черта с два меня обведешь, — громко, самоуверенно возразил Клем. Он отпер дверь и вошел в камеру. — Вырубился как миленький… Правда же, ты у меня грохнулся в обморок, ниггер? — Эти слова были обращены уже к заключенному.

Рыбий Пуп сжал кулаки так, что ногти его вонзились в ладони, и не отвечал.

— Красивая у тебя, ниггер, прическа, черт возьми! Чем мажешь волосы? Ветчинным жиром?

Из полицейских глоток вырвалось грубое ржание.

— А волосы-то у обоих прямые. Под белых работаете, ниггеры?

Рыбий Пуп поднял на них глаза и вновь опустил.

— Так этот ниггер, говоришь, потерял сознание? — глумливо спросил один. — Как бы не так. С эдакой-то продувной рожей?

— Ничего. Это он просто оробел слегка, — промурлыкал Клем. — Сейчас он у нас отойдет.

Полицейский шагнул вперед; Рыбий Пуп полными ненависти глазами следил за ним. Эти люди жили в другом мире, до них не дойдет ни одно его слово, ни одно движение. Единственное, чем их когда-нибудь можно пронять по-настоящему, — это убить кого-то из них. Но вот Клем, наклонясь, занес руку словно бы для удара, и ненависть вытеснил страх, хотя его мучитель поднял руку выше и, наморщив нос, всего-навсего поскреб в затылке. Рыбий Пуп отпрянул, едва не прикусив себе язык, глаза его налились слезами.

— Ишь, какой нырок, чисто Джо Луис! — нараспев оценил один.

— Заячья у него душа, у этого ниггера! — веселился другой.

— Ну, ниггер. Разомкни пасть. Как самочувствие-то?

Рыбий Пуп хотел было ответить, но сжатое горло не пропускало ни звука.

— Не слышишь, ниггер? Ведь с тобой разговаривают, — загремел Клем. — Как самочувствие, ну?

— Хорошо, — услышал свой голос Рыбий Пуп, кляня себя, что так сказал.

— Серчаешь на меня? — поддразнивал Клем.

— Нет, сэр, — прошептал Рыбий Пуп. Он был в отчаянии, что неспособен удержаться от ответов.

— А ты что скажешь, моя любушка?

— Я — нормально, сэр, — пролепетал Тони.

Клем рывком потянулся к прямоволосой голове, как будто собираясь погладить ее, и это быстрое движение мгновенно вызвало у Тони паническую защитную реакцию: он шарахнулся назад, потерял равновесие и полетел со скамейки на пол, ударясь головой о железную трубу, идущую вдоль плинтуса.

— Что это ты, ниггер, сальто крутишь? — с притворным удивлением спросил Клем.

Зрители в камере грохнули.

Тони лежал, туго свернувшись на каменном полу, как лежит плод в утробе матери, и причитал, водя взад-вперед по макушке растопыренными пальцами:

— За что, сэр! Я ничего не сделал!

— Тебя никто не трогает, ниггер. Подымайся! — отрывисто приказал Клем.

Тони, заливаясь слезами, не двигался с места. Клем нагнулся, захватил в горсть ворот перемазанной в глине рубашки и дернул вверх. Ноги у Тони подламывались, всклокоченная голова по-черепашьи ушла в поднятые плечи, и растопыренная рука опять взлетела, торопясь прикрыть ее от удара.

— Не хнычь, ниггер, а то дождешься, правда, будет о чем голосить! — доверительно понизив полный издевки голос, предостерег его Клем.

— Убери ты его, пусть ревет в другой камере, — предложил кто-то. — Надо ж нам посмотреть представление.

— Правильно. — Клем отшвырнул Тони к другому полицейскому. — Выведи ниггера.

— Только вы без меня не начинайте, ладно? — крикнул тот от двери.

— Хорошо.

Рыбий Пуп глядел куда-то мимо, как будто не замечая никого, из-под мышек у него, щекоча кожу, стекали струйки пота. Запыхавшись, вбежал полицейский, который провожал Тони, глаза у него блестели нетерпением.

— Готово. Теперь давай!

— Ниггер, — дружелюбно начал Клем. — Я хочу, чтобы ты мне сделал маленькое одолжение. Я вот им, друзьям своим, рассказал, какой ты мастер терять сознание. Так уж ты по знакомству представь для нас небольшой обморок, а?

Рыбий Пуп продолжал с каменным лицом глядеть в пространство, ничего не отвечая.

— Что же ты, ниггер, не хочешь меня уважить? — мягко спросил Клем.

Рыбий Пуп сидел точно изваянный из черного гранита.

— Похоже, ты нынче говорить разучился? — По голосу полицейского было ясно, что он начинает выходить из себя.

Рыбий Пуп упрямо молчал, глядя мимо, чувствуя, как у него сводит желудок. Клем быстро отступил, выхватил нож — блеснуло длинное лезвие — и, сделав снова шаг вперед, нацелил сверкающее острие ему в пах.

— Сейчас отчекрыжим твое хозяйство да вывесим сушиться на солнышке!

Полицейский присел, сделал выпад, и его жертвой помимо воли вновь овладело ощущение, уже испытанное в полицейской машине: ноги и руки точно отвалились, поплыла голова…

— Так не желаешь падать в обморок, ниггер? Ну получай!

Клем схватил его за ляжку, и, как тогда, огромная черная завеса застлала мир перед его глазами, и Рыбий Пуп провалился в бездонную темноту. Через минуту он пришел в себя, лежа ничком на каменном полу; в его ушах гремел хохот; лицо и грудь были залиты холодной водой. Над ним с пустым стаканом в руке стоял Клем.

— Ничего, ниггер. — Голос был чувственный, вкрадчивый. — Свободно можешь бегать на свидания к своей зазнобе — даже, я полагаю, жениться можешь.

Рыбий Пуп лежал, глядя мутными глазами, как камера и люди в ней то принимают четкие очертания, то опять расплываются.

— Видел, как у него лапы заелозили?

— А глазищи-то закатил под самый лоб, как словно ставни задвинул на окошках.

Рыбий Пуп, едва дыша, смотрел на искаженные смехом лица.

— Ладно, ниггер. Все. Вставай-ка… Оп-па!

Он хотел послушаться, но не мог — тело было точно чужое. Он приподнял голову и увидел, что в камеру большими шагами вошел седой рослый мужчина. Полицейские окружили его.

— Все исполнил в точности, лейтенант, — радостно доложил ему кто-то.

— А я думал, болтает Клем, — сказал седой лейтенант. — Это как же — фокус или на самом деле обморок?

— Настоящий обморок, лейтенант. Без обмана. — Клем повернулся на каблуках. — Эй, ниггер! Вставай!

Он потянул свою жертву за руку, и Рыбий Пуп поднялся, покачиваясь на ватных ногах. Его опустили на скамью, и он привалился к стене, бессмысленно устремив перед собою взгляд.

— Морочит он вам голову, вот что, — сказал лейтенант, оценивающе меряя его серыми глазами.

— Показал бы, Клем, лейтенанту, как это у тебя получается.

Седой лейтенант басовито хмыкнул, жуя длинную черную сигару, — было видно, что он не против поразвлечься. Клем привычно выхватил нож, выщелкнул наружу сверкающее лезвие и подался всем телом вперед.

— Не надо, — прошептал Рыбий Пуп, снова теряя под собой опору и бессильно погружаясь в небытие.

На этот раз, когда его привели в чувство, оказалось, что он сидит на полу и чьи-то руки поддерживают его, не давая упасть. Стены камеры дрожали от хохота. В дверях появился человек с золотой звездой на груди.

— Здравия желаем, капитан.

— Привет, ребята. Это и есть твой слабонервный, Клем? — спросил капитан.

— Он, капитан. Собственной персоной.

— Подшутить надо мной сговорились, наверно, — усмехнулся капитан.

— Ей-богу, нет! — Лейтенант прищелкнул пальцами. — Р-раз — и лежит без памяти.

— Что-то не верится, — сказал капитан.

— А вот посмотрите, — сказал Клем.

В руке у него опять был нож, и опять его лезвие было направлено Пупу в пах. Рыбий Пуп уперся взглядом в острие ножа, рот у него открылся, дыхание участилось.

— Держись, ниггер! На этот раз шутки по боку — отхвачу, запихаю тебе же в пасть и зашью к чертовой матери! — прорычал Клем, подскакивая ближе.

Все повторилось в точности как прежде, но с тою разницей, что теперь Рыбий Пуп превозмог трижды испытанные ощущения. Уже надвинулась черная завеса, уже немели руки и ноги, но где-то в глубине, не подвластная ничему, твердым желваком засела ненависть. Рыбий Пуп моргнул и снова вперил взгляд в острие направленного ему в пах ножа. Его раздирал страх, но голова оставалась холодной и ясной.

— Чего дожидаешься, любимец публики? Неужели трудно упасть в обморок, когда просят? — свирепо сказал Клем.

Рыбий Пуп медленно поднял усталые глаза и посмотрел прямо в лицо белому.

— Ха! Похоже, ниггер-то меня больше не боится.

Рыбий Пуп смотрел на него, не говоря ни слова.

— Ведь самое дорогое отрежу, ниггер!

Рыбий Пуп по-прежнему не опускал глаза. Клем отвел нож и отступил.

— Не желает, будь он неладен. — Он досадливо сплюнул.

В камере рассмеялись с облегчением.

— Попривык он к тебе, Клем, — сказал лейтенант.

— Да он вас с самого начала водил за нос, — насмешливо проворчал капитан.

Рыбий Пуп смотрел на них угрюмо. Пускай хоть убивают, с обмороками у него покончено на всю жизнь. Никогда больше он не даст так надругаться над собой. Он следил, как Клем, щелкнув, убирает лезвие, прячет нож в карман и подходит, заглядывая ему в глаза.

— Ты на меня не обиделся, ниггер? — спросил он негромко.

Рыбий Пуп сидел, не меняя выражения лица.

— Это я так, ниггер, шутки шучу. Я у тебя, чернявенький, волоса не трону на голове, ты же знаешь, верно?

Хоть бы уж звуки этого ненавистного голоса не долетали до его ушей!

— Ладно, пусть его слегка очухается, — сказал капитан.

— Правильно. Он свое получил, — сказал лейтенант.

Смеясь, переговариваясь, они потянулись из камеры. Рыбий Пуп провожал их глазами. Один, отстав немного, задержался у забранной решеткой двери и остановил на нем долгий взгляд. Потом горько усмехнулся.

— Мужчину сегодня из тебя сделали, а, паренек? — пробормотал он и вышел, захлопнув за собой дверь.

XIV

За оконной решеткой сгустились сумерки, и Рыбий Пуп, сидя в мрачном раздумье, вспомнил, что с утра ничего не ел. Нервы у него были натянуты, он вздрагивал от малейшего шороха — взвинченный после всего, что натерпелся, он не мог расслабиться, казалось, в каждом углу затаилась опасность и выжидает, готовая застигнуть его врасплох. Сколько же его еще продержат в тюрьме? И что случилось с Тони? Избили его? Или, может быть, отпустили домой? Почему это белые не обратили особого внимания на Тони, а привязались к нему одному? Он уже было задремал, но тут зарешеченная дверь отворилась и полицейский впихнул в камеру сонного, спотыкающегося Тони.

— Принимай корешка, артист! — прокричал, запирая дверь, полицейский.

Приятели остались одни. Обоим было неловко, оба держались настороже и не знали, с чего начать разговор. Поговорить хотелось ужасно, но что тут скажешь, когда самому так трудно разобраться в собственных ощущениях. То, что Рыбий Пуп вынес за эти шесть часов, перевернуло и опустошило всю его душу, сидело в нем холодной непрожеванной глыбой, которую никак не переварить. Кроме того, была задета его гордость — ранимый и самолюбивый, он содрогался, представляя себе, с каким презрением должен смотреть на него Тони после того, как он лишился чувств, когда полицейский пригрозил его кастрировать. А что я мог поделать, горько оправдывался он перед собой. Я же не по своей вине терял сознание… Хорошо еще, что Тони увели из камеры до того, как над ним начали измываться снова. Непонятно, зачем это все белым надо?

— Лупили тебя? — грубовато спросил Тони, не умея выразить приятелю свое сочувствие.

— Не-а, — с наигранной беспечностью отозвался Рыбий Пуп. — А тебя?

— И меня нет.

— Меня так только, попугать хотели… ножом этим, — с запинкой признался Рыбий Пуп.

— Чего они, интересно, привязались к тебе? — нахмурясь, спросил Тони.

Подсознательно и не вполне отчетливо Рыбий Пуп догадывался, почему для истязаний был избран он: не столько даже его избрали, сколько он сам преподнес себя своим мучителям в качестве жертвы. Его властно толкало к ним в руки ощущение своей вины, истоком которого была фотография белой женщины у него в кармане. Однако все это он понимал не настолько, чтобы внятно объяснить другому. И как видно, он действительно становился мужчиной, потому что в ответ сказал лишь:

— Не знаю.

— Плевать, не обращай внимания, — с деланным смехом отмахнулся Тони, желая умалить их общий позор. — Может, дразнили нас, и больше ничего.

— А? Ну да. Возможно, — принял Рыбий Пуп это сомнительное истолкование, хоть он-то знал, как недолго было «задразнить» его таким образом до смерти.

Около девяти вечера дверь отпер чернокожий лысый мужчина в белом кителе и, шаркая, внес в камеру сандвичи и два пакета с молоком.

— Вы здесь работаете? — почтительно спросил Рыбий Пуп.

— Я-то? — переспросил мужчина надтреснутым тягучим голосом и хмыкнул. — Нет, брат. Я просто расконвоированный, вот и все. Староста.

— Вы в тюрьме сидите, вроде нас? — спросил Тони.

— Угадал, сынок.

— А что с нами сделают, не знаете? — наивно спросил Рыбий Пуп.

Лысый староста с сомнением оглядел их, как бы прощупывая, и безучастно проскрипел:

— Это смотря в чем вы провинились…

— Мы — ни в чем, — в один голос объявили Рыбий Пуп и Тони.

Староста поглядел на них, дурашливо выкатив глаза, и залился протяжным, нарочито бурным смехом, от которого его под конец скрючило в три погибели, как будто он отколол колено диковинного танца.

— Серьезно? — спросил он с язвительным сожалением. Он отер губы тыльной стороной руки и, покачивая головой, продолжал нараспев: — Мы эту сказку слышим от всякого, кто бы сюда ни попал. Если поверить, выходит, во всей тюряге нет человека, чтобы в чем-нибудь провинился! Все до единого невинны как младенцы!

— Но мы-то просто играли! — жалобно сказал Тони.

— Играли, и больше ничего! — подтвердил Рыбий Пуп.

— Правда? — Тягучий голос старосты был полон недоверия. — И в какие же игры вы играли? А знаете, сколько народу перевешано на этом свете, и тоже ведь просто играли. Вот и Крис Симз, бедняга, сидел здесь в тюрьме, пока не впустили толпу и его не выволокли наружу, и слышал я, как он стонал и плакал в своей камере. Все твердил белым, что, дескать, просто играл с той белой девкой, никому не хотел зла и не сделал ничего плохого. И все одно его убили!

— Нет! — Рыбий Пуп вскочил и, срываясь на крик, вновь видя на столе под беспощадным электрическим светом обезображенное тело Криса, стал горячо объяснять: — Тут белые девушки не замешаны. Мы просто играли на чужой земле, только и всего. А хозяин там — белый. Это называется нарушить частное владение…

Староста быстро отступил, вытаращился еще больше и отвернулся, качая головой, бормоча предостерегающе:

— Ой, не горячись, парень, не теряй ты головы, когда сидишь в тюрьме. — Он опять повернулся к ним и кисло прибавил: — Увидят белые, как ты распалился, и уж точно подумают, что, значит, сильно виноват.

— А все равно белые девушки тут ни при чем. — Рыбий Пуп не мог удержаться, чтобы еще раз не отвести обвинение. Он сел и, еле справляясь с возбуждением, поглядел на старосту.

Продолжая рассматривать их, староста сдвинул языком вставную челюсть и, причмокнув, вновь водворил ее на место.

— А много вам годов? — спросил он.

— Мне? Девятнадцать, — сказал Тони.

— А мне пятнадцать.

— Молодые еще, — медлительно заметил староста. — Что ж, если вы правду говорите, тогда особо беспокоиться нечего. Вот погодите, придут к вам, допросят по всей форме, а там, глядишь, и выйдете, не задержитесь. Родные-то есть?

— Есть, — сказал Тони. — Мой папа — Сайлас Дженкинс. У которого дровяной склад…

— А мой — Тайри Таккер, — сказал Рыбий Пуп. — Похоронщик с Дуглас-стрит…

— Ну да? Не врешь? — часто моргая глазами, спросил староста.

— Честно.

— Фу ты, дьявол! Что же ты белым не сказал? Он у них человек известный, твой папаша…

— А когда? Они меня и не спрашивали, — посетовал Рыбий Пуп.

Староста окинул его взглядом и потер лысое темя узловатыми пальцами.

— Знаю я Тайри, как же, — сказал он с расстановкой. — Хочешь, могу его известить… Мне, видите, разрешается выходить отсюда. — Он помолчал, тусклый огонек страха зажегся в его запавших глазах. — Но если вы мне, огольцы, брешете, жив не буду, а головы поснимаю с вас, слышали? Не хватало мне влипнуть из-за вас, сопляков…

— Вы только позвоните отцу, скажите, что я в тюрьме, — попросил Рыбий Пуп. — Он сейчас дома.

— Там видно будет. — Староста шагнул назад и, сощурясь, тягуче спросил его: — Тебя как кличут-то?

— Пуп. Это у меня прозвище такое — Рыбий Пуп.

— Ну хорошо. Посмотрим, — сказал старик и вышел.

Через час в камеру вошел молодой человек с блокнотом. Рыбий Пуп и Тони сидели, тревожно следя, как строчит по бумаге его самопишущая ручка. Им, правду сказать, гораздо больше хотелось следить за его изжелта-серыми глазами, ртом, за выражением лица, чтобы уловить по нему хоть намек на то, какая им готовится участь, однако они знали по опыту, что открытый взгляд в лицо белые расценивают как недопустимую наглость, и потому сосредоточили свое внимание на другом: как блестит на пальце белой руки золотое кольцо, как мягко отливает белизной нейлоновая рубашка, как манерно их посетитель затягивается табачным дымом и выпускает его из ноздрей и опять аккуратно пристраивает сигарету на краю деревянной скамьи. Их он удостоил лишь беглым взглядом, словно бы в подтверждение того, что они какие ни на есть, а все же люди. Они сидели и ждали, набираясь храбрости опровергнуть любое мало-мальски серьезное обвинение, однако умно проявив при этом должное уважение к могуществу белых. Они с трудом заставляли себя сидеть смирно, раздираемые противоречивыми побуждениями: им надо было не только постоять за себя, но постараться при этом не прогневить — постараться угодить. Задав им несколько отрывистых вопросов — возраст, адрес, фамилия, где задержан, — молодой человек, к их удивлению, встал, собираясь уйти.

— Но, мистер, мы же ничего не сделали! — не то робко оправдываясь, не то взывая к справедливости, обратился к нему Рыбий Пуп.

— В деле значится, задержаны при нарушении границ частного владения, — сказал белый, разминая каблуком окурок.

— Мы же только играли, и все, — простонал Тони.

— Скоро нас отпустят домой? — отводя глаза, спросил Рыбий Пуп.

— Когда разберутся, вам сообщат, — ответил белый. — Завтра утром вас поведут в суд по делам несовершеннолетних.

— А ночевать в тюрьме? — шепотом спросил Тони.

— Совершенно верно. Не беспокойся, ты не первый, здесь и до тебя негры ночевали. — Человек вышел и со стуком захлопнул дверь.

— Даже выслушать не желают. — Тони всхлипнул.

Спустя немного Рыбий Пуп увидел, что к дверной решетке приближаются две неясные мужские фигуры, да — белый и черный. В черном угадывалось что-то знакомое, воротник его рубахи был расстегнут, в походке сквозила подчеркнутая беззаботность. Господи! Да это отец! Рыбий Пуп вскочил и, дрожа от волнения, бросился к решетке.

— Тони, мой папа здесь, — шепнул он через плечо приятелю.

Тайри подошел ближе, и Рыбий Пуп, осмелев, громко позвал:

— Папа!

Тайри не подал виду, что слышит. Когда он очутился у самой двери, Рыбий Пуп порывисто потянулся к нему, но дотронуться не успел — Тайри рявкнул:

— Ступай назад, Пуп, и сядь на место!

Точно громом пораженный, он попятился от двери. Неужели Тайри думает, что он действительно совершил преступление? Он вдруг заметил, как натянуто, неестественно держится его отец. Белый отпер дверь и сказал:

— Ну вот они, Тайри. Можешь поговорить минут пять.

— Спасибочки, начальник, благодарю покорно, сэр, — кланяясь, подобострастно повторял Тайри.

Рыбий Пуп понял. Отец разыгрывал перед белыми раболепное смирение, и эта игра была так безупречна, так правдива, что обманула даже его. Таким он отца еще не знал — таким он не хотел его знать, такой отец мог вызвать у него лишь отвращение. Тайри ступил за порог камеры, взглянул на него чужими глазами и отвернулся, следя, как уходит по коридору белый. Тот скрылся за поворотом, и Рыбий Пуп увидел, что отца сразу как будто подменили: выпрямились согнутые колени, расправилась спина, руки спокойно опустились по бокам, с лица исчезло это дурацкое выражение, бестолковое и все же себе на уме, он протянул руки и сгреб сына в объятия.

— Сынок мой, — задыхаясь, проговорил он.

— Папа!

Тайри вдруг оттолкнул его от себя и обвел взглядом его лицо, руки, ноги.

— Как ты, в порядке, Пуп?

— Я… — Все разом вернулось — скрипучий голос, который угрожал его кастрировать, сверкающее острие длинного лезвия, нацеленное ему в пах, обморочное ощущение, вновь зазвучал в ушах оскорбительный смех, — но он знал, что сейчас про все это рассказывать не время. Да и сможет ли он вообще когда-нибудь рассказывать об этом, молнией пронеслось у него в сознании, сколько стыда надо побороть, чтобы язык повернулся заговорить про такое. — Да, пап, — тихонько соврал он.

Тайри прошелся до двери, стал, повернулся к ним, отчаянно стараясь справиться с волнением.

— Все будет хорошо, — сказал он глухо, печально. Он поглядел на Тони. — Тони, привет.

— Здрасьте, мистер Таккер, — тонким от радости голосом сказал Тони.

— Папу твоего видел… Вот что, ребята, сядьте оба и слушайте, что я скажу.

Рыбий Пуп и Тони сели, с благоговением глядя ему в лицо.

— Слушайтесь их! — оглушительным шепотом прокричал Тайри, припечатывая каждое слово кулаком к ладони. — Не спорьте с ними! Не перечьте! Чтобы комар носу не подточил, чтоб им не к чему было придраться! Поняли?

— Да, папа. Но они же…

— Цыц, Пуп, слушать меня! — оборвал сына Тайри. — Времени у меня в обрез, так что твое дело слушать! «Да, сэр!», «Нет, сэр!» — вот и весь твой с ними разговор. И что бы они ни сказали, рта не раскрывать!

— Но, папа…

Тайри одним прыжком очутился рядом с сыном и, больно схватив его за плечи, встряхнул с такой силой, что у того лязгнули зубы.

— МОЛЧАТЬ, ПУП, И СЛУШАТЬ! — прохрипел он, сверкая глазами, в которых страх и ненависть смешались с любовью. — Ты, парень, сейчас в руках у белых! Втемяшь это в свою неразумную башку!

Рыбий Пуп вгляделся в отцовское лицо и в покорном молчании опустил глаза. Отец боялся за него, вот почему он с такой пугающей страстью призывал его к повиновению.

— Утром вас выпустят, — со вздохом продолжал Тайри. — Начальник полиции мне друг, это он сказал… И чтоб отсюда прямым ходом ко мне в контору, Пуп, ясно?

— Да, пап. А мама как?

— Мама ничего. Учти, судья отдаст тебя мне на поруки.

— То есть освободят условно?

— Вот именно. С этого дня ты делаешь, что скажу я, — огласил Тайри новый закон. — Мама тебе больше не указ. Ты подчиняешься мне. Это тоже сказал начальник.

— Понятно, папа, — прошептал Рыбий Пуп, серьезно кивнув головой.

На душе у него было смутно, в ней, точно встречные течения, столкнулись благодарность и поруганное достоинство. Он стыдился этого объятого страхом человека, который был ему отцом, и, однако, этот перепуганный человек спасал его, старался вызволить его из беды.

— Пора, Тайри, время кончилось, — послышался от двери голос белого.

— Счастливо, сын. — Тайри поспешно встал и пошел к выходу. В дверях он низко поклонился: — Премного благодарен вам, начальник.

Дверь захлопнулась, и Тони шепнул весело:

— Вот и прощай каталажка, а, друг?

— Ага, — без воодушевления сказал Рыбий Пуп.

— Ты что, не рад, Пуп? — Тони вскинул на него глаза.

— А? Нет, почему, — промямлил Рыбий Пуп.

Один на свете, вот оно что. Нет у него по-настоящему отца!

— Все, брат, я теперь закаялся швыряться глиной, — сказал, качая головой, Тони.

Когда-нибудь отец умрет и, сталкиваясь с белыми, ему придется действовать по собственному разумению. Даже подумать жутко. Что же тогда делать?.. Нет-нет, ни к чему сейчас такие мысли, все равно он не представляет себе, как с ними еще разговаривать, если не на языке насилия, а это отвратительно…

Из отдаления по тюрьме разнесся металлический удар гонга. Дверь камеры открыл полицейский:

— Слышь, ниггеры. По койкам!

Они вышли, один впереди, другой — за ним, и через полчаса лежали в темноте, устало вытянувшись на жестких койках. Тони быстро захрапел, но Рыбий Пуп, не смыкая глаз, по-прежнему предавался раздумью. Что нужно, чтобы белые тебя не трогали? Деньги? По крайней мере, это всегда твердит Тайри. Разве не потому Тайри так быстро открыли доступ в тюрьму, что у него есть деньги. Разве не потому, что у него есть деньги, староста сдержал обещание и позвонил ему. И уж конечно, если бы полиции с самого начала было известно, что он сын Тайри, над ним не стали бы измываться и угрожать, что кастрируют. Но если Тайри при небольших деньгах сумел внушить к себе некоторое уважение, не значит ли это, что при больших деньгах можно добиться настоящего почета? Сколько же для этого требуется денег?.. И Рыбий Пуп погрузился в беспокойное забытье, полное явственных, но непрочных сновидений.

Наутро лысый староста принес им по чашке остывшего кофе без сахара, по миске жидкой овсяной каши, по тарелке черно-сливового компота и велел не засиживаться за едой.

— Я знал, что сынка у Тайри прозвали «Пуп», — довольный собой, приговаривал он тягуче. — Оттого я и спросил, как тебя кличут. Ну как, свиделись с папашей, нет?

— Да. Он приходил.

— То-то, я так и знал. Уж Тайри подмажет, где надо, — ухмыляясь, разглагольствовал староста.

Он провел их по коридору к высокой, настежь открытой двери, на которой висела золоченая табличка:

СУД ПО ДЕЛАМ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ

Стараясь не отставать от Тони, Рыбий Пуп вошел в переполненный зал, где к нему с жадным вниманием были со всех сторон обращены белые лица; в воздухе стоял гул голосов. Он съежился, не зная, с какой стороны ждать опасности. Впереди, на обнесенном перилами возвышении, сидел за столом, похожим на кафедру проповедника, высокий черноволосый мужчина в роговых очках — Рыбий Пуп сразу догадался, что этот четырехглазый и есть судья. Под конвоем старосты и белого полицейского они с Тони остановились у входа. Судья ударил по столу молотком и произнес:

— Тишина!

Он начал что-то говорить громким голосом, и Рыбий Пуп услышал свою фамилию:

— …Рекс Таккер, против Роберта Винсона и Антони Дженкинс, также против Роберта Винсона… Обвиняются в нарушении границ частного владения… Задержаны полицейскими Клемом Джонсоном и Верноном Хейлом…

— Вас вызывают, — шепнул им староста. — Подойдите.

Рыбий Пуп и Тони подошли к перилам, за которыми сидел очкастый судья. По правую и левую руку от него стояли другие белые и о чем-то вполголоса совещались.

— Это задержанные?

— Да, ваша честь, — ответил один из белых.

За спиной судьи виднелся высокий шест, с которого огромным полотнищем ниспадал государственный флаг Америки, ветерок из полуоткрытого окна шевелил его тяжелые складки, и Рыбий Пуп вспомнил, как каждый раз, когда он лишался чувств, задергивалась у него перед глазами широкая черная завеса… Нет-нет, ему сейчас ни за что нельзя терять сознание. Над мягко колышущимся полотнищем сидел, раскрыв крылья, длинноклювый золотой орел, из-под его когтей зигзагами выметнулись стрелы молний. Казалось, что сверкающая птица вот-вот сорвется прямо на него и примется выклевывать ему глаза острым клювом. Его обуял неописуемый ужас, появилось ощущение, будто все это с ним происходит в страшном сне.

— На этот раз я отпущу вас, молодые люди, но если что-нибудь подобное повторится, вас ждет колония для несовершеннолетних преступников. Суд передает вас на поруки родителям, — объявил судья.

Рыбий Пуп стоял, не зная, верить тому, что он слышит или нет. К ним наклонился полицейский.

— Все. Выкатывайтесь.

— Видали? Отпустил. — Староста, ухмыляясь, взял их обоих за плечи, вывел за дверь и проводил немного по широкому коридору. — Вот так прямиком и выйдете на улицу, — сказал он, показывая им дорогу. — Передашь от меня Тайри, чтобы всыпал тебе покрепче.

— Хорошо. — Рыбий Пуп заставил себя улыбнуться.

С виноватым чувством он прошел с Тони по широкому вестибюлю, и от этого пышного великолепия его подавленность только усилилась. Через минуту они неуверенно ступили на освещенный утренним солнцем тротуар. Меньше суток просидел Рыбий Пуп в заключении, а казалось — миллионы лет. Мир выглядел иначе, хоть он не мог бы объяснить почему. Мир повернулся к нему новой стороной — такому миру уж никогда нельзя вполне довериться. И тут он понял, отчего ему не по себе — кругом было чересчур много белых лиц, их присутствие словно обязывало его к чему-то, только он не знал к чему. То ли сейчас склониться в поклоне, то ли бежать или же разразиться бранью, а может быть, просто держаться как ни в чем не бывало? Он не знал, как быть, и оттого томился, чувствовал себя не в своей тарелке. Скорей бы к себе, в Черный пояс! Да, кстати, — ведь туда есть окольная дорога вдоль окраины, на ней не попадаются белые лица, не то что в центре города.

— Слушай, пошли по Буллокс-роуд, — предложил он.

Тони сделал большие глаза, что-то подергивалось у него на лице.

— Давай, — понимающе протянул он. — Ясное дело. Думаешь, мне самому здесь по душе…

Они шли молча, быстро, но не слишком, чтобы не привлекать к себе внимания — правда, когда не видно было других пешеходов, они почти бежали, однако, едва завидев белые лица, каждый раз непроизвольно замедляли шаг и двигались вразвалочку. Сам того не сознавая, Рыбий Пуп быстро усваивал науку притворяться, которую так хорошо постиг его отец.

Выйдя на шоссе, которое тянулось вдоль опушки густого леса, они пошли тише, расслабились. Небо над головой стало обычным синим небом, пламенеющий на нем светозарный круг сделался просто солнцем, знакомым с рождения.

— Подлюги они, эти белые! — неожиданно всхлипнул Тони.

— Ух, ненавижу их, — выдавил сквозь стиснутые зубы Рыбий Пуп. — Люди, называется. Ведут себя, как будто весь мир ихняя собственность.

— А папа говорит: весь мир — божий.

— Ага, только хозяева в нем — белые, — зло сказал Рыбий Пуп.

Отведя душу, они опять зашагали в молчании, пока не дошли до развилки. Тут они задержались. Расставаться не хотелось, порознь они уже не могли делить друг с другом то, что им выпало испытать. Они постояли в растерянности, озираясь по сторонам.

— Ну что? До скорого, так? — небрежно проговорил Тони.

— Ага. Пока, — рассеянно отозвался Рыбий Пуп.

Но после этого они не тронулись с места, все так же избегая смотреть друг другу в лицо. Тони поднял с обочины камешек и, не целясь, швырнул на заросшую травой поляну.

— Слушай, — шепотом начал он.

— М-м?

— Я не хочу, чтобы люди знали, как я там разревелся в камере. — Он отвернулся и с остервенением поддал ногой еще один камень.

Этого только и ждал Рыбий Пуп, теперь нужно было договориться сохранить в тайне то, что им обоим пришлось перенести и чего не дано было понять. Их гнев на белых людей готов был, как ртутный столбик в термометре, подскочить на одно деление и обратиться в гнев на себя. Горько было сносить позор на глазах у белых, но еще горше было бы сносить его на глазах у своих.

— Если наши узнают, что со мной и с тобой было, нас засмеют к чертям, — страстно поддержал его Рыбий Пуп.

— Верно. Но только знать-то им не обязательно, — веско сказал Тони.

Он устремил взгляд к далекому горизонту; Рыбий Пуп хмуро смотрел в сторону леса. Им предстояло решить еще кое-что, но как было к этому подступиться? Тони вдруг обернулся и тронул приятеля за плечо.

— Обещаешь, что не будешь рассказывать, как я разревелся? — Его глаза глядели мягко, просительно.

— А ты никому не сболтнешь, что я потерял сознание? — Рыбий Пуп почувствовал, что у него навернулись слезы.

— Что ты, никогда! — с жаром уверил его Тони.

— То есть все останется между нами, так?

— Ты ничего не скажешь, и я ничего не скажу, — изложил Тони условие договора, содержащее, впрочем, намек на возмездие в случае, если оно будет нарушено.

— Нет… Я-то слова не пророню, — пообещал Рыбий Пуп. — Я без того не знаю, куда деваться со стыда!

— Я тоже, — пробормотал Тони.

Но и теперь они не посмотрели друг на друга. Оба испытывали большое облегчение, но неловкость почему-то не проходила.

— Ну, будь, — внезапно сказал Тони.

— Всего, — отозвался тихо Рыбий Пуп.

Тони зашагал по дороге, дошел до поворота, оглянулся, помахал ему. Рыбий Пуп с кривой усмешкой помахал в ответ.

— Хоть бы правда не растрепал, чертов сын, — проворчал Рыбий Пуп, ныряя в лес и с блаженством погружаясь в его тенистый, сумрачный покой.

Он шел, похрустывая валежником, предчувствуя, что впереди, быть может, его ждет еще и не такой позор, холодея при мысли о том, как встретится теперь с отцом и матерью, с друзьями. Эх, убежать бы куда-нибудь, где его никто не знает, где его примут, как человека, который не запуган, человека, который не провел ночь в тюрьме! Такая мысль пришла ему в голову впервые, и ему стало страшно от нее.

Внезапно он встрепенулся, услышав странный звук, и замер на месте.

— Что это? — сказал он вслух.

Из чащи леса долетело тоскливое тявканье.

— Да это собака! — воскликнул он, прислушиваясь. — Больная, видно, или еще что…

Не разбирая пути, он поспешил на звук. Спустя немного остановился. Да, вроде вон там, за густым кустарником. Он раздвинул высокую траву и напролом кинулся вперед.

— Ой, Господи…

Под деревом, прерывисто дыша, то тявкая, то скуля, корчилась большая рыжая собака.

— Песик, — с невольной нежностью позвал Рыбий Пуп.

Собака открыла глаза и, подняв голову, с радостным лаем завиляла хвостом. Рыбий Пуп осторожно подошел ближе. Может быть, бешеная? Э, да она покалечена.

— Похоже, машина наехала, — сказал он сквозь зубы.

На голове у пса видна была большая рана, спина как-то криво изогнулась. Рыбий Пуп наклонился — так и есть, перебита. Ясно, сшибло машиной, досюда дополз, а дальше не хватило сил. Рыбий Пуп протянул руку, и собака с жадностью стала лизать ее, поскуливая, ища утешения.

— Плохи твои дела, собачка, — сочувственно вздохнул он.

Что же делать? Чей это пес? Вдруг его пробрала дрожь — ведь он же только вышел из тюрьмы, его же судили за то, что он без спроса забрался на чужую землю… Надо уходить. Он встал. Пес тявкнул и завилял хвостом. Рыбий Пуп медлил. Нет, невозможно так бросить раненое животное. Он снова нагнулся над собакой — да, ошибки быть не может, спина перебита. Решимость вырвала у него из груди жалобный возглас:

— Ведь должен я что-то сделать… Надо добить, чтобы не мучилась.

Он посмотрел, не валяется ли где-нибудь рядом большой и толстый сук, чтобы ударить — и конец. Что-то не видно. Он удрученно побрел в лес, шаря глазами по земле. Подвернулся обломок кирпича — нет, не годится, маловат. А вот пустая бутылка из-под виски. Это подходяще, если разбить бутылку тем кирпичом, пожалуй, можно прирезать пса острым осколком стекла… Он подобрал кусок кирпича и хватил им по бутылке, потом осмотрел зазубренный край стекла, уцелевшего под горлышком, в одном месте край был плоский, ровный, острый, не хуже, чем лезвие ножа.

Он вернулся к собаке; она скулила, он видел, как у нее от нестерпимой муки соловеют глаза. Опять он нагнулся, и опять собака лизнула ему руку. Боже ты мой, неужели у него хватит духу? Есть только один верный способ — перерезать горло, но как сунешься, ведь пес может искусать его. Если только левой рукой зажать морду, а в правую взять осколок стекла и полоснуть по шее. Он постоял, нерешительно переступая с ноги на ногу. По собачьему туловищу прошла судорога боли, язык ее не переставая, ласково лизал его пальцы. Прикончить? Или оставить здесь на бесконечные страдания?.. На лбу у него выступила испарина. Он виновато оглянулся через плечо и снова посмотрел на подергивающегося пса. Нет, надо решаться.

Пальцы его правой руки сжали горлышко разбитой бутылки; на неровных зазубринах стекла бессчетными радужными иголочками заискрилось солнце. Вдалеке раздался протяжный заунывный зов фабричного гудка, и Рыбий Пуп поднял голову — двенадцать часов. В солнечной вышине светло и чисто заливалась щемящей песенкой какая-то птичка. Изнывая от жалости, он посмотрел, как доверчиво лижет его черную кожу розовый шершавый язык. Твердо взяться за острую морду, стиснуть покрепче, чтобы не открылась пасть и его не цапнули собачьи клыки, изо всей силы всадить в мохнатое горло (ишь, как дышит) плоское стеклянное острие — и все. Пес перестал скулить, разинул пасть и, тяжело дыша от жары, свесил поблескивающий слюною язык наружу. Нет, рука не поднимается добить, не хватит его на это… Рыбий Пуп передернулся и распрямил спину.

Пес опять заскулил от боли, и Рыбий Пуп прикусил губу. Позвать бы сюда кого-нибудь… Но нельзя, вдруг опять заберут, ведь он зашел на чужую землю. А не прикончить — кто знает, сколько еще часов пес проваляется тут под нещадно палящим солнцем, медленно издыхая в мучениях. И воды нет ни капли, хоть напоить бы его. Он потрепал собаку по голове, понимая, что нужно либо сейчас же умертвить ее, либо уходить. Слушать дальше душераздирающее тявканье было невтерпеж. Рядом вспорхнула лимонно-желтая бабочка и, колеблясь в воздухе, неторопливо закружила над живой изгородью из дикорастущих кустов; Рыбий Пуп рассеянно провожал ее глазами, пока она не скрылась из виду. По прямой, не сворачивая ни вправо, ни влево, с гудением пролетел шмель. Жужжа, снизилась кругами большая трупная муха и уселась на краешке собачьего глаза; пес тряхнул головой, напрасно силясь пошевелить передней лапой.

— Лапы отнялись, — прошептал Рыбий Пуп, смахнув муху.

Шероховатый язык снова лизнул его кожу, казалось, что от прикосновения к человеку собаке легче, она даже слабо завиляла хвостом.

— Ох и любил тебя кто-то, псина.

Не раздумывая больше, он нежно накрыл левой ладонью глаза и морду, и собака спокойно позволила ему это, и он понял, что она привыкла доверять своему хозяину или хозяйке. Несколько секунд пес лежал спокойно, потом легонько попробовал высвободить голову. Сейчас упустишь мгновение — и кончено, считай, что ничего не вышло. Непроизвольно зажав собаке крепче глаза и морду, Рыбий Пуп отвел ей голову назад так, что низ шеи — то место, в котором билось дыхание, — оказался на виду, не защищенный ничем, кроме блестящей рыжей шерсти. Рыбий Пуп напряг до предела мускулы, занес правую руку повыше и, скрипнув зубами, опустил острый, как бритва, край стекла псу на горло. Толчок — и искрящийся осколок вошел в собачью плоть. Рыбий Пуп не предполагал, что это будет так просто: пес лишь слегка всколыхнулся, в глубине его глотки возник и оборвался приглушенный вой, и, окропив ему на лету левую руку горячей влагой, на солнце выметнулась тонкая упругая струйка яркой крови. Он вогнал осколок глубже, по самое горлышко, и дыхание у пса перешло в короткие, постепенно все более редкие хрипы. Шея окостенела, и Рыбий Пуп отнял руку. На долю секунды коричневые собачьи глаза расширились, заблестели, округлились, но тотчас остекленели, прикрылись медленно, превратились в тусклые холодные щелки.

Рыбий Пуп с шумом выпустил из легких воздух и, присев на корточки, смотрел, как из алой скважины хлыщет кровь — выплескивается неровными толчками и, блестя, сочится на сухую землю, орошая подножия былинок.

— Видно, я вену перерезал.

Он горестно нахохлился над собакой, с одной только надеждой — чтобы поскорее наступила смерть. Неожиданно, необъяснимо четыре мохнатые лапы ожили, беспорядочно задвигались сами по себе, понемногу сгибаясь в суставах, и обмякли, повисли неподвижно. Пес перекатился на спину; с одного бока, подтекая под туловище, образовалась лужица жидкого багрянца, набухла и растеклась по земле, затопляя корни травинок так, что оставались торчать только зеленые кончики, — загустела алым озерком, питаемым из рассеченной собачьей глотки.

Со стороны невидимого шоссе было слышно, как время от времени по асфальту со свистом проносятся машины, и Рыбий Пуп склонил набок голову, не в силах оторваться от скорбного зрелища или выпустить горлышко бутылки, как будто приросшее к его пальцам. По мере того как собаку покидала жизнь, его напряжение спадало, пальцы, впившиеся в осколок стекла, расслабились, и его в первый раз за этот день потянуло курить. Грудь собаки расширилась, шерсть на ней поднялась дыбом, по туловищу от головы до хвоста пробежала дрожь, кончик розового языка безжизненно свесился из-за белых кривых зубов, еще одна длинная судорога — и Рыбий Пуп понял, что мученичеству пса наступил конец.

Он стал на колени; по какому-то сходству эта смерть связалась у него в сознании с другой, далекой, но неизгладимой, с другим мученическим концом, напомнив ему, как в ту страшную ночь лежало на деревянном столе отцовской похоронной конторы в желтом сверкании обнаженной электрической лампочки тело убитого белыми Криса. Рыбий Пуп стоял, преклонив колени перед осязаемой явью смерти, пытаясь найти способ примириться с нею, найти условия, на которых ее можно принять. Отец предал земле истерзанное тело Криса, сказав, что хоронит черную мечту, «черный сон, которому не сбыться вовеки»… Рыбий Пуп был сейчас чужд трепета или страха, им владела лишь острая пытливость, рассудочная и неподвластная чувству.

Он осмотрел труп собаки, как будто стараясь разгадать некую тайну, скрытую внутри. Затем склонился над ним и неожиданно для себя стал проделывать то же, что в ту ночь делал над трупом убитого Криса доктор Брус… Крепко придерживая собачью голову левой рукой на поросшей травою земле, он вонзил осколок под то место, где сходятся ребра, и сделал вдоль живота прямой надрез посередине, уверенно рассекая шерсть и кожу, добираясь до белой жировой прослойки, до мышц. Потом еще раз занес свой скальпель, терпеливо провел стеклом по кровавой линии надреза, погружая зазубренный конец глубже, и мускульная стенка живота раздалась, обнажая внутренние органы, сейчас залитые кровью.

Рыбий Пуп подался вперед, разглядывая без ужаса, без сострадания сердце, легкие, желудок, печень и изжелта-белые, точно слоновая кость, извилистые кишки. Переложив скальпель в левую руку, он запустил правую в окровавленную полость, бережно отделил органы друг от друга, вынул их по одному и аккуратно разложил на траве. Выпотрошив собачьи останки, он выпрямился, равнодушно огляделся вокруг, небрежным движением зашвырнул мокрый скальпель в густой бурьян и, наклонясь, принялся тщательно вытирать липкие руки пучками травы, с усердием отскребая от следов крови ладони и пальцы, пока не отчистил их досуха.

— Вот что они сделали с Крисом, — сказал он вслух, возвещая о свершившемся откровении.

Он осуществил свое открытие сам, вобрал в себя, как проглоченную фотографию белой женщины, утвердил его в себе. Если теперь на него насядут белые, он будет знать, что такое смерть, и он недаром предвосхитил ее, лишаясь чувств, когда они угрожали его кастрировать. В нем жила определенная потребность — теперь она удовлетворена; он был исполнен немого и трепетного смирения. Отныне он хоть сможет жить в ладу с самим собой, мир белых лиц не властен больше застигнуть его врасплох.

Он повернулся и, не оглядываясь на разнятые, разбросанные под нещадным солнцем собачьи останки, зашагал через лес. В нем не было гордости или высокомерия — он видел худшее и знал, что способен выдержать его, если придется, способен идти вперед, добровольно подчинив себя необходимости встретить и вынести то, что ему предназначено.

Он шел к горбатому мостику, перекинутому через кювет, и, петляя по крутой тропинке, ведущей к нему, видел, как чиркают мимо, блестя на солнце, крыши машин. Вдруг он приостановился, недоуменно озираясь по сторонам.

Почудилось или нет? Второй раз какие-то непонятные звуки слышались в лесу, только теперь сразу стало ясно, что это человек. Мужской голос звал отчаянно:

— Э-эй, парень… Па-арень!

Рыбий Пуп пригнулся, вглядываясь, но за путаницей древесных стволов и листвы ничего не было видно.

— Сюда! С-сюда, парень! Иди сюда-а! — Голос захлебывался, задыхался.

Рыбий Пуп нерешительно спустился на несколько шагов в том направлении, откуда неслись призывы. Так и есть… Господи, это еще что? Он опасливо продвинулся чуть дальше и увидел, что впереди лежит на боку разбитый «олдсмобил»: капот искорежен, от переднего стекла почти ничего не осталось. Он сбежал по тропинке и, разинув рот, уставился на опрокинутую машину. Из-под помятой дверцы высовывалось белое лицо, покрытое кровью.

— П-помоги… — выговорил перекошенный рот.

Дрожа от волнения, Рыбий Пуп подбежал и остановился футах в десяти.

— Д-давит на плечи, ты н-не п-приподнимешь эту штуку? — попросил мужчина. — Подойди б-ближе.

Нельзя было без содрогания видеть это перекошенное от боли лицо. Рыбий Пуп подбежал к разбитой машине и осмотрел ее. Да, скверно. Из правой руки пострадавшего ручьем струилась кровь, наверное, разорвана артерия.

— Б-быстрее… Слабость… Много к-крови потерял, черт… Дверцу п-приподними… — Было заметно, что мужчину покидают силы.

— Счас, сэр, — машинально ответил Рыбий Пуп.

У мужчины между лопатками прочно засела ручка автомобильной дверцы, а на дверцу всей тяжестью давил сверху корпус машины. Надо первым делом попробовать приподнять эту дверцу, ему будет не так больно, потом выбежать на шоссе, остановить машину, попросить, чтобы пособили… Рыбий Пуп нагнулся и дернул на себя край смятой дверцы.

— Скорей, н-ниггер, т-так твою…

Рыбий Пуп поперхнулся и застыл; глаза у него сузились.

— Ну, нет, сэр, — выдохнул он и отступил на шаг.

— Д-давай, ну! — приказал мужчина. — М-можешь ведь… Спина раскалывается…

Теперь Рыбий Пуп был собран и холоден. Этот страдалец — белый, он сказал ему — ниггер! Он чуть было не кинулся тут же бежать, только жалость да совесть удержали его на месте.

— Очень больно, да? — тихо спросил он.

— П-проклятье! Помоги, н-ниггер, хватит болт-тать… — Голос замолк; голова мужчины бессильно поникла.

Рыбий Пуп стоял, не зная, на что решиться. Подавив смятение, он опять шагнул к пострадавшему, медленно поднял руку. Голова у мужчины вяло свесилась набок, глаза были закрыты. Прошла долгая минута. Рыбий Пуп увидел, как серые глаза открылись, посмотрели на него, и мужчина неуловимым движением выбросил вперед правую руку, пытаясь ухватить его за лодыжку белыми пальцами.

— Нет! — Рыбий Пуп, дрожа, отскочил.

Белые пальцы яростно зарылись в обагренную кровью траву, вырвали ком земли, слабо бросили туда, где стоял Рыбий Пуп. Не долетев до его ноги, ком упал.

— Нет-нет! — покачал головой Рыбий Пуп.

Мужчина сокрушенно впился в него глазами.

— Извини… Я н-не обижу… Это от боли помутилось в голове… — Захлебывающийся голос прервался глубоким вздохом. — Сходи позови на п-помощь… — Мужчина тяжело задышал, его голос неожиданно окреп. — Побоялся наехать на собаку… Н-не знаю, возможно, сшиб… Потерял управление… Врезался в мостик, п-перевернуло, занесло сюда… Все из-за паршивой с-собаки… — Слова замерли у него в горле.

Не сводя с белого глаз, Рыбий Пуп попятился к тропинке и, поднявшись на несколько ярдов, остановился.

— Н-не уходи, п-парень… Не б-бойся, я н-не хотел…

Рыбий Пуп взбирался по тропинке, пока голос белого не затих в отдалении. Он уже понимал, почему этот человек никого не дозвался — его не было слышно с шоссе. Теперь ему стала ясна вся картина: пса, которого он только что прикончил из сострадания, сшиб этот белый. Сбив собаку, машина вильнула к обочине и сорвалась с крутой насыпи, пригвоздив водителя к земле. С того места, где он стоит, видны крыши проезжающих мимо автомобилей, а если перевести взгляд на полдюйма в сторону, будет виден и незадачливый водитель. Так, сейчас он остановит машину, на которой будут ехать белые, и скажет, что здесь потерпел аварию другой белый и лежит вон там, истекает кровью… Исполнит, что от него требуется, и пойдет домой. Он вышел на шоссе и остановился. По другой стороне потоком шли машины, но он со страху не мог заставить себя ни крикнуть, ни помахать рукой. Ага, вот одна несется прямо на него. Машина сама сбавила ход, и вдруг Рыбий Пуп перестал соображать, что происходит и куда ему податься. Это была полицейская машина! Скрипнув покрышками, машина остановилась радом, и на него в упор взглянул человек, который совсем недавно целился ему ножом в пах.

— Нет, ты посмотри! Никак опять наш обморочный! — Клем выхватил из кармана нож, щелкнул пружиной и угрожающе помахал у него перед носом сверкающим лезвием. — Ну, артист, не будь ты сынок Тайри, я бы тебя прямо сейчас охолостил ко всем чертям! Какого дьявола ты тут делаешь? По-моему, судья тебе велел идти домой!

Действительность распадалась у него на глазах, перед ним открывались непохожие друг на друга миры, и ни одному из них нельзя было довериться.

— Да, сэр, — прошептал он.

— Вот и пошевеливайся! Проваливай с глаз долой, ниггер, а то дождешься моего ножа!

— Да, сэр!

Мир простерся перед ним плоской равниной, и только этот зримый мир оставался в поле его зрения, все прочее отодвинулось и исчезло. Рыбий Пуп сосредоточенно зашагал по нагретой щебенке, все ускоряя шаг, не смея глядеть по сторонам. Первые мгновения полицейская машина шла вровень с ним, краем глаза он видел брюзгливое лицо Клема. Послышался взрыв смеха, взревел мотор, машина рванулась, взлетела на подъем и, нырнув под горку, скрылась в зыбком мерцании зноя. Образ белого человека, умирающего под разбитой машиной, таял, отступал — это было неважно. Важно было добраться домой, туда, где не грозит опасность. Он сам не заметил, как пустился бежать, и бежал, не останавливаясь, покуда не потянулись улицы Черного пояса. К тому времени он и думать забыл, что бросил белого умирать под искореженной машиной, и никогда после не верил, что видел эту картину на самом деле. Страх вытравил из него сознание, что это явь, он ни разу никому не заикнулся про этот случай. Безумный страх превратил образ умирающего в бесплотный обрывок бредового видения, вывел его за пределы памяти и там схоронил.

Он опять пошел шагом; мир у него перед глазами расплывался от слез. Внутренний голос кричал, звал: Папа! Папа!

— Я ничего не сделал… — сказал он вслух. — Почему они так со мной? Разве моя вина, что я черный?.. — У него вырвалось рыдание. — Если я всегда буду виноват из-за того, что я черный, я тогда не хочу быть черным…

Возле дороги лежало старое бревно; Рыбий Пуп подошел и опустился на него. Послышались чьи-то шаги, он оглянулся — шел черный мужчина. Он спрятал лицо, устыдясь своих слез. Так он сидел, пока его мир не принял вновь отчетливый образ, не сделался явью, пока не улеглась буря в его душе, не высохли слезы. Тогда он встал и пошел дальше. Впереди виднелась бакалейная лавка, и у него засосало в животе от голода. Он нашарил в кармане десять центов, купил булку и побрел по солнцу, отщипывая корочку, смакуя ее, примиренно поглядывая то на небо, то на деревья, то на пыльную дорогу, ощущая, как тело делается опять послушным, своим.

XV

Он издали заметил, что Тайри дожидается его на ступеньках своего похоронного заведения на Дуглас-стрит. Его лицо осветила белозубая улыбка, и он устремился навстречу сыну. Рыбий Пуп бросил обкусанную булку и поджался, подбирая угрюмо опущенные углы губ. Рассудок говорил, что отца следует любить и почитать, но разве это отец, это одна насмешка, разве таким подобает быть отцу? Сейчас-то он хорохорится, как петух на заборе, а там, в тюрьме, был смирней ягненка.

— Пуп! — Отец обнял его. — А уж я беспокоился…

— Привет, пап, — он старался, чтобы его голос звучал обрадованно.

— У тебя все ладно, сын? — Тайри крепче прижал его к себе. — Уж больше часа прошло, как тебя выпустили…

— Да прогулялся немного, — с запинкой сказал Рыбий Пуп, видя и не видя собаку, издыхающую в лесу, искалеченного белого.

— Я сказал начальнику, чтоб не посылал тебя на полицейской машине, — объяснил Тайри. — Незачем здешнему дурачью видеть, что ты якшаешься с полицейскими. Разговоров потом не оберешься.

— А-a, — сказал Рыбий Пуп. Он отвел глаза, собираясь спросить, на каких условиях его отпустили. — Что…

— Я так и знал, черт побери, что тебя сегодня выпустят, — заглушил его Тайри, важно кивая головой. — Чего я тебе говорил, а?

— Да, пап, — буркнул Рыбий Пуп, подавляя неприязнь. — А что значит…

— Видишь, Пуп, эти белые поганцы меня уважают, — опять перебил его Тайри неестественно тонким голосом, кладя ему руку на плечи. — Я с ними, блажными, умею обходиться. — Чем больше чувства вкладывал Тайри в свой надтреснутый тенорок, тем меньше в нем оставалось искренности. — Я эту белую нечисть изучил до таких тонкостей, какие им самим неизвестны. Нету такого, чего бы я от них не добился при старании. Ты только слушай родного папу, сынок, и никогда с тобой ничего не приключится. Я все знаю, — уж что-что, а это я знаю! — Он рассыпался дробным и безрадостным смехом.

Пресмыкаешься ты перед белыми без стыда и совести, с унынием подумал Рыбий Пуп, и будешь пресмыкаться до тех пор, пока это окупается.

— Я тебя научу, как это белое барахло обводить вокруг пальца, — продолжал Тайри, поднимаясь вместе с ним по ступеням. — Ты только нос не вешай из-за того, что ночку переночевал в тюрьме. Эка важность, не ты первый, не ты последний, и никто еще от этого хуже не стал. — Тайри опять покатал по горлу беспричинный смешок. — Ты не ел сегодня?

— Неохота мне, — угрюмо процедил Рыбий Пуп.

— Да не тужи ты, сынок, из-за этих белых, — понимающе убеждал его Тайри.

Рыбий Пуп не знал, что сказать. Он готовился к выволочке и наставлениям за глиняное побоище, а его вместо этого встречают притворным смехом и нарочитым бахвальством. От него не могло укрыться, что Тайри озабочен не тем, что с ним произошло, — Тайри заглаживал перед ним свое собственное раболепство. Ему, испытавшему чувство вины перед белыми, было нетрудно распознать в Тайри чувство вины перед ним.

— Нам с тобой есть о чем потолковать, сынок, и чего обмозговать, — выплескивалась на крыльцо отцовская самонадеянность.

В затененной шторами конторе было прохладно. Рыбий Пуп остановил пристальный взгляд на серебристо-сером гробу, который красовался в витрине. Не все еще черные сны похоронены, с горечью думал он. Есть и такие, что вроде бы живут и ходят по земле, только и они все равно мертвые. Самое дикое, что Тайри даже не догадывался, как он чудовищно непристоен. Показать бы ему, каким его видит сын. Да нет. Нехорошо…

— Садись, Пуп. — Тайри достал из ящика бутылку, поднес к губам и запрокинул голову. Потом прочистил горло и с большой внушительностью начал: — Что с тобой вышло, невелика беда. Главное, ты сейчас со мной, целый и невредимый. Мама твоя с ума сходила, ну я сказал ей, что ты не маленький, можешь сам о себе позаботиться, как бы там ни повернулось. А как же иначе, на то ты моей породы, Тайри приводишься сыном, не кому-нибудь, а Тайри смекает, что к чему. — Самодовольная ухмылка. — Как позвонил мне старый Моуз, расконвоированный, что тебя забрали, так я сразу начал действовать. Не прошло и десяти минут, я уж был в муниципалитете и разговаривал с полицейским начальником. Сейчас ты, сын, успокойся и расскажи начистоту, не торопясь, чем вы там занимались с ребятами. Здесь с тобой не мама и не учитель, — здесь твой отец, сынок, единственный на свете человек, которому ты можешь доверять, такой человек, каким ты сам станешь когда-нибудь. Ну так чего же вы там выкинули?

Глядя в пол, Рыбий Пуп рассказал, как мать дала ему оплеуху, как они с ребятами затеяли глиняное сражение, как их забрали в полицию, но, когда дошло до обморока в полицейской машине, он замялся и, не найдя подходящих слов, пропустил эту подробность. Не упомянул он и о том, как полицейский угрожал ему ножом в камере и он, к восторгу присутствующих, дважды потерял сознание. Он умолчал о том, как прирезал изувеченную собаку и произвел вскрытие, чутье подсказывало, что Тайри никогда этого не поймет, ведь он и сам этого не понимал. И разумеется, ни за что на свете Рыбий Пуп не мог бы никому объяснить, зачем таскал при себе в бумажнике фотографию улыбающейся белой женщины и откуда взялась такая острая надобность ее уничтожать, что он проглотил клочок газеты в полицейском автомобиле. И ни разу за все время, что он рассказывал, ему не вспомнился белый человек, умирающий под разбитой машиной.

— Вот и все, папа, — с тоскливым ощущением своего одиночества завершил он полную недомолвок повесть.

Тайри поставил на стол бутылку виски и, откинув голову назад, расхохотался.

— Елки зеленые, сынок, вот это история! Эх, красота! Мне бы сейчас молодость, уж я бы не отстал от тебя и твоих товарищей. И мы, бывало, мальчишками то же самое вытворяли сдуру. Глиняные бои… — Он мечтательно вслушался в звучание этих слов. — А знаешь, я рад, что так получилось. По крайней мере ты повидал кое-что… Я бы тебя до второго пришествия вразумлял, и все без толку. А теперь ты сам умный. Так вот: с сегодняшнего дня ты будешь при мне. Из школы — никуда, прямо ко мне в контору…

— Как, пап? Сюда? — удивленно спросил Рыбий Пуп.

— Да-да, сюда, — веско сказал Тайри. — И здесь будешь учить уроки. Теперь смотреть за тобой буду я. А с мамой ты того, полегче. Не перечь ей, чего скажет, отвечай «да», и все, ясно? С женщинами, Пуп, нельзя иначе. С ними спорить — только зря терять время. До них просто не доходит кое-что. Я-то понимаю, у тебя сейчас подошел такой возраст, когда в тебе чересчур много бродит соков, ты и не знаешь, куда девать силу. Я тебя научу, что делать и как, чтобы все было правильно. Наука нехитрая, Пуп. — Тайри хмыкнул. — И насчет этих белых недоумков, сын, тоже не беспокойся, мы к ним найдем подход. Белый на футовой линейке увидит одиннадцать дюймов, а наш брат, черный, — целиком всю линейку. Есть один только способ ладить с белыми, Пуп: улыбайся им в рожу, это для них слаще меда, а за спиной у них поступай, как хочешь! Я тебе покажу, как это делается. Я все тебе покажу. Пора тебе вникать и в ремесло мое, да и мало ли во что еще. Тебе про меня ой сколько еще неизвестно, сын.

Поневоле захваченный и не меньше возмущенный жизненными установками Тайри, твердо зная, что они постыдны и непозволительны, Рыбий Пуп хотел бы восстать против них, опровергнуть их, но куда было ему с его ничтожным опытом тягаться с циничной премудростью Тайри.

— Пап, а как это тебя так сразу пустили ко мне в тюрьму на свидание? — печально спросил он, заранее подготавливая себя к тому, что ответ не вызовет у него ничего, кроме презрения.

— Да ты и впрямь набрался ума, сынок, — довольно фыркнул Тайри. — Ты начинаешь задавать вопросы, это хороший признак. Видишь, Кантли, начальник полиции, мне знаком уже двадцать годов. Приятели, можно сказать… Бог свидетель, немало я схоронил черных людей, в которых он всадил пулю. Немало он видел от меня услуг — на черном покойнике живого места нет от его побоев, а я обработаю, и никогда не скажешь по виду, что человека забили до смерти. Пришел я к нему и говорю мирно, по-хорошему, что тебя забрали, и, если он тебя выпустит, ты у меня будешь под строгим присмотром. Ну, он знает, от меня никогда не было неприятностей, не будет и от моего сына. Это было нетрудно, Пуп. В этом городе, сын, мне бы, возможно, и убийство сошло с рук. Надо только знать, как себя вести! А вся хитрость — вот она, Пуп. Для белого главное видеть у черного либо слезы, либо улыбку. Плакать я не умею, не тот человек. Вот я и улыбаюсь и получаю все, что хочу.

— А зачем, папа, им всегда видеть, что мы либо улыбаемся, либо плачем? — дрожащими губами выговорил Рыбий Пуп.

Тайри внимательно и серьезно посмотрел на сына.

— Я тебе отвечу зачем. — Он встал. — Пуп, белые люди боятся нас до смерти, — сказал он, вбивая каждое слово кулаком в ладонь.

— Это почему же, пап?

— Потому, что, если бы нам позволяли половину, чего им позволено, — про все речи нет, — мы одержали бы верх, подмяли их, и белые, черт возьми, это хорошо знают!

— А я хочу, чтобы нам было позволено поровну! — гаркнул Пуп прямо ему в лицо.

Тайри сел, взял бутылку, отпил большой глоток и, поставив ее на стол, в упор поглядел на сына.

— Пуп, в этой стране на каждого черного человека приходится десять белых.

— Значит, мне ничего не остается, кроме как плакать или скалить зубы? А если я не хочу?

— Тише, сынок, — сказал Тайри. — Ты горячишься, потому что не понимаешь. — Тайри вздохнул. — Слушай. Мое ремесло — хоронить черных людей, и половина из них — болваны, которые позабыли, что плетью обуха не перешибешь. Смотри и ты не стань таким.

— Папа, но неужели нет другого пути, как только лить слезы или улыбаться?

В глазах у Тайри мелькнуло затравленное выражение. Он поднялся и прикусил губу.

— Что же, Пуп, может, ты мне расскажешь, что знаешь на этот счет, — сказал он язвительно. — Ну и как ты, интересно, полагаешь победить?

— Когда улыбаются или плачут, это не называется побеждать, — упрямо сказал Рыбий Пуп, багровый от стыда.

Тайри подошел к нему вплотную и негромко, зловеще сказал:

— Похоже, мне с тобой будет трудно, Пуп.

— Как это — «трудно»? Почему, папа? Просто я хочу знать…

— Пуп, ты выбирай. Я тебе прямо говорю — либо ты слушаешь меня, либо поступай, как знаешь. Я тебе не препятствую…

Рыбий Пуп сидел, открыв рот. Тайри давал ему понять, что бросит его перед лицом белой опасности! Тайри указывал, до каких границ простирается его опека, за какими пределами у черного отца кончается власть.

— По-твоему, выходит, белые нас всех перебьют, если мы не будем улыбаться или плакать?

— Снова здорово! — Тайри даже захлебнулся, негодующе воздев руки. — Ты соображаешь, что говоришь? За такими разговорами, парень, — расовая война! Где только ты нахватался этой заразы? Слушай, если ты попадешь в передрягу, как этот Крис, тогда на меня не надейся. Заруби себе это на носу. Тогда старайся не старайся, все равно мне тебя не выручить. А если не выручить, то и стараться нет смысла, прикончат меня с тобой заодно, вот и все.

Рыбий Пуп вновь увидел тюремную камеру, лезвие ножа, направленное ему в пах, черный занавес, застилающий свет перед глазами, глумливые белые лица, заронившие ему в душу искру ужаса, — и понял, что Тайри ничего не может сделать, чтобы такое больше не повторилось. Он уронил голову на грудь и разразился слезами.

— Ты о чем это, сын? — спросил Тайри. Его лицо озарилось догадкой. — А-а, понимаю… Напугали тебя белые в тюрьме, верно? — Тайри обнял сына, сочувственно приговаривая: — Ничего. Нельзя всю жизнь убиваться из-за таких пустяков…

— Но ты ведь сам учил, что надо плакать!..

— Я совсем не про то, и ты это знаешь! — раздраженно бросил Тайри.

В день, когда ему открылось, как жесток бывает мир белых, Рыбий Пуп открыл также, что у него нет отца. Глотая слезы, он думал, что вовсе не плакать хотел бы, и от этого его разбирало еще пуще. Он оплакивал страх и бессилие Тайри, его постыдный трепет, прикрытый деланным смехом, его добровольный отказ от мужского достоинства. Сквозь сумбур ощущений он сознавал, что белым нет и не будет надобности угрожать Тайри тем, чем угрожали ему, — Тайри и без того уже был оскоплен.

— Понятное дело, — приговаривал Тайри, гладя сына по голове. — Напугали, а для тебя это внове. Ничего. Обвыкнешь и перестанешь обращать внимание…

Рыбий Пуп поднял на отца мокрые глаза.

— То есть, если меня белые будут вешать почаще, я, глядишь, и отучусь обижаться, так? — сказал он с плохо скрытой насмешкой.

Тайри моргнул и отступил назад.

— Чего это ты городишь, Пуп? Ты мне брось такие разговоры… Смеяться, что ли, надо мной вздумал?

— Нет, папа. Просто, по-твоему, выходит…

— Замолчи! — крикнул Тайри.

Оборвались последние нити, которые их связывали. Столковаться было уже невозможно, слова утратили для них общий смысл. Тайри посмотрел, как ходят ходуном плечи сына, и глаза у него затуманились.

— Хотелось уберечь тебя от всего этого, Пуп, — тихо сказал он. — Но как убережешь? Это жизнь, сынок. От нее никуда не денешься. И плакать нечего. Надо держаться, на то мы мужчины.

Рыбий Пуп зарыдал с новой силой. Он расставался с отцом, а отец думал, что он расплакался из-за того, что пережил в тюрьме! Он рыдал о том, в чем обманулся, — о том отце, которого не было никогда.

— Будь они прокляты, эти белые! — вдруг вскричал Тайри. — Детей и тех не могут оставить в покое! — Он стиснул плечи сына. — Поубивал бы я их всех, как собак!

Рыбий Пуп вскинул голову и, дрожа от неслыханной дерзости собственных слов, выкрикнул:

— Ты-то? Как бы не так! Ты первый помрешь со страху!

Тайри на миг окаменел, отшатнулся и посмотрел на сына, как бы не веря собственным ушам.

— Что ты сказал, Пуп? А ну повтори!

— Ты боишься, папа! Да, ты тоже боишься? Не меньше меня!

Тайри как-то осел всем телом. Он отвернулся, бесцельно прошелся по комнате, возвратился на прежнее место и посмотрел сыну в лицо потухшими глазами.

— Ты это мне говоришь, сынок?..

Рыбий Пуп уже горько раскаивался. Непомерность обвинения была очевидна, и он дорого дал бы за то, чтобы взять свои слова назад. Да, у него не отец, а жалкое подобие отца, но над таким тем более нет смысла издеваться.

— Прости, папа! Не сердись, пожалуйста!

Тайри подошел к столу и стал спиной к сыну, правая рука у него тряслась, словно у паралитика.

— Дожили, черт возьми, — с глубокой обидой объявил он упавшим голосом. — Моя же плоть и кровь обвиняет меня, что я трус…

— Да нет, папа! — простонал Рыбий Пуп, закрыв глаза. Делать нечего, надо выпрашивать прощение — он вскочил и подбежал к Тайри. Тот грубо оттолкнул его.

— Прочь, с глаз долой!

— Ну прости, папа!

— Молчать, щенок!

Рыбий Пуп прислонился к стене.

Тайри, как слепой, натыкаясь на предметы, заметался из угла в угол.

— Все ясно, — рычал он. — Вижу, придется вышибить из тебя дурь, иначе тебе не сносить головы, это уж точно! Откуда только набрался таких гнилых мыслей? Ты лучше посмотри, парень, чего я добился в жизни! Слышал ты, чтобы я скулил из-за того, что я черный? Нет, врешь! Я мужчина! У меня дело, дом, имущество, у меня деньги в банке… Худо ли я живу?

— Нет, пап, не худо. Безнадежно. — Рыбий Пуп вновь ополчился на отца.

— Господи помилуй, — вздохнул Тайри. — Какая тебя муха укусила? У тебя, парень, каша в голове. Нет, Пуп, я кой-чего добился в жизни, а, между прочим, в школу не ходил, не то что ты. И в бальзамировщики к себе нанимаю ученых людей… Это книжки тебе запорошили мозги, ты им не поддавайся. Боюсь, говоришь? А знаешь ты, сколько я перенес? Сколько вытерпел, пока чего-то добился? Но уж если ты такой умный, елки-палки, живи по-своему. Сам становись на ноги. Я тебя не держу. Уходи! — Тайри уже не помнил себя. — Убирайся! Сию минуту! Ступай прочь!

— Не надо, папа! — Рыбий Пуп опять пожалел о сказанном.

— Нет, надо! УХОДИ!

— Ну, пожалуйста!

— Цыц! Отца обозвать трусом — да ты в своем уме?

— Я не то хотел сказать! Я…

— Кормлю тебя, одеваю, в школе учу, а ты меня все время считаешь за дурака… Пуп, может быть, не стоит мне о тебе заботиться. Может, сиди себе под присмотром у мамы, а там поглядим, чем это обернется. — Его голос поднялся до истошного вопля. — Тебя же убьют, мальчишка!

Рыбий Пуп был раздавлен. Дернуло его укорять отца! Он бросился к Тайри и налетел на увесистую пощечину — из глаз посыпались искры, заломило зубы.

— Так боюсь, стало быть? — еле разжимая рот, спросил Тайри. — А ну, повтори!

Рыбий Пуп вскипел, но всего на мгновение. Он опустился на колени.

— Не надо, папа! Пожалуйста, — проговорил он сквозь слезы.

— Тогда возьми обратно, что сказал, — потребовал Тайри.

— Беру, пап. Прости меня!

— Ах ты, сопляк паршивый! — Тайри уже оправился от неожиданного удара и вновь почувствовал себя хозяином положения. — Ты не родился на свет, а я уже дрался с белыми. — Зная, что перевес на его стороне, Тайри был полон решимости сломить сына. — Сам еще теленок, молоко на губах не обсохло, а мне заявляет, что я боюсь.

— Я же извинился, папа!

— Что с того, что ты извинился. — Тайри презрительно скривил губы. — Ты попробуй-ка извинись с того света!

Рыбий Пуп не находил больше слов. Он не сумел держаться как мужчина перед белыми и не умеет держаться как мужчина с родным отцом.

— Я отвечаю за тебя, — назидательно выговаривал ему Тайри. — И видит Бог, я исполню свой долг. Вырастешь — сам начнешь заботиться о себе, а пока ты у меня будешь ходить по струнке. Ха! Чего ж ты сидишь ревешь, если ты такой умный!

— Не кричи на меня так, папа! Пожалуйста!

— Молчать, сказано!

— Хорошо, пап, — всхлипнул он.

— А теперь вставай!

— Ага. — Ничего не видя от слез, Рыбий Пуп поднялся на затекшие ноги.

— Или мы с тобой сегодня поймем друг друга, или… Говори — будешь ты меня слушаться, нет?

— Буду, папа, даю слово. Что ты мне скажешь, то я и сделаю. — Это была безоговорочная, позорная капитуляция.

— Говори, кого ты наслушался?

— Никого, папа. Ты о чем?

— Правду говори, а то убью!

— Да никого же. Ей-богу, не вру!

— Про куманизм не болтал кто тебе?

— Да нет.

— Откуда ты взял тогда, будто я боюсь?

— Не знаю. Я сам не знал, что говорил…

— Будешь слушаться меня, Пуп? Даже когда не поймешь, для чего я тебе велю что-то?

— Да, папа.

— И без никаких рассуждений?

— Да, папа. Без рассуждений.

— Добро, сын. Может, мы с тобой и поладим. — Тайри вздохнул. — Теперь сходи умойся, руки вымой, а то вон весь в пыли да в грязи. Пойдешь со мной. С сегодняшнего дня ты у меня станешь мужчиной. Ну а сперва надо поесть…

— Да, пап.

XVI

Угрюмый, несчастный, он нарочно тянул время в ванной комнате. Он отдал свою судьбу в отцовские руки, и теперь его грызла ненависть к себе. Обвинение в трусости, брошенное Тайри, было попыткой вернуть чувство собственного достоинства, которое он потерял в тюремной камере, и вот это обвинение рикошетом ударило по нему самому, оглушив его, сорвав с него все и всяческие покровы. Ох, убежать бы куда-нибудь, чтоб никогда больше не видеть отца! Но куда ему податься? Как жить?

— Готов, Пуп?

— Да, — сказал он, вновь заходя в контору.

— Ну пошли. — Тайри вывел его на улицу.

Кровавое солнце садилось за пыльные деревья.

— Мы сейчас домой, папа?

— Нет. Поужинаем в городе.

— Но мама будет…

— Она знает. Я ей позвонил. — Тайри был немногословен.

На «Птичьем дворе», у Франклина, Рыбий Пуп ел копченую грудинку с молодой брюквой и кукурузным хлебом, запивая холодной пахтой, потом отдал должное персиковому пирогу и кофе.

— Ну как, подкрепился? — не поднимая на него глаз, спросил Тайри, сидящий напротив.

— Да, папа.

Когда они вышли, уже совсем стемнело. Рыбий Пуп молча шагал за Тайри, еле сдерживаясь, чтобы не попроситься домой, сославшись на усталость.

— Куда это мы, пап?

— Иди, не разговаривай, — буркнул Тайри, ведя его по крутой улочке на Фордов бугор.

Через десять минут они уже стояли в темноте на вершине бугра. Внизу, помигивая желтыми огоньками, раскинулся, насколько хватал глаз, город Клинтонвиль.

— Посмотри, сын, — видишь эту длинную линию огней? Это Кинг-стрит, она проходит границей между белыми и черными. Вся часть по левую сторону от Кинг-стрит — наш город. Остальное принадлежит белым. Населения в Клинтонвиле примерно двадцать пять тысяч. Из них пятнадцать приходится на белых, десять — на черных. Черная часть города — это твои владения, сынок. Здесь у нас есть все. Чем ни пожелаешь себя потешить, все найдешь. Будем надеяться, что когда-нибудь ты станешь первым богачом среди наших, я тебя прочу в негритянские вожаки. Когда белым понадобится что-то узнать насчет наших людей, они будут идти к тебе. Только я хочу, чтоб ты был образованным человеком, Пуп. Не таким, как я… Я буду тебе помогать, дам средства на то, чтобы учиться дальше. С этого времени я хочу полагаться на тебя, как на взрослого. Проверять тебя я не собираюсь. Захочешь узнать что-нибудь, приходи, спрашивай. Пусть настанет такой день, когда белые будут прислушиваться к твоим словам. В этом — ключ ко всему, Пуп. Главное — как на тебя смотрят белые. Разозлишь их — тебе все пути закрыты. Потрафишь — дорожка сама тебе стелется под ноги. Смекаешь ты, о чем я толкую, сынок? — с грустью, но настойчиво спросил Тайри.

— Все понимаю, папа, — покорно сказал Рыбий Пуп, не смея взглянуть на отца.

— Сегодня, Пуп, я тебя отведу к женщине. Время тебе набираться ума-разума и знать, что к чему в этой жизни.

Рыбий Пуп только вытаращил глаза. К женщине? Вот так, ни с того ни с сего? И кто она, эта женщина? Его охватило ощущение, что все это происходит не на самом деле и не с ним, он едва не рассмеялся. Речь идет о мужестве, о позоре и трусости — при чем тут женщина? Хотя он ведь не имеет права спорить, его дело подчиняться.

— Шастать по ручьям, покуривать втихомолку, бросаться громкими словами — со всем этим пора кончать, — как бы самому себе бормотал Тайри. — Это в тебе бродят молодые силы. Вот и все. Не находят выхода, — рассуждал он. — Кровь кипит, бросается в голову, а это опасная штука. Я покажу тебе, что делать. — Он начал спускаться с бугра. — Идем-ка. Машину брать не будем. Хочется размять ноги…

Присмирев, Рыбий Пуп ломал голову над тем, как увязать несовместимое, он еще не вполне осознал, что наступила великая минута, и наступила сразу же после того, как ему дали пощечину! Он терзался немым раскаянием. Нет, у него хороший отец. Как он мог думать иначе? Он шел за Тайри и дивился его прозорливости, его великодушию. Отец посвящал его в сокровенные тайны жизни, открывал перед ним двери в манящее и неизведанное. Его глаза различали в сумраке очертания домов, уши ловили шум уличного движения, но внутренне он был сейчас весь устремлен к пугающей и радостной цели. Не раз он представлял себе в мечтах, как берет приступом темнокожую застенчивую девушку, подчиняя ее своему влечению, пробуждая в ней ответное чувство, — и вот его ведут к девушке, а он, может быть, даже никогда ее не видел. Если какая-нибудь старая уродина, я и не дотронусь до нее, решил он.

Как он и ожидал, они свернули на Боумен-стрит, где почти за каждой дверью был либо бар, либо дансинг, либо публичный дом. Ребята на Боумен-стрит жили отчаянные, ругались почем зря, ввязывались в драки и уже многое повидали на своем веку. Жаль, что все произойдет совсем не так, как он представлял себе в мечтах…

То один, то другой прохожий ронял, кивнув головой:

— Добрый вечер, мистер Тайри.

И Тайри, большой человек среди этих малых, которых он после смерти обмывал, бальзамировал, обряжал для похорон, отвечал на каждое приветствие соответственно имущественному или общественному положению встречного.

— Пуп, — неторопливо и доверительно заговорил он. — То, что я покажу тебе сегодня, пускай останется между нами. Приходит время, когда отец говорит о таких вещах с сыном, но другие тут ни при чем.

— Хорошо, пап, — согласно шепнул он, покоряясь уже не только для видимости, но и по доброй воле.

— Так вот. Тот дом, куда я тебя веду, принадлежит мне. — Тайри остановился на минуту посреди тротуара, поднес к своей сигаре горящую спичку и, поглядывая на прохожих, задымил. — К самому заведению я непричастен, сынок. Но я широко смотрю на вещи. В нашей жизни по-другому нельзя… Хозяйка снимает у меня помещение, а она человек надежный. С ней можно иметь дело. Только, Пуп, про то, что я владелец этой квартиры, не знает никто, даже мама. Кому надо, те знают, а больше никто. И ты, если когда заикнешься про этот дом, мое имя не поминай. Начальник полиции их не трогает и за то получает свою долю с дохода, я ему отсчитываю, сколько причитается, каждую субботу. Почему он и допустил меня к тебе в тюрьму, почему ты и вышел оттуда так скоро.

Рыбий Пуп открыл рот от изумления. Какой же он был дурак! Смотри ты, Тайри как бы и не хозяин в публичном доме, а в то же время его слово так много значит! Этот человек, которого он видит каждый день, который его поит и кормит, знает жизнь вдоль и поперек — и такого человека он, его сын, обозвал трусом! Тайри не просто нарушает закон, он ухитряется это делать с позволения самого же закона… Да, отец не такой, как ему представлялось, — он совсем другой! Неудивительно, что Тайри залепил ему пощечину! И ведь когда-нибудь эти заведения перейдут к нему, единственному сыну их владельца!

— Папа, я не могу себе простить, что так сказал тебе…

— Хватит про это вспоминать, Пуп, — снисходительно сказал Тайри. — Это ты по неведению. Ты только слушай меня, и будет порядок. А насчет сегодняшнего — не робей, держи себя свободно, пусть все идет само собой, как и должно быть. Проще этого ничего не придумаешь. Ты одно помни, эти женщины хотят тебе услужить, сделать, как тебе приятней…

— Я еще никогда, пап…

— Потому я тебя и веду, сынок. После сам будешь приходить, когда понадобится. По субботам буду тебе выдавать на расходы десять долларов. Не уложишься, посмотрим, как быть. Я только хочу, чтоб ты поступал с умом. Тут штука простая, и туману себе в голову из-за нее напускать нечего. Женщина есть женщина, и ничего нет глупей для мужчины, чем через нее пострадать. Попробовал одну, считай, перепробовал всех. И спаси Бог накручивать себя насчет их цвета. И белые, как снег, у меня бывали, и черные, как сажа, — и все один черт. Не отличишь на ощупь. Что белая, что черная, ни грана разницы, если ее сам себе не придумаешь, а это чистая дурь. По этим девочкам не сохнут, Пуп, встретились — разошлись. Сегодня одна, завтра другая. Так ты научишься понимать толк в женщинах. И когда придет время жениться, зажить своей семьей, ты будешь знать, что делать.

Они остановились перед высоким деревянным домом, известным под названием «Боуменские номера».

— Вот и пришли, Пуп.

— Так ведь здесь живет Тедди, — удивленно сказал Рыбий Пуп.

— Правильно, — сказал Тайри. — У Тедди мама тоже работает тут в заведении.

Жизнь представала перед ним в своем истинном обличье. Он вторгся в пределы существования Тедди извне, сверху. Тедди удерживали в этом темном пристанище прочные корни — он, Рыбий Пуп, был волен прийти и уйти, когда ему угодно; развлекся — и поминай как звали. В нем поднималось ощущение своей силы, значительности. Они взошли по ступенькам, и в ту секунду, когда Тайри нажал на звонок, вспыхнули уличные фонари.

— Школу не запускай из-за этого, сын, — предупредил его Тайри.

— Понятно, — стараясь справиться с волнением, ответил Рыбий Пуп.

Большая темнокожая женщина в облегающем черном платье распахнула дверь.

— Кого я вижу! — воскликнула она, обнажая в улыбке белые зубы. — Тайри! И сынка никак привел?

— Угадала, Мод, — сказал Тайри.

— Заходите, милости просим.

Они прошли за ней по коридору в просторную гостиную. Пуп не раз слышал полные недомолвок разговоры о достоинствах живого товара, которым торгует Мод Уильямс. Дочка у Мод училась в средней школе, ее звали Вера, она была высокая, ладная, и мальчишки возбужденно шушукались ей вслед.

— Располагайтесь поудобнее, — струился густой голос Мод. — Сейчас подам чего-нибудь выпить, правильно, Тайри?

— Догадлива ты. — Тайри шлепнулся на диван и, крякнув, вытянул ноги. — Присаживайся, Пуп.

Рыбий Пуп чинно опустился на краешек стула и огляделся. Обычная обстановка, опрятно — и это публичный дом? Он поймал на себе изучающий взгляд Мод, хитроватый и самодовольный, — она потупила голову и переступила с ноги на ногу, показывая всем своим видом, как ей приятно.

— Я уж и то раскидывала мозгами, Тайри, когда же ты мне его доверишь для выездки. — Посмеиваясь, она утицей выплыла из комнаты.

— Видал? — небрежно заметил Тайри. — Страсть как рада угодить тебе.

Рыбий Пуп через силу изобразил на лице бледную улыбку.

— Кто, она? — переспросил он. — Пап, ее мне не надо.

Из горла Тайри выплеснулся смех.

— Вкуса тебе не занимать, я погляжу. Не бойся, сын. Разве что сам захочешь, а так она тебе подберет какую-нибудь из одногодочек.

— И на них можно посмотреть сначала?

— Конечно. Поболтай с ними. Торопиться некуда, сынок.

— А дорого это обойдется, пап?

— Насчет этого не беспокойся. Мод тебе всегда поверит в долг.

Рыбий Пуп глотнул. Целый свет был, по милости Тайри, к его услугам.

Вернулась Мод, неся поднос, на котором стояла бутылка виски, бутылочка кока-колы и стаканы. Тайри налил себе сам, а она с улыбкой подошла к его сыну.

— Угощайся кока-колой, — ласково шепнула она.

— Спасибо.

— Сам скажешь, кого тебе позвать?

— Н-не знаю, — запинаясь, ответил он.

— Тогда потолкуй с Верой. Она разберется. Да ты не стесняйся, сынок. Наша первая забота — чтобы ты остался доволен.

— Ну хорошо. — Рыбий Пуп отпил из бутылочки.

Не успела Мод выйти, как, распространяя запах духов, появилась Вера.

— Привет, Пуп.

— Привет. — С ней ему было проще.

— Как я тебя рада видеть, — проворковала она, накрывая его руку теплой, влажной ладонью. — Я слыхала, у тебя вышла неприятность с белыми. Досталось тебе от них?

— Вот еще! — Рыбий Пуп пренебрежительно отмахнулся. — Подумаешь, важность. — Он скосил глаза, чтобы посмотреть, как принимает его посвящение в настоящие мужчины Тайри, но того, слава Богу, уже не оказалось в комнате. — Испугался я их, как же, — хорохорился он. — Брехливый пес не больно кусает, так и белые…

— Ой, золотые слова! — Сверкнув зубами, Вера придвинулась ближе.

Такой отклик придал ему уверенности, в нем разгоралось желание поразить ее, пленить ее окончательно. Никогда еще ему не внимали с такой готовностью верить каждому его слову, и это было так приятно.

— Спеси у белых девать некуда, а посмотришь — одно дубье! — Суждение человека, который знает, что говорит.

— Мало сказать дубье! Сами ничуть нас не лучше, просто подлость не позволяет признаться! — Веселое согласие единомышленницы.

— Они нас боятся до смерти. Знают, что, зазевайся они на минуту, мы от них не оставим мокрого места! — Сказано с глубокомысленной твердостью.

— Точно! — Вера порывисто положила ему руку на колено и сжала его.

— Хотел я вмазать одному белому, но с какой стати переть на рожон, когда их, гадов, десять, а я один, — вдохновенно врал Рыбий Пуп. — Я пока что в своем уме, — объявил он, упиваясь тем, что его понимают с полуслова. Хотелось говорить еще и еще, лишь бы она так же охотно поддакивала ему.

— Умный ты, Пуп, не теряешь головы. — Заученная улыбка.

— Очень мне надо портить себе жизнь, связываться с белыми. — Его заносило все больше.

— Сразу видно, что ты сын Тайри, даже говоришь похоже. — Глаза Веры не отрывались от его лица.

— Будь покойна, я знаю, как обращаться с этими белыми. — Рыбий Пуп уверенно входил в отцовскую роль.

— Правда? Везет же людям! — Ласкающее слух восхищение.

— А что особенного. — Намек на другие чудеса, скрытые до поры до времени.

Вера промолчала и придвинулась, недвусмысленно предлагая себя для обозрения, и Рыбий Пуп пожирал ее глазами и ломал голову, чем бы еще ее поразить.

— Хочешь, послушаем пластинки, Пуп? — спросила она, с мягкой настойчивостью беря его за руку.

— Это можно. — Он встал.

— Тогда пошли.

Он шел за ней, вдыхая запах ее духов, зачарованно глядя, как она зазывающе раскачивает бедрами. Не зря шептались ребята из школы, что она «девочка с перцем» и в мужчинах смыслит больше, чем «мартышка в кокосовых орехах». Правда, подробностей никто не знал, Вера держалась строго, ее домогались даже белые — пусть это не та девушка, с какой тебя захочет познакомить мама, зато с такой не соскучишься. Классная девочка по всем статьям, и к тому же понимает толк в деле.

Он вошел за ней в спальню и стоял рядом, пока она выбирала пластинку и заводила патефон. По комнате поплыл блюз, и Вера стала постукивать ногой в такт музыке.

— Пошли, потанцуем, миленький. — Ее рука обвилась вокруг его пояса.

— Только я плоховат по этой части, — сказал он, выходя на середину комнаты.

— Давай я тебя поведу, — вызвалась она.

— Ладно.

Он двигался, отдаваясь чувственному ритму надрывной музыки, наливаясь тяжестью от ощущения того, как льнет к нему ее податливое тело. Пластинка кончилась, они вместе подошли к патефону, и он увидел, как она снимает рычаг с иголкой. Секунду они стояли неподвижно, потом Вера прижалась к нему, и он не успел опомниться, как его ладонь сама легла ей на грудь, а с языка сорвалась гладкая ложь:

— Девочка, как же я долго тебя ждал.

— Правда, Пуп? — Она прижалась к нему тесней, умело рассчитывая свои движения, чтобы ему казалось, будто наступает он, а она только покоряется.

Она потянула его за собой на кровать, и все, что накопилось у него внутри, — сдерживаемая ярость, и жгучий стыд, и ненависть — отступило куда-то, происходящее сделалось осязаемым и близким, окропило его чувства блаженным дождем, и он всем своим существом потянулся к нему навстречу. Ее губы слились с его губами, и он жадно поцеловал ее, пьянея от того, что она так пылко ему отвечает, одурманенный новизной и близостью ее тела. Она протянула руку вверх, щелкнул выключатель, и они очутились в темноте. Не отрываясь от него, она расстегнула платье, и он безмолвно поразился тому, какую страсть высекло из него прикосновение ее обнаженной груди. Он находился здесь с одобрения родного отца, ни перед кем не был обязан держать ответ, лишь перед собой и этим жарким, охваченным ответной дрожью телом у него под руками, и ничего уже не было в нем, только вспененный прилив желания, и биение звезд у него в крови, и томительное усилие, отверзшее путь потоку, который подхватил его и понес к берегу, где было лучше, чем он мог надеяться, и иначе, чем он себе представлял.

Покинув полные профессионального сладострастия Верины объятия, Рыбий Пуп вышел в коридор и направился к входной двери с таким ощущением, словно на тысячу лет выключился из повседневной жизни. Хотелось побыть одному, как следует разобраться в себе после того переворота, который произвело в нем это свидание. Хотелось во что бы то ни стало еще раз увидеться с Верой и вновь пережить хмельную чувственную бурю. А, вот и Тайри… Отец и сын сошлись в молчании, и Рыбий Пуп заметил, что Тайри прячет от него глаза, да и ему было неловко встречаться с ним взглядом.

— Ну, все? — небрежно спросил Тайри.

— Ага.

Они уже выходили из двери, когда их догнала Мод.

— Очень рада, что навестили, — певуче говорила она с широкой улыбкой. — Заходи еще, а, Тайри?

— Твои гости, Мод, — невнятно отозвался Тайри, пыхтя сигарой.

Мод обратила сияющее лицо к его сыну.

— И ты, Пуп, не стесняйся, приходи в любое время дня и ночи, — приглашала она, одаряя его влажной улыбкой. — Если, конечно, тебе понравилось у нас.

— Ладно. — Он отвел глаза, старательно изучая узор на обоях.

— Ну, до свидания, — проговорила Мод глубоким грудным голосом.

— Всего, — буркнул Рыбий Пуп.

— Будь здорова, Мод, — сказал Тайри.

Они сошли со ступенек и не спеша зашагали по улице. Тайри время от времени останавливался у витрин магазинов. Рыбий Пуп изнывал от желания остаться в одиночестве, но не знал, как об этом заикнуться. Вдруг Тайри повернулся к нему и спросил как бы между прочим:

— Тебе не надо что-нибудь купить, сынок?

Рыбий Пуп смешался. Он поморгал, раздумывая, и, пользуясь новым для себя положением человека, которому многое дозволено, решился:

— Сигарет разве.

— Давай, — сказал Тайри. И сдержанно прибавил: — Ты много куришь-то?

— Да нет. Так, при случае…

— Смотри, знай меру. — Тайри зашел в лавочку, где продавались сигареты.

Они пошли дальше, и Рыбий Пуп, пуская дым, обратил внимание, что Тайри негромко хмыкнул и отвернулся в сторону. Что такое, уж не над ним ли потешается? Он насторожился, и в эту минуту Тайри остановился, грубовато, но любовно облапил его за плечи и захохотал, раскатисто, громко, с явным удовольствием.

— Ну ты даешь, Пуп! — пророкотал он, и смех замер у него в утробе.

— Ты что, пап?

— Силен ты, брат! Ох-хо-хо! Тебя учить не приходится! Не растерялся! Я в твои годы не умел эдак! Ха! Ни суеты, ни расспросов, видит: калитка открыта — и шасть в нее, хоть бы разок оглянулся назад! Ох, умру!

— Я что-нибудь не так сделал, папа?

— Ты сделал, что хотел, разве нет?

— Да, но только…

— А значит, все правильно, — убежденно сказал Тайри.

Он ободряюще стиснул сыну плечи и снова закатился сочным смехом.

— Ну, стервец! Раз — и готово! Ни тебе охов, ни ахов… Слышь, Пуп?

— Чего?

— Неужели у тебя это и впрямь первый раз?

— Первый.

— Не врешь?

— Нет, правда. Честное слово.

— Или еще как пробовал… Мудрено все устроено в природе, — крутя головой, заключил Тайри. — Нет, сын, все было как надо, — продолжал он обычным голосом. — Просто ты в другой раз всех посмотри.

Рыбий Пуп разинул рот.

— А разве там, пап, были другие?

— Там, как пройти дальше по коридору, еще дожидалось десятка два, — прыснув, объяснил Тайри. — Ты даже не дошел туда, схватил первую, какая подвернулась. — Он откашлялся. — Сдался ты этой Вере на милость, как город Ричмонд — генералу Гранту! Ха-ха! Ничего, Вера — подходящая девочка… — Он шумно повел носом, не снимая руки с Пупова плеча. — Мод сказала, для тебя это пришлось в самый аккурат. А подрастешь, вспомнишь эту ночку — помрешь со смеху!

— Я подумал: она ко мне прислала Веру…

— В том-то и весь смех. Вера вышла поговорить, а ты и хвать ее. — Тайри снова хмыкнул. — Ну и как оно тебе? — спросил он уже серьезно.

— Вроде нормально… Я, это… в субботу мы встречаемся с Верой, — сбивчиво пролопотал он, пересиливая смущение.

— И неправильно! — вскинулся Тайри. — С самого начала не так берешь, сынок. Встречайся с другими. Они все одинаковые. Полегче, у тебя вся жизнь впереди, не пори ты горячку… Не теряй, Христа ради, голову из-за первой же девки.

— Ну хорошо, — неуверенно согласился Рыбий Пуп, больше из уважения.

— Из ваших-то ребят уже многие попробовали?

— Один Зик, больше никто.

Они стояли лицом к лицу посередине темного тротуара. Тайри вдруг крепко схватил его за руку.

— Скажи честно — забыл ты их, так ведь? — спросил он низким, не допускающим возражений голосом.

— Нет, почему, я их не забываю…

— Ты не понял меня, Пуп. Подумай хорошенько. Ты начисто про них позабыл, разве нет?

— Про кого это, пап?

— Про белых этих, провались они, — с остервенением проговорил Тайри.

Рыбий Пуп был точно громом поражен. Значит, Тайри надеялся, что крещение в чувственной купели смоет с него всякий след, оставленный соприкосновением с миром белых. Но точно ли он чист от этих отпечатков, оставленных ужасом и соблазном?

— Ну как, все забыто? — допытывался Тайри.

— Да, пап. — Он сказал «да», потому что этого от него ожидали.

— Ага, что я тебе говорил! — Тайри торжествовал. — Думаешь, я тебя для чего сводил туда. Лора было… Не хотел, Пуп, чтобы у тебя все перепуталось в голове. А белые девочки в точности такие же, как черные, было бы тебе известно, и надо решиться последнего ума, чтобы тебя из-за них пристукнули. Я больше скажу, ни к черту они не годятся, эти белые девки.

— У тебя и белые бывали, папа? — Рыбий Пуп глядел на отца круглыми глазами.

— Бывали. Только радости от них — чуть, Пуп. — При всей доверительности этих признаний чувствовалось, что Тайри упрямо гнет свое. — Поставил сдуру жизнь на карту, уж очень охота было попробовать, а теперь, как подумаю, на что шел ради этого, — в пот бросает. Чтоб я еще когда отмочил такую глупость — да я раньше сам себе перережу глотку.

— А почему, пап, ты говоришь, что они ни к черту не годятся?

— Взять хотя бы то, что больно неповоротливы. Мне в женщине по нраву бойкость. — Эти слова вернули Тайри веселое расположение духа. Он двинулся дальше по тротуару, увлекая за собою сына. — Ты у меня молодец, Пуп. Я знал, что делаю. Теперь мы оба с тобой мужчины. Мало того, что отец и сын, но к тому же друзья. Что хочешь можем сказать друг другу, верно я говорю?

Рыбий Пуп был занят своими мыслями.

— Что, пап? А-а, ну да.

До той минуты, пока Тайри не заговорил о белых женщинах, они не связывались в его сознании с головокружительным событием, которое произошло у него с Верой. Теперь же в нем расцвело воспоминание об увиденном во время поездки в полицейской машине: белая официантка у придорожного кафе, торгующего прохладительными напитками, ее красные губы, танцующая походка, когда она, виляя бедрами, несла на подносе бутылки с кока-колой, — и, хоть он терял сознание, когда полицейские, забавы ради, грозились его кастрировать, и был очевидцем того, чем завершилась расправа над Крисом, он все же знал в глубине души, что кровь в нем не успокоится, покуда он не дерзнет нарушить черту, которую мир белых запретил ему переступать под страхом смерти. Он шагал рядом с Тайри, поддакивая ему невпопад, а мысли его тем временем неотвратимо обращались к иной и устрашающей цели. Побуждение, перед которым были бессильны и воля, и разум, влекло его дальше, захватывая самые сокровенные глубины его существа. Угрозы, рассчитанные на то, чтобы вселить в него страх, всколыхнули в нем жаркую волну тайного желания. Ему швырнули в лицо жестокий, леденящий кровь вызов. Ты черный, а значит, ты — ничто, гласил этот вызов, и в доказательство того, что ты ничто, ты будешь убит, если коснешься белой женщины!

И, как ни удивительно, именно она, эта холодная угроза смерти, более всего укрепила в нем ощущение, что он — не ничто, что все-таки он представляет собою что-то. Террор со стороны мира белых с полной несомненностью свидетельствовал, что он, Рыбий Пуп, чего-то стоит — больше того, этот мир самым беспощадным и зверским образом давал ему в том ручательство. Конечно же, он представляет собою нечто в глазах этого белого мира — зачем бы иначе этот мир стал угрожать ему так страшно. Угрожая, мир белых в то же время манил его к себе. Рыбий Пуп не подозревал, как безнадежно он влюблен в этот мир — безнадежно и неизлечимо. Своим старанием набросить ему на шею узду белый мир беспечно и грозно заявил на него свои права.

— Все будет хорошо, сынок, — разглагольствовал в блаженном неведении Тайри, вышагивая рядом с ним по предутренним улицам Черного пояса — улицам, на которых не светилось ни одного огонька. — Полный порядок, да?

— Да, пап, — врал он, поглощенный другим, чувствуя, что где-то в самой его сердцевине холодной занозой угнездился суеверный страх.

Дома он долго еще ворочался в постели с твердым решением наведаться к Мод опять и пополнить недавно приобретенный опыт. Да, обязательно…

…он швырял уголь лопатами в ревущую топку а паровоз закусив удила несся по стальным рельсам его качало кидало из стороны в сторону и разгибаясь с полной лопатой в руках он оглядывался на белого машиниста который стоял у окошка держа руку на дросселе и вглядываясь в стальные пути и каждый раз видел как проносятся мимо пригороды с домами и деревьями мелькают телефонные столбы и озера машинист кричал ему: «ПОДДАЙ ЖАРУ!» и он швырял блестящие куски угля в пылающее раскаленное жерло а машинист опять орал: «ПОДДАЙ ЖАРУ!» и он глубже черпнул лопатой осыпая куски угля а из-под них показались ноги потом голое тело потом лицо белой женщины она улыбалась ему с притворной невинностью и «ПОДДАЙ ЖАРУ!» рявкнул машинист он посмотрел не видна ли голая белая женщина машинисту но тот не отрываясь глядел на стальные рельсы и он сгреб уголь лопатой стараясь не задеть обнаженное белое тело как вдруг к его ужасу женщина схватила лопату продолжая улыбаться ему а машинист загремел: «ПОДДАЙ ЖАРУ!» и он стоял не зная куда деваться обливаясь потом от страха как бы женщина не заговорила как бы машинист не заметил ее надо было что-то делать либо стукнуть лопатой женщину либо оглушить машиниста хотя нет ведь можно спрыгнуть на всем ходу с паровоза и спастись от обоих вот женщина игриво потянула к себе лопату губы ее приоткрылись и он шикнул на нее: «Тс-с!» а машинист гаркнул: «ПОДДАЙ ЖАРУ!» и тогда он бросив лопату выпрыгнул из паровозной будки прямо в лес вихрем несущийся навстречу под хохот белого машиниста и голой белой женщины поезд промчался с ревом и скрылся из виду а он все катился кубарем вниз по шлаку пока не налетел на ограду и лежа на спине увидел над собой смеющееся лицо Мод Уильямс она говорила: «Миленький, пора бы знать, что белую женщину не спрячешь в угольной куче! Обязательно найдут…»

Он пробудился в темноте, весь в поту, чувствуя, как отлетают прочь видения его сна. Потом он уснул опять, и, когда встал поутру, в его памяти не удержалось даже следа того, что ему пригрезилось.

Часть вторая

ДНИ И НОЧИ

Естественно, положение, которого они достигают… очень часто незавидно с нравственной точки зрения и не может полностью избавить их от ощущения своей неполноценности. В поисках такого избавления они могут сколько угодно множить свои «победы», однако достичь его всецело им не дано никогда. Еще меньше везет в этом смысле мужчинам… они-то и обнаруживают в наиболее чистом виде пресловутый комплекс расовой неполноценности, стремясь вознаградить себя за него самыми причудливыми проявлениями тщеславия.

О. Маннони

XVII

Назавтра, встретив приятелей, Рыбий Пуп с напускным равнодушием поведал им о своем приобщении к таинствам плоти, но, как ни огорчительно, его новость не произвела того впечатления, на какое он рассчитывал, потому что Сэм и Тони объявили, что и они в эту же ночь вторглись в заповедную область, имя которой Женщина. Все четверо больше, чем когда-либо, держались вместе, ища друг у друга нравственной поддержки, делились признаниями, обменивались советами и, делая вид, будто не придают особой важности своим подвигам, каждым подчеркнуто небрежным жестом наивно выдавали свое возбуждение.

Рыбий Пуп осваивался со своим новым положением; карманные деньги, свобода от мелочных материнских придирок, уважительное отношение Тайри — все это придавало ему изрядную уверенность в себе. Единственное, чем Эмма теперь позволяла себе выразить свое несогласие по какому-либо поводу, были слова: «Мне ничего не остается, как только молиться за тебя, сынок». Неизвестно, что ей сказал Тайри, добытчик и непререкаемый диктатор в собственном доме, но только это подействовало.

Более смышленый по природе, чем отец, Рыбий Пуп быстро смекнул, как употребить побуждения, которыми движим Тайри, в целях, о которых Тайри не имел и представления. Вынужденный считаться с Тайри, оттого что у Тайри есть деньги, он сдерживался, не позволяя себе открыто проявлять враждебное отношение к нему, строя свое поведение на внешней видимости сыновнего почтения. Страшнее Тайри для него был мир белых, который Тайри в какой-то степени сумел подчинить себе. Подсознательно Рыбий Пуп рассуждал так: «Ты, папа, черный, и по твоей милости я очутился во враждебном мне мире белых людей, с которыми ты на позорно унизительных условиях заключил мир. И потому я воспользуюсь тобою, как щитом, который будет ограждать меня от этого мира, и, поступая так, буду знать, что я прав».

Он твердо решил не просто бывать с отцовского дозволения у женщин, но добиться для себя права приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Хитроумная тактика родилась и созрела в несмелом, но мятежном его сердце, и, руководствуясь ею, он с доскональной изощренностью осуществлял свои набеги на отцовский кошелек, ловко играл на страхах Тайри, выдаивал из него как можно больше, но с таким расчетом, чтобы не вывести его из себя, хватив через край, и не прервать поток денежных поступлений. Он умел точно угадать тот неуловимый миг, когда пора прервать свои улыбчивые домогательства и, покаянно свесив голову, пробормотать слова извинения; знал, когда и как вновь двинуться на приступ, захватывая одно за другим все новые послабления себе, предусмотрительно отступая, едва лишь Тайри ощетинится, и нагло наступая снова, как только отец отвернется, уверенно полагаясь на то, что глубоко укоренившееся чувство вины удержит Тайри от чересчур суровых мер наказания.

Попытки Тайри сорвать с мира белых прельстительные покровы и обнажить его убогую сущность лишь увеличили в глазах его сына притягательную силу этого мира, ибо на каком еще примере мог Рыбий Пуп строить жизнь, что положить в ее основу, как не образ отца, любимый и одновременно отталкивающий, и те расплывчатые, неправдоподобно искаженные представления о мире белых, какие просочились к нему сквозь расовые барьеры? Черный пояс был для него чем-то вроде болота, позорной ямы, в которой он по вопиющей несправедливости обречен влачить свои дни. Как выкарабкаться из этого болота, как спастись из ямы? Этого он не знал.

Ни он сам, ни Тайри не предвидели, какую особенность прежде всего выявят в нем изменившиеся обстоятельства его жизни.

Рыбий Пуп никогда не блистал успехами в учении, и второй год с грехом пополам выезжал в школе на посредственных оценках. Теперь же, после крещения, полученного им в Вериных объятиях, то, о чем говорилось в учебниках, и подавно отодвинулось вдаль. Он знал, что не найдет в них даже упоминания о том, с чем будет вынужден столкнуться в жизни, а Тайри в первый же раз, как Рыбий Пуп пришел из школы к нему в контору, только подлил масла в огонь, объявив со свойственным ему хвастливым самолюбованием:

— Ни в одной школе Америки, Пуп, столько не узнаешь, сколько здесь, в моем заведении.

Рыбий Пуп промолчал, но до чего обескуражен был бы Тайри, если б мог знать, с каким горячим одобрением принял сын его слова!

До сих пор он добирался в школу сам, но теперь Тайри предложил, что будет каждое утро подвозить его на машине по дороге в свое заведение.

— Слушай, Пуп, — в то первое утро Тайри был с ним задушевно откровенен, — мне тут нужно еще заехать кой за кем. Одна молодая женщина… — Он откашлялся. — Знакомая моя… Ты того… не обязательно рассказывать, что ты ее видел, понимаешь?

— Конечно, папа. Все понимаю, — быстро отозвался Рыбий Пуп.

— Ну да? — Тайри усмехнулся.

— Меня, пап, твои дела не касаются.

— Правильно, молодец. — Тайри был доволен. — Если кто будет спрашивать, ты про меня ничего не знаешь.

Так вот почему Тайри никогда до сих пор не подвозил его в школу! Он заезжал за знакомой и не хотел, чтобы это стало известно. Ну и ну. С каждым часом обнажались скрытые пружины, которые приводили в движение мир взрослых. Машина остановилась перед каркасным домом, стоящим поодаль от тротуара.

— Едва ли ты ее знаешь, — сказал Тайри, трижды просигналив автомобильным гудком. — Ее зовут Глория Мейсон.

Минуту спустя из дома показалась молодая мулатка и, торопливо стуча каблуками, покачивая бедрами, направилась к машине. Глаза и губы у нее были подкрашены.

— Впусти-ка ее, Пуп, — велел Тайри.

Рыбий Пуп выскочил из машины и придержал дверцу. Женщине было лет двадцать шесть. Пышногрудая, смешливая, с золотистой кожей и карими веселыми глазами — у него прямо дух захватило. И нарядная, он еще никогда не стоял с такой рядом.

— Познакомься, Пуп, это Глория, — представил ее Тайри.

— Очень приятно, — сказал Рыбий Пуп.

— Рада с тобой познакомиться, Пуп. — Глория пожала ему руку и села в машину. — В школу едешь? — сказала она, взглянув на его учебники. — Много приходится заниматься?

— Порядком, — протянул Рыбий Пуп. Он сел рядом, держась поближе к дверце.

Машина тронулась. Счастливый человек Тайри, думал Рыбий Пуп. Что захочет, то и делает. Но ничего, настанет день, когда и у него так будет. Удивительно разговаривает эта Глория, совсем не тем плаксивым голосом, каким обыкновенно говорят черные. Голову держит высоко, четко произносит слова, вся ее повадка дышит уверенностью. В голове пронеслась мысль о Вере и слова Тайри, что когда-нибудь, вспомнив ночку у Мод Уильямс, он будет помирать со смеху! Он вел себя с этой потаскушкой Верой как с принцессой, но теперь ему не нужно доказывать, что с нею нечего больше встречаться, — он найдет себе гораздо лучше.

Глория повергла его в замешательство не только тем, что походила на белую женщину, но и тем, что держалась как белая. Постой, что значит держаться как белые? Она прекрасно держится. Ну а что значит прекрасно? Да уж во всяком случае, черная женщина так держаться не будет. В чем же разница? Он вспомнил, как в давно минувший вечер подрался с Сэмом под газовым фонарем на углу и как Сэм говорил, что такое черные люди, а что — ниггеры… К этой Глории, во всяком случае, никак не подходит такая кличка. Она ведет себя в точности как белые продавщицы из больших магазинов в центре города, куда он ходит покупать галстуки.

Рыбий Пуп был в состоянии судить о Глории лишь по меркам Черного пояса, а в эти мерки она не укладывалась. Волей-неволей приходилось подбирать ей сравнения, основываясь на том, что ему удавалось украдкой подглядеть в мире белых. Рядом с этой Глорией, у которой лицо просится на рекламную картинку, Вера выглядела бы дешевой девкой. Опять он увидел полицейскую машину, белую официантку, подающую прохладительный напиток полицейским, которые угрожали его кастрировать, вспомнил, как давился непрожеванным клочком бумаги с фотографией улыбающейся белой красотки, и совсем запутался.

— Приехали, Пуп, — сказал Тайри. — Вылезай.

Рыбий Пуп вышел из машины и захлопнул дверцу.

— Пока, пап. — Он посмотрел на Глорию. — Счастливо.

— До свидания, Пуп, — с улыбкой сказала Глория.

— Слышь-ка, Пуп. — У Тайри лукаво заискрились глаза.

— Чего?

— Как тебе Глория?

Рыбий Пуп даже вздрогнул. Тайри словно читал у него в мыслях. На него накатила отчаянная бесшабашность.

— Обалдеть можно. — Он двинулся к школе, слыша, как вслед ему несется смех. Рыбий Пуп обернулся и завистливо посмотрел, как машина скрывается за углом. Да, вот это женщина!

— Эй, Пуп!

Он повернул голову. К нему со стопкой учебников в руках, скаля зубы, шел Зик.

— А, привет, — сказал Рыбий Пуп.

— Это кто сидел с твоим папой? — спросил Зик, глядя на него во все глаза. — Объедение!

— Будь здоров девочка, да? — восхищенно сказал Рыбий Пуп.

— И где только он откопал такую.

— Интересно, сестренки нет у нее? — Рыбий Пуп завел вверх глаза.

— Ох, я бы такой не дал скучать.

Зазвенел звонок на уроки.

— Айда, опоздаем, — смеясь, позвал приятеля Рыбий Пуп.

— Ну его на фиг, давай смоемся, — неожиданно предложил Зик.

Это звучало заманчиво. Рыбий Пуп встрепенулся.

— И чего будем делать?

— Я знаю, куда сходить, шикарно проведем время. — Зик подхватил приятеля под руку и потянул за собой. — У знакомой твоего папаши такая упаковочка, что ни один предмет не полезет в голову.

Они шли в тени раскидистых, отягощенных густою листвой персидских мелий. Рыбий Пуп не первый раз прогуливал школу, но никогда еще ради того, что имел в виду Зик.

— Куда мы идем? — спросил он.

— В «Пущу», куда ж еще.

— Да там закрыто, голова!

— А вот и нет, — с уверенностью сказал Зик. — Там круглые сутки открыто. Надо только постучаться с черного хода.

— Ну посмотрим.

Хорошо, стряхнув с себя тягостную повинность отбывать часы на скучных уроках, шагать утром по солнечным улицам, видеть, как торопятся к рабочему месту у плиты в белых домах черные девушки, как тащат туго набитые сумки черные почтальоны и черные дворники длинной метлой сметают в кучу палые листья. Тонкая пыль, рассеянная в воздухе, несла с собою аромат земли.

— А кто хозяин этой самой «Пущи»? — спросил Рыбий Пуп.

— Доктор Брус, — сказал Зик. — Только про это мало кто знает. О докторе пошла бы дурная слава, если б узнали, что он промышляет живым товаром. Девочек в «Пуще» — навалом… Заправляет там негр, по кличке Брюхан, мужчина крутой, но для тебя он всегда расстарается.

Слова Зика воскресили знакомое видение: безжизненное тело Криса под незащищенной электрической лампочкой, и доктор Брус объясняет, как Крис встретил смерть. Значит, доктор втихую зарабатывает на «Пуще» тем же манером, как Тайри — на «Номерах» Мод Уильямс!

— Часто ты там бывал? — спросил Рыбий Пуп.

— Всего раз. Хватит, чтоб захотелось еще.

Дойдя до городской окраины, они свернули на мощеную дорогу, проложенную в густом лесу, прошли милю и за крутым поворотом увидели громоздкое, похожее на большой сарай строение, к которому вела уже грунтовая дорога. Со всех сторон, растопырив увешанные космами серого мха ветви, его обступили дубы и вязы, рядом с которыми дом выглядел игрушечным. Вокруг щетинились заросли бурьяна. Там и сям, отливая мрачной зеленью вощеных листьев, насыщая воздух приторным запахом мертвенно-белых призрачных цветов, стояли магнолии. Дверь спереди, дверь сзади, высоко над ней — крошечное слуховое окно, и больше ни окон, ни дверей; бревна и доски, образующие остов здания, отстояли друг от друга дюймов на пять, обшивка же была выполнена из материала, необычного как по фактуре, так и по замыслу. «Пуща» работала только в летнее время, и с крутизны ее сверкающей железной кровли густо перевитыми плетями свисал серый мох, окаймляя по карнизу всю крышу и сплошь покрывая с четырех сторон стены здания — праздничное убранство, придающее этому полуамбару-полудансингу живописное и дикарское своеобразие.

— И много денег приносит доку эта «Пуща»? — спросил Рыбий Пуп.

— Это, парень, золотое дно. — Зик покрутил головой.

— Что ж, док торгует живым товаром, твой отец — бакалейным, мой — гробами… Вещи нужные. Можно не бояться, что прогорим, — рассуждал вслух Рыбий Пуп.

— Вот именно. Кто без этого обойдется.

Зик вошел на ступеньки заднего крыльца, и Рыбий Пуп уловил приглушенные звуки рояля — кто-то наяривал буги-вуги.

— Ловко шпарит, — невольно поддаваясь музыке, уронил он.

— Ух и повеселимся, чертям станет тошно, — промурлыкал Зик, раскачиваясь в такт музыке, и три раза постучал в дверь.

— Девочки-то здесь чистые? Или какие на каждом углу?..

— Что ты, здесь девочки с гарантией.

— Это в каком смысле?

— Подцепишь сифилис или еще что, док тебя вылечит за так.

— Ей-богу?

— Серьезно. И потом, учащихся здесь обслуживают со скидкой.

— Мамочки мои родные! — прыснул Рыбий Пуп. — Не отстает док от жизни!

Дверь открыл грузный черный мужчина высокого роста, с красными воспаленными глазами, в грязном белом фартуке.

— Зик, привет.

— Здоров, Брюхан.

— Это кто же, дружок твой? — спросил Брюхан, подозрительно покосившись в сторону Пупа.

— Рыбий Пуп, сын Тайри, — представил приятеля Зик.

Брюхан округлил глаза, его лицо просветлело.

— Скажи на милость! Дождались! Ну заходи, кавалер. Давным-давно пора.

Они вошли в тесный коридорчик, откуда вела наверх крутая лестница. Под лестницей были как попало навалены бочонки, ящики из-под пива.

— Про тебя уже тут спрашивали, Пуп, — сказал Брюхан.

— С чего бы это?

— Ну как же, сынок Тайри. Сколько девочек только того и ждут, чтобы с тобой познакомиться.

— Тогда скажите, пускай приготовятся, я — вот он, — пропел Рыбий Пуп.

Все рассмеялись. Брюхан повел их наверх, в главное помещение — огромный зал с высоким потолком, пропахший пивом и затянутый сизым табачным дымом. Железное перекрытие крест-накрест оплетали изнутри связки мха. Посреди зала лениво топтались три пары танцующих; костлявый черный музыкант в рубахе и без пиджака, поставив рядом с собою стакан виски и не выпуская изо рта сигарету, барабанил по клавишам. За столиками сидело десятка два девушек.

— Видал? — Зик повел головой в их сторону.

— Да, брат ты мой. — Рыбий Пуп протянул Зику сигареты. — Закуривай.

— Что будем пить? — спросил Брюхан.

— Тащи пару пива, — распорядился Зик. Он чиркнул спичкой, поднес ее Пупу, закурил сам и, не погасив, кинул через плечо на пол.

— Эй ты, соображаешь? — крикнул Брюхан, затаптывая тлеющую спичку. — Мох-то сухой, как черт-те что. Нам только пожара не хватало.

Он отошел, переваливаясь, и приятели, сев за столик, стали оглядывать девиц. Скрипнули стулья по дощатому полу, три девушки в тесных, обтягивающих грудь тонких свитерочках встали и, не торопясь, направились к ним. По клавишам рояля плясали звуки буги-вуги.

— Потанцуем? — слабо улыбнувшись, спросила одна, высокая, с очень светлой кожей.

— Надо бы сперва промочить горло, — сказал Рыбий Пуп. — Выпьете с нами пивка?

— Спасибо, — хором ответили все три.

— Присаживайтесь, — пригласил Зик, с усмешкой рассматривая девушек.

Они сели. Одна — низенькая, черная как смоль толстуха. Другая — пухлая, с желтой кожей. Третья — та, что заговорила первой, была стройна, как тростинка, и почти белокожа.

— А вы, видать, свои мальчики, — улыбаясь, отметила чернокожая.

— Прогуливаем? — спросила вторая, трогая их учебники.

— Почему, просто проходим анатомию, — сказал Рыбий Пуп.

Девушки захохотали, учуяв заработок.

— Остряки, — сказала толстуха и, оттопырив влажные губы, нацелила большие глаза на Зика.

Рыбий Пуп угостил девушек сигаретами; Брюхан подал пиво и проворно принес еще три бутылки.

— Меня зовут Глэдис, — сказала светлокожая.

— А меня — Рыбий Пуп.

Рыбий Пуп определил свой выбор с первого взгляда. Было жутковато, что Глэдис так похожа на белую, но он знал, что опасаться нечего, что она доступна, и это волновало его.

— А меня зовут Мейбелл, — сказала черная.

— Меня — Бет.

— В Дугласовской учишься? — спросила Глэдис.

— Ага, правда, недолго осталось.

— Кончаешь? Я тоже там кончала, четыре года назад.

— Не совсем так. Бросаю. Только пусть это будет между нами.

— Ох, я тебя понимаю, — смеясь, сказала Глэдис. — Сама была рада без памяти отвязаться от этих чертовых учителей.

— Чем же они тебе насолили?

— Познакомимся получше, скажу, — с горечью ответила она.

— Нет, ты скажи сейчас, — попросил он, наклонясь к ней ближе.

Она взглянула на него, помолчала и решилась:

— Учитель английского сделал мне ребеночка, — прошептала она ему на ухо. — Это он мне так хорошо объяснял про глаголы…

— Джефферсон?

— Он самый, подлец, — сказала она, глядя куда-то мимо печальными глазами.

Она нравилась ему все больше; она была не так хороша, как Глория, и все же он находил в них что-то общее. Во взгляде ее карих, влажных, почти неизменно опущенных глаз была боль и покорность судьбе, от всего ее облика веяло усталостью много испытавшего человека. Она по-хозяйски просунула руку ему под локоть.

— Потанцуем, не хочешь?

— Давай. — Рыбий Пуп повел ее на середину зала.

Прислушиваясь не столько к музыке, сколько к прикосновениям партнерши, Рыбий Пуп не обратил внимания, что Зик пошел танцевать с Бет. Обернувшись, он увидел, что Мейбелл сидит в одиночестве, заметил, как она вынула сигарету из его пачки. Музыка кончилась, и, ведя Глэдис назад к столику, он крикнул:

— Брюхан, еще четыре пива!

— Сию минуту! — отозвался из-за стойки Брюхан.

— А как же я? — с вызовом спросила Мейбелл, глядя ему прямо в глаза.

Над столиком повисла напряженная тишина. Мейбелл оказалась лишней, и по какой причине — было яснее ясного. С виноватым чувством Рыбий Пуп глядел в ее выпученные, налитые кровью глаза.

— То есть, я хотел сказать, пять бутылок, Брюхан! — поправился он.

— Не надо! Подавись своим поганым пивом! — Мейбелл презрительно скривила толстые губы.

— Мейбелл, — укоризненно сказала Глэдис, — мальчики выбрали, кого им хочется…

— Катись ты к дьяволу, сука белесая! — с неожиданной яростью завизжала Мейбелл и, вскочив из-за стола, с грохотом смахнула на пол бутылки. — Я не слепая покамест! Вижу, что выбрали! Польстились на белое мясо! Только вы-то шлюхи — не белые! Ниггеровы дочки, как и я! Просто им белей вас взять неоткуда, они и выбирают, что хотя бы похоже! — Она резко обернулась к Зику и Пупу. — Если вас так уж тянет на белое, что ж вы не ходите на тот конец города, там одним только беленьким и торгуют. Не хотите говорить? Тогда я вам скажу! Боитесь, что убьют, как собак! Сидишь с ними, сволочами, а они на тебя взглянуть гнушаются, сами черней гуталина, а подавай им желтое да белое!

— Но ты-то, Мейбелл, — черная, — через силу улыбнувшись, сказала Бет.

— И горжусь этим! — вскинулась Мейбелл.

— Тебе только и осталось, что гордиться, — негромко сказала Глэдис.

— Эй, что у вас тут за шум? — Брюхан поставил перед Мейбелл бутылку пива и тяжело затопал обратно.

Мейбелл перевернула бутылку вниз горлышком, и пиво пенной струей хлынуло на пол.

— На, лакай, — ядовито бросила она Пупу.

— Не стыдно, Мейбелл? — сказала Бет. — Выливаешь чужое пиво…

— Напилась и завидует, вот и все, — сказала Глэдис.

— Кому — тебе, белохвостая сука? — злобно огрызнулась Мейбелл. — Никогда в жизни я тебе не позавидую.

Звуки буги-вуги умолкли. Рыбий Пуп еле сдерживался, в руки ему словно вставили стальные пружины — подняться бы сейчас и двинуть эту девку кулаком по потной черной роже. Все понимали, что происходит, он это знал, но зачем говорить об этом вслух. Стыдно, когда про такое говорят вслух.

— Дай людям быть, с кем им нравится, — прорычал он.

— Во-во! — немедленно подхватила Мейбелл, нагибаясь к нему через стол и брызжа пьяной слюной. — Дали ему белые Джимом Кроу по черной заднице, так нет же, ему все мало!

— Шла бы ты, а, Мейбелл? — сказала Бет. — Уши вянут от этих разговоров!

— Я здесь такое же право имею находиться, как ты, желтая тварь! — визжала Мейбелл.

— Я тебе не тварь. — Бет встала.

— А я и не говорю — тварь. Я говорю — желтая тварь!

Зик потянул Бет обратно на стул.

— Убирайся, черная зараза, чтоб я тебя больше не видела! — крикнула Бет.

— Верно! Черная! — пронзительно вопила Мейбелл. — И кабак этот — для черных! Не нравится здесь — ступай в кабаки для белых… что не идешь? А то, что ходу нет! И рада бы, да не подступишься!

— Черт знает что, — буркнул Рыбий Пуп. — С меня хватит.

— А ты не стесняйся, сердечный! — мигом перекинулась на него Мейбелл. — Я хоть и женщина, но с таким, как ты, справлюсь, будь спокоен!

— Брюхан! — позвал Рыбий Пуп.

— Зачем беспокоить человека? — не унималась Мейбелл. — Самому, что ль, слабо?

— Я здесь! — Брюхан вперевалку подошел к столику, глаза его смотрели недобро. Он тоже был черный. — Что тут у вас стряслось?

— Уберите отсюда эту девку, покуда я ей не съездил, — сказал Рыбий Пуп.

— Съезди! Попробуй только!..

— Не хотите, чтоб она сидела за вашим столиком? — спросил Брюхан, хотя спрашивать было излишне.

— С нами уже сидят две девочки, — беспомощно объяснил Зик.

— Девочки? — на весь зал разнесся полный яда голос Мейбелл. — Ха-ха! Скажи лучше — проститутки! — Она повернулась к Бет. — Я — проститутка, и ты — такая же! — Она опять обратилась к Зику: — Все у нее то же самое! На ощупь — одно и то же. Одинаковая сласть. По-твоему, у ней все лучше, потому только, что белей, так ведь не белое все равно. Своего же цвета стыдишься! Заклинились на белом, дураки черные, вот и хапают, что для них понаделали белые в Черном поясе! Валяйте, подонки, подбирайте объедки после белых!

— Все, Мейбелл, хватит, — спокойно сказал Брюхан.

— Ты еще будешь на меня гавкать, черный пес, — набросилась на него Мейбелл.

Кинув поднос, Брюхан подскочил к ней, ухватил одной рукой за шиворот, другой — за ногу и без особой натуги вскинул вверх.

— Опусти сейчас же! — визжала Мейбелл, барахтаясь и молотя руками воздух.

— Вышвырни отсюда эту стерву! — крикнул кто-то.

— Вышвырни вон! — подхватили другие.

Держа Мейбелл на поднятых руках, словно подушку, набитую перьями, Брюхан пошел через зал. Мейбелл брыкалась и рыдала, барабаня кулаками по его спине. С клавиш рояля опять полетели звуки буги-вуги. Один из официантов, забежав вперед, открыл Брюхану дверь, и тот стал спускаться по лестнице.

— Пошла вон, и, пока не протрезвишься, чтоб не показывалась! — донесся голос Брюхана. Хлопнула дверь, и он вернулся. — Нализалась, и все дела.

— Язык у нее без костей, — сказала Глэдис.

— Выпьем-ка лучше еще пива, — сказал Зик.

— Точно, — поддержал его Рыбий Пуп.

Тяжелой поступью подошел Брюхан, неся еще четыре бутылки.

— Ну, порядок теперь?

— Нормально, — сказал Рыбий Пуп.

Но понадобились еще три бутылки, чтобы смыть изо рта привкус услышанного от Мейбелл. После он уже был под хмельком, и ему стало все равно, и в самое время Глэдис, прижавшись к нему, когда они танцевали, спросила шепотом:

— Пойдем со мной, хочешь?

— Деньжат при себе маловато, девочка.

— Я тебе ничего не говорила про деньги. Приходи ко мне почаще, больше мне ничего не надо. Я ведь одна…

— Договорились, пойдем. Ты мне нравишься.

— И ты мне.

— Живешь далеко отсюда?

— Две минуты ходу.

Рыбий Пуп обернулся к Зику.

— Мы пошли!

— Мы тоже уходим, — сказал Зик.

Рыбий Пуп расплатился за пиво, и они вчетвером вышли наружу, щурясь от солнца. Вышли и остановились от неожиданности. Черная Мейбелл, откинув точеную черную голую ногу, согнутую в колене, уютно положив голову на полную руку, лежала ничком на траве, куда ее бросил Брюхан. Толстые губы ее приоткрылись, щеки увлажнились от пота, она похрапывала, и солнце било ей прямо в лицо.

— Господи! — вырвалось у Бет.

— Брюхан! — позвала Глэдис.

Брюхан показался на пороге.

— Забери эту поганку с солнца, — скомандовала Глэдис.

Брюхан глянул и почесал в затылке.

— Черт, а я думал, она ушла! А она — нате вам, где ее кинули, там и уснула… Лежит себе, отсыпается — чистый младенец, верно? Проснется, будет как шелковая.

Он взял Мейбелл на руки и потащил в дом.

— Бедненькая, — сказала Глэдис и, обняв Пупа за пояс, пошла с ним по тропинке.

— Ой, а учебники! — воскликнул Зик, останавливаясь.

— Ничего, полежат пока у Брюхана, — сказала Глэдис. — Не волнуйся. Никто не стащит ваши учебники, потому что никто здесь никогда не читает…

XVIII

Рыбий Пуп проснулся. В затененной комнате стояла тишина, и, вдыхая теплый сырой воздух, он услышал, как по дранке барабанят капли дождя. В необъяснимой и внезапной тревоге он приподнялся на локте и огляделся кругом.

— Пуп, — долетел до слуха знакомый шепот.

— Глэдис. — Он облегченно вздохнул. — А я не сразу понял, где я есть.

— Хорошо дремалось?

— Угу. — Он зевнул.

В теплом сумраке его взгляд остановился на ее белокожем лице, на ее губах, еле тронутых грустной улыбкой, которую нечасто удавалось вызвать даже ласками, — улыбкой, рожденной, казалось, не радостью, а скорее неизбывной скорбью. На ней были только нейлоновые трусики, а в тусклом свете лампочки бутонами рдели соски на ее крепкой груди. Никогда и ни с кем он не знал такого покоя, как с нею, а между тем посреди этого покоя что-то неизменно точило его.

— Спал как убитый, — сказала она.

— Очень устал.

— Я люблю смотреть, как ты спишь, — тихо сказала она.

— Да? Интересно. — Он вскинул на нее глаза. — С чего это?

— Не знаю. Ты прямо как маленький, когда спишь.

Он фыркнул и по-кошачьи потянулся в полутьме.

— До сих пор на меня никто не любовался во сне.

— Неужели и впрямь никто? — лукаво спросила она.

— Я бывал до тебя с другими женщинами, Глэдис, но ни с одной не спал. — Он покаянно усмехнулся. — Знаешь, как водится:

Ппапамм —

И наше вам,

Мадам…

Она засмеялась, не разжимая губ.

— У каждого мужчины есть женщина, которая смотрела, как он спит, — сказала она, глядя мимо него в пространство.

— Если только мама, когда я был маленький… Слушай, а пива не осталось? Пить охота.

— Приберегла для тебя холодненького. — Она вынула из оцинкованного ведра со льдом бутылку пива.

— Умница, — благодарно сказал он. Опорожнив бутылку наполовину, он поставил ее на стол возле кровати.

Глэдис, низко нагнув голову, чинила юбку; освещенные маленькой лампой, стоящей у нее под рукой, блестели шелковистые завитки ее волос, матово золотилась кожа. Рыбий Пуп нагнулся вперед и стянул со спинки стула свои брюки.

— Уже идешь? — спросила она.

Он не ответил. Достал из кармана четыре зеленые бумажки, протянул ей.

— Возьми, девочка, здесь тринадцать долларов… Десять от папы, и еще три выклянчил у матери.

Она встала, взяла деньги и сунула под дорожку на комоде.

— Спасибо, Пуп. Теперь будет чем заплатить за квартиру.

— Мало я тебе даю, я знаю, — сокрушенно сказал он.

Она отозвалась добродушно:

— Я не жалуюсь.

Ничего не было хуже этих минут, когда он давал ей деньги. Хотелось расспросить, хватает ли ей на жизнь — одеваться, есть, платить за жилье, давать матери, которая растит ее незаконнорожденного ребенка, но что спрашивать, если он все равно не может давать ей больше? Он знал, чем она зарабатывает, и гнал от себя мысли об этом, потому что от них был готов проклясть ее. Приходилось довольствоваться тем, что ему, по ее словам, отдают предпочтение. Ссутулясь на краю кровати, он силился превозмочь чувство вины перед нею, потому что не имел на него права. Как случилось, что она, такая красивая, угодила в этот омут?

— Глэдис, а у тебя отец жив? — спросил он вдруг, закуривая сигарету.

— Чего? — Она резко вскинула голову, склоненную над рукодельем, и распахнула ему темную глубину своих глаз. — Да, жив, — и опять согнулась над шитьем.

— И чем занимается?

— Торгует лесом.

— Он что, белый?

— Ага, — сказала она тихо.

— Не захотел взять за себя твою маму?

— Ты что это мне устраиваешь допрос? — В ее голосе слышалось раздражение.

— Я же не знаю тебя, Глэдис, — сказал он с затаенной мольбой. — Встречаемся, а я ничего о тебе не знаю…

— Чтоб белый женился на черной, да еще на Юге? — Иронический вопрос не требовал ответа.

— Могли бы и на Север податься. — Он старался говорить не слишком запальчиво.

— Он уже был семейный.

— Любил он твою мать?

Она долго не отвечала.

— А что это — любовь? — почти неслышно проговорила она наконец, не поднимая глаз.

— Он здесь в городе живет?

— Ага.

— Видитесь вы с ним?

— Да нет.

— И из семьи его ни с кем не встречаешься?

— Какое там. Они же белые. Я — черная…

— Ничего ты не черная, — сказал он, словно обвиняя ее в чем-то.

Дождь все стегал по крыше. Глэдис поднесла ткань к лицу, перекусила зубами нитку и, отмотав с катушки новую, стала вдевать в иголку, держа ее у самых глаз.

— Хорошо хоть здесь мама, есть на кого оставить ребенка. — Она завязала узелок на конце нитки.

— Я бы на твоем месте уехал на Север.

— Это зачем?

— Зажила бы тогда как хочется.

Она взглянула на него, удивленно приоткрыв рот.

— А я так и живу.

У него оборвалось что-то внутри. Значит, она смирилась с тем, что произошло! Она равнодушна к миру белых, не таит на него обиды за зло, которое он ей нанес. Вот он, не столкнувшись еще, по сути дела, близко с этим миром, уже ненавидит его. А может быть, нет? Ненавидит, когда начинает здраво рассуждать, а когда замечтается — любит… Разве он приставал бы к ней сейчас с расспросами, если б не преклонялся перед этим белым миром, не чтил бы его втайне?

— А где живет твой папочка, не знаешь?

Пальцы Глэдис вцепились в материю, она с горечью засмеялась сквозь плотно стиснутые губы.

— Как не знать, только в субботу ходила к ним обедать.

Он невольно рассмеялся тоже, но резко оборвал смех.

— Слушай, этот учитель, Джефферсон, знал, что у тебя отец белый?

— Что отец белый? — переспросила она. — Знал… Скажи, зачем ты все это выспрашиваешь? Может, я не нужна тебе больше?

— Ты же знаешь, что не в том дело. — Он досадливо поморщился.

Ну да, она боится, что не нужна ему, потому что родилась вне брака, потому что обстоятельства ее рождения свели в ней на нет принадлежность к белым. Он потушил сигарету и растянулся на кровати. Он знал, что ее почти никогда не тревожат мысли о мире белых, — зато его они не покидают. А расспрашивал он Глэдис потому, что и она, и ее мать, и этот, то ли существующий, то ли нет, белый мужчина, который ей доводится отцом, вошли смутными образами в его сознание, и он пытался проследить, каковы связи между этими образами и им самим, его жизнью. В тот первый день Мейбелл спьяну говорила, будто бы черные подбирают объедки после белых, которые сходятся с черными женщинами. По цвету кожи Глэдис была такая же, как белые, а между тем ей было до них дальше, чем ему, — так далеко, что она даже не давала себе труда думать о них. И конечно, учитель Джефферсон склонил ее к сожительству потому, что она почти белая и незаконнорожденная и за нее некому заступиться. Белый мужчина сошелся с черной женщиной, у черной женщины родилась внебрачная, почти белая, дочь, и, так как всем известно, что отец у этой незаконнорожденной, почти белой, девушки — белый, за этой девушкой стали увиваться черные мужчины. И у нее, этой почти что белой девушки, тоже родится незаконнорожденное дитя, за которое тоже не вступится ни белый, ни черный. Мужчин такая девушка себе найдет, мужа — едва ли.

— Тебе бы к закону притянуть этого Джефферсона, пусть бы его заставили заботиться о ребенке.

— Пуп, я ведь со многими гуляла, — откровенно сказала она, вздохнув. — Девочка от него, но как докажешь? Похожа на отца как две капли воды, жена Джефферсона и то про это знает…

Он закурил опять. Что-то станется с дочкой Глэдис? Ведь Джефферсон тоже светлокожий. Вырастет еще одна почти белая девушка, затерянная, как Глэдис, в черном мире.

— Верхний свет зажечь, мой хороший?

— Не надо.

Она встала и пошла в дальний угол комнаты — оттуда, из темноты, она казалась совсем белой. Из-за женщины такого цвета, как Глэдис, убили Криса.

— О чем ты, милый, задумался?

— А? Так, ни о чем.

Лицо женщины на снимке, которым он давился в полицейской машине, улыбалось — Глэдис улыбается редко.

— Глэдис, ты никогда не слыхала про парня, которого звали Крис Симз?

— Крис Симз? — медленно повторила она. — Н-нет… А что?

— Его убили.

— Кто?

— Да белые.

— А-а, это тот! — воскликнула Глэдис. — Нет, я его не знала. Слышать слышала, даже видела один раз. Ой, да ведь ты не знаешь! Я же одно время в прислугах служила у женщины, с которой он встречался…

— Что-о?

— Ну да. Это когда она еще была замужем. А уже после занялась ремеслом…

Ух, до чего он ненавидел это слово. Он предупреждал, что не желает слышать от нее слово «ремесло». И как только она может его выговаривать с таким спокойствием.

— Какая она из себя?

— Что значит — какая? На что тебе?

— Фигурой на тебя похожа?

— Нет. Ниже ростом, полней… Волосы совсем светлые. Пила она без удержу. Потому и муж от нее ушел.

— А мужчин у нее было много?

Глэдис криво улыбнулась.

— Когда занимаешься нашим ремеслом, мужчин всегда много… — Она пристально посмотрела на него: — Зачем ты все это спрашиваешь?..

— И с нашими она тоже якшалась?

— С какими это «нашими»?

— С черными, — многозначительно сказал он.

— По-моему, до этого случая с Крисом — нет. Только для чего это тебе?..

— Выходит, она с Крисом зналась из-за денег?

— В нашем ремесле со всяким знаешься из-за денег, — сказала Глэдис.

Рыбий Пуп допил пиво до дна и опять вытянулся на кровати.

— Зачем тебе понадобилось знать про эту женщину? — спросила она. — Обыкновенная шлюха, ничего в ней нет.

— А я и сам не знаю. Взбрело что-то в голову, — негромко, отрывисто сказал он.

Они замолчали. В парном воздухе стоял монотонный стрекот дождя.

— Глэдис.

— А?

— Поди сюда.

Она отложила рукоделье и подошла к нему.

— Поцелуй меня, — сказал он.

Она нагнулась, и, обнимая ее, целуя ее, он яростно, изо всех сил старался заглушить неясный страх, тлеющий в нем. Если уж суждено, чтобы когда-нибудь и его опалил огонь, то, может быть, исподволь приучить себя к его жару, окунаясь в похожее пламя. Напрасно — вынырнув, он был все так же далек от цели и все так же горел в его крови лихорадочный, гложущий, неуемный страх. Ничуть не меньше прежнего был притягателен и страшен белый огонь.

XIX

После школы, а чаще — после затянувшихся на полдня свиданий с Глэдис Рыбий Пуп сидел в конторе у Тайри, отвечал на телефонные звонки, записывал адреса, по которым нужно заехать за покойником, и говорил Джиму, а Джим в свою очередь давал указания Джейку и Гьюку, водителям катафалка, который одновременно служил и санитарной машиной. Он уже знал, как принимать заплаканных посетителей, печально улыбаться, когда того требуют обстоятельства, изображать на лице снисходительное соболезнование убитому горем клиенту, а между тем толковать о своем:

— Да, что поделаешь, теперь мы должны позаботиться о том, чтоб приготовить ложе…

И он извлекал красочно изданный каталог с цветными снимками гробов и указателем цен.

— Выбирайте, какой вам больше подходит, у нас имеются в наличии любые, я покажу вам.

Новая роль кружила ему голову, давая ощущение власти. Он был полномочным представителем Тайри, и ему это страшно нравилось. Тайри поручал ему заказывать стеклянные кружки и шприцы, канистры с жидкостью для бальзамирования, искусственный дерн для могил, гробы разных сортов, косметику для усопших, женские платья, мужские костюмы и так далее. Кроме того, ему вменялось в обязанность следить, чтобы Джейк и Гьюк не упивались до бесчувствия, пока не справятся с работой.

Всю зиму и весну Рыбий Пуп, забросив занятия, не переставал встречаться с Глэдис. Он знал, что провалится на экзаменах и вынужден будет остаться на второй год. Как-то утром, сидя в «Пуще» с Глэдис и потягивая пиво, он услышал, как открылась дверь черного хода, и, охваченный недобрым предчувствием, повернул голову. Вошли Тайри с Глорией, и его пальцы невольно сжали пивную бутылку. Опасаясь, что его ждет позорное разоблачение при всем народе, он сидел, глядя в одну точку, и старался держаться как можно более независимо. Тайри, нахмурясь, прошел мимо и стал рядом с Глорией у стойки. Рыбий Пуп вздохнул свободней. Он давно ждал минуты, когда откроется его обман, — что ж, вот наконец и выплыло наружу, что он пропускает школу. Слава Богу, что Глэдис не знакома с Тайри и ничего не заметила.

Над столиком навис с непроницаемым лицом Брюхан.

— Тебя просят подойти к стойке.

Рыбий Пуп непринужденно прошествовал через зал. Тайри стоял у стойки, глядя в пивную кружку.

— Здравствуйте, — сказал Рыбий Пуп Глории. — Привет, папа.

— Здравствуй, Пуп. — Глория улыбнулась.

— Ты отсюда куда собираешься? — холодно цедя слова, спросил его Тайри.

— В заведение, пап. Как всегда, — с улыбкой отвечал Рыбий Пуп.

— Чтобы к пяти часам был на месте.

— Само собой. — Он старался говорить как ни в чем не бывало. — Это все?

Тайри не ответил. Ясно, теперь ему выдадут. Он вернулся к своему столику.

— Что-то твой приятель не больно тебе обрадовался, — заметила Глэдис.

— Нет, просто у него дело ко мне, — улыбаясь, соврал Рыбий Пуп.

Спустя немного Тайри вышел, пропустив вперед Глорию.

— Господи, вот мне бы так одеваться, — сказала Глэдис.

— Хороша, правда?

— А этот, кавалер ее, он кто?

— Так, один папин знакомый. — Что ему оставалось, как не врать дальше?

— Не знала, что среди здешних негров есть такие богачи.

— Водятся и у негров денежки, — проворчал он.

Не перестанет ли теперь Тайри давать ему на карманные расходы? Не попросит ли доктора Бруса, чтобы его больше не пускали в «Пущу»?

— Что ты улыбаешься, мой хороший? — спросила Глэдис.

— Да ничего, — сказал он с улыбкой.

— Я тебя знаю, Пуп. Когда ты улыбаешься, что-то не так.

— Почему, все так, — сказал он, продолжая улыбаться.

Он досидел в «Пуще» до четырех часов и медленно побрел в похоронное бюро. Войдя к отцу, он увидел, что Тайри и Джим сидят за письменным столом, склонясь над конторскими книгами.

— Хватит на сегодня, Джим, — сказал Тайри. — Кончим завтра утром. Сейчас мне надо потолковать с сыном.

— Есть, Тайри. — Джим встал. — Пуп, здорово.

— Здравствуй, Джим.

— Как дела в школе?

— Ничего, нормально, — посмеиваясь, соврал Рыбий Пуп.

— Учись, старайся. Дело требует.

Проклятье, даже Джим знает…

Джим вышел. Рыбий Пуп сидел, улыбаясь, — он ничего не мог с собой поделать. Он был напуган и понимал, что сейчас умней всего притвориться, будто он согласен на все, чего бы ни потребовал Тайри. Свесив голову, Тайри все так же сидел за столом. Наконец он резким, пружинистым движением повернулся к сыну.

— Слышал, что сказал Джим?

Не зная еще, велика ли грозящая ему немилость, Рыбий Пуп решил на всякий случай прикинуться дурачком.

— Насчет чего, пап?

— А я думал, на тебя можно положиться, — сурово сказал Тайри.

— О чем ты, папа? — по-прежнему вилял Рыбий Пуп.

— Неужели ты не видел, что я никаких расчетов не делаю без Джима? — беспомощно разведя руками, спросил Тайри жалобным голосом.

— Как же. Видел. Да, он работает на тебя…

— Я не о том говорю, и ты это очень хорошо знаешь!

— А-а… — Рыбий Пуп сделал вид, будто до него только теперь дошло. — Он тебе помогает…

— А ПОЧЕМУ? — загремел Тайри.

Рыбий Пуп знал почему, но говорить об этом вслух было неловко.

— Потому что я неученый! — гневно признался Тайри. — Я плачу ему деньги, чтобы он читал заместо меня…

— Я буду вместо тебя читать, папа.

— Молчи ты! — крикнул Тайри. — Ты понимаешь, о чем разговор! Я-то надеялся, что в скором времени передам дела сыночку, а сыночек знай себе гоняется за девками! Что с тобой творится, Пуп? — Тайри вплотную приблизил к нему лицо. — Ты что, без бабы уже дня прожить не можешь?

От страха Рыбий Пуп лишился и красноречия, и бойкости.

— Могу.

— Ты с каких пор повадился в «Пущу»?

— Тебе про все уже доложил Брюхан, я не собираюсь отнекиваться, — убито сказал Рыбий Пуп.

— Далеко у вас зашло с этой Глэдис?

— Просто она моя девушка, вот и все.

— Не начинил ты ее, случаем, или еще что?

— Нет. Она хорошая, пап, чистоплотная и…

— Она подстилка, только и всего! — загремел Тайри. — До нее мне дела нет! Мне до сына моего есть дело, до тебя! — Тайри встал и надвинулся на него. — Сколько раз ты прогулял школу?

Рыбий Пуп окончательно смешался — он давно потерял счет пропущенным урокам.

— Хватает, — неопределенно пролопотал он. И поспешно прибавил: — Да я наверстаю.

— Елки зеленые, Пуп! — Тайри сплюнул. Он подошел к окну, посмотрел в него, стоя спиной к сыну, круто обернулся. — Я хотел, чтобы ты получил образование…

— Я получу, папа, — оправдывался Рыбий Пуп.

— Где? В «Пуще»?

— В «Пуще» — навряд ли, — честно сказал Рыбий Пуп. — Это я так, для разрядки. — Он пристыженно засмеялся, отводя глаза.

— Посмейся мне, я тебе шею сверну, паршивец!

— Я не смеюсь, пап. Я виноват. — Он заискивающе улыбнулся и тут же стал серьезным. — Но я возьмусь за ум.

— Пуп, не запускай, Христа ради, учение из-за девчонок, — умоляюще сказал Тайри. — Я тебя стараюсь вывести в люди, а ты топчешься на месте. И тут на белых валить не приходится, сам себе вредишь. Я нанимаю людей думать за меня, а ты этим временем ухлестываешь за бабьем. Я считал, что ты умней… Неужели у тебя нет охоты чего-то добиться в жизни?

— Есть.

— Чего же — за ляжками гоняться? — сказал Тайри с презрением. — На это особой грамотности не требуется… Крепко ты меня подвел, Пуп. — У него сорвался голос.

Тайри был недалек от слез, и это проняло Пупа, как ничто другое.

— Я тебя не подведу, папа, — сказал он горячо. — Клянусь тебе.

— Что ж ты теперь думаешь делать? — спросил Тайри с несвойственным ему оттенком безнадежности.

— Я исправлюсь! Прямо с сегодняшнего дня! — уверял Рыбий Пуп.

— Беседовал я с директором школы, — сказал Тайри. — Говорит, ты завалишь экзамены за этот год. Он думал, я тебя забираю из школы и хочу определить к себе на работу. Знаешь, Пуп, и разжевать можно за другого, и в рот ему положить, но глотать человек должен сам. Хочешь прожить всю жизнь черным забулдыгой — я этому помешать не в силах.

— Папа, я сию минуту сажусь заниматься. Ничего больше не нужно говорить, я все понял.

— Все в твоих руках, сын, — сказал Тайри, беря шляпу. — Не меня ты дурачишь, имей в виду, — ты себя же оставишь в дураках… — Он глотнул и покачал головой. — Ну, я пошел… До вечера.

— Ага. А я буду сидеть заниматься.

Тайри ушел. Рыбий Пуп сел за стол и загляделся в пустоту. Да, сейчас он начнет заниматься. В коридоре раздались чьи-то шаги. Он оглянулся. В дверях стоял Джим.

— Пуп, — окликнул его Джим.

— Да, слушаю, — небрежно уронил Рыбий Пуп.

— Малыш, я не хочу вмешиваться, но все же иди-ка ты давай в школу и…

— Я и так собираюсь ходить в школу, Джим, — отрезал он.

— Если ты не кончишь школу, не получишь лицензию, ты не сможешь повести отцово дело…

— Да знаю я, — досадливо сказал Рыбий Пуп.

— У тебя хороший отец…

— Слушай! — взорвался Рыбий Пуп. Вся злость, которую он сдерживал в присутствии Тайри, обратилась сейчас против Джима. — Ты хоть и образованный, а работаешь на папу! Вот и я буду нанимать таких, как ты, чтобы вели за меня дело!

На щеках у Джима обозначились желваки.

— С тобой бесполезно говорить. — Он вышел.

Катись он, этот Джим… Рыбий Пуп раскрыл учебник по государственному устройству и принялся бессмысленно водить глазами по строчкам. Вспомнилась Глэдис, какой он видел ее сегодня утром. Он вздохнул, помедлил немного, потом снял телефонную трубку и набрал номер.

— «Пуща». Брюхан у телефона.

— Брюхан, это Пуп. Глэдис у вас?

— Нет. Вышла только что. Сам знаешь… скоро будет.

Он передернулся, ужаленный ревностью, понимая, что означает ее отсутствие.

— Передайте, когда вернется, что я ее через час буду ждать на углу Боумен и Розовой. Ладно?

— Угол Боумен и Розовой. Хорошо. Все?

— Все.

Он положил трубку, взял шляпу и постоял в нерешительности.

— Джим! — позвал он.

Джим подошел к дверям конторы.

— Я ухожу.

— Как знаешь. — Джим отчужденно взглянул на него и покачал головой.

— Ну и черт с вами, — прошептал Пуп себе под нос и вышел на улицу.

XX

Долговязый, с обманчиво вызывающей манерой держаться, Рыбий Пуп встретил свой шестнадцатый день рождения, остро переживая недавний провал на экзаменах. Он предвидел, что поражение неизбежно, однако, когда оно наступило, понял, что не учитывал всего, что оно повлечет за собою. Первый раз в жизни он признался себе, что ненавидит школу. Он не страдал умственной отсталостью, вовсе нет, — факты, которые ему преподносили в классе, он усваивал с легкостью, он просто убедился, что школьная премудрость слишком далека от насущных забот его действительной жизни. Теперь он принял дерзкое решение, на какое еще не отваживался никогда: бросить школу и посвятить себя настоящей жизни. Он знал без всяких подсказок, что самый важный урок — не то, о чем говорят учителя, а то, что диктует окружение, в котором он живет. Каждый день его жизни был школой, где постигают суровую науку, не предусмотренную никакими учебными программами.

После того как объявили результаты экзаменов, он направился в «Пущу», избегая встречи с Зиком, Тони и Сэмом, и был неприятно поражен, застав их там.

— Садись, Пуп, выпей с нами пива, — позвал его Тони. Рыбий Пуп сидел кислый, настороженный, было тягостно, что друзья старательно обходят молчанием его неудачу, уж лучше бы, кажется, высмеяли прямо в лицо.

— А у нас для тебя новость, — сказал Тони.

— Как же, знаю. Вы с Зиком идете в колледж.

— И для тебя тоже, — обратился Тони к Сэму.

— Но ведь Сэм сдал экзамены, — сказал Рыбий Пуп.

— Не про ученье речь, — мягко сказал Зик.

Рыбий Пуп чувствовал себя посторонним; отныне их дороги разошлись. Если опять идти в школу, придется высидеть еще один год в том же классе, а на это он не согласится ни за что на свете. Он дулся, слушал, как Зик, Тони и Сэм наперебой делятся друг с другом планами на будущее.

— Не, ребята, мне подавай право, — объявил Сэм.

— Я лично хочу стать администратором, — сказал Зик.

— А я еще не выбрал, — сказал Тони. — Да и все равно, это когда еще будет… — Он повернулся к Зику. — Куда, полагаешь, вас направят проходить основной курс подготовки?

— Кто их ведает. Дай Бог, чтоб не на Юг, — процедил Зик.

Рыбий Пуп так и подскочил на месте.

— Вы о чем это? — спросил он, боясь поверить, что понял.

— Да тебе битый час толкуют, — сказал Тони. — Мы идем в армию.

— Серьезно? Это когда же решилось?

— Сегодня утром получили повестки.

— Ты тоже, Сэм? Вроде мы с тобой с одного года…

— Я — нет. Молод, выходит, — обиженно сказал Сэм.

Ощущение одиночества усилилось. Мало того что со школой не вышло, так теперь еще отнимают закадычных друзей. Ох ты, черт, армия — это решение всех вопросов, но для армии он не дорос, вот и Сэм — тоже… Он спросил еще пива, раздумывая, как бы набраться духу сообщить Тайри о том, что он провалился. Голос Зика вернул его к действительности.

— Четвертого июля у нас здесь, в «Пуще», отвальная, — говорил Зик. — Ты обязательно приходи.

— Что? А, ну да. Приду, конечно.

— Кончай глядеть волком, — попенял ему Зик. — Там такое будет! Потанцуешь, развеешься!

— Да ладно, — отмахнулся Рыбий Пуп.

— Подзубришь за лето, а осенью пересдашь, — сказал Тони.

— Нет, я бросаю школу.

Его друзья встревоженно задвигались на стульях.

— Мне бы отец не позволил, — сказал Зик.

— Мне тоже, — сказал Тони.

— Я хоть и работаю, а учиться не брошу, — заявил Сэм.

— Пусть отец говорит, что хочет, а я ухожу, — торжественно произнес Рыбий Пуп. Друзья примолкли, оглушенные его решением, и он воинственно оглядел их. — Брюхан, виски, — потребовал он.

— Гляди, окосеешь, — предостерег его Зик.

— А я того и хочу.

Ему было нечего терять. Он одним духом опрокинул виски и спросил себе еще. Друзья уходят в армию, а он провалился, но сегодня вечером он вырвет себе свободу. И пропадай оно все…

— Тайри тебя за это не погладит по головке, — сказал Сэм.

— Погладит, будьте покойны, — пробормотал Рыбий Пуп себе в стакан.

Да, он будет держаться до последнего, не дрогнет перед Тайри. Он хватил еще виски и объявил:

— С завтрашнего дня я вольный человек!

— Ты скажи, — завистливо протянул Зик. — Начнешь жить как мужчина.

— Еще бы, когда у папаши денег куры не клюют, — ворчливо сказал Сэм.

— Вот и подсобим ему их зашибать и просаживать. — Рыбий Пуп был уже под парами.

— Ну что, пропустим по такому случаю? — сказал Тони.

Рыбий Пуп плавал в хмельном блаженстве, он все же вернул приятелей в свой мир.

— Брюхан, подать сюда бутылку виски! — заорал он.

— Сию минуту, Пуп!

— Вот так, — сказал Рыбий Пуп, обводя стол тяжелым взглядом. — Пить так пить!

XXI

Рыбий Пуп петлял по вечерним улицам, выстраивая свои доводы в стройную систему, перед которой не устоит Тайри. Все будет — и бурное негодование, и брань, и жалкие слова, но в конце концов, если твердо стоять на своем, Тайри, наверное, даст согласие, чтобы он покончил с учением.

Он вошел в контору, где Тайри исподволь обхаживал миссис Фелтон, заплаканную вдову, у которой только что умер от воспаления легких сын Дэйв. Рыбий Пуп знал этого мальчика и сочувственно покивал его матери. В конторе были выставлены два гроба: серый с бронзовыми ручками, который залежался в заведении с незапамятных времен и стоил 300 долларов, и простой, сосновый, какие идут по 150 долларов. Рыбий Пуп знал, что Тайри, естественно, норовит сбыть тот, который стоит 300…

— Вы поглядите, миссис Фелтон, какое чудесное ложе для Дэйва, — соловьем заливался Тайри, оглаживая ладонью атласную подбивку гроба.

— Да, но цена! — упиралась миссис Фелтон, виновато моргая заплаканными глазами.

Рыбий Пуп следил за нею, как кошка, готовая к прыжку. Миссис Фелтон явно «клевала» на дорогой, полагая, что, купив дешевый, проиграет в общественном мнении.

— Цена по товару, серый — вещь настоящая. — Тайри давал понять, что, не послушав его совета, миссис Фелтон выбросит деньги на ветер.

— Но как же, если серый мне не по средствам! — жалобно возражала миссис Фелтон.

Рыбий Пуп шагнул вперед.

— Папа, Дэйв был славный мальчик, мы с ним дружили. Надо пойти миссис Фелтон навстречу. Почему бы нам ей не ссудить 150 долларов? 150 она заплатит сейчас, а еще 150 долларов останутся за ней. Сможет возвращать по пятерке в неделю…

— Если б так, я бы купила! — воскликнула миссис Фелтон.

Тайри закусил зубами сигару. Рыбий Пуп первый раз позволил себе вмешаться в переговоры с покупателем и в два счета успешно их завершил.

— Джим оформит кредит, — объяснил Рыбий Пуп. — Шесть процентов за рассрочку.

— Ну да, это как я плачу за телевизор, — понимающе вставила миссис Фелтон.

— Точно так же, — подтвердил Тайри, стараясь не выдать свое изумление.

— Да вы присядьте, миссис Фелтон, — сказал Рыбий Пуп, пододвинув к ней стул.

— Спасибо, сынок. Какой внимательный, — вздохнула она, садясь.

Джим выписал документ и, получив с миссис Фелтон 150 долларов, показал, где ей расписаться.

— Если у вас еще будут затруднения, обращайтесь прямо к нам, не стесняйтесь, — напутствовал ее Рыбий Пуп.

— Спаси тебя Господь за твою доброту, — прослезилась миссис Фелтон.

Когда посетительница, улыбаясь сквозь слезы, скрылась за дверью, Тайри хлопнул сына по плечу.

— Ай да Пуп! Елки зеленые! Я сколько годов бьюсь, чтобы сбыть этот треклятый ящик, а ты в минуту сплавил!

— Подумаешь, велика хитрость, — небрежно сказал Рыбий Пуп. — Товар — он и есть товар, будь то хоть гроб, хоть уголь или там сахар, или картошка…

— Это ты верно, — согласился Тайри, жуя сигару. Он опустился в кресло и похвалил сына. — А у тебя, брат, есть голова на плечах, ничего не скажешь.

Судьба, как нарочно, послала ему счастливый случай в подтверждение того, в чем он собрался убеждать Тайри — что он умеет вести себя тактично, умеет обходиться с людьми, умеет найти выход из затруднительного положения — короче, что, несмотря на молодые годы, он созрел для настоящей работы. Едва только Джим удалился в заднее помещение, как Рыбий Пуп взял быка за рога.

— Пап, у меня к тебе разговор, только, боюсь, он тебя не обрадует.

— Неужели какую-нибудь девку обрюхатил? Нет уж, пока ты не женишься, я не собираюсь в деды. Я не потворщик такому беспутству.

— Совсем не то, папа. Нам сегодня объявили оценки. — Он посмотрел Тайри прямо в глаза. — Я провалился.

— Допрыгался, черт возьми, — с отвращением сказал Тайри.

— Пап, ну так получилось.

— Не ожидал я, что ты из-за гульбы лишишься разума, — ведь сколько положено труда, чтоб ты научился правильному подходу к этому делу!

— Дело не в этом. Провалился, вот и все.

Тайри хлопнул себя по колену.

— Пуп, если тебе не одолеть школы, то не управиться и с похоронной конторой, — сказал он, глядя себе под ноги. — Это в прежние времена можно было браться бальзамировать трупы, не имея образования. Теперь нет. Что же — не будет меня, и конец моему заведению? Глупо себя ведешь, парень. Останешься в том же классе, потеряешь целый год…

— Нет, папа! — Он глотнул, подавляя волнение. — Я, пап, не собираюсь быть бальзамировщиком. Я ухожу из школы, хочу работать у тебя…

Тайри вскочил на ноги и хватил кулаком по столу.

— Я этого не желаю, елки зеленые!

— И все-таки я поступлю именно так, — подытожил Рыбий Пуп.

— А как же с образованием, опомнись!

— Ты посмотри, как я сбыл с рук этот ящик. Зачем мне образование? Без него обойдусь.

— Неучем хочешь остаться, как вся эта шваль кругом?

— Кой-чего я знаю, и с меня хватит, — стоял на своем Рыбий Пуп. — Давай поработаю у тебя, если увидишь, что я ни на что не годен, можешь мне не платить.

— Я для тебя хотел другого. Думал, поступишь в университет, потом пойдешь дальше.

— Ничего он не дает, этот университет. Много ли стоит в глазах белых негр с университетским образованием?

— Времена меняются, Пуп!

— Папа, я хочу зарабатывать деньги. Только они имеют значение!

— Пуп, я тебя устрою в любую школу, в какую можно попасть за деньги…

— Тогда я пойду работать к кому-нибудь другому, — сказал Рыбий Пуп.

Тайри смотрел на него, потрясенный, рот у него подергивался. То, что он услышал, было декларацией полной независимости. Он знал, что теперь криками и бранью только оттолкнешь сына еще больше. Он сел за стол, моргнул и закрыл лицо руками. Потом выпрямился, жалко улыбнулся.

— Если ты начнешь работать у кого-нибудь еще, я тебя удушу…

— Пап, не принимай ты это так близко к сердцу, — взмолился Рыбий Пуп. — Я стану твоей правой рукой. Ты мне можешь доверять.

Тайри вздохнул. Рыбий Пуп понял, что стоит на пороге победы.

— Я знаю, что тебе можно доверять, Пуп.

— Тогда будем считать, что договорились?

Тайри уловил в голосе сына отчаянную надежду и по чувствительности, свойственной ему, не решился на то, чтобы убить ее.

— Ладно, Пуп. Раз уж ты так надумал…

Рыбий Пуп от радости взвился со стула.

— Спасибо, папочка!

— Только, слышь, Пуп, тебе придется нелегко.

— Знаю, знаю!

— А ну сядь! И слушай, что я скажу.

Рыбий Пуп сел; его распирало от возбуждения.

— Я не об этом мечтал, Пуп. Но я не тот человек, чтобы идти поперек натуры и силком приневоливать людей к тому, что им немило. Если сердце не лежит к чему, все равно из этого путного не выйдет. А что тебе по душе, это тебе знать, не мне… Я беру тебя на работу, понял? И ты у меня будешь работать, черт побери, вкалывать день и ночь, покуда ноги держат. Я — твой хозяин! А ты с этой минуты — взрослый мужчина! И попадись ты мне в «Пуще» в дневное время, я тебе, елки-палки, голову оторву!

— Ага.

— Жалованье положу тебе такое же, как у Джима, полсотни в неделю. Но уж ты мне за него попотеешь. Придется иной раз и ночку поработать…

— Пап, а как же насчет машины?

— Нет-нет… Погоди, Пуп. Не все сразу.

— Мне бы хоть завалященькую, а? Сам бы ее содержал в порядке и…

— Ну разве что подвернется по дешевке…

— Папа, теперь я с тобой до гробовой доски, — весело присягнул на верность отцу Рыбий Пуп.

— И вот что, Пуп, — наберись терпения, приглядывайся, вникай. Я тебе хочу много открыть такого, о чем ты не имеешь представления. Много важного. Помаленьку буду открывать, сперва одно, потом другое, ясно? Сынок, я не люблю хвалиться попусту, но среди черных я — сила, хотя им это по большей части невдомек. И оно лучше так-то, иначе я не знал бы от них покоя ни на минуту. Когда, к примеру, решается, какому негру у нас в городе садиться за решетку, а какому нет, тут много значит мое слово. В нашей жизни надо хорошо знать, что ты делаешь, куда одной ступить ногой, куда — другой. Белые меня уважают, Пуп. Спрашивают меня, чего им делать в Черном городе, а чего не след. И я им говорю. И слово мое крепко.

— Понимаю, папа.

— Твоя работа спервоначалу — собирать квартирную плату. Каждую субботу будешь ходить на Боумен-стрит и смотреть, чтобы эти черные прощелыги платили за квартиру. Не заплатят — вручишь уведомление и пускай выкатываются на улицу. Эти скорей пропьют деньги, а за квартиру платить не станут…

— Я эту публику тоже знаю, пап.

— На первый раз я пойду с тобой… А в ночь на воскресенье, часа в два, будешь получать с Мод Уильямс. Ты, надо думать, не забыл ее?

— Нет, помню.

— С нее тебе каждый раз причитается сто двадцать долларов. Двадцать — плата за помещение. Сто идет нам и полиции. Начальнику полиции пятьдесят. Пятьдесят остается нам. Понял? Поровну делим.

— Понял.

— Но никому про это, Пуп. Выплывет — поплачусь жизнью…

— Что ты. Я не дурак.

— И не давай Мод Уильямс канителить. Пусть платит день в день, а то полиция прикроет ее малинник.

— Хорошо.

— С Мод гляди в оба. Хитрющая баба. Будет прельщать тебя своим товаром, девок напустит на тебя. Не поддавайся. Не впутывай женский пол в денежные расчеты. Увидишь хорошую девочку — плати наличными, если понравилась. Гульба гульбой, а дело делом.

— Точно.

— Ну, все покуда. — Тайри сморщился и простонал: — Елки зеленые, и что бы тебе не учиться в школе! Но раз не учишься, берись за работу.

— Ладно, папа.

Опьяненный свободой, он не шел, а летел домой. Наконец-то он самостоятельный человек, равный среди своих черных собратьев. И нет второго такого отца, как Тайри. А эти недомолвки — за ними тайны, власть, связи с белыми! Черт возьми! Скоро и его посвятят во все.

— Кому еще у нас в городе так повезло, как мне, — шептал он про себя. — Заведу себе машину. Пятьдесят монет в неделю. Заберу Глэдис из этой «Пущи», сниму для нее квартиру на Боумен-стрит… — Но сейчас он об этом ей не скажет, скажет, когда купит машину, приоденется… — И буду содержать Глэдис, как папа — Глорию, — прошептал он в бархатную теплую темноту.

XXII

Тайри сдержал слово. Целый месяц с утра до поздней ночи Рыбий Пуп работал, пока не валился с ног, и, когда наконец попадал домой, у него ломило кости, голова была как чугунная, челюсть отвисала, не хватало сил поесть.

— Слишком круто берешь, — выговаривала ему за столом мать. — В школе куда было вольготней. Молод ты впрягаться в мужскую работу.

— Слушай, Эмма, не приставай к нему, — останавливал ее Тайри. — Я знаю, что делаю.

Субботние сборы квартирной платы были как страшный сон. Считать ступеньки вверх-вниз по шатким лестницам, стучаться в хлипкие двери, морща нос от запахов подгорелой свинины и вареной капусты, видеть людей одного с ним цвета кожи у них дома, расхристанными, полуодетыми, терпеть, когда тебе бросают проклятья и угрозы, выслушивать, страдая, что не можешь заткнуть себе уши, злобные жалобы на то, что течет крыша, разбито окно, развалилась уборная во дворе, вышел из строя водопроводный кран.

Вечер в пятницу уходил на то, чтобы проверить ведомости, заполнить и подписать квитанции, которые предстоит вручить жильцам, а в субботу к шести утра он уже подходил к двери, из-за которой раздавались громкие голоса семейства Бентли.

— За квартирной платой! — стучась в дверь, говорил он.

Наступала мгновенная тишина, и недовольный мужской бас гудел:

— Кого там черти принесли ко мне под дверь?

— ЗА КВАРТИРУ ПОЛУЧИТЬ! — громче говорил Рыбий Пуп.

— Повадился, дьявол, по нашу душу, — раздавался ехидный голос миссис Бентли.

— Нечего тебе тут делать! Не припасено у нас для тебя ни черта! — воинственно рявкал Бентли.

И Рыбий Пуп ломал голову, придумывая достойный ответ.

— Оставляю вам уведомление, в течение пяти дней освободите квартиру, — предупреждал он, так ничего и не придумав.

— А мы все равно плевать хотели! — визгливо объявляла миссис Бентли.

— Уведомление подсуну под дверь! — угрожающе говорил он.

Молчание. Потом дверь распахивалась, и из-за двери, голый по пояс, сжимая в черном кулаке бутылку пива, зловеще поблескивая спрятанными в подушках жира красными глазками, источая мускулистым телом едкий запах мускуса, черной горой высотою в шесть футов четыре дюйма выдвигался железнодорожный рабочий мистер Бентли.

— Хватает же у Тайри нахальства подсылать ко мне за квартирной платой сопливых херувимчиков, — рычал мистер Бентли. — Брысь отсюдова, постная рожа, а то двину — и кишки всмятку! Ни единого цента вам от меня не дождаться, ни ломаного гроша! Пусть-ка Тайри еще мне приплатит, что соглашаюсь жить в его вшивом курятнике. Ни шиша я не заплачу за такое жилье. Ни шиша, ни на этой неделе, ни на другой, черт возьми!

— Тогда вот вам уведомление, мистер Бентли, просьба освободить квартиру, — говорил Рыбий Пуп, протягивая бумажку.

— Хе-хе! А на что оно мне? — с убийственной иронией осведомлялся мистер Бентли. — В уборной употребить или, может, дыру на обоях заклеить?

А за спиною у Бентли, сгрудясь вокруг плиты, служащей одновременно и кухонным столом, маячили члены его семейства: расплывшаяся неряха Сью со своим чернокожим выводком, младшенький — от горшка два вершка, старший — почти шестифутового роста. На открылке плиты были наставлены тарелки, и семейство, стоя, кормилось, отправляя еду в рот руками. Голый дощатый пол затоптан, окна занавешены изодранными шторами, по затхлым углам распихано заношенное белье.

Рыбий Пуп стоял с вымученной улыбкой, нервно куря сигарету за сигаретой, выслушивая это дурацкое зубоскальство, даже делая изредка вид, будто ему смешно, и теребил в руках злополучное уведомление. Наконец Бентли натягивал на долговязое тело грязную робу, надвигал на налитой кровью правый глаз мятый козырек засаленной кепки и, поджав в нитку губы, пригвождал посетителя к месту свирепым взглядом. (Однажды, безрезультатно окатив незваного гостя ушатом словесных помоев, Бентли стал для устрашения палить в потолок из своего тридцать второго.)

— Платить или не платить? — вопрошал Бентли, обращаясь словно бы к самому себе, но так, чтобы Рыбий Пуп слышал тоже. — Нет, дьявол! Не буду платить! — И, бесцеремонно отпихнув Пупа в сторону, уходил, хлопнув дверью.

Рыбий Пуп выдавливал из себя улыбку, а семейство Бентли валилось друг на друга, помирая со смеху.

— Слышал, что" сказано? Ни гроша тебе не будет за эту неделю, — вопила миссис Бентли, дожевывая кусок свиной отбивной, которую держала прямо жирными черными пальцами.

Ее потомство, заводя черные, полные слез глаза, билось в истерике. Дверь приоткрывалась, в нее осторожно заглядывал Бентли и, увидев, что Рыбий Пуп еще здесь, восклицал с притворным удивлением:

— Ты что, ниггер, делаешь в моем доме? Тебя кто сюда звал?

— Ой, только не я! — взвизгивала Сью, стыдливо прикрывая лицо недоеденной отбивной.

— Он не спросясь зашел! — кричали ее детки.

Бентли входил и почесывал затылок, буравя Пупа хитрыми глазками.

— Стало быть, пока я работаю, ты, ниггер, втихаря пробираешься ко мне в дом баловаться с моей бабой?

И Сью, не выпуская отбивной, вскидывала руки, переминалась с ноги на ногу и виляла всем телом, туго надув черные щеки, словно удерживая смех. Но смех все-таки прорывался наружу, и она вскрикивала:

— Господи, вот это влипли!

Хихикающий молодняк пускался в дикий пляс, а Бентли, выхватив у Пупа уведомление, лез в карман, вытаскивал хрустящую десятку и с размаху припечатывал к ладони Рыбьего Пупа со словами:

— Вот тебе, ниггер, плата за квартиру! И учти, это — не тебе, это — папочке твоему! И передай ему, что не глядели бы на него, стервятника, мои глаза до самого до смертного часу. А когда они закроются и не будут его видеть — тогда, милости просим, пусть приходит за моим бренным телом!

Под раскаты хохота Рыбий Пуп прятал деньги и выдавал Бентли квитанцию.

— Ох, Боже ты мой, обхохочешься на него! Ну и попотел он у нас! — дружно потешалось семейство.

И для чего им нужно было все это выделывать? Между тем он не смел даже намекнуть, как глупо они себя ведут, ибо Тайри предупреждал, что стоит им почуять в нем осуждение — и дверь их дома для него закроется навсегда.

— Не спрашивай, Пуп, почему да отчего так поступают люди, — говорил ему Тайри. — У нашего народа это в крови. Чем тебе не резон.

Следующей была мисс Хансон, седенькая семидесятилетняя старушка, бывшая учительница, которая жила одна-одинешенька в единственной комнатке, насквозь пропахшей дезинфицирующими средствами. Каждую субботу она поджидала его с утра, вся в черном, в очках, съехавших на кончик приплюснутого коричневого носа, обнажив в улыбке вставные зубы, желтоватые, как слоновая кость, а на столе у нее уже стояли блюдечко с мисочкой и в них лежали деньги за квартиру.

— Доброе утро, мисс Хансон, — здоровался он. — Мне бы с вас получить за квартиру, если вы не возражаете.

— Возражаю, но деньги — вот они, — кудахтала мисс Хансон.

И каждое субботнее утро он наблюдал, как совершается один и тот же диковинный обряд. Вооружась пинцетом, мисс Хансон выуживала из блюдечка с дезинфицирующим раствором мелочь. Затем, тоже пинцетом, извлекала из мисочки одну за другой четыре долларовые бумажки.

Разинув рот, Рыбий Пуп следил, как мисс Хансон вытирает деньги полотенцем.

— Вот, получите, мистер Таккер, — говорила она, указывая на деньги.

— Спасибо, мэм, — говорил Рыбий Пуп, засовывая деньги в карман. — С меня пятнадцать центов.

— Совершенно верно.

И под ее испуганным взглядом он отсчитывал сдачу.

— Боже мой, да как вы можете? — с ужасом шелестела мисс Хансон.

— Мисс Хансон, почему это вы так боитесь денег? — спрашивал Рыбий Пуп.

— Потому что они грязные! — вскрикивала мисс Хансон. — Эти деньги прошли через руки каждого негра в городе. Они кишат микробами. Если вы не перестанете трогать руками деньги, вам не уберечься от болезней.

— Это вам просто кажется. — Рыбий Пуп с улыбкой протягивал ей квитанцию.

Подцепив монеты пинцетом, мисс Хансон бросала их в раствор.

— Одного я не могу понять, — жалобно приговаривала она. — Люди принимают ванну, чистят зубы, носят свежее белье, моют продукты перед тем, как употребить их в пищу, а после целый день трогают деньги — деньги, которые, может быть, побывали в руках даже у проституток с Боумен-стрит, зараженных всеми венерическими болезнями. Подумать только! Мистер Таккер, деньги — это переносчик микробов! Неужели вам этого не подсказывает здравый смысл?

— Похоже, что так, — бормотал он, невольно поддаваясь.

— Вот посмотрите — вы стоите и курите сигарету. Кладете ее в рот теми же пальцами, которыми отсчитывали мне сдачу. Да вы же глотаете микробов пачками, мистер Таккер!

— Ничего, ведь не убили они меня до сих пор, — храбрился он.

— Непременно убьют, если вы не будете соблюдать осторожность, — предрекала мисс Хансон.

Вот чудачка, думал Рыбий Пуп, выходя из ее дома. Однако, едва очутившись на улице, он почему-то сразу испуганно бросал себе под ноги недокуренную сигарету и тщательно вытирал руки носовым платком, бормоча:

— Черт, ну и жарища сегодня!

Ему на многое открылись глаза в эти субботние походы за долларами: так, например, он точно установил, отчего его дружок Сэм, как никто, остро воспринимает проявления расовой несправедливости. Никогда не бывало, чтобы, придя к Сэму в дом, он получил плату за квартиру, не выслушав от Сэмова отца лекцию о величии и превосходстве черных людей на протяжении человеческой истории. Мистер Дэвис, косоглазый, маленький, в чем душа держится, обладал гипнотическим воздействием на слушателя.

— Пуп, верь слову, ты еще увидишь на своем веку, как черный человек вернет себе право первородства, когда расправит крылья Эфиопия… Час пробил. Настало наше время. Было время желтокожих людей, смуглокожих, белокожих — теперь пришло время черного человека. Читай Библию, сынок. Господь завел часы истории, и бьет наш час… Оглянись — и ты увидишь, как во всем мире поднимают голову черные… Повсюду поднимают, кроме Америки. Душа обливается кровью, когда глядишь, как черные кланяются и угождают самой распоследней белой голытьбе — ведь когда-то мы были королями в Гане, великом черном государстве Африки… Гордись, что ты черный, сынок. Живи, как черный, и умри, как черный, ешь, спи, продавай, покупай, как черный, люби, как черный… Нас белый человек тем подмял, что заставил стыдиться самих себя, своих волос, носов, кожи — стыдиться того, что есть в нас от Африки. А в прежние времена черные были в почете! Надо больше читать, Пуп. У меня много книг, хочешь, дам почитать, они тебе такое расскажут, что ты будешь гордиться своей черной кожей… Выше голову, Пуп! Известно тебе, что египтяне были черные? Что у короля Англии была черная жена? Что у Бетховена в жилах текла черная кровь? То-то. Читай, Пуп.

— Хорошо, — неловко мямлил Рыбий Пуп. — Я когда-нибудь попрошу у вас почитать такую книжку. Сейчас совсем некогда.

… — Новости, — ворчал он, когда уходил. — На фиг мне сдалось читать про Африку. Мне деньгу надо заколачивать, черт возьми.

Тяжелей всего было ходить за квартирной платой в дом Агги Уэста, который стал теперь органистом Елеонской баптистской церкви. Сам Агги редко бывал дома, когда Рыбий Пуп являлся за причитающейся ему пятеркой, зато всегда была миссис Сара Уэст, которая ходила к белым стирать, стряпать и присматривать за детьми. Твердыня церковного прихода, певчая в хоре, миссис Уэст получала от Всевышнего постоянные, хоть и не очень внятные указания, а впрочем, она надеялась, что со временем смысл этих указаний прояснится. Дело в том, что она обращалась к небесам с ходатайством — подыскать работу Агги и исцелить его младшего брата Банни, малоумного калеку, который только и знал, что день-деньской сидеть на солнышке у окна гостиной. В Черном городе считали, что закаченные под лоб глаза Банни, его слюнявый рот, судорожно искривленное туловище — дело рук Господних, и, сказать правду, слабоумие Банни служило для миссис Уэст источником тайной гордости, как своего рода свидетельство того, что Господь из собственных неведомых соображений отметил ее своим вниманием.

Миссис Уэст не заставляла себя ждать ни с квартирной платой, ни с навязчивыми просьбами.

— Мистер Таккер, — начинала она слезливо, — помогите мне с Агги, сделайте божескую милость. Мальчику так нужна работа, а его никто не берет. Почему? Ума не приложу. Ведь какой хороший сын — и сошьет, и сготовит, и бельишко простирнет да погладит сам, всю работу делает по дому. Отродясь не бывало, чтобы матери хоть на минуту доставил неприятность. Вежливый, аккуратный, все на нем блестит. И хоть бы кто взял на работу! Скажите, справедливо это, мистер Таккер?

— А что Агги умеет делать, миссис Уэст? — спросил как-то раз Рыбий Пуп.

— Да, кажется, все на свете, — горячо сказала она.

Но это «все на свете» означало, что Агги умеет играть на рояле, и только…

— Ладно, я поспрошаю при случае, — обещал Рыбий Пуп.

— Ой, дай-то Господи, — вздохнула миссис Уэст.

Все же ему не верилось, чтобы миссис Уэст не знала, что именно с Агги обстоит «не так», — это «не так» бросалось в глаза при первом взгляде на ее воспитанного, жеманно учтивого сына. Когда Агги был рядом, волей-неволей хотелось либо стукнуть его, либо поднять на смех. Однажды Рыбий Пуп спросил:

— Работу еще не нашел, Агги?

Агги подбоченился и, вращая глазами, воскликнул:

— Ах, нет!

— А не найдется для Агги дело в похоронном бюро? — спрашивала миссис Уэст. — Он не боится покойников.

Но когда Рыбий Пуп завел об этом разговор с Тайри, тот вскочил на ноги и раскричался:

— Ни-ни, Пуп! Никогда этому не бывать! Что подумают люди, если мы приставим педа к мертвякам? Да нас с грязью смешают! Нужен нам Агги, как дырка в голове. Ни один мужчина не пожелает, чтобы мы его хоронили, будь он сто раз покойник… Пуп, у людей странные понятия насчет того, что делается в похоронных заведениях. Привезли мне, был случай, обряжать покойницу девятнадцати лет. Померла от слабого сердца. Мамаша божилась, что она девушка. Кто его знает, может, и правда. Но ты поверишь, пока мы ее не схоронили, мамаша никуда не отлучалась, так у меня в заведении и сидела. Моя, говорит, дочь — девушка, и мне желательно знать наверняка, что ее и похоронили девушкой… Так что — нет, Пуп, таким, как Агги, к нам в заведение ход заказан.

Снимали у Тайри квартиру Джейк и Гьюк, горькие пьянчуги, в чьем ведении находился катафалк, он же санитарная машина, и каждый раз Рыбий Пуп обязан был выслушивать от их жен полный перечень семейных горестей. Жена Гьюка, затурканная, щуплая и пугливая, как мышонок, была матерью четырех ребятишек мал мала меньше и начинала обычно с одного и того же вопроса:

— Мистер Таккер, сильно Эд Гьюк выпивает на работе? Боже милостивый, уж и не придумаю, что мне делать с мужиком! Стараешься быть ему хорошей женой — не помогает. Ведь он, вы знаете, было время, работал на почте и прилично зарабатывал, а как пристрастился жрать виски, так и рассчитал его дядя Сэм. Сколько зла нашей семье из-за этого виски. Сколько я слез пролила, на колени становилась перед Эдом, а он знай себе хлещет без удержу. Мне бы столько долларов, сколько он вылил в себя бутылок, то и работать не надо, без того хватило бы на прожитие… С чего это он, мистер Таккер? Думается, не иначе это его забота грызет… Мистер Таккер, у меня к вам вопрос, очень серьезный, и про что я спрошу, пусть то останется между нами, ладно? Слышала я от людей, что будто у нас, у черных, мозги не так устроены, как у белых, вроде у белых в голове мозги впереди, а у черных — сзади… Правда это, мистер Таккер, как вы скажете? Вам-то небось известно. Вы же видите, как там чего у покойников. Если у черных мозги позади, тогда, выходит, им никак невозможно правильно думать, а, мистер Таккер? Перепутаются мысли, пока дойдут сзаду наперед, да половину растеряешь по дороге и не будешь знать, чего тебе делать. Может, и Эд Гьюк поэтому забывает, когда ему велишь не пить? Господи, хоть бы мне излечить как-нибудь муженька от пьянства. А то ведь на хлеб не хватает. За квартиру наскребешь кое-как, и все. Детишкам одеться не во что. И все оттого, что Эд выпивает…

И Рыбий Пуп уходил, обещая, что последит, чтобы Эд Гьюк не пил, а заодно и выяснит, в какой части головы, передней или задней, у черных людей находится мозг.

Донимала его и жена Джейка Лэма, у которой был свой камень на душе. Миссис Лэм, женщина предприимчивая, открыла у себя в гостиной парикмахерский салон. Стоя в клубах горелого масла, миссис Лэм продиралась раскаленным железным гребнем сквозь сальные курчавые патлы волос, паля их домертва, чтобы выпрямить и сделать похожими на волосы белых людей.

— Мистер Пуп, — начинала она, — когда говорят «цветные», это как понимать — африканцы, или американцы, или же попросту черные? Как бы мне это повернее узнать? Раньше-то, когда мы приехали из Африки, мы были черные, но ведь какой только крови в нас не намешано с тех пор — и красной, и белой, и черной, и коричневой… Про нас и «белые» не скажешь, поскольку кожа у нас другого цвета, но и черными уже тоже не назовешь. Вот прозвали нас белые люди «цветными», а не потому ли это, что не знают, какое у нас правильное название? Ведь как-то надо нас называть? И что я думаю, мистер Пуп, — возможно, из нас получилась новая раса, как, к примеру, из индонезийцев… Тогда нам и название нужно найти новое, как вы полагаете? И коли найдем, оно тогда, может, все и образуется, а, мистер Пуп? — И миссис Лэм в задумчивости проводила горячим гребнем по длинным прядям курчавых волос, выпрямляя их.

Поздно вечером, подавленный и усталый как собака, Пуп однажды пожаловался Тайри:

— Знаешь, пап, хожу, собираю квартирную плату — и вот что я вижу. У всех у наших поголовно одна болезнь… Какого ни встретишь черного, обязательно у него свет клином сошелся на белых, одна забота — про белых говорить день и ночь. Пускай он смеется, пускай поет, пляшет, все равно ему нет покоя.

— Это ты, Пуп, выброси из головы. Твое дело — собирать деньги. Сколоти побольше долларов, и век не будешь знать забот. Доллар, он все вопросы решает. Наживи миллион, и я посмотрю, какие у тебя останутся заботы. А до той поры даже не поминай мне про белых и черных.

Рыская за долларами, Рыбий Пуп заново открывал для себя мир Черного пояса, изо дня в день ощущая под ладонями нити убожества и чахлой надежды, из которых соткана его жизнь. Все более яркие и отчетливые очертания обретала вселенная его расы, это странное образование на огромном теле, именуемом миром белых, за счет которого оно существует и познать который по-настоящему его людям не дано.

Как-то утром директор школы Батлер полушутя-полусерьезно дал бывшему ученику ключ к пониманию устройства этой вселенной, открыв ему истоки ее своеобразной силы и происхождение ее непостижимого бессилия.

— Ну что ж, милый Пуп, жаль мне было узнать, что ты покидаешь школу, — сказал Батлер. — Но уж если ты действительно задумал идти работать, я ни в коем случае не стану тебя отговаривать. Я тебе дам на дорогу один стишок, и пусть он поможет тебе понять твой народ. Правда, придумал его не я… а впрочем, вот послушай:

У большого негра есть негр поменьше,

чтобы помыкать им.

А у небольшого есть еще поменьше,

чтобы помыкать им.

А большие негры набольших таскают

у себя на шее,

А совсем большие — на себе таскают негров-великанов.

…начинай сначала[2].

Вдумайся в этот стишок, Пуп, и ты увидишь, что он многое объясняет. На спине у наших людей сидят белые, а наши сидят на спине у своих же, и да поможет Бог черному горемыке, которого угораздило попасть в самый низ.

Рыбий Пуп посмеялся этой прибаутке, но теперь, ныряя в пыльные улочки по душу неплательщиков, проталкиваясь сквозь толпу в дансингах, обегая бары, пивнушки, харчевни, он убедился, что в ней больше мудрости, чем юмора. То, что он видел и слышал, наводило его на мысль, что негры живут словно во сне. Он чувствовал, как глубоко укоренилось в них вялое безразличие и тупая бесцельность, как ужасающе скуден и узок круг их духовной деятельности. Постель — церковь — пивная. Он видел, как они теряют равновесие, как они готовы вспылить, взорваться по любому пустому, ничтожному поводу. Его Черный пояс был рассадником преступлений, направленных против человеческой личности: то нападение на улице, то перестрелка, то поножовщина, рожденная в пьяной сваре. Бьем своих же и сами того не видим, поражаясь, говорил он себе.

Неспособный пока еще подняться до беспристрастных суждений, он не мог и выделить в жалкой жизни, которую наблюдал, самых существенных ее черт и направлений — что-то тут было в корне неправильно, но что именно, он не представлял себе. Его жестоко и грубо коснулся своею рукой непостижимый для него мир белых, заронив ему в душу ощущение неловкости за тот образ жизни, который ведут он и ему подобные, однако его пониманию остались недоступны взгляды, господствовавшие в этом чуждом мире, который заставил его почувствовать себя чужаком и в своем собственном. Волей-неволей, примиряясь с тем, что в глазах белых он неотделим от своего народа, он в глубине души как будто побаивался этого народа и, говоря на его языке, разделяя его радости и печали, все же какой-то частью своего существа сторонился его, словно бы стыдясь.

Собирая у обитателей Черного пояса доллары и выдавая взамен квитанции, он незаметно для себя делил их всех на два основных разряда: «самостоятельные» негры и «несамостоятельные». «Несамостоятельные» работали на белых, в них Рыбий Пуп ощущал робость, запуганность. «Самостоятельные» работали на собственной ферме, содержали собственное дело или имели образование и хорошую специальность, им было в большей степени присуще чувство собственного достоинства и готовность постоять за себя, хоть эта готовность и была чаще всего направлена против своих, а не против белых. Впрочем, он знал, что жизнь «самостоятельных» и «несамостоятельных» в равной мере зависит от того, по какому руслу направит ее белый мир.

Рыбий Пуп узнал, что из десяти тысяч черных клинтонвильцев около тысячи живут там же, где его семья, — в Аддисоновой слободе. У многих из них были свои дома, причем в одних случаях это означало скромную хибарку, построенную наспех, а в других — нарядный особняк с верандой. К таким относились люди, подобные Тайри, доктору Брусу, отцу Зика, мистеру Джордану, — владельцы закусочных и ресторанов, продуктовых магазинов, мелочных лавок, содержатели парикмахерских, похоронных контор и так далее, а также кое-кто из школьных учителей, почтовых служащих и проповедников. Ограниченные как на деловом поприще, так и в выборе развлечений рамками черного гетто, лишенные права считать своим достоянием самые насущные блага общества, в котором они живут, отстраненные силой или угрозами применить силу от участия в работе правительства, которое поставлено над ними, иные из этих черных домовладельцев, в том числе и Тайри, с ненасытной алчностью смотрели, как сочится из белого мира в мир черный скудный ручеек заработанных тяжким трудом долларов — долларов, добытых в поте лица прачками, горничными, дворецкими, — и изыскивали пути и способы выудить из этой тощей струйки кое-что для собственного кармана, пока она не повернула вспять и не потекла из Черного пояса обратно в карманы белых.

Остальные девять тысяч черного населения Клинтонвиля жили по Фордову бугру или в его окрестностях, где главной улицей была Боумен-стрит. Народ большей частью неграмотный или полуграмотный — рабочие, домашняя прислуга, мойщики машин, носильщики, лифтеры, рассыльные, ночные сторожа — и живущий по преимуществу только что не впроголодь. Эти ютились по многоквартирным развалюхам или лачугам, так ненадежно поставленным на красноватой земле, что казалось: их сдует первым же крепким ветром…

— Честное слово, пап, не поймешь, как только негры умудряются жить, — говорил Рыбий Пуп отцу.

— Не беспокойся, Пуп. Это они как бы в спячке до времени. Негры — народ выносливый. Их вон даже белым не истребить.

Однажды утром, пробегая с каким-то поручением от Тайри мимо своей школы, Рыбий Пуп увидел, что во дворе, в ознаменование начала летних занятий, выстроились его бывшие соученики. На него нашла тоска — какие-нибудь две недели минули, как он бросил школу, а почудилось, будто целая вечность. Директор Батлер звякнул колокольчиком, давая школьникам знак запевать.

ДИНЬ-ДИННЬ…

С трепетным упованием поднялись, хватая за сердце, звонкие голоса в пронизанный солнцем воздух:

Дева Мария, не плачь, не рыдай,

Дева Мария, не плачь, не рыдай,

Ибо сгинула рать фараонова.

Дева Мария, не плачь.

О, если бы мог я стоять

На горе, где стоял Моисей,

Ибо сгинула рать фараонова.

Дева Мария, не плачь.

Пение стихло, но Рыбий Пуп все стоял с затуманенным взглядом, и дыхание стеснилось у него в груди. Для него детство кончилось, он стал взрослым, и этот наивный напев разбередил ему душу своим несоответствием с тем, что ему приходилось наблюдать в домах Черного пояса. Он посмотрел, как учащиеся под удары колокольчика шагают в школу, и пробормотал, покачав головой:

— Попросили бы лучше, чтоб дева Мария поплакала о них, да подольше поплакала, потому что, видит Бог, круто им придется в этом мире…

При сборе квартирной платы самым тяжелым испытанием были женщины, они всегда стремились расплачиваться по крохам, один доллар сегодня, другой — в среду. Многие вообще не отпирали, пока он не просовывал под дверь требование освободить в пятидневный срок квартиру. Другие умоляли простить им в этот раз с тем, что в следующий они заплатят вдвое. Тайри предупреждал, что ему придется с этим столкнуться.

— Рассуди, Пуп, если ей в эту субботу негде достать пятерку, откуда же у нее в следующую возьмется десятка? Не давай им спуску, гадюкам. Это такие изворотливые бестии — в штопоре спрячутся, не найдешь, от них даже тень не ложится, как от нечистой силы, до того черны душой, а уж пронырливы — сласть добудут из пряника и корочку при том не порушат… Задолжает она тебе, паскудина, полсотни долларов, ты потребуешь, чтобы она очистила помещение в пять дней, а она, не будь дура, пойдет да и подыщет другую квартиру. Тут, Пуп, одно железное правило — заставляй платить безо всяких. Действуй наверняка. Помни, мы черные, нам на белых жильцов рассчитывать не приходится. Значит, хочешь заработать — прижимай своих.

Попадались среди женщин и такие, которые были готовы заплатить за квартиру своим телом и, когда он стучался, уже поджидали его в полутемной комнате раздетые, крича ему с кровати в приоткрытую дверь:

— Войдите, мистер сборщик!

И он заходил, вдыхая тяжелый воздух, делая вид, будто не замечает попыток женщины его соблазнить. Он знал, что стоит хотя бы на миг показать ей, что он все видит, как ее старания удесятерятся. А дотронься он до нее, и не видать ему платы за квартиру как своих ушей. Поэтому в ответ на все плотоядные заигрывания он только твердил:

— Время дорого, мэм, я жду денег.

Кончалось тем, что одни говорили:

— Да вот они, под дорожкой на комоде.

А другие:

— Они тут, у меня под подушкой. Вам нужно, вы и доставайте.

И он шарил под подушкой, стараясь не встречаться глазами с зазывающим цепким взглядом женщины.

Да и Мод Уильямс, верная обычаям своего древнего ремесла, вечно торговалась, норовя подсунуть ему вместо денег — ну пусть половины, ну четверти, ну десятой части того, что с нее причитается, — новую девицу.

— Эй, Би! — выкликала она кого-то из спальных лабиринтов своего деревянного помещения. — Би! Выдь сюда!

И желтокожая складненькая Би послушно выплывала в чем мать родила, глядя на него как ни в чем не бывало широко открытыми глазами.

— Что, мэм, — врастяжку говорила Би.

— Ну, Пуп, видал ты когда-нибудь в жизни такую красотку? — спрашивала Мод.

И Би — Марта, Клара, Айрин — одаряла его милой улыбкой.

— Девочка славная, Мод, но я-то пришел получить деньги, — говорил он.

— Нет, вы послушайте, как он разговаривает! — прикидывалась уязвленной Мод. — И что только сделал Тайри из парня! Ступай к себе, Би. Чего уж тут, если человек не понимает, что есть хорошего на свете.

В конце концов она задирала подол, спускала с толстой черной ноги чулок, вытаскивала пачку зеленых бумажек и отсчитывала ему в руку доллары, еще хранящие тепло ее тела.

— Знаешь, Мод, не всякий стал бы браться руками за эти деньги, если б увидел, откуда ты их достаешь, — как-то заметил Рыбий Пуп субботней ночью.

— Хе-хе, — заквохтала Мод. — К денежкам грязь не пристает, сынок. — Она хитро покосилась на него. — Ох и деловой ты малый, Пуп. Ничем тебя не собьешь, да, сынок? Только когда-нибудь я тебе предъявлю такую девочку, что у тебя все вылетит из головы, чему тебя учили в воскресной школе. Не родился еще тот мужчина, чтобы его никакая не занозила. Пускай он хоть сто раз женатый и никогда жене не изменял, а придет такой день, что и он не удержится. Тут все зависит, какая она будет из себя и какой на него нападет стих… Тебе-то, известное дело, оно уже не в новинку, не то что в ту первую ночь, когда Тайри тебя приволок…

— Ничего он меня не волок! — возмутился Рыбий Пуп.

— Притащил за шиворот, словно кутенка мокрого, — закатывалась Мод. — Но погоди, ты у меня еще оступишься. Будет ночка, я тебе выведу такую, что для тебя на ней весь свет сойдется клином… Уж и посмеюсь я тогда вволюшку!

Постепенно Рыбий Пуп черствел под прикрытием неизменной улыбки, пряча за сочувственными интонациями цинизм, выработал в себе привычку взирать на людское убожество с нарочитым безразличием, научился скрывать порывы, рожденные состраданием, потому что иначе собирать деньги с жильцов было бы невозможно. С Глэдис ему удавалось видеться лишь урывками, мимоходом. Зато, когда этот жуткий первый месяц подошел к концу, Тайри объявил, обнимая его:

— Я, Пуп, с тобой буду говорить как проповедник, елки зеленые! «Похвально, сын мой!» Выдержал испытание! Я прямо понять не мог, как это тебя хватает. Швырнул тебя в воду — дай, думаю, посмотрю, потонет или выплывет. Выплыл, стервец. Надо теперь дать тебе маленько оклематься. Четвертое июля на подходе… Бери себе отгул денька на два и проветрись, отведи душу.

— Пап, я себе приглядел старенькую машину. Ты не посмотришь, как она тебе…

— Пускай Джим посмотрит. Он разбирается в машинах. Если скажет, что дело стоящее, купи. Но раскошеливаться будешь сам, мое дело тут сторона.

— А как же, пап, — радостно подхватил он.

Вот оно, заветное привольное житье, — рукой подать!

XXIII

Машина была куплена, куплены кой-какие обновки, и четвертого июля он во второй половине дня заехал за Глэдис.

— Попляшем сегодня вечером в «Пуще», девочка, — сказал он. — Тони с Зиком уходят в армию, отколем по этому случаю буги-вуги.

— А я уж думала, ты меня бросил, — укоризненно сказала Глэдис.

— Работал день и ночь. Много есть чего рассказать. — Он подводил ее к главному издалека. — Все начинаю сначала. И ты со мной на пару. — Он повернулся, как манекенщик, показывающий новые модели. — Как тебе мой костюмчик?

— С ума сойти, Пуп. — Она пощупала ткань. — Неужели настоящий твид?

— Он самый, английского производства, — похвастался Рыбий Пуп. — Лучше не увидишь ни на одном белом в нашем городе. А на улице — колымага с мотором, и тоже моя собственная.

— Вот здорово, Пуп. Давай съездим покатаемся, — оживилась она.

— Я как раз то же самое хотел сказать. Сегодня мы гуляем. А то мне досталось за это время…

— Всего четыре разочка в этом месяце виделись…

— Ничего, детка, наверстаем, — примирительно сказал он, ведя ее к машине. — Не «роллс-ройс», но нас с тобой доставит куда надо и обратно привезет.

От его ласкового обращения у нее распрямились чуть понурые плечи, в глубине печальных глаз затеплился неяркий блеск. Она забралась в машину и, отбросив с лица непослушные каштановые кудри, взглянула на мир веселей.

— Только вид у меня неподходящий для Четвертого июля, — сказала она с сомнением, одергивая на себе куцую юбчонку.

— А мы тебя приоденем, — сказал он, трогаясь. — Ну, куда едем?

— В самый центр, — с детским задором отозвалась она.

— Будет сделано.

Чернокожие мальчишки швыряли на пыльные улицы фейерверочные ракеты, и они взрывались под колесами "машины. Как ему нравилась ее смугловатая кожа, наклон ее головы; вдали от дымного полумрака «Пущи» яснее проступали гибкие очертания ее тела, ее гордый профиль. Под треск шутих они быстро миновали Черный пояс и выехали на чисто подметенные, обсаженные деревьями улицы белой части города.

— Хорошо здесь, — сказала Глэдис.

— Еще бы. Чисто живут. Нас десять тысяч, а белых — пятнадцать, налоги платим одинаково, но наши улицы не содержат в такой чистоте. И места они занимают в четыре раза больше нашего. Мы в дыре теснимся, они живут на просторе…

Она промолчала. Он затормозил на красный свет у аптеки, возле которой околачивалась стайка белых подростков в джинсах. Рыбий Пуп видел, как они уставились на Глэдис, подталкивая друг друга локтями, как с их лиц сползали улыбки. Глаз светофора мигнул, переключаясь с красного света на зеленый, и машина тронулась дальше, а вслед ей полетел издевательский выкрик:

— На черненькое потянуло!

Его руки вцепились в баранку, он оглянулся на Глэдис — она все так же безмятежно смотрела на дорогу. Неужели для нее ничего не значит это оскорбление?

— Это они про тебя, — мягко сказал он.

— Я слышала. — Глэдис легонько фыркнула, но не изменилась в лице.

Ее ответ задел его за живое. Удовольствие ей, что ли, доставляет такая роль?

— И как ты смотришь на эти вещи?

— Они меня не задевают, — сказала она с достоинством.

Нет, его определенно не устраивала подобная позиция.

— К тебе никогда не привязываются белые?

— Так я им и позволила, — независимо сказала она.

Это была пощечина. Даже такой человек, как Тайри, склонялся перед силой белых, а тут сидит эта беззащитная фитюлька и гордо заявляет, что не позволит им себя задевать. Может быть, просто кривит душой, чтобы прихвастнуть лишний раз своей белой кожей? Что же, ей дела нет, каково приходится остальным черным? Или она хочет показать, будто никогда не выходит из себя? Возможно, у нее не хватает воображения постигнуть истинную суть того, что происходит?

— Удавил бы их, сволочей! — злобно бросил он.

— Мальчишки, что с них взять, — спокойно отозвалась она. — Дурь в голове.

— Ничего себе дурь, — сказал он. — За их дурь люди жизнью расплачиваются.

— Они сами не понимают, что делают. — У нее в голосе послышалось раздражение.

— Не понимают? Как бы не так! — скривился он.

— Миленький, не будем об этом, — попросила Глэдис. — Я так рада, что мы сюда выбрались…

Рыбий Пуп сидел как в воду опущенный. Она заступается за белых! Воображает, может быть, что сама белая! А что, на вид похожа. Уж нет ли у нее привычки наведываться в эту часть города? Что ей мешает разгуливать сколько душе угодно по этим улицам наравне с белыми, и кто обязан про это знать в Черном поясе. Черт, а вдруг у нее и клиенты имеются среди белых! Такая возможность никогда еще не приходила ему в голову, и при одной мысли об этом в нем сильней разгорелась ненависть к цвету ее кожи. Он за то и любил ее, что она почти белая, а между тем в нем крепло ощущение, что белизна уводит ее от него, хоть она и сидит здесь с ним в машине, хоть и позволит ему сегодня ночью держать ее в объятиях.

— Не приходилось тебе выдавать себя за белую? — вдруг спросил он негромко. Она долго не отвечала, и он подумал, что она не расслышала. — Скажи, Глэдис, — допытывался он, и теперь его голос звучал уже резче. — Ты себя за белую не выдавала?

— Не знаю. — Глэдис по-прежнему смотрела на дорогу, шелковистые волосы развевались у нее за спиной на горячем ветру. — Во всяком случае, не всерьез.

Рыбий Пуп так ее ненавидел в эту секунду, что впору было ухватить пригоршню этих наполненных ветром волос и вышвырнуть ее из машины. Он увидел, как тонкие белые пальцы Глэдис изящно убирают с глаз трепаные пряди и отводят назад, и прямо почувствовал копну собственных волос — волос, которые были специально выпрямлены, — и устыдился их. Небось влюблена в свои окаянные волосы, подумал он злобно.

— Это как понимать — «не всерьез»? — язвительно передразнил он.

— По своей воле никогда не выдавала, — объяснила она. — А когда зайдешь в магазин купить чего-нибудь, обращаются как с белой, и пусть, я не запрещаю. Начнешь объяснять, выйдет себе дороже… В общем, сам знаешь.

— Не знаю и знать не хочу.

— Ладно тебе, Пуп!

— Не говоришь, что белая, но и про то, что черная, тоже помалкиваешь, выходит? — Ему хотелось задеть ее побольней.

— Пойми, Пуп. Для меня так проще, вот и все. Не скажешь, что цветная, принимают за белую, — нехотя сказала она.

— Вот ты и не говоришь, да? — не унимался он.

Ее щеки залились гневным румянцем.

— Что же мне, по-твоему, делать? Объявление на себя повесить: Я — ЦВЕТНАЯ?

— Ладно, все, — процедил он.

— Что это с тобой, мой золотой?

— Сказано тебе, все, — отрезал он.

— Не злись на меня, Пуп.

— Да кто злится. — Он немного смягчился от ее просительного голоса.

— Когда знают, что я — не белая, со мной обращаются в точности как с тобой, — сказала она.

— Только не мужчины, — не удержался он.

— Да, правда, — согласилась она. — Мужчины меня оскорбляют на улице. — Она говорила без гнева, с задумчивым выражением в глазах.

Поток машин стал плотней, и Рыбий Пуп сбавил ход — машины шли в два ряда, и в каждой сидели белые. Рядом с ними оказался большой черный «бьюик», и Рыбий Пуп увидел, как разглядывает их с Глэдис сидящее в нем белое семейство.

— Глядите, чтоб у вас глаза повылазили, — пробормотал он.

— Не надо, Пуп, не обращай внимания.

Передняя машина проехала вперед, он двинулся следом и стал рядом с белым мужчиной, сидящим в «форде». Мужчина с любопытством высунул из окна голову, и на миг, точно из полузабытого сна, перед Пупом возникло видение: окровавленное лицо белого, которого в далекий летний день придавил к земле в придорожном лесу опрокинувшийся «олдсмобил», — он в упор, не мигая, ответил на взгляд белого мужчины, сидящего в «форде», и видение растаяло.

— Откуда едете? — бесцеремонно спросил белый.

— Из Китая! — презрительно бросил ему Рыбий Пуп и, не дожидаясь, пока он опомнится, рванул вперед.

— Ловко отбрил! — смеясь, крикнула ему Глэдис.

Проклятье… Что тут смешного, черт подери! Неужели ей непонятно, что этот белый хотел установить, вправе ли он вмешаться, поднять на него толпу? Неужели она не знает, что черному достаточно проехать в машине рядом с женщиной такого цвета, как она, чтобы его могли убить? Или для нее это все детские забавы? Надо, видимо, просветить ее кое в чем, растолковать ей, каков счет в поединке черных и белых. Они мчались сейчас по окраине города, мимо зеленых газонов, на которых виднелись особняки белых богачей.

— Заедем к Генри, выпьем чего-нибудь, — предложил он.

— Давай, — сказала Глэдис.

Генри содержал самый известный в Черном поясе бар, но в этот предвечерний час там было почти безлюдно. Они сели за столик в углу. Рыбий Пуп посмотрел на свою спутницу. Он собирался взять эту женщину целиком на свое попечение, однако придется на многое открыть ей глаза, придется заглянуть ей в душу и выяснить, как она все-таки смотрит на отношения между белыми и черными. Может ли быть, чтобы она не знала, что он должен испытывать? Чтоб не догадывалась? Или знать-то знает, да не придает значения?

— Глэдис, как ты смотришь на белых?

— О чем это ты?

— По-моему, я тебя ясно спросил…

— Пуп, они — белые, и больше ничего, — ответила она искренне.

В эту минуту ему открылось, что, в сущности, он, чернокожий, по образу мыслей стоит ближе к белым, чем когда-либо будет стоять она, хотя она и белей его по цвету кожи. Глэдис недоставало воображения, чтобы подойти к себе, к жизни, которую она ведет, с теми мерками, какие применяют к черным белые люди, какие они применили на деле по отношению к нему, — мерками, которые ему хорошо известны. В нем все восставало против того, чтобы белые расценивали его по этим меркам, их отношение порождало в нем мучительное чувство собственной неполноценности, и, чтобы доказать себе и им, что он не хуже их, он вынужден был стремиться стать таким же, как они. А между тем в самих его усилиях уподобиться белым уже таился подвох, ибо, чтобы подняться над своим положением, он должен был сперва признать и принять, что это положение существа неполноценного, низшего. Поразительно, что Глэдис ничего этого не чувствует и не сознает. По складу ума она в известном смысле куда ближе к черным, чем он, хоть внешне и похожа на белую! Он задумчиво поглядел в открытую дверь бара на улицу, где с треском взрывались шутихи и волновался под горячим дуновением ветерка американский флаг.

— Не случалось, чтоб тебя белые когда-нибудь обидели? — спросил он ее.

— Да нет. Что ты все волнуешься, Пуп?

Он остолбенел. Вся жизнь ее теперь и прежде — сплошная вереница смертельных обид, нанесенных белыми, а она преспокойно говорит: «Нет!» Это она-то никогда не видела обид от белых, она — рожденная вне брака полубелая проститутка, сама родившая вне брака полубелую дочь, которой, скорей всего, тоже суждено, когда она вырастет, родить такую же, как она, полубелую девочку, и эта девочка вырастет и тоже станет проституткой! Может быть, Глэдис просто не знает, что называется обидой? Может, ей кажется, что просто ей не повезло, а так, вообще, все устроено правильно? Он понял вдруг, что она уже сказала ему всю правду: она согласна с белыми! Они правы, она виновата! Волею случая она оказалась заброшенной по ту сторону расового барьера и, вздохнув, примирилась с этим, как будто настанет день, когда другой случай исправит эту оплошность и сполна возместит нанесенный ей ущерб. В повседневной жизни Глэдис имела возможность быть — в определенных рамках — либо белой, либо черной, и, оттого, что она могла иной раз сойти за белую, она считала правильным, что в белой части города улицы чистые, а раз у белых чистые улицы, то, стало быть, белые и правы. У белых — деньги, слово белых решает все — это ли не доказательство их правоты.

— По-твоему, они с нами обращаются правильно? — спросил он, потягивая виски.

— Пуп, что тебе о них беспокоиться, — сказала она. — Смотри, у тебя есть машина. Есть деньги. И одет ты лучше, чем те голодраные белые мальчишки возле аптеки, которые мне орали глупости…

— Ты думаешь, если есть деньги, это все? — спросил Рыбий Пуп.

— Деньги много значат.

— У моего отца есть деньги, а он живет как ниггер и держит себя как ниггер…

— Нехорошо так говорить про родного отца, — сказала она укоризненно.

— Но это правда, — упрямо сказал он. — Разве с нами обращаются справедливо?

— В каком смысле, Пуп? — спросила она, просительно глядя на него.

— Тьфу, черт, да ты что — не видишь? Мы ходим в школы для черных, их школы лучше наших…

— А, ты об этом, — сказала она тихо, просто.

— Да, об этом, — едко сказал он, зная, что ее пониманию недоступна нехитрая премудрость, на которой все построено. — И притом они, между прочим, нас убивают.

— Кто же это кого собрался убивать? — обиженно спросила она.

— Вот Криса, например, убили…

— А-а! — Она внимательно посмотрела на него. — Ты уж говорил про него как-то, — сказала она с недоумением. — Вы с ним в родстве были или как?

Его взяло такое зло, что расхотелось вести разговор. До нее ничего не доходит. А ведь он ее любит. Ему хочется быть с нею. Возможно, как раз эта неискушенность и привлекает его в ней? Или то, может быть, что в ней — и белой, и не белой — ему видится образ некоего примирения? Или все дело в том, что она похожа на белую, но жить, как и он, вынуждена в Черном поясе?.. Заглядевшись на янтарную влагу в стакане, он пытался представить себе, с какими понятиями подходит к жизни, к отношениям между людьми различных рас Глэдис. Если убитый белыми чернокожий тебе отец или брат, тогда тебя это трогает, если же убит чужой тебе черный — тебе и дела нет… Бедная маленькая Глэдис. Женщина, одно слово, что она понимает. Он выбрал эту женщину себе, и он вразумит ее.

— Глэдис, — шепнул он.

— Да, мой хороший. Ты не волнуйся…

— Я хочу тебе сказать что-то очень серьезное.

— Ну что ж.

Он упивался сознанием своей власти над нею — по тому, как она отвечала, было видно, что она не догадывается, о чем он сейчас будет говорить.

— Ласточка, я тебя забираю из «Пущи».

Она поняла не сразу, столь непостижима, столь неожиданна была для нее эта мысль. Но вот голова ее вскинулась вверх, капризные губы приоткрылись в изумлении.

— То есть как это, Пуп?

— Я тебе снял квартиру из трех комнат на…

— Пуп! — Ее карие влажные глаза сделались совершенно круглыми. — Правда?

— Ага. На Боумен-стрит.

— Пуп, ты меня не разыгрываешь? — спросила она срывающимся шепотом.

— Нет, девочка, я серьезно.

Ее губы беззвучно шевельнулись, как будто ей было страшно заговорить.

— Пуп, я тебе правда нужна? — спросила она недоверчиво.

— Еще как.

Ее белые руки вспорхнули над столиком и крепко, судорожно ухватились за него.

— А родные что скажут, Пуп?

— Мама не будет знать. А папа не против. Он мне ни в чем не препятствует, лишь бы обходилось без неприятностей.

— От меня неприятностей не будет. Клянусь. Я тебя буду слушаться!

На улице, взрываясь одна за другой, пулеметной очередью затрещали шутихи, и Глэдис, вздрогнув всем телом, тесно прижалась к нему.

— Я хочу, чтоб ты была дома и не встречалась ни с кем, кроме как со мной.

Слезы хлынули у нее из глаз, она порывисто обняла его.

— Как ты скажешь, так и будет.

— Только я там не смогу проводить все время.

— Я тебя буду ждать, Пуп, — проговорила она, часто дыша. — Я никогда не думала, что у тебя это настолько серьезно. Не верила, что со мной может так быть… — Она взглянула на него сквозь слезы и печально, через силу, улыбнулась. — Я буду тебе готовить. Я и шить умею. Купи мне швейную машину, ладно? — Не дожидаясь ответа, она беспокойно передвинулась на стуле. — Я что хочу попросить, дорогой…

— Что?

— Можно я туда заберу свою девочку?

— Черт, ты хозяйка, ты и…

— Ой, Пуп! — простонала она. Она обняла его крепче. — И скажи еще… — Она с мольбой подняла на него глаза. — Ты ведь знаешь, какая я, — сказала она скороговоркой, как в воду бросилась. — Ты… — У нее вырвалось рыдание, она не договорила.

— В чем дело, маленькая?

Она крепко зажмурилась.

— Ты не станешь меня попрекать, что я была такая?

Он притянул ее к себе.

— Что было, то прошло, — сказал он. — Все это для тебя теперь позади.

Она открыла глаза — они молили об избавлении, о спасении — и посмотрела на него.

— Пуп, я старше тебя. Я не прошу, чтоб ты женился…

— Жениться отец мне все равно не даст. Да я и сам не готов еще, — чистосердечно, но с нежностью признался он.

— Почему… почему же ты м-молчал до сих п-пор? — всхлипывая и запинаясь, спросила она.

— Не знал, получится или нет. Скажи, а ты-то ничем не связана, можешь сделать, как я прошу?

— Ничем! Ничья, только твоя — твоя, пока нужна тебе, — горячо сказала она.

— Ясно. Завтра с утра пораньше пришлю к тебе грузовик за вещами.

— Хорошо. Как скажешь, Пуп.

Закинув голову, она посмотрела куда-то в сторону и вытерла мокрые глаза скомканным носовым платком. Ему еще не приводилось наблюдать, как в женщине совершается воскресение, не приводилось видеть, какой свет на лице у женщины, судьба которой изменилась в мгновение ока. Усталые складки по углам ее рта разглаживались у него на глазах. Внезапно она поглядела на него с испугом.

— Пуп, ты ведь не будешь шутить такими вещами?

— Что ты! Конечно, нет!

— Если ты это в шутку, я просто лягу и умру, честное слово…

— Я забираю тебя на содержание. С «Пущей» покончено.

Она опять обхватила его и расплакалась.

— Давай еще раз напоследок сходим в «Пущу», — вдруг попросила она лукаво. — Мне хочется потанцевать. А после я тебя уведу к себе, и кончено!

— Идет.

Он расплатился, и они вышли из бара. Когда они подъезжали к «Пуще», уже смеркалось, и, свернув на грунтовую дорогу, они окунулись в приторное благоухание магнолий, в неистовство джаза, заполняющее сумерки.

— Скорее танцевать! — возбужденно вскричала Глэдис.

Рыбий Пуп поставил машину, и, вбежав в зал, они, изгибаясь и клонясь, заскользили в кругу танцующих, подхваченные уже с порога ритмом музыки.

— Я как во сне, — шепнула Глэдис.

— Ты сама как сон, — сказал он. — Ты мне приснилась наяву.

— Никто никогда не узнает, до чего я сегодня счастлива, — вздохнула она.

Они пошли танцевать второй раз. В «Пуще» было жарко, как в бане. Закрыв глаза, тряся головами, исступленно играли взмокшие от пота черные музыканты.

— Ты только посмотри на лабухов, — сказала Глэдис. — Как их разбирает, а?

— В полном отпаде ребята.

Снаружи летнюю ночь сотрясали взрывы ракет. Рыбий Пуп устал.

— Пошли на воздух, — сказал он. — Здесь дышать нечем.

— Пошли, если хочешь.

Он двинулся к выходу, ощущая боком упругие толчки ее тела. На улице веял ветерок. Они нашли себе поросшее травой местечко под вязом и сели, глядя в небо, где горели желтые крупные звезды.

— Слушай, мой дорогой… Если я завтра съезжаю, надо сейчас же предупредить Брюхана. Он человек опасный и, если тянуть до последней минуты, чего доброго, взбеленится, что неожиданно остался без меня, понимаешь? С Брюханом связываться страшно, не зря он столько сидел в тюрьме.

— Ну да? А я и не знал, что Брюхан сидел.

— Как же, раз пять, — сказала Глэдис.

— Тогда не удивительно, что ему нипочем справляться со здешним хозяйством, — задумчиво сказал Рыбий Пуп. — Ну что ж. Поди скажи. Я тебя подожду здесь.

Он встал и потянул ее с земли. Она поцеловала его по-новому, самозабвенно, как никогда не целовала раньше. Потом она отстранилась.

— Какой ты хороший, Пуп, — сказала она. — Мне до сих пор не верится!

Легко, как тень, она скользнула по окутанной темнотой поляне и скрылась за задней дверью «Пущи». Изнутри сквозь деревянные балки и густые плети моха, свисающие с железной крыши, светились золотые огни. Властно набегали раскаты джаза. Рыбий Пуп сел и закурил. Он устал, но все для него складывалось как нельзя лучше. Он добился своего, они с Глэдис будут вместе. Не навечно, но пока довольно и этого — это то, чего он хочет. А с Глэдис он еще поговорит, она станет другой, поймет, каково жить, когда над головой день и ночь нависает белая туча.

После месяца каторжной работы Рыбий Пуп оживал теперь, чувствуя, как с него сползает усталость. Он растянулся на траве, выпуская из ноздрей струйки табачного дыма. Где-то вдали хлопнула шутиха. Следом возникло вкрадчивое шипение, от которого по коже побежали мурашки.

— Четвертое июля, — пробурчал себе под нос Рыбий Пуп. — Ракету кто-то запустил.

Он вдруг заметил, что над ним брезжит какой-то непонятный свет, как будто сквозь темную гряду облаков пробилась полная луна. Он с недоумением посмотрел, как расплывается по небу сияние, и в нем шевельнулось смутное беспокойство. Послышался невнятный многоголосый гомон, и Рыбий Пуп насторожился. Ему показалось, что он различил заглушенный вопль, а впрочем, может быть, только показалось. Он повернул голову и увидел, что «Пуща» ярко озарена изнутри. В какой-то миг — он не запомнил точно в какой, но только что — музыка смолкла. Ветерок обдал его запахом дыма. Да, это странное сияние отбрасывает на небо ярко освещенная «Пуща». До его слуха доносились бессвязные выкрики. Что происходит? А, понятно, — это включили мощные прожектора, как обычно, когда кто-нибудь из джазистов исполняет забористое соло. Да нет же! Музыки не слышно! Он вскочил на ноги, пристально вглядываясь в оплетенное мхом строение, невольно сделал шаг вперед и остановился. «Пуща» внезапно окуталась мягким зеленоватым ореолом — ореолом, который быстро сгустился, поголубел. Теперь Рыбий Пуп отчетливо слышал пронзительные вопли, а сизое свечение выплеснулось наверх морем огненно-рыжих языков, и они заплясали, устремляясь к небу.

— Пожар устроили, идиоты! — сказал он вслух.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, Рыбий Пуп опрометью бросился к «Пуще». Из танцзала со всех сторон повалили клубы дыма, горой громоздясь в вышину, за ними парусом вырвалось алое пламя, и на том месте, где стояла «Пуща», воздвигся исполинский столб живого огня, огонь заполонил весь мир, с ураганным ревом взметая все выше потоки искр.

— Господи, горит, — задохнулся он на бегу.

Он кинулся к задней двери «Пущи», за которой скрылась Глэдис, — и остановился как вкопанный. Распахнутая дверь была плотно забита нагромождением человеческих тел. Лица людей были перекошены, рты открыты, но из них не вылетало ни звука. Это было похоже на жуткий сон. За телами сплошной стеной рвалось ввысь пламя.

— Глэдис! Глэдис! — закричал он.

В лицо ему ударило адским жаром. В глубокой тишине было слышно лишь, как потрескивает дерево, облизанное огнем. Только что раздавались вопли — теперь из недр бушующего пламенем танцзала не доносился ни один голос. Казалось, черные лица, пробкой заткнувшие дверной проем, хватают ртами воздух. Жар крепчал с такой быстротой, что Рыбий Пуп попятился. Сознание отказывалось отзываться на то, что он видел, — нет, такого не может быть… Но ведь это так…

Ослепительный блеск мятущегося пламени выедал ему глаза.

— Глэдис! — крикнул он снова и подождал, содрогаясь всем телом.

Господи, неужели она там! Только сейчас до него дошло, что рядом бесцельно, медлительно кружат людские тени, топчутся, что-то бессмысленно лопочут. Он обернулся, вгляделся — люди передвигались словно бы одурманенные, словно во сне. В одном Рыбий Пуп узнал Кларенса, буфетчика из «Пущи», и, подскочив, схватил его за плечо.

— Кларенс, ты Глэдис не видел? — спросил он напряженным шепотом, чувствуя, как его хлещут по спине волны жара.

— А? Я сам только выбрался… — забормотал Кларенс. — Шатает. Ох, голова… Слушай, у тебя не найдется спички?

От этого вопроса на него нашло какое-то затмение. Он машинально похлопал себя по карманам, нащупал книжечку картонных спичек, зажег одну и поднес Кларенсу, глядя, как тот с жадностью затягивается сигаретой, как освещает его черное лицо неудержимо кипящая огненная лава.

— Спасибо. — Кларенс отошел, не замечая, по всей видимости, что в двадцати футах от него беснуются кривые языки огня.

Рыбий Пуп разом очнулся от оцепенения — только сейчас до него по-настоящему дошло, что «Пуща» горит и что он не знает, где Глэдис. Он точно попался в невидимые тенета. Надо только заставить себя сосредоточиться, собраться с мыслями — и окажется, что никакого пожара нет, и жизнь вернется в обычную колею. Как же так… Он вновь подбежал к дверям «Пущи» — за грудой тел раскаленными валами вставал огонь. О боже… Нет!

Он как безумный кинулся бегом вокруг этого пылающего, дымящегося ада, не понимая, отчего изнутри не доносится ни звука, и, не добежав футов двадцати до парадной двери, остановился. Эта дверь была тоже завалена телами, с некоторых была сорвана почти вся одежда. Ясно, что, устремясь наружу, люди сталкивались, давили друг друга. Палящий жар не подпускал его ближе к двери. Рыбий Пуп потерял голову. Там, внутри, — Глэдис, он должен пробиться к ней и вывести ее наружу! Но как? В «Пуще» всего две двери, он видел обе, и та и другая наглухо забиты неподвижными телами. Он в отчаянии огляделся. Ах да, вспомнил — на задней стене под самой крышей есть слуховое оконце. Тяжело дыша, он кинулся назад к черному ходу и взглянул наверх — из полыхающего оконца выбивались раскаленные огненные перья.

Не помня себя, он стал озираться, вглядываясь в тех, кому удалось спастись. Кто-то негромко скулил, кто-то стоял, как в столбняке, вперив немигающие глаза в объятое пламенем строение. Чернокожая девушка с плачем пробиралась сквозь толпу, выкрикивая:

— Где Боб? Господи! Боб! Неужели не успел?

Рыбий Пуп видел, как подбежал Тедди, остановился, глядя на пожар, и истошно закричал:

— Там Сьюзи!

Боже ты мой, Сьюзи! Сестренка Тедди… Тедди рванулся к пылающей «Пуще», но несколько человек перехватили его, не пуская.

— Туда нельзя, глупый! Ты же сам…

— Сьюзи! Мне надо к ней! — Тедди с воплем вырвался и метнулся к задней двери. Огромного роста мужчина загородил ему дорогу и двинул его кулачищем по скуле.

— Держите его, дурака! Сгорит к чертовой матери…

Рыбий Пуп смотрел, как обезумевшего Тедди, не обращая внимания на его крики и стоны, оттащили в сторону и повалили на землю, не давая ему подняться.

Прихрамывая, проковыляла коричневая девушка, едва прикрытая остатками платья. Рыбий Пуп знал, что ее зовут Сесиль.

— Сесиль! — позвал он.

Девушка не откликнулась, только посмотрела на него пустым взглядом и заковыляла дальше, волоча правую ногу. Догнав ее, он схватил ее за руку и прокричал в самое ухо:

— Ты там не видела Глэдис?

— Я только что вылезла… Ой, нога болит… — Сесиль, сощурясь, взглянула ему в лицо. — Ах, Глэдис… Да, видела… — Голос ее замер.

Рыбий Пуп застонал, у него подломились колени. Значит, Глэдис потеряна? Не может быть… Он еще раз обежал «Пущу», видя и не видя, как вокруг, точно в полусне, бродят людские тени. Зато у него обострился слух — до этой минуты ему как будто заложило уши от потрясения. Огонь все разрастался, кольцом охватывая здание, с гулом рвался вверх закрученными пылающими лентами.

— Горит!

— Люди же там!

— Господи, да сделайте что-нибудь! — взмолилась какая-то старушка.

— Надо вызвать пожарных! — подал голос кто-то из мужчин.

— Как это случилось-то? — спросил у него Рыбий Пуп.

— Раз — и загорелось, вот так. — Мужчина прищелкнул пальцами. — Люди там, ты понимаешь? Люди…

Рыбий Пуп глухо замычал, он не мог, он отказывался верить. Он едва удерживал крик. Глэдис погибла? НЕТ! Чья-то рука легла ему на плечо, он обернулся. Это был Бак, один из швейцаров, который работал сегодня в ночную смену.

— Боже милостивый, Пуп, все остались там! — прорыдал он. — Все до единого!

— А Глэдис не видел? — спросил Рыбий Пуп.

— Это все мох проклятый, — причитал Бак. — Вспыхнул в одну секунду…

— Глэдис не видел? — закричал Рыбий Пуп.

— А? Нет… Не знаю я, — бессвязно залепетал Бак.

В первые минуты те, кому удалось спастись от пожара, как бы одеревенели от неожиданности, теперь со всех сторон слышались вопли. Рыбий Пуп, пригнувшись, безмолвно стоял перед ревущей лавиной огня, его окатывало нестерпимым жаром, тесня все дальше назад. О том, чтобы проникнуть в это пекло, не могло быть и речи — стоит сделать шаг, и от тебя останутся головешки. Красные огненные языки взлетали все выше, трепеща, колыхались на фоне черного неба, затмевая звезды, широким веером осыпая на землю искры.

Пупа во второй раз охватило ощущение, что ему это снится, что, пробудившись, он вновь увидит «Пущу» такой, как всегда.

Где-то в самой сердцевине пожара раздался взрыв, это начали рушиться балки, и Рыбий Пуп опять отступил под новым напором палящего зноя. На самой верхушке из пламени высунулось огненное жало и поплыло по кривой, пылая пурпуром, изогнулось каленым острием косы, толчками рассекая черноту деревьев.

Трещала, лопаясь, древесина. Завывал огонь, рождая потоки ветра, которые стегали Пупа по сведенному напряжением, разгоряченному лицу. Ночь полнилась людскими воплями. Откуда-то к ним бежал человек, в слепящем свете его лицо блестело, точно черная маска.

— Ломай стену! — кричал он. — Еще не поздно! Тащите шест кто-нибудь!

— Зачем шест? — не понимая, встрепенулся Рыбий Пуп.

— Пожарную команду еще не вызвали? — спросил кто-то.

— Слушайте, у меня тут машина. Кто съездит за пожарными? — спросил Рыбий Пуп.

— Давай я, — вызвался Бак.

Рыбий Пуп бросил ему ключи и показал на свою колымагу.

— Езжай скорей!

Бак побежал к машине.

От деревьев отделился мужчина, который с усилием волок за собой длинный тяжелый шест, он отдувался, приоткрыв рот, в свете пожара блестели его зубы.

— Попробуем обрушить стену! — крикнул он.

Рыбий Пуп и еще несколько добровольцев ухватились за шест, подались немного назад и с разбега всадили шест, словно шомпол, в сквозную бревенчатую стенку. Дым застлал им глаза. После второй попытки они отступили назад неверными шагами, скорчась в три погибели, задыхаясь, обливаясь слезами от шквальных порывов зноя. Рыбий Пуп видел, как одному начисто спалило брови, как тлели красные искры в курчавых волосах другого. В последний раз, кашляя и спотыкаясь, они подступили к горящему зданию с шестом, но разъяренные огнедышащие потоки не подпустили их близко. Ветер подхватил раскаленный до предела воздух и швырнул им навстречу — они, дрожа, приросли к земле, не в силах вздохнуть, не в силах вымолвить ни слова. Уронив шест, они ползком отступили назад. «Пуща», изрыгая огонь, пылала точно огромный факел.

За спиною раздался леденящий душу вопль. Рыбий Пуп оглянулся — рядом, воздев руки, стояла на коленях старая женщина и кричала не переставая, ее глаза, отсвечивающие бликами пламени, были прикованы к пожираемому огнем зданию, на морщинистых щеках рубиново рдели капельки слез.

— Наверно, из родных кто-нибудь там остался, — потрясенный, сказал про себя Рыбий Пуп.

— А все этот мох окаянный, — беспомощно приговаривал поблизости кто-то из мужчин.

— Много там осталось народу? — спросил Рыбий Пуп.

— Полно. Очень мало кто выбрался. Застряли в дверях, ни туда ни сюда, загородили дорогу остальным, — объяснил мужчина. — Валторну мою поминай как звали.

Джазист поднял потухшие воспаленные глаза на рокочущее пламя.

— Что же нам делать? — отчаянно выкрикнул Рыбий Пуп.

Из багровой темноты вынырнула Мейбелл, она бежала прямо на него, но пробежала мимо, не узнавая. Рыбий Пуп устремился за ней с криком:

— Мейбелл! Где Глэдис? Мейбелл, постой! Где Глэдис?

Он догнал ее и резко повернул к себе. Она уставилась на него широко открытыми испуганными глазами.

— Где Глэдис?

— Что? — Она моргнула.

— Глэдис… Ты не видела ее? — спросил он, пытаясь откашляться от удушливого дыма.

Мейбелл покачала головой, ее черная кожа отливала блеском полированного металла.

— Нет. Я была дома…

— Так, может, и Глэдис дома?

— Не знаю, — растерянно протянула Мейбелл.

Черт, может быть, Глэдис дома! Рыбий Пуп обежал «Пущу», держась подальше от прожорливых языков огня", от испепеляющего зноя, глядя, как распускаются в ночи и осыпаются дождем соцветия багряных искр, и нашел тропинку, ведущую к дому Глэдис. Он мчался, поминутно оглядываясь, словно не веря, что там, за спиной, свирепствует огненная стихия, к которой не подступишься близко. Тропинка свернула, картина пожара скрылась из виду, и теперь Рыбий Пуп мысленно видел лишь то, что ему хотелось, — как Глэдис сидит дома в спальне и пудрится. Он добежал до ее дома и изо всех сил затряс ручку входной двери. Дверь была заперта.

— Глэдис! Глэдис! Глэдис! — орал он, дубася в дверь кулаками.

Никакого ответа. Он скрипнул зубами — вдруг он напрасно теряет время? Вдруг там, позади, где к небесам рвется пламя, еще не поздно предпринять что-то? Он отступил на несколько шагов и с разбегу навалился на дверь. Доски хрустнули, но дверь устояла. Он налетел на нее еще раз — дверь подалась и, соскочив с петель, легла плашмя. Рыбий Пуп вошел, нашарил в темноте выключатель.

— Глэдис! — разнесся по дому его голос.

У него мелькнуло скверное предположение, и на секунду его замутило. Что, если она забежала домой по-быстрому обслужить клиента? Мысль была отвратительна, и все же он обрадовался бы, если б она подтвердилась. Натыкаясь на предметы, зажигая по пути свет, он обследовал одну комнату за другой, дошел до кухни, но и там было пусто. Господи! Только что были покой и надежда, и вот, в одну минуту, пожар — и нет ничего, кроме горя. Пошатываясь, он прошел через дом обратно и вышел на крыльцо — перед глазами, обращая ночь в день, вздымалось багровое пламя. Рядом и в отдалении раздавались людские вопли, гудки автомобилей, слышно было, как по дороге проносятся машины. Он вспомнил, что Глэдис пошла в танцзал говорить с Брюханом… Как же он не подумал! Надо немедленно найти Брюхана! Он понесся назад. На пожар набежала толпа народу, но это была притихшая, бездеятельная толпа.

Ему опять попалась на глаза Мейбелл, похоже было, что она успела прийти в себя.

— Это все мох виноват, Пуп, — сказала она со слезами. Тысячу раз предупреждали из пожарной охраны…

— Мейбелл, вспомни… Ты не видела Глэдис?

— Не знаю. Сегодня вроде нет, Пуп, — сказала она. — Я пошла с одним к себе, когда там еще танцевали. Брюхан говорил, набилось человек сто, я сама слышала. Выбралось пятьдесят, может быть. Остальные застряли…

— А Брюхана видела?

— Там — видела, а больше нет.

— О Господи! — У него вырвалось рыдание, он крепко зажмурил глаза. — Бедная Глэдис…

— СМОТРИ! — крикнула Мейбелл, хватая его за рукав.

— Что ты? — Рыбий Пуп открыл глаза и увидел, что она показывает куда-то.

— СМОТРИ — РУКИ!

Теперь он увидел тоже. Мох в верхней части охваченного огнем здания сгорел дотла, и из широких просветов между досками высовывались черные руки и ноги.

— Двигаются, еще живые, — прошептала Мейбелл.

Он пригляделся внимательнее — пляшущее пламя отбрасывало подвижные тени, и создавалось впечатление, будто руки и ноги шевелятся. Он подошел чуть ближе. Нет… Это руки и ноги тех, кто с отчаяния пробовал протиснуться наружу между досками… Стиснув ладони, Рыбий Пуп смотрел на них с таким чувством, будто перед ним бездыханное тело Глэдис.

Огонь ревел, не унимаясь, биение зноя отдавалось в барабанных перепонках, сушило пот на лице. Снизу, из-под огня, раздался глухой взрыв, за ним другой, третий, и воздух быстро наполнился удушливыми, вонючими спиртными парами.

— Бочки с пивом лопаются, — определил кто-то.

Чья-то дрожащая рука порывисто сжала Пупу локоть, он оглянулся — полная чернокожая женщина, сама не замечая, что делает, цеплялась за него. Он постоял минуту, потом мягко высвободил локоть из ее судорожно сжатых пальцев и отошел на несколько шагов, а она осталась с поднятой рукой на том же месте, тщетно перебирая пальцами в пустоте, и буйство пламени отражалось в ее выпученных, остекленелых глазах.

Издалека донеслось завывание пожарных сирен, но Рыбий Пуп знал, что пожарные опоздали. Одно никак не укладывалось у него в сознании — откуда в танцзале эта жуткая тишина, ведь вначале слышались крики, почему же они так быстро замерли… Непрестанно подъезжали все новые и новые машины, буксуя в дорожной пыли, пронзая темноту желтыми копьями фар.

— Глэдис, — в последний раз жалобно позвал Рыбий Пуп и, содрогаясь, уступил нахлынувшему отчаянию.

Теперь люди в полной мере осознали размеры бедствия, и к полыхающей «Пуще» неслись из толпы безудержные рыдания, призывы, стоны. Вой сирен нарастал. Рыбий Пуп сдерживался из последних сил, хотелось ломать, крушить, положить конец этому кошмару.

Он увидел, как подъехал его драндулет и из него выскочил Бак.

— Едут, — сказал Бак. — Вышел оттуда кто-нибудь?

— Нет… Стой, Бак, подумай… Ты не видел Глэдис?

— Слушай, Брюхан велел мне сходить за льдом. Я пошел. Набрал ведро, иду назад — вижу, горит, ну я и выскочил пулей…

— А Глэдис снаружи не показывалась?

— Пуп, я не видел.

Казалось, будто сквозь жар, палящий в лицо, его окатили ледяной водой. Он невольно опустил глаза и увидел, что пиджак на нем разодран, руки с тыльной стороны — в ссадинах и волдырях. В левой ноге толчками билась боль.

— Малость стихает, — послышался мужской голос.

Пламя и дым опадали, под ними огненным слитком светилась в ночи железная крыша. С визгом подлетали пожарные машины, вспарывая воздух воем сирен, врезаясь в темноту прожекторами. Круто тормозили, поднимая колесами тучи глиняной пыли, оседающей на деревья. Белые пожарные спрыгивали на землю, и Рыбий Пуп видел, как они с лихорадочной поспешностью приводят в готовность шланги.

— Мать моя родная! — воскликнул один.

— Уже не спасешь! — сказал другой.

Рыбий Пуп смотрел, как они протянули к «Пуще» рукав, из него сверкающей струей ударила вода и, описав дугу, обрушилась на раскаленную крышу, с яростным свистом и шипением отскакивая от рдеющего железа, обдавая оглушенную толпу ливнем горячих брызг.

— Осади назад! — крикнул один из пожарных.

— Есть там кто? — спросил белый верзила в каске.

— Полон дом народу, все больше молоденькие, — еле слышно ответил из толпы черный мужчина.

— Господи помилуй! — сказал пожарный.

Кто-то схватил Пупа за плечо и повернул к себе. Это был Зик.

— Зик!

— Слава те Господи! — сказал Зик, глядя на него во все глаза. — А я уж опасался… Слушай, ты видел Бет?

— Не видел. А разве она не с тобой?

— Нет. О Боже.

— А Глэдис? Не видел?

— Нет. Что, она там была?

— Зик, она зашла туда, а минут через пять все началось, — простонал Рыбий Пуп. — Проклятье… — Он спохватился. — А Тони, Сэм?

— Сейчас будут. Мы уговорились, что встретимся с девочками тут…

Они смотрели друг на друга, не в силах сказать ни слова. Зик отвернулся с трясущимися губами и побрел прочь.

Вода из брандспойтов молотила по горячей железной крыше, шипя, вскипая, подымаясь в ночи столбами радужного тумана, оседая на землю обжигающей изморосью. На грунтовой дороге царило столпотворение, белые и негры валом валили к «Пуще». Тонким, не таким, как у других, голосом взвыла сирена.

— Начальство едет, — сказал кто-то.

Затормозив так резко, что ее занесло, остановилась маленькая красная машина, из нее выскочил ширококостый белый мужчина с седой головой.

— Перекрыть воду! — крикнул он.

Тугие белые струи бессильно поникли и иссякли, роняя на землю капли.

— Давно горит? — спросил начальник пожарной охраны.

— Считанные минуты, начальник, — ответил один из пожарных. — Но — пропащее дело.

— Народу захватило много?

— Обе двери забиты людьми. И внутри осталось будь здоров.

— Причина?

— Мох вспыхнул, нельзя было подойти близко, — объяснил пожарный.

— Предупреждал я этих ниггеров, так нет, все равно нарушают, — проворчал начальник. — Ладно! — Он повысил голос: — Пустить воду и очистить площадку от людей!

Теперь по крыше, клокоча, отлетая ввысь, загрохотали струи из десяти брандспойтов.

— Живых там никого нет, это уж точно, — сказал, покачивая головой, начальник. — Кто не сгорел, тот задохнулся.

К нему подошел пожарный.

— Тут, думается, все быстро решилось, начальник… — доложил он. — Мох — он что порох. Сразу перестал поступать воздух, ну и дым сделал свое дело. Минуты две, и задохлись напрочь.

— Сволочь пожар, нарочно не придумаешь, — буркнул начальник, снимая шляпу.

Рыбий Пуп отвернулся. Через несколько минут он опомнился — ноги вели его куда-то по грунтовой дороге, из глаз текли слезы.

— Глэдис… Зачем я ее отпустил туда?!

Он заставил себя повернуть обратно, глядя сквозь слезы на облака пара, плывущие ему навстречу. Начали прибывать полицейские машины, оглашая ночь сиренами, в которых тонули крики пожарных и вопли, летящие из толпы. Подъезжали частные автомобили, из них высыпали мужчины и женщины, черные, белые, кидались вперед — и останавливались, не добежав до танцзала, встававшего у них на пути сплошной глыбой беспощадного зноя. Струилась вода, деревья скрылись за завесой пара, и Рыбий Пуп почуял странный запах, он заглушал аромат магнолий, перебивал вонь испаряющегося пива, даже едкий смрад дыма отступил перед ним.

— Узнаю, чем несет, будь оно неладно, — сказал кто-то из пожарных. — Не горят они там, они варятся!

Рыбий Пуп почувствовал, что его сейчас вырвет, его больше не держали ноги. Он залез в машину и лег щекой на баранку, глядя, как бьет из пожарных шлангов вода. Слух, помимо сознания, ловил обрывки разговоров:

— …задохлись, говорят, почти все…

— …много их там было-то?..

— …говорили, вроде человек пятьдесят…

— …все черные?..

— …ниггеры, все как есть ниггеры…

— …ничего себе встретили Четвертое июля…

— …где ж это слыхано, чтоб танцзал убирали мхом?..

— …кто хозяин, не слыхали?..

— …врач один черный, Брус, не то еще как…

— …огонь, гляди-ка, сбили, к передней двери подбираются…

Рыбий Пуп опять подошел к остову, который прежде был танцзалом. Внутри все еще клокотал огонь, однако снаружи зной стихал, и люди подступали ближе, заслоняя лица от жара ладонями, вглядывались, шушукались, показывали друг другу на дверной проем, закупоренный беспорядочным нагромождением обугленных тел. Пожарные, над головами которых схлестывались водяные струи, пытались разобрать его.

— Эй, подсобили бы кто-нибудь, — крикнул один.

Несколько черных мужчин выскочили вперед и принялись растаскивать трупы в стороны, высвобождать и укладывать на траве. Рыбий Пуп видел, как у одной из погибших распалась рука, мясо уже не держалось на костях. Он передернулся. Пожарные сгрудились в дверях и, тесня пламя водой, понемногу продвигались внутрь. Рыбий Пуп сунулся было за ними, чтоб отыскать Глэдис, но белый пожарный отпихнул его, цыкнув:

— Куда лезешь, ниггер! Гляди, какой дым!

Больше Рыбий Пуп не пробовал. Увидев, где стоит начальник пожарной охраны, он незаметно подошел и встал рядом. Из дверей, спотыкаясь и откашливаясь, вышел пожарный, весь красный, со слезящимися глазами.

— Ну как там, Боб? — спросил начальник.

— Сорок два трупа.

— Врешь!

— Точно, сэр! В большинстве погибли от удушья… Мало кто от ожогов. Горело-то сильней всего кругом и сверху. Удивительное дело. Все этот чертов мох, пересох, сатана… Начисто закрыл доступ воздуху.

— Поплатится за это кто-нибудь, помяни мое слово, — прорычал начальник.

На полянах, застланных дымом и паром, толклись люди, глядели на догорающие развалины, боязливо ступали между трупами, простершимися на траве. Пламя бледнело, и пожарные устанавливали прожекторы, чтобы продолжать работу при их свете. Откуда-то вывернулась Мейбелл.

— Пуп! — позвала она. — Брюхан нашелся. Вон там лежит, в лесу.

— В лесу? Мертвый?

— Нет. Но плох уж очень. Пошли к нему.

В нем опять шевельнулась надежда. Может быть, и Глэдис найдется где-нибудь, живая… Он пошел вслед за Мейбелл в лесок по левую сторону от «Пущи». В одном месте люди сбились в кучку над чем-то, лежащим на земле. Это был Брюхан. Он корчился от боли и тяжело дышал.

— Брюхан, — тихо позвал Рыбий Пуп.

Брюхан повел глазами в его сторону.

— А, Пуп, — прошелестел он.

— Как ты?

— Да паршиво.

— Ты Глэдис не видел?

Брюхан покачал головой. Рыбий Пуп опустился рядом с ним на колени.

— А там она была? — спросил он.

— С-сказала, надо п-поговорить… А тут телефон… Говорю — п-погоди, пошел ответить… Смотрю, г-горим… Кругом огонь… Вышиб доску под лестницей… Пролез наружу… П-побежал… Упал… С-сил не хватило… Дальше не помню… — Шепот оборвался.

Вот он и поговорил с последним, кто видел Глэдис живой, — надежды больше не оставалось. Он подождал, пока Брюхана положили на носилки и понесли к санитарной машине, и поплелся сам не зная куда, бессмысленно глядя в пространство померкшими глазами, ничего не видя, кроме расплывчатых черт улыбающейся белой женщины со снимка, который он в тот памятный день насильно заставил себя проглотить, сидя в полицейском автомобиле. Глэдис, белая и черная; она была живой мечтой, которая рассеялась теперь как дым, он думал, что в ней может обрести искупление, — и вот ее не стало. Между тем нить воображения уж повлекла его вслед за нею, память призывала ее из небытия, чувства воссоздавали ее образ, как путеводную звезду его будущих исканий.

К нему подбежала Мейбелл, ее черное лицо было перекошено гневом.

— Что творят, суки! — закричала она со слезами. — Белый врач говорит, Брюхану нужно переливание крови, причем срочно! Тут в двух шагах больница для белых, так нет же, им, сволочам, надо тащить его за десять миль в черную больницу! Ну, не подлость? Будь они прокляты, эти белые!

Конечно, подлость, что Брюхану отказали в срочной медицинской помощи, но Рыбий Пуп был слишком убит собственным горем, остальное не задевало его по-настоящему. Его все еще неотступно преследовала мысль о Глэдис, он бесцельно кружил в толпе, не в силах расстаться с последними крохами надежды. Что, если она, как Брюхан, лежит где-нибудь в лесу и мучается? Он опять пошел в лес. Вдруг он замер. Впереди виднелась знакомая фигура. Он подошел ближе.

— Пуп! — Это был голос доктора Бруса.

— Док! — воскликнул Рыбий Пуп. — Это вы?

— Ш-ш, — предостерегающе шикнул доктор Брус.

Мокрое, перепачканное лицо врача покрывала пепельная бледность. Для чего он забрался в лес, когда он нужен там, у «Пущи»?

— Что это вы, док?

— Не хочу, чтобы меня тут увидел кто-нибудь, — сказал доктор Брус. У него тряслись руки. — Пуп, сколько человек погибло от пожара?

— Начальнику пожарной охраны докладывали, что сорок два…

— Не может быть! Боже ты мой! — Доктор Брус пошатнулся и схватился за дерево, дрожа всем телом.

Рыбий Пуп увидел, как он вынул из кармана пузырек, высыпал в трясущуюся ладонь пригоршню белых пилюль и поднес к губам. Безотчетно Рыбий Пуп рванулся вперед и шлепнул врача по руке, выбив из нее пузырек, — его содержимое рассыпалось по земле.

— Не надо, док! — крикнул он.

— Ты ничего не понимаешь! — простонал доктор Брус. — Ответственность за погибших лежит на мне, Пуп!

— Вы не виноваты. — Ища слов утешения, Рыбий Пуп обнял доктора Бруса за плечи. — Не убивайтесь так сильно, док.

Понемногу к врачу вернулось самообладание.

— Ох, не знаю, — сказал он. — Где Брюхан?

— Брюхан тоже пострадал. Его повезли в больницу…

— А Тайри ты не видел?

— Нет, сэр… Док, я свою девушку потерял на этом пожаре… — Он разрыдался.

— Тише, Пуп, успокойся. — При виде чужого горя в докторе Брусе опять проснулся врач. Он нагнулся и поднял с земли пузырек.

— Да не надо же, док! — опять остановил его сквозь слезы Рыбий Пуп.

Доктор Брус вытряхнул себе на руку две таблетки и бросил пузырек в бурьян.

— Прими одну, не повредит, — сказал он, подавая таблетку Пупу. — А вторую приму я.

— От ч-чего они, док?

— Успокоишься немного, — сказал врач и, положив таблетку в рот, проглотил ее.

Рыбий Пуп нерешительно проглотил свою.

— Пуп, мне необходимо повидаться с Тайри. Он не в конторе сейчас?

— Не знаю. Может, и там.

Доктор Брус пошел прочь, неуверенно пробираясь в темноте среди деревьев. Рыбий Пуп провожал его взглядом, пока он не скрылся из виду.

— До смерти перетрухал бедный док, что столько народу погибло на пожаре, — пробормотал он.

Когда он вернулся на пожарище, ему встретился Бак.

— Пуп! — Бак схватил его за руку. — Слушай, Глэдис нашли.

— Где?

— Там положили, на траве…

— Нет! Нет!

Подтвердилось самое страшное. Нет больше этого светлого лица, нет этой грустной улыбки, их поглотило пламя. Неизвестно откуда, на него нашло спокойствие, должно быть, подействовало принятое лекарство. Он двинулся за Баком, перешагивая через трупы, а потом оказалось, что он стоит над нею, глядя сверху вниз на ее лицо. Она лежала, словно спала, приоткрыв капризные губы, хранящие тень улыбки. Ни следа увечий, только крошечный порез слева на подбородке. Ее открытые карие глаза были подернуты тусклой пеленой, и, если б не это, можно было бы подумать, что она сейчас заговорит.

— Нет, теперь ей никогда уже не заговорить…

Он всхлипнул, отвернулся и, спотыкаясь, побрел в темноте на дорогу. По пути он прошел мимо Бет, она лежала на спине, а на плечах у нее было нечто огромное, вдвое больше обычной человеческой головы.

— Бедный Зик, — прошептал он. — Слава Богу, что ему идти в армию…

Рыбий Пуп любил Глэдис, и за одну эту ночь он нашел и потерял ее. В нем как-то вдруг все обмякло — да, это, наверно, таблетка, которую ему дал доктор Брус, потому что и в голове тоже совсем прояснилось. Он безучастно обвел глазами мертвые тела, разбросанные там и сям по поляне, безучастно вдохнул запах смерти: «варятся ниггеры…» Он перевел взгляд на белых зевак, вполголоса обменивающихся впечатлениями, обращаясь сознанием к повседневности, покоряясь ее законам. Эти тела следует предать земле, а предавать земле усопших — ремесло его отца. Он увидел начальника полиции, человека, который еженедельно получает от Тайри взятки. Да, с ним-то и надо разговаривать. Рыбий Пуп подошел к начальнику полиции и остановился перед ним.

— Начальник, — вкрадчиво заговорил он.

— А? Тебе что, малый?

— Я — Пуп, сэр. Сын Тайри.

— А-а, Пуп Таккер. Похож на папашу. Он сам-то где?

— Не знаю, сэр.

— Не мешало бы ему поинтересоваться, что тут делается, — сказал начальник полиции.

— Начальник, а трупы куда повезут?

— Ума не приложу. В нашем морге столько черных не поместится.

— Знаете, сэр, у нас в школе есть спортзал…

— А что, пожалуй, дело говоришь.

— Там и вода проведена, и вообще…

— Ну-ну?

— Можно туда всех положить для опознания…

— Ну?

— Там есть столы для массажа, на них удобно бальзамировать. А прямо над ними вешалки для одежды, там бы развесить стеклянные кружки с песком. Трупов, я слыхал, вроде сорок два… На каждый идет два часа. Всего выходит восемьдесят четыре часа работы, если, конечно, днем и ночью… Надо бы приниматься сразу, сэр, в такую жару.

— Все верно, — процедил сквозь зубы начальник полиции, покачиваясь с каблука на носок и глядя на него немигающими глазами.

— Вы, может, сказали бы следователю, пусть выпишет нам свидетельства о смерти, и мы всех обработаем, вы же папу знаете.

— Обработаете, стало быть?

— Да, сэр.

Начальник полиции обернулся и гаркнул:

— Эй, Дюпри!

— Да-да?

К ним подошел средних лет мужчина, коренастый, в очках.

— Ну-ка, Дюпри, послушай, поскольку ты следователь… Вот это — Пуп Таккер, сын Тайри. Он уж успел все обмозговать. Под морг, говорит, можно временно занять спортзал в негритянской школе. Если бы ты, говорит, как проведешь осмотр трупов, выписал все свидетельства о смерти и отослал Тайри…

Дюпри заморгал глазами.

— Много я чего слышал на своем веку, но такого…

— Все равно кому-то их надо хоронить, начальник, — стоял на своем Рыбий Пуп.

— Тебя что, Тайри послал ко мне? — спросил начальник полиции.

— Нет, сэр.

— Неужели так-таки взял да сообразил сам?

— Ну да, сэр. Это наше дело, мы же похоронщики.

Хмыкнув, начальник полиции поглядел на дымящиеся развалины «Пущи».

— Будь по-твоему, отдам их вам, — зловеще сказал он. — С твоей стороны, Дюпри, возражений нет?

— Я — как скажете, начальник, — с натянутой улыбкой сказал Дюпри.

— Спасибо вам, сэр, — сказал Рыбий Пуп.

— Черт возьми, при такой ловкости и наглости ты всякого труполова в здешних местах заткнешь за пояс. — Начальник полиции рассмеялся.

— Передай отцу, пускай явится в муниципалитет, мы на него медаль повесим, — сказал, отходя, следователь.

— Да, деловые вы с отцом ребята, — сказал начальник. — И живым товаром торгуете, и мертвечиной не брезгуете, и дома сдаете внаем…

— Разве мы кому-нибудь мешаем, начальник? — растерянно спросил Рыбий Пуп. — Мы тихо, мирно…

— То-то и беда, что тихо, мирно. Ну, да чего там. Получай, твое. — Начальник полиции обвел рукой усеянную трупами поляну. — Желаю вам нажить на них миллион. — Он усмехнулся и, отворачиваясь, прибавил вполголоса: — Тем более Тайри бы сейчас миллион пришелся ох как кстати.

Рыбий Пуп ничего не понимал. Почему с ним так разговаривают? Ладно, что бы там ни было, а выгодный заказ обеспечен. Тайри останется доволен. Пожар совсем догорел, только лохмотья белого дыма еще парили в воздухе, цепляясь за ветви опаленных деревьев. Он поднял голову — на небе зажигалась заря. В вышине бледнели редкие звезды. Ночь пронеслась, хоть это казалось невероятным. Рыбий Пуп поплелся по пыльной дороге, обессиленный, охваченный непонятным безразличием, как будто утратив способность чувствовать. Дойдя до своей машины, он остановился в изумлении — в ней, ссутулясь, сидел Тайри и в упор глядел на него.

— Папа!

Тайри выскочил и, подбежав к сыну, изо всех сил прижал его к себе.

— Сынок! Господи, а я уж думал, что потерял тебя! Тебя никто не видел!

— Как же так, я все время был здесь.

— Кого я только не спрашивал…

— А ты бы сам приехал посмотрел…

— Живой, — хрипло прошептал Тайри, словно пропустив мимо ушей его слова. — Ну и все, это главное…

— Папа, у меня больше нет Глэдис…

Он разрыдался — теперь это было можно. До сих пор среди черно-белой толпы, собравшейся на поляне возле «Пущи», он сдерживался, но теперь, когда рядом был отец, можно было дать себе волю.

— Ничего. Все обойдется, — приговаривал Тайри, гладя его по спине.

— Нам было так хорошо с ней.

— Я понимаю, сынок…

— Мы уже и квартиру сняли…

— Бедный Пуп. — Тайри вздохнул.

— Как она радовалась…

— Ну, будет, — вдруг сказал Тайри другим голосом. — Идем к моей машине. И побыстрей. Свою оставь здесь, Джейк после приведет… Я знаю, каково тебе сейчас, но дела не ждут.

Рыбий Пуп сквозь слезы заглянул ему в лицо, зная по опыту, что вопросы задавать бесполезно. Почти бегом они достигли того места, где стояла машина Тайри, сели и через несколько минут уже катили по улицам Черного пояса. На восточном краю небосвода огненно-красным шаром повисло солнце. Повсюду чувствовался переполох, вызванный пожаром, на каждом углу кучками стояли и судачили люди.

— Проклятье, — вырвалось у Тайри.

— А что такое, папа?

— Так, ничего.

— Мне ведь ты можешь сказать! — настаивал Рыбий Пуп.

— Тебе своего хватает, Пуп. У тебя своя беда…

— Между прочим, тебя искал доктор Брус. Он прятался в лесу у «Пущи». Знаешь, пап, он чуть не покончил с собой…

Тайри резко тормознул, они стали.

— Когда это было?

— Да только что. Это он из-за пожара. Он потом сказал, что вам надо поговорить.

— Возможно, ждет меня в конторе, — сказал Тайри.

— Да, а трупы поступят к нам! — возбужденно объявил Рыбий Пуп. — Все до единого!

— Какие трупы?

— Ну, кто погиб на пожаре. Я попросил начальника полиции, чтобы следователь все свидетельства о смерти передал нам. Под морг займут школьный спортзал…

— И много трупов? — спокойно спросил Тайри.

— Больше сорока, пап. А начальник сказал, дай тебе Бог на них нажить миллион.

Тайри, не отрываясь, смотрел в одну точку, по лицу его струился пот.

— Ты его прямо там попросил, на пожаре?

— Ну да. Я подошел к нему с этим первый, раньше всех, — объяснил Рыбий Пуп. — Он удивился слегка, но сказал — хорошо.

— М-гм, — промычал Тайри.

Что-то было не так. Тайри почему-то не обрадовался.

— Пап, я неправильно сделал?

— Нет-нет, сынок. Все нормально, — наигранно бодрым голосом сказал Тайри.

В молчании они двинулись дальше. Где же он оплошал? Разве положено теряться, когда выгодное дело само плывет к тебе в руки? Тайри открыл отделение для перчаток и достал пистолет. У Пупа по коже побежали мурашки — он вспомнил, при каких обстоятельствах отец последний раз вот так же вынимал оружие…

— Что все-таки происходит, папа?

— Большие неприятности, Пуп, — тяжело роняя слова, сказал Тайри.

— С белыми?

— Вроде того. Тут много всякого.

— И нам угрожает что-нибудь?

— Сынок, погибло больше сорока человек. За такое кто-то должен поплатиться…

— Начальник пожарных сказал то же самое, слово в слово.

Тайри, вздрогнув, поглядел на него и ладонью правой руки отер со лба пот. В его налитых кровью глазах появился стеклянный блеск.

— Начальник пожарной охраны? Он так сказал?

— Да, а что? Хоть и пожар, но мы-то ни при чем!

— Ах, дьявол. — Тайри закусил губу.

— Папа, н-но ведь мы тут ни при чем?..

— И ни при чем и при чем, сынок, — шепотом сказал Тайри.

— Как это, пап? Непонятно.

— Тут длинная история. — Тайри вздохнул. — Ты знай держись меня, и все станет понятно. Трудно нам будет, страшное дело…

— Только я устал. Мне бы сперва поспать…

— Спать некогда, Пуп, — сурово сказал Тайри. — Ты говорил, что хочешь быть мужчиной. Вот и держись как мужчина. С этой минуты и покуда не кончится вся заваруха твое место рядом со мной, днем и ночью. Драка пойдет не на жизнь, а на смерть. Проиграю я, значит, и ты проиграл. Я сейчас дерусь за тебя, сын. Если меня одолеют, придется тебе заступать на мое место и ворочать делами, как ты ни зелен. — Тайри глотнул и помолчал. — Возможно, оно и к лучшему, что ты бросил школу, потому что в такой крайности, как сейчас, я не могу положиться ни на кого в мире, кроме как на родного сына, на свою кровь и плоть.

Рыбий Пуп виновато потупился — как же у него хватило совести волноваться о себе, когда он позарез нужен Тайри.

— Прости, папа. Я останусь с тобой, при тебе… Только в чем дело?

— Держись поближе ко мне, смотри, слушай. Увидишь, — сказал Тайри, с жалостью взглянув на сына. — Ты сейчас горюешь о Глэдис, но о ней надо попросту забыть, сынок, иначе нельзя.

Не выпуская из правой руки пистолет, держа левую на баранке, Тайри обернулся, вглядываясь в заднее окно машины.

— Кто-нибудь что-то затевает против нас? — опять спросил Рыбий Пуп.

— Не знаю, Пуп, ни за что не поручусь, — признался Тайри.

— Белые, да?

— Все может быть.

— Пап, ну скажи мне! — Рыбий Пуп изнывал от тревоги. — И потом, мне тоже нужно оружие!

— Э, нет!

— Но у тебя-то есть! А так нас будет двое!

— Если дойдет до стрельбы, сынок, стрелять буду один я.

Рыбий Пуп вздохнул, наблюдая за измученным отцовским лицом — оно осунулось, постарело, но никогда еще он не видел это лицо таким живым, обнаженным. Боится… Но чего? Вот квартал, где похоронное бюро, но они едут дальше.

— Куда это мы?

— Сиди спокойно, Пуп.

Он отодвинулся на сиденье и притих. Машина стала у дома, где жила Глория. Тайри полез в карман, вытащил плоский пакет, обернутый коричневой бумагой, и покосился на закрытые темные окна.

— Как думаешь, встала она?

— Хочешь, я сбегаю посмотрю?

— Давай. Позвони в дверь. Выйдет, скажешь, что мне ее надо на два слова. Быстро, ну!

Рыбий Пуп выскочил из машины, пересек тротуар и, взбежав на деревянное крыльцо, нажал большим пальцем на кнопку звонка. Никто не отозвался. Он позвонил еще, на этот раз дольше.

— Кто там? — донесся голос Глории.

— Я. Пуп. Откройте.

Из полутемного коридора выступило белокожее лицо, и на мгновение его ошпарило страхом — но лишь на мгновение. Глория была в купальном халате.

— Ты что, Пуп?

— Там, в машине, — отец. Вы ему нужны. Скорее!

Глория на секунду замялась.

— Ну, хорошо.

Он подошел за ней к машине. Задняя дверца была открыта, Тайри придерживал ее рукой. Глория мешковато опустилась на краешек сиденья и обратила к Тайри встревоженное лицо.

— Что случилось, милый мой?

— Слушай, что я скажу, Глория, и все исполни в точности, — сдержанно начал Тайри. — Времени у меня в обрез, понимаешь? Мы с доком попали в беду. На вот этот пакет вострит зубы начальник полиции… В нем чеки, которые он от меня получал, погашенные, за последние пять лет…

— Боже мой! А какая беда, Тайри?

— Глупая, ни о чем не спрашивай. Твое дело — убрать эти чеки подальше, спрятать в надежное место, и чтоб никто не видел. Найдется у тебя такое?

Глория задумалась, покусывая губы.

— Есть старый колодец в сарае, высохший. Разве спустить в ведре? Там никто не додумается искать. Колодец сверху завален дровами, так что…

— Как раз то, что надо. Все, детка.

— Тайри, но что случилось? — умоляюще повторила Глория.

— Ты что, не слыхала? «Пуща» сгорела сегодня ночью.

— Больше сорока человек погибло, — прибавил Рыбий Пуп.

Глория закусила сжатый кулак.

— Господи помилуй, — простонала она. Ее округлившиеся от страха глаза, не отрываясь, глядели на Тайри. — Бедный ты мой…

— Ладно, все образуется, — проворчал Тайри. — Ты ступай-ка спрячь чеки, да поскорей. И если не увидимся на этих днях, причина тебе известна.

Глория с надеждой повернулась к его сыну.

— Смотри, Пуп, береги отца…

— Да уж я от него ни на шаг ни днем, ни ночью.

Сунув пакет под халат на груди, Глория вылезла из машины.

— Ты, дорогой, все же давай о себе знать, хорошо?

— Обязательно. Беги.

Она торопливо пошла по дорожке к дому и скрылась за дверью.

— Одно дело сделано. — Тайри вздохнул.

Теперь, когда стало ясно, что Тайри прячет вещественные доказательства, изобличающие начальника полиции в лихоимстве, Рыбий Пуп был полон мрачных опасений. Ему припомнились недобрые шуточки, которыми начальник ответил на его просьбу предоставить им с отцом право похоронить сорок две жертвы пожара.

— Пап, зря я полез набиваться с похоронами?

— Брось, неважно, — коротко ответил Тайри.

Они повернули обратно, к похоронному бюро. У дверей ждал Джим. Увидев их, он сбежал с крыльца к машине.

— Тайри, тебе уже час названивает начальник полиции.

— Знаю. — Тайри вышел из машины и заговорил с расстановкой: — Вот что, Джим. Бери у Пупа ключи от его тачки, мы ее бросили у «Пущи». Скажи Джейку, пусть приведет. После для тебя есть серьезное дело. Надо обработать больше сорока трупов…

— Ого! — Джим присвистнул. — Это все пожар?

— Он. Свидетельства о смерти передадут нам. Это Пуп постарался. Но тут, понимаешь, нельзя, чтобы стали завидовать другие похоронщики. Ты всех обзвони, из других городов тоже, договорись, что соберетесь у следователя. Поделишь покойников на всех и чтоб по совести. С этим пожаром не оберешься шуму, нехорошо, если пойдет слух, что будто мы на нем нагрели руки. Будь пообходительней с родными покойных. Обыкновенно кому передали свидетельство о смерти, тому семья и доверит похороны. Но в этот раз, Джим, если кто из родственников не пожелает иметь дело с нами, ты не перечь. Мы с доком крепко влипли, и нам ни к чему разговоры, что вот, дескать, ниггеры сперва наживались на «Пуще», а теперь наживаются на тех, кто там погиб… Положение не из легких, Джим. Как, справишься?

— Попробую, Тайри, — отозвался Джим.

— Скажи Кэрли Миксу, Джо Нэшу, Джиму Поплару и Дику Пейли, пускай захватят с собой что надо для бальзамирования. И чтоб ни с кем никаких пререканий. Начнут что спрашивать, всех отсылай ко мне. Дальше. Все трупы, Джим, нужно доставить в школу и разместить для опознания в спортзале. Договорись, чтобы гробовщики тебе ссудили на это время сколько надо грузовых автомашин, на такую прорву покойников катафалков не хватит во всем городе. Формалина потребуется намного больше обычного, консервирующей жидкости, гипса… Заказывай без промедления. И еще, Джим. Расценки мы снизим на десять процентов, поскольку хоронить будем, как бы сказать, оптом, ясно? Какие грузовики пойдут на кладбище, те, я полагаю, неплохо бы обтянуть черным крепом. Джим, и делать все это одному тебе: доставать кружки, шприцы, и во что обряжать покойников, и грим — все тебе. Я буду занят другим. Этот пожар наделал делов…

— Да уж, — протянул Джим. — Шарахнуло вас. Между прочим, тебя в конторе дожидается доктор Брус.

— Серьезно? Тогда вот что, Джим… Покуда мы с доком не кончим разговор, меня для начальника полиции здесь нету, понял?

— Как не понять, Тайри, — удрученно сказал Джим.

Следом за Тайри Рыбий Пуп вошел в контору, где, понурясь, безмолвно сидел доктор Брус. Хозяин и гость встретились молча. Рыбий Пуп сел, переводя взгляд с одного на другого, пытаясь угадать, что же происходит. Один был врач, другой — похоронщик, один приводился ему отцом, другой был его другом; один, неграмотный, был изворотлив и хитер, другой, ученый человек, был сейчас весь во власти страха. Рыбий Пуп знал, что, когда они заговорят, ему откроется, что это все значит — и страх, и шепот, и вороватые шаги во тьме…

XXIV

В окно все сильней било солнце, и Тайри опустил штору и зажег настольную лампу — ее свет выхватил из затененной комнаты три черных лица. Он снял трубку с телефона, достал бутылку виски, три стакана и поставил на стол. Рыбий Пуп знал, что речь пойдет о чем-то ужасном, что должно быть принято решение жизненной важности, и ему было заранее жутко.

— Наливайте на свой вкус, док, — сказал Тайри, наполняя на треть свой стакан.

— Да, надо выпить. — Доктор Брус дрожащей рукой налил себе виски, залпом выпил, не разбавляя, и поднял пустые от страха глаза. — У нас совсем мало времени, Тайри.

— Знаю. Я поэтому и отключил телефон. Сперва разберемся между собой, а уж потом будем толковать с другими, верно?

— Тайри, начальник полиции и начальник пожарной охраны с утра уже три раза наведывались ко мне домой, начал доктор Брус.

— Давайте смотреть правде в глаза, док, — мягко сказал Тайри. — Вас заберут. Когда гибнут скопом сорок два человека, тут всякий перетрухнет.

— Козел отпущения им нужен, — сказал доктор Брус. — И это буду я.

— Вы только не убивайтесь, док. Я вас в беде не брошу. Наймем самолучших адвокатов и будем драться, до Верховного суда дойдем, если надо…

— Бросьте, Тайри, — глухо сказал доктор Брус. — Какие там адвокаты. Все говорит против меня…

— Говорить будут деньги, черт возьми! — повысил голос Тайри.

Доктор Брус вскочил на ноги, лицо у него подергивалось.

— Тайри, не трудитесь нести эту околесицу! Я черный! Они от меня не отступятся! Они…

— А я на что, чудак-человек! — яростным шепотом крикнул Тайри. — За вами буду стоять я!

— Адвокатов собираетесь нанимать? А мне тем временем заживо гнить в тюрьме? — язвительно осведомился доктор Брус. — Ну нет, не выйдет!

— Да вы не волнуйтесь, док, — с неловкостью сказал Тайри. — К чему вы это мне говорите?

— Тайри, мы с вами компаньоны. «Пущу» мы содержали на половинных паях…

Вот оно! До последней минуты Рыбий Пуп надеялся на чудо. Его бросило в жар, во рту пересохло.

— Верно, — миролюбиво подтвердил Тайри. — Только я-то — компаньон негласный. Разве не такой был уговор? Мы как уславливались? Мое имя с «Пущей» не связано!

— Так я и знал! — прошипел доктор Брус с перекошенным от негодования лицом. — Как что-то неладно — так сразу в кусты! Не получится, Тайри! Большое жюри предаст меня суду по обвинению в убийстве, и я не желаю отвечать один за смерть сорока двух человек! Мы делили пополам барыши, значит, и ответственность будем делить пополам! Мы с вами в этой беде повиты одной веревочкой!

— Не надо горячиться, док, — обеспокоенно сказал Тайри. — Давайте все обмозгуем помаленьку…

Рыбий Пуп сидел как пришибленный, боясь поверить тому, что слышал. Тайри — совладелец «Пущи»! С глубоким вздохом, похожим на стон, он откинулся на спинку стула. Теперь понятно, почему доктор Брус прятался в лесу, почему он пытался покончить с собой, понятен пристальный взгляд начальника полиции и его слова: «При такой ловкости и наглости ты всякого труполова в здешних местах заткнешь за пояс». Тайри — совладелец «Пущи», в которой лишились жизни сорок два человека, а его сыночек хлопочет, как бы обстряпать на погибших выгодный заказ для отцовского похоронного заведения. Наверно, этот белый меня за сумасшедшего посчитал. И тут до его сознания дошло еще одно: его семья, а значит, и он сам жили за счет того, что зарабатывала, продавая себя, Глэдис! Деньги, которыми он покупал себе право лечь с нею в постель, кружным путем возвращались к нему же в карман! Он повесил голову, изнемогая от стыда. Это уж получалось какое-то сверхсутенерство. А он еще осуждал Глэдис, что она не разделяет его отношения к белым!.. Прошли долгие мгновения, пока он почувствовал себя в силах поднять голову и прислушаться, о чем с таким злобным ожесточением переругиваются Тайри и врач.

— Будем говорить прямо! — гремел Тайри. — Вы этой треклятой «Пуще» хозяин, а не я! Я только давал половину денег на содержание…

— Тайри, вам доставалась и половина дохода! — кричал доктор Брус. — Де-факто вы мой компаньон.

— Что это еще, док, за дефакта? — сощурясь и недобро поблескивая глазами, спросил Тайри.

— Это значит, раз ты на самом деле компаньон, то и в глазах закона — тоже, — пояснил Рыбий Пуп.

— Вот именно, — наступал доктор Брус. — Перед судом вам от этого не отпереться.

— Да много ли толку, если я тоже сяду? — попытался зайти с другого бока Тайри. — За решеткой связи в ход не пустишь. Вы, док, чересчур расстроились. Успокойтесь. Это у вас со страху…

— Не смейте меня оскорблять. — Доктор Брус весь трепетал от возбуждения. — Мне пятьдесят лет, а за эти сорок две жизни могут присудить десять лет тюрьмы…

— Но я ж вам говорю, до этого не дойдет, — пытался обнадежить его Тайри.

— Тайри, я не знаю тех, кто сидит в муниципалитете. Вы — знаете. Они с вами в дружбе. И потому, видит Бог, в этой передряге вы будете рядом со мной. — Доктор Брус был непреклонен. — Я могу доказать, что вы были моим компаньоном. Так уж лучше признайтесь сами!

Доводы доктора Бруса были убедительны, и все же Рыбий Пуп подумал, что Тайри вправе настаивать на соблюдении первоначальных условий договора.

— Ну, не обязательно нам решать прямо сейчас, — попробовал вильнуть в сторону Тайри.

— Нет, обязательно, черт побери! Только сейчас! — взвизгнул доктор Брус. — С минуты на минуту меня арестуют… И Я НЕ ДОПУЩУ, ЧТОБЫ МНЕ ПРИШЛОСЬ ОТДУВАТЬСЯ ЗА ВСЕ ОДНОМУ, ТАЙРИ!

Наступило молчание. Тайри осушил свой стакан и уперся взглядом в пол. Оглушительно тикали в тишине маленькие настольные часы. Рыбий Пуп посмотрел на них — почти двенадцать. От неожиданного стука в дверь все трое вздрогнули.

— Кто там? — крикнул Тайри.

— Я, Джим!

Тайри встал и отпер дверь. Джим нагнулся к нему.

— К тебе супруга, Тайри, — зашептал он. — Прямо на себя непохожа. Ей никто не дал знать…

— Ох, елки зеленые, — простонал Тайри. — Совсем из ума вон…

— Тайри! Тайри! — разнесся по коридору обезумевший голос Эммы. — Где Пуп? Боже милостливый, где мой бедный мальчик?.. Скажи, Тайри!

— Заходи, Эмма! — Тайри повернулся к сыну. — Мать с ума сходит из-за тебя.

Боязливыми нетвердыми шажками Эмма вошла в контору, обратила мокрое от слез лицо сперва к одному, потом к другому, третьему и, рыдая, опустилась на пол.

— Сыночек мой! Я уж думала, тебя нет в живых, — с плачем проговорила она. — Хоть бы мне кто словечко сказал!

— Пуп цел и невредим, Эмма, — мягко сказал Тайри. — Ты извини, я тут закрутился как пес…

Рыбий Пуп подошел к матери и бережно помог ей подняться.

— Смотри — вот он я, живой-здоровый.

— Не повредил себе ничего, не поранился? А костюм в каком виде! Здесь разодрано, там прожег дыру…

— Это так, мам. Помогал на пожаре, вот и все.

— И будет, Эмма. Тебе здесь находиться нельзя. У нас серьезные дела. Джим тебя проводит до машины, Джейк отвезет домой.

— Есть, Тайри, — сказал Джим.

— Ступай с ним, мама, — сказал Рыбий Пуп. — А мы как здесь управимся, так тоже домой…

— Родимый ты мой… Уж и не чаяла, что увижу в живых, — всхлипывала Эмма, пока Джим вел ее из комнаты.

Тайри, нахмурясь, закрыл дверь.

— Вот напасть, всегда что-нибудь да упустишь, — крякнул он.

— Так как же, Тайри, — компаньон вы мне или нет? — опять ринулся в наступление доктор Брус.

По телу Тайри прошла дрожь, глаза стали затравленные, остекленели. Он налил себе еще, выпил, пристально посмотрел на сына, потом на доктора Бруса и вновь уперся взглядом себе под ноги.

— А что мне, дьявол, еще остается, коли вы желаете, чтобы только так? — угрюмо проговорил он, сдаваясь.

— Тогда будем драться вместе! — из глаз врача брызнули слезы. — Больше мне ничего не надо, Тайри. Только не отрекайтесь от меня…

— Будь по-вашему, — убито пробормотал Тайри.

— Как будем защищаться? — сдержанно спросил доктор Брус.

— Разные есть возможности, док, — сказал Тайри.

— Какие именно?

— Ну, например, у меня есть улики против начальника полиции.

— А какая нам от них польза?

— Пугнуть его, чтобы нас вызволил.

— А еще что?

— Еще можно подыскать человека, чтобы отсидел заместо нас.

— Кого же это?

— Не знаю… Ну что, не передумали тянуть меня в суд? На свободе я пригодился бы вам больше…

— Вы должны быть со мною, Тайри. Просто должны.

Раздался громкий стук в парадную дверь. Тайри подкрался к окну и заглянул в щелку у края шторы.

— Начальник полиции, — шепнул он.

— Что же нам делать? — с ужасом спросил доктор Брус.

— Что делать? — презрительно передразнил его Тайри. — Пойти впустить его. А вы думали — что?

Доктор Брус приподнялся и тотчас снова сел, поводя безумными глазами.

— Да держитесь вы, док, — пренебрежительно бросил Тайри. — Таблетку бы какую приняли, что ли.

И он вышел из конторы.

XXV

Вошел начальник полиции, за ним, подобострастно пригибаясь, — Тайри. Начальник встал, большой, тяжелый, обвел взглядом контору. Он был, как положено по службе, в синей форме, на левом рукаве поблескивала золотом нашивка за долгую службу. Серые глаза остановились на докторе Брусе.

— Мои люди вас обыскались, док, — сказал он.

— А я тут с приятелем сижу, выпиваю.

Начальник перевел взгляд на Тайри, потом на его сына.

— Что ж, Тайри, работенка тебе обеспечена, — сказал начальник, закуривая сигарету. — Покойники еще остыть не успели, а Пуп уже хвать-похвать их себе. Хо-хо!..

В конторе нависла неловкая тишина, и в ней пушечными залпами бухали настольные часы. Ненависть, страх, тревога прятались за улыбками на лицах. Тайри хлопнул сына по спине и с деланным смехом промурлыкал:

— А как же, начальник. Пуп — моя правая рука. Верно я говорю, сынок?

— Верно, папа, — смиренно отозвался Рыбий Пуп, стараясь унять стук сердца.

— И левая тоже, — дернув краем рта, проворчал начальник полиции.

С той минуты, как он появился, Рыбий Пуп, охваченный душевным смятением, воспринимал происходящее точно во сне. Все то, о чем здесь яростно спорили, все их неистовые и напыщенные речи имели смысл только с поправкой на этого посланца от мира белых. Его приход перечеркнул действительность их жизни, ибо сидящие здесь черные люди не распоряжались собою. Рыбий Пуп знал, отчего Тайри ступает сейчас сутуля плечи и согнув колени, отчего с его потного лица не сползает ухмылочка, а красные от усталости глаза все время смотрят исподлобья — во всем этом повинно присутствие белого. Тайри прячет свои истинные побуждения, чтобы провести белого человека, получить над ним перевес, и для этого он разыгрывает из себя воплощение угодливости, преображается в оскопленную человекоподобную тень, всегда готовую на все соглашаться. Рыбий Пуп знал также, как сильно подействовали на начальника полиции слова доктора Бруса, что они с Тайри приятели, — по его застывшему взгляду было видно, какая для него неожиданность, что двое черных выступают единым фронтом. Какие ответные ходы вынашивает эта белая громадина? Прикидывает, не замышляют ли что против него два ниггера, сказал себе Рыбий Пуп, чувствуя, как что-то съеживается, замирает у него внутри перед лицом этого белого недруга, который незримо властвует над Черным поясом, торгует справедливостью, правами, свободой, чье слово решает, что можно, а что нельзя.

— Глоточек не хотите пропустить, начальник? — предложил Тайри.

— Не откажусь. — Начальник полиции налил себе четверть стакана и выпил. — Хорошее виски, Тайри.

— Угощайтесь на здоровье. — Тайри выжал из себя усмешку.

— Спасибо. — Начальник полиции прочистил горло, встал, бесцельно прошелся по комнате, потом решительно снял куртку и повесил ее на спинку стула. — Тайри, — негромко сказал он.

— Слушаю вас, начальник, — с преувеличенной готовностью пропел Тайри.

— С кем я сейчас имею дело? С одним тобой или с тобой и доком?

— Да это самое… — замялся Тайри.

— Мы с ним компаньоны, начальник, — твердо сказал Брус.

— Что этому ниггеру известно, Тайри? — ледяным голосом спросил начальник полиции, заложив большие пальцы за пояс и поигрывая рукояткой пистолета.

— То есть как это? — Тайри широко открыл невинные глаза.

— Положение до крайности опасное, — отчеканил белый. — На тебя положиться можно, я знаю, ты выдюжишь… Ты уже три раза побывал перед этим самым большим жюри и не ляпнул лишнего. Но лекарь — это для меня непредвиденное обстоятельство, ясно тебе? Но допустим. Лекарь как лекарь. Только что ему известно?

— Известно? — простодушно вскричал Тайри. — А вам, начальник, известно, что нам известно.

Рыбий Пуп весь подобрался при слове «ниггер», но, когда Тайри пропустил его незамеченным, немного расслабился. Он понял, что начальник полиции нарочно прощупывает, сколько стерпят из раболепия его черные собеседники.

— Послушай, Тайри, давай начистоту, — с раздражением сказал начальник. — Ты расплачивался со мной чеками. Я предупреждал тебя, что не надо. И все же, как последний осел, брал их, полагаясь на то, что знаю тебя. Так вот, погашенные чеки банк в конце каждого месяца посылает тебе. Где они, Тайри, эти погашенные чеки? Я потому спрашиваю, что пожар этот окаянный все разворошил к чертям собачьим. Тебя опять заставят давать свидетельские показания, и, уж конечно, специально назначенный окружной прокурор поинтересуется, как это вышло, что, несмотря на все предупреждения о нарушении противопожарных правил, «Пуща» продолжала работать… Что ты будешь говорить, если тебя прижмут? Я знаю людей, Тайри. Ты попал в серьезную передрягу. Но если у тебя в голове завелась мыслишка сунуть им погашенные чеки, а взамен выйти сухим из воды — вернее, из полымя, — то забудь об этом…

Рыбий Пуп сидел ни жив ни мертв. Голос начальника полиции был убийственно холоден, беспощаден. Он увидел, как Тайри взвился со стула, выпучив глаза от неописуемого страха, какого, как знает всякий черный, от черных ждут белые.

— Начальник! — истошно заголосил Тайри. — Вы меня знаете двадцать годов! Вы можете мне доверять, начальник! Я тыщу раз вам говорил, что сжигаю эти чеки! — лгал Тайри с вдохновением прирожденного лицедея.

— Ты в каком месте держишь бумаги и чековые книжки?

— Здесь и держу. В конторе, — как бы ничего не подозревая, сказал Тайри. — А что?

— Открой сейф и покажи, что у тебя там, — приказал начальник полиции. — Если тебе прятать нечего, покажешь…

— Что же это делается! — с надрывом громко зашептал Тайри. — Вы мне не верите? Ну и ну! Да ради Бога. Смотрите, сколько душе угодно. Чеки прятать… Да у меня, начальник, и в мыслях такого не бывало. Ведь вы мой друг. Господи помилуй, вас послушать, так подумаешь, пожалуй, что вы мне больше не доверяете, — Тайри уже чуть не плакал. — Пожалуйста, смотрите, мне от вас таить нечего. Ну-ка, Пуп, отомкни начальнику сейф.

— Сейчас, пап. — Рыбий Пуп поднялся и снял со стены календарь, которым была занавешена дверца сейфа.

— У вас есть ордер на такой обыск? — непослушными губами выговорил доктор Брус.

Начальник полиции повернулся к нему на каблуках.

— Я этого ждал! — зарычал он. — Я нахального ниггера чую с ходу! На кой мне черт нужен ордер? Соображать надо, ниггер, — Тайри мой друг. — Он оглянулся на Тайри. — Верно я говорю, нет?

— Истинная правда, начальник! Смотрите, мне от вас прятать нечего! — взахлеб распинался Тайри. — А вы, док, не мешайтесь не в свое дело! — с перекошенным от напускного возмущения лицом набросился он на доктора Бруса. — Не для чего зря распускать язык. Мы с начальником между собой уж как-нибудь да разберемся. — Он обернулся к сыну. — Отомкнул сейф, Пуп?

— Кончаю. — Дрожащими пальцами Рыбий Пуп повернул диск.

— Ишь, ордер ему подавай, — с издевкой сказал начальник полиции. — Ты, ниггер, ходи да оглядывайся, — прибавил он, угрожающе понизив голос.

— Готово, открыл. — Помня, что чеки спрятаны у Глории, Рыбий Пуп со спокойной душой отступил от сейфа. Злорадно улыбаясь, он наблюдал, как начальник полиции роется в сейфе, швыряя на стол пачки зеленых бумажек.

— Это просто деньги тут у меня, — осторожно подал голос их владелец.

— Меня не деньги твои интересуют, Тайри, — сказал начальник полиции. Вдруг он остановился. — Ага, вот оно! — воскликнул он, резко оборачиваясь и поднимая руку, в которой был зажат погашенный чек. — А говорит, негодяй, что сжигает! Что ж ты этот не сжег, сукин сын?

Рыбий Пуп зажмурился, у него подкосились ноги. Как же это?

— Где? — с воплем вскинулся Тайри. — Покажите!

— Морочишь меня, Тайри?

— Господи Боже ты мой! — жалобно запричитал Тайри. — Этот позавчера только вечером пришел, честно говорю… Недосуг было сжечь. Ей-богу, правда! Да вы, начальник, поищите еще! Увидите, ни одного больше нету! — Тайри протянул руку. — Давайте сюда этот чек. Смотрите, что я с ними делаю! — Он выхватил чек, чиркнул спичкой, поднес бумажку к огню и, поворачивая ее в пальцах, пристальным, немигающим взглядом следил, как она пылает. Недогоревший клочок бросил в пепельницу, и там он почернел, покоробился, съежился в обугленный шарик. — Вот так, начальник. Кабы не этот пожар проклятый, я, видит Бог, сжег бы его вчера вечером. — Он с собачьей преданностью заглянул в глаза белому. — Если б я вас замышлял провести, я бы все убрал оттуда. Я — человек верный, начальник.

Начальник полиции вздохнул с заметным облегчением, его губы тронула скупая усмешка.

— И то верно, — сказал он. — Если бы ты их зажимал мне во зло, ты бы и этот, конечно, сплавил. — Он грузно опустился на стул и налил себе еще. — Учти на будущее — чтоб никаких больше чеков.

— Как скажете, начальник, — согласно прожурчал Тайри.

— Так нужен мне был на это ордер, а, ниггер? — обратился начальник полиции к доктору Брусу.

— Ордер? — Тайри затрясся в приступе притворного смеха. — Вы же знаете, начальник, — со мной вам ордера без надобности!

Как все-таки могло получиться, что Тайри упустил из виду этот чек, думал Рыбий Пуп.

— Начальник, — сдавленным, робким голосом позвал Тайри.

— Да, Тайри?

Тайри поднялся, сел опять, закрыл глаза и опустил голову на руки; потом он выпрямился и посмотрел на белого. Рыбий Пуп знал отцовскую повадку — это означало, что Тайри готов к ответному удару. Чем тише, нерешительнее держался отец, тем он был опасней.

— Начальник, раз вы сюда пришли искать чеки, стало быть, что-то должно случиться, и вам это известно. — Обвинение было высказано без укоризны.

— Слушай, Тайри, окружного прокурора этого, то есть Лу Белла, нашему синдикату не подмазать. Положим, у нас найдутся свои люди, которые имеют отношение к большому жюри, но диктовать самому жюри мы не можем. Это означает, что тебя будут судить. И дока тоже. С этим чертовым пожаром дело ясное, тут как ни кинь — все клин. Пока что выпустят под залог. Когда же дойдет до суда, синдикат примет меры, чтобы ты отделался как можно легче.

Рыбий Пуп похолодел. Он знал, что начальник полиции полез в сейф из страха, как бы у Тайри под нажимом не развязался язык. По вине этих черных сгорела «Пуща», они попались, и вызволить их было едва ли во власти даже начальника полиции. Но, чтоб добиться некоторого послабления себе, Тайри мог изобличить своих сообщников.

— Ох, грехи, — простонал Тайри.

— Что такое? — насторожился начальник полиции.

— Я насчет чего опасаюсь, начальник, — укоризненно зашептал Тайри. — Невозможно мне идти давать показания, когда я так много знаю! Как я смогу выгородить и нас с доком, и в то же время вас?..

— Тебя что смущает, Тайри?

— Станут допытываться, как это получилось, что, невзирая на столько пожарных нарушений, «Пуща» все равно работала…

— И что ты на это скажешь? — резко спросил начальник полиции.

— А что мне остается говорить? — ответил ему вопросом Тайри.

Рыбий Пуп сидел, сцепив зубы. Вот оно, самое главное. Как может Тайри, не впутывая начальника полиции, объяснить большому жюри, почему «Пуща» при всех нарушениях противопожарных правил оставалась открытой? Белый просит, чтобы Тайри выгораживал его в своих показаниях, суля взамен помощь, когда дело поступит в суд.

— За тобой стою я, ничего тебе не будет, — обнадеживал начальник полиции.

— Когда вызовут свидетелем, начальник, то и правду выболтаешь — виноват, и смолчишь — опять виноват. Что же я им скажу?

— Держись в своих показаниях пожара, и точка, — холодно посоветовал начальник полиции. — Больше ты знать ничего не знаешь.

Три пары черных глаз заметались, словно ища способа заглянуть в будущее. Сможет ли начальник полиции подкупить присяжных, когда дело передадут в суд? Захочет ли? Возможно ли в такой мере полагаться на белого? Или осмелиться намекнуть, что против него припрятаны улики и их пустят в ход, если он не приложит все усилия, чтобы помочь? А с другой стороны, не будет ли начальник полиции стремиться их убить, если заподозрит о такой вероятности… Черные лица взмокли от пота.

— Я согласен с начальником, — вдруг сказал доктор Брус.

— Работает голова у лекаря, — процедил белый.

Рыбий Пуп знал, что доктор Брус прячется за спиною Тайри в расчете, что, защищая себя, начальник полиции будет вынужден защищать и Тайри.

— Эх, и неохота же мне идти давать показания. — Тайри прикрыл глаза и правдоподобно содрогнулся. — А ну как этот окружной прокурор заставит меня говорить…

Рыбий Пуп заметил, как в глазах у белого мелькнул страх.

— Вот и говори о пожаре, а насчет наших дел — помалкивай, — с настойчивостью сказал он. — Да вызволим мы тебя. Всегда же до сих пор вызволяли… Весь город перебаламутил этот пожар. И ведь семь раз присылали доку предупреждения из пожарной охраны…

— Я их в глаза не видел! — уверенно произнес доктор Брус.

— Тьфу, дьявол! — вскипел начальник полиции. — Как вы, ниггеры, не хотите понять? О каждом факте нарушения правил существует запись! Люди желают знать, по вашей вине произошел пожар или по недосмотру пожарной охраны. — Начальник полиции встал и приложил ладони к груди. — Меня, во всяком случае, за пожар не вините, не из-за меня он начался. А вот владельцам «Пущи» большое жюри завтра предъявит обвинение. Это точно.

У Тайри вырвался вздох, похожий на стон, и, как бы сдаваясь на милость этого белого, которому доверял меньше всех на свете, он спросил:

— Как же нам быть, начальник?

Начальник полиции сощурил глаза и вынес приговор:

— Продай все, что есть за душой, и готовь себе защиту!

Рыбий Пуп передернулся. Сказанное могло означать что угодно. Тайри отдадут под суд, а пока будет тянуться разбирательство, белые из него выкачают все, что ему только удалось сколотить за свою жизнь. Но какие бы замыслы ни вынашивал этот белый, разве не должно крыться за ними горячее желание избавить Тайри от тюрьмы, чтобы и дальше каждую неделю получать от него мзду?.. Брюхан раз пять садился, всплыли вдруг в его памяти слова Глэдис. А правда, почему бы не упрятать за решетку Брюхана, ведь для такого, как он, сидеть в тюрьме — дело привычное? Навести их на эту мысль?

— Папа, — подал он голос.

— Да-да, Пуп? — ободряюще отозвался Тайри.

— Глэдис мне кое-что рассказывала про Брюхана… Похоже, он сидел раз пять. Скажем, что предупреждения от пожарников попадали к Брюхану, а он их выбрасывал… Он же не знал, что в них написано, ведь он не умеет читать.

— Как — Брюхан не умеет читать? — с надеждой и возмущением спросил Тайри.

— Да, верно, — сказал доктор Брус. — Ему хоть пиши его имя на заборе трехфутовыми буквами — не узнает.

— Тогда это то, что надо, — твердо сказал Тайри.

— Хм-м. — Начальник полиции в задумчивости переменил положение. — Помню я этого Брюхана. Дрянь ниггер…

— Дрянь, дрянь, — подхватил Тайри. — Обязательно на девяносто девять цветных выищется один ниггер, уж это иначе не бывает! За Брюханом и стрельба, и поножовщина, и по части наркотиков нечисто. — Во взгляде Тайри выразилось воинственное озлобление, замешанное на страхе. — Надо этого ниггера брать, начальник.

— М-да, этот ниггер в каких только передрягах не побывал, — с расстановкой сказал начальник полиции.

— Ну так как насчет Брюхана, а, начальник? — с нетерпеливым блеском в глазах сказал Тайри.

— Что ж, не исключено, — кривя рот, ответил начальник полиции.

— А много он получит, если признается, что пожар начался по его вине? — выспрашивал Тайри.

— Лет пять, возможно, при том, что сколько-то еще скостят за хорошее поведение, — подсчитал начальник полиции.

— Ну, это не так страшно, — рассудил Тайри. — Брюхан, он к тюрьмам человек привычный.

Они обменялись взглядами, взвешивая новую возможность.

— Брюхан — малый не дурак. Бывалый, — предостерег начальник полиции. — Вы ему лучше посулите как следует, не жмитесь.

— Тысячи две, — предложил доктор Брус.

— Пообещайте четыре, — сказал начальник полиции. — Тогда, может, клюнет.

— Четыре тысячи? Идет. Я согласен, — сказал Тайри.

— Хотите, я с ним поговорю? — спросил доктор Брус. — Я врач, меня к нему пропустят…

— Погоди, — сказал начальник полиции. — Будет лучше, если сперва с ним повидаюсь я, обомну маленько. Пошуровать у Брюхана в прошлом, чтобы покоя лишился, — шелковым станет к тому времени, как к нему придет док.

— Договорились, — кивнул доктор Брус. — Давайте прямо сразу позвоним, выясним, пускают ли к нему посетителей. Он сейчас в больнице Букера Вашингтона.

— Можно, — сказал начальник полиции.

— Вот теперь видно, что у нас на плечах головы, а не вешалки для шляп, — прожурчал Тайри. Он с обезьяньим проворством метнулся по комнате, схватил телефон и, вороватым движением положив трубку обратно на рычаг, протянул аппарат белому. — Держите, начальник.

— Ага, давай. Поможем вашему горю. Упеку этого ниггера в тюрягу, и дело с концом, — сказал начальник полиции. Он набрал номер и, дожидаясь, пока ответят, вкрадчиво уронил: — Надо бы, Тайри, мне сколько-то подкинуть на расходы.

— Ясное дело, начальник. Сколько? — Тайри оскалил зубы в притворной улыбке.

— Скажем, полсотни на первое время.

— Господи, о чем разговор. — Тайри вытащил бумажник и, достав из него пятьдесят долларов, подал начальнику полиции.

— Постой-ка, — сказал начальник полиции. — Здравствуйте, — проговорил он в трубку.

— …

— Сидите не двигайтесь, начальник, — ласково прошептал Тайри, засовывая ему деньги в нагрудный карман рубахи.

— Спасибо, Тайри, — шепотом отозвался начальник полиции. — С вами говорит Джералд Кантли, начальник полиции… Да-да. Мне надо знать, лежит ли у вас ниггер по кличке Брюхан… Сейчас, одну минуту. — Он оглянулся на доктора Бруса. — Как его по фамилии, док?

— Браун, — пересохшими губами выговорил доктор Брус.

— По кличке — «Брюхан», по фамилии — Браун, — опять заговорил в телефон начальник полиции. — Правильно. Пострадал вчера вечером на пожаре в «Пуще»… Ага. Хорошо. — Начальник полиции обернулся к Тайри и доктору Брусу. — Сейчас проверят…

Взгляды сидящих в комнате затеплились надеждой. Только бы получилось, молился Рыбий Пуп, только бы удалось подменить Тайри и доктора Бруса Брюханом…

— Да, слушаю, — сказал в трубку начальник полиции.

— …

— Вот оно что. Это точно?

— …

— Ах так! Понятно. Ну, до свидания.

Он положил трубку, взял стакан и выпил его до дна.

— Не выгорело, — сказал он. — Час назад Брюхан умер.

— Ну что ты будешь делать, — вырвалось у Тайри. Он бессильно опустился на стул. — Начинай теперь снова здорово.

Рыбий Пуп взглянул на измученное, потное отцовское лицо и скрипнул зубами.

— У тебя ко мне еще что-нибудь, Тайри? — Начальник полиции встал и надел мундир.

Рыбий Пуп крепился, сдерживая слезы. Господи, не может быть, чтобы все так кончилось!

— Ничего не попишешь, надо завтра посылать за вами, — сказал начальник полиции. — С утра заседает большое жюри. Если будет решение передать дело в суд, придется мне часиков в двенадцать вас забрать. — Начальник полиции поджал губы, глядя в пространство. — Хотя нет… Ни к чему, чтобы тут видели, Тайри, как тебя арестуют. Я тебе звякну насчет того, какое вышло решение, и вы приедете в муниципалитет сами. Бежать тебе некуда, вон у тебя сколько тут добра. Я-то лично уверен, что тебя еще засветло освободят под залог.

— Начальник, — высоким, отчаянным голосом протянул Тайри.

— Ну что, Тайри. — В устремленном на Тайри взгляде белого сквозила жалость.

— Я знаю, что делать! — монотонно и в нос заголосил Тайри. — Мне только боязно!..

— Чего боязно?

— Боюсь, не поможете вы мне.

— Сказано тебе, помогу.

Тайри и начальник полиции смотрели друг на друга. Пустые глаза белого не выражали ничего — ни страха, ни к чему-либо обязывающего душевного движения. Во взгляде черного, уклончивом, полном недоверия, совершалась сложная, хоть и неуловимая работа. Рыбий Пуп знал, что Тайри пытается определить, можно ли вверять исход дела белому. Внутренний голос говорил: нельзя. Не лучше ли выступить против него с таким оружием, как погашенные чеки? Почему судить должны только черных, если в равной мере виновен и белый, если «Пуща» могла работать в нарушение всех противопожарных правил только при пособничестве полиции? И что произойдет, если Тайри, чтобы облегчить участь себе и доктору Брусу, откроет, что не кто иной, как чин полиции, состоял с ним в доле? Ведь если бы на скамье подсудимых рядом с ним оказался начальник полиции, насколько меньше вины лежало бы на его плечах. Да, но сорвать личину с тех, кто сидит в муниципалитете, — такое может стоить жизни. А если после решения большого жюри его освободят под залог, начальник полиции сможет под всяким благовидным предлогом вновь и вновь приходить к нему, требуя денег, и всякий раз их придется давать. Нет, довериться полиции нельзя и выступить против нельзя тоже, но, может быть, заставить белого хотя бы пойти на уступки? Тайри свесил голову, распустив приоткрытые губы. Он медленно попятился к стулу и сел, глядя себе под ноги.

— Я что хочу сказать, начальник, — прошептал он.

— Ну-ну, выкладывай.

— Только слушайте, вы поймите меня как надо…

— Постараюсь. Так что?

Противоречивые побуждения с такою силой боролись в Тайри, что он встал, беспокойно прошелся по комнате, подошел к завешенному окну, потом опять вернулся к начальнику полиции. Надтреснутым от напряжения голосом он заговорил:

— Начальник, вы меня знаете двадцать годов, я человек солидный, положительный…

— Ну да, — сказал начальник полиции, медленно смаргивая, стараясь понять, к чему клонит Тайри.

— Вы же знаете, я не смутьян, верно я говорю?

— Верно, Тайри. Знаю.

— И не подстрекатель, так?

— Ты правильный человек, Тайри, — кивая головой, сказал начальник полиции.

— Три раза я давал показания большому жюри и ни разу вас не подвел. Уж как меня уламывал окружной прокурор выступить в пользу обвинения — никто, говорит, тебя пальцем не тронет, если…

— Я все это знаю, Тайри.

— А теперь вы говорите, меня будут судить…

— Ну да. Но это же разные вещи. Наши дела — одно, пожар — другое…

— Сманивал меня окружной прокурор пойти против вас, а ведь не сманил…

— Тайри, у нас с тобой синдикат, у нас уговор был такой!

— А под суд меня одного толкаете, начальник!

— Ты что, ниггер, хочешь изменить свои показания большому жюри? — напрямик спросил начальник полиции.

— Упаси меня Бог, начальник, что вы! Я вас не выдам! Только, видит Бог, мне теперь нужна помощь…

— А мы и собираемся тебе помочь, Тайри!

— Кто-кто, а я вас не обману… Вот скажите, начальник, верите вы мне? — Его голос сорвался на писклявой высокой ноте.

— Верю, Тайри.

— Послушайте, начальник, я в политику не лезу, вы знаете. — Тайри запнулся и глотнул, подбирая нужные слова. — Я — что? Мне бы только шкуру спасти, — продолжал он, неотрывно глядя на белого. — Спасти, что сколотил за свой век для родного сына, — вот он сидит перед вами, смотрите. Он молодой, у него вся жизнь впереди. И есть, начальник, один-единственный способ меня спасти, другого нету… Ох, прямо язык не поворачивается сказать. Никогда о таком не говорил с белыми…

— Говори, Тайри. Что у тебя на уме?

— Я отродясь не стоял за равные права для белых и черных. Вы и сами это знаете — да, начальник?

— Ну, допустим, — задумчиво протянул начальник полиции. — Но при чем тут?..

— Вы только пять минуточек послушайте, что я буду говорить, и обещайте, что не перебьете, ладно? — подвывая, молил Тайри; по его лицу струился пот, сами собой подобострастно подламывались колени.

— Пожалуйста. Только к чему это ты клонишь? — нахмурясь, спросил начальник полиции.

— Не остановите, дадите договорить? — добивался своего Тайри, уходя от прямого ответа.

— А зачем это тебе? — Теперь начальник полиции насторожился.

— Нет, вы обещайте, что не остановите, покамест не договорю! — вскричал Тайри.

— Не остановлю, Тайри. Говори, — с невольной жалостью сдался начальник полиции.

Тайри глубоко вздохнул, набирая побольше воздуху, помедлил и сдавленным, дрожащим, не по-мужски тонким голосом заговорил.

— Что они про нас знают, начальник, — начал он. — Да ничего.

— Кто? — озадаченно спросил начальник полиции.

— Белые, — страшным шепотом сказал Тайри, как будто открывал великую тайну. — Он глотнул и прищурился. — Вы обещали, что дадите договорить, обещали же…

— А я тебя и не останавливаю. — Негромкий голос белого звучал натянуто.

— Начальник, в законе что-то сказано, что вроде судят человека присяжные, равные ему… — Тайри помедлил, следя, не изменился ли белый в лице. — Известное дело, не про нас, черных, писан этот закон, никто ничего не говорит…

Начальник полиции часто замигал и в задумчивости потер подбородок.

— …а все же про нас, черных, вы не знаете — чем мы дышим, что чувствуем, как должны изворачиваться, чтобы жизнь прожить… — Тайри окинул начальника полиции испытующим взглядом. — Одни только черные, начальник, могут понимать черных. Начальник. Я не хочу, чтобы меня судили по вашему белому закону. Вот если б только, как начнется наш суд, посадить к присяжным шесть человек черных — меня то есть судить, понимаете? — только шесть человек, начальник…

Начальник полиции встал, открыл рот, но Тайри, вскинув руки, подскочил к нему:

— Не надо, начальник! Пожалуйста! Вы же обещали! Дайте только договорю! Если что не так, поправите. Я вас послушаю, а как же иначе… — Полный страсти голос сорвался, Тайри подошел к столу и отхлебнул виски. — Сроду в этом городе не бывало черных присяжных. Что, я не знаю? Знаю, начальник. И не собираюсь я проповедовать, чтобы черные мешались с белыми. Я — что? Мне лишь бы шкуру свою спасти… А какого черного ни посади к присяжным — хоть в городе возьмите, хоть во всей округе, — этот черный меня спасет и вас! Посадите к присяжным шесть черных — и вот оно, наше спасение! Не родился еще тот черный, чтобы у него хватило дурости признать меня виновным — тем более что дурня к присяжным и не посадят. Вдумайтесь только, начальник. Ясно вам, о чем речь?

Начальник полиции со вздохом опустился на стул.

— Ну и ну, — глядя в сторону, заметил он. — Не думал я, Тайри, что когда-нибудь услышу от тебя такие слова. — Он бросил на черного удивленный взгляд и внушительно продолжал: — О чем речь, я знаю, но это же просто невозможно, черт возьми. Никогда этому не бывать. Дичь ты порешь несусветную…

— Один бы только единственный раз, — бесцветным голосом умолял Тайри. — Один разочек, для меня.

— Хм-м, — задумчиво проворчал начальник полиции. — В суде царь и бог — судья Мун, а он куклуксклановец. Он черных на дух не переносит. Это тебе не я. Ему даже черную мантию в суде надевать противно. Ему только заикнись, что ты тут надумал, дурья голова, так, пожалуй, пулей вылетишь из города. Понимать-то я тебя понимаю, да ничего путного выйти из этого в наших местах не может. Так что забудь об этом.

— Один разок, может, и вышло бы, — прорыдал Тайри. — И тогда я свободен. Да и вам было б не о чем беспокоиться… — Он понимающе округлил полные слез глаза. — А после, начальник, все опять пошло бы по-старому, и были бы присяжные опять белехоньки, а? Одно одолжение, больше я ничего не прошу у моих добрых белых друзей — особое одолжение, личное. А равенство — это совсем другая песня…

— Знаешь что, только не делай из меня дурака, — с неожиданным бешенством взревел начальник полиции. — Где они сидеть будут, твои ниггеры, — небось на той же скамье, что и белые? А это и есть равенство!

— Так ведь судья мог бы объявить, что это особый случай, один такой, вроде как Пасха или День благодарения…

— Умом ты тронулся, ниггер. — Начальник полиции с отвращением сплюнул.

— Или можно доску приделать к скамье присяжных, и будут белые с черными сидеть поврозь, как в автобусах и трамваях, к примеру, — всхлипывая, пошел на уступку Тайри.

— Э, Тайри, что ты такое лопочешь, прямо как младенец…

— Каждый день я хороню покойников на черном кладбище, а за стеной, тут же, под боком, хоронят белых. — Тайри пытался подать свою мысль как нечто обыденное и привычное.

Рыбий Пуп слушал, и все сильней его охватывало отчаяние. В душе он не мог не согласиться с начальником полиции, что просьба Тайри — ребячество, Тайри и впрямь обращался к белому, как обращается к родителям ребенок. Даже если б отец добился своего, эта победа обернулась бы для него поражением.

— Чушь несусветная, Тайри, — сказал начальник полиции. Он покосился на застывшее лицо доктора Бруса. — От дока слышать бы такие бредни — еще куда ни шло, но от тебя…

На короткий миг Тайри окаменел в молчании, потом одним упругим прыжком очутился рядом с белым и, цепляясь за его ноги, сполз на пол.

— Конец мне! — вскричал он. — Двадцать годов я был вам другом, а вы отвернулись от меня!

— Пусти, Тайри! — с изумлением, но беззлобно сказал начальник полиции.

— Я был вам верным другом, что — нет? Не можете вы допустить, чтобы меня сгноили в тюрьме…

— Проклятье, да что я могу поделать? — крикнул начальник полиции чернокожему, который скорчился у его ног. — Опомнись, вреда наделаешь и себе, и мне!

— Пускай подсадят к присяжным черных, начальник, скажите им. Один только раз, для меня, для бедного старого Тайри… — Широко открыв глаза, он запрокинул к белому потное лицо. — Грех будет вам позволить, чтобы со мной так обошлись, — произнес он чуть ли не с достоинством. И тотчас, словно убоявшись, испустил протяжное стенание, совсем как женщина, когда она молит мужа, чтоб не бросал ее с малыми детьми.

— Да отвяжись ты, Христа ради! — загремел начальник полиции. — Что это ты вытворяешь? — Он стряхнул с себя цепкие руки Тайри, шагнул на середину комнаты и стал, дико озираясь, как будто опутанный кольцами невидимого удава.

Внезапно Рыбий Пуп заметил, как холодно, трезво следят за смятенным лицом белого красные, заплаканные глаза Тайри.

— Будь оно все трижды неладно! — Начальник полиции грохнул кулаками по столу так, что, ударясь о бутылку виски, звякнули стаканы.

Рыбий Пуп был потрясен. И это — его отец? Не может быть. А между тем это так… Значит, есть два Тайри: один — полный смертельной решимости постоять за себя, хотя и неспособный претворить эту решимость в действие; и другой Тайри — лицедей и притворщик, Тайри, который молил и плакал и был орудием в руках того, первого. Черный пустил в ход стоны и жалобы, чтобы поймать на этот крючок белого, и белый расчувствовался. Интересно знать, что так тронуло начальника полиции. Почему он не остался равнодушным к призыву, облеченному в такую диковинную форму? Рыбий Пуп глотнул и беспокойно задвигался на стуле, оробев при виде столь бурного кипения страстей. Тайри пробудил в сердце белого сострадание — да только какое и глубоко ли оно? Начальник полиции так же виноват, как виноваты Тайри с доктором Брусом — ведь он брал от них взятки. Но в эту минуту все тайные расчеты и контррасчеты были забыты. Раб собрался с духом и вышел померяться силами с господином. В ужасном взгляде белого было поровну ненависти и сострадания — не понять, что сейчас случится: то ли начальник полиции выхватит пистолет и выстрелит в Тайри, то ли обнимет его.

— По-другому нельзя, начальник! Нельзя вам меня не спасти! — рыдал Тайри, медленно приближаясь и покачивая головой.

Остановись, готов был крикнуть ему Рыбий Пуп. А между тем он понимал, что у Тайри нет другого способа бороться, защитить себя.

— Папа, — не сдержался он, глотая слезы стыда.

— ПРОПАДИ ТЫ ПРОПАДОМ, ТАЙРИ! — выкрикнул начальник полиции, и был то, как ни поразительно, вопль о пощаде.

— Пожалейте меня, начальник, — молил Тайри, чувствуя, что добился маленького перевеса, и стремясь его закрепить. — Если меня должны посадить, вы уж лучше убейте меня! Стреляйте, какая разница!

Начальник полиции густо побагровел. Он поднял сжатые кулаки и яростно забарабанил по столу, выдавливая сквозь зубы:

— Эх, провались оно все к чертям на этом свете! Все к чертовой матери, все!

Теперь Тайри рассчитывал каждый свой ход; свесив голову, он исподлобья наблюдал за растроганным, взволнованным белым — так кот следит за бестолковой возней мышонка, загнанного в угол. Начальник полиции обернулся, ни на кого и ни на что не глядя. Рыбий Пуп знал, что Тайри в эту минуту взвешивает, стоит ли нажать еще или хватит; на этот раз он промолчал, только шмыгнул носом. Начальник полиции вперевалку подошел к стулу и грузно сел.

— Пес его ведает, Тайри, — сказал он тоскливо. — Попробую скажу им. — Он предостерегающе выпрямился. — Да только не пойдут они на такое, ни в жизнь не пойдут!

— Ради меня, начальник, — зажурчал Тайри. — Очень вас прошу…

Понимая, что совершается нечто непристойное, Рыбий Пуп увидел, как у Тайри судорожно поднялась и опустилась грудь.

— Тайри, я слово в слово передам судье Муну, что ты сказал. Спрошу, нельзя ли сделать в этом случае исключение. Исключение лично для тебя… Потому что ты — малый что надо, хоть и ниггер.

— Вот спасибочки, начальник. — Тайри шумно выдохнул, раздувая ноздри.

— Так полагаешь, черные на скамье присяжных тебя признают невиновным? — спросил начальник полиции, подняв брови.

— Передушу, коли не признают, — со слезой в голосе пригрозил Тайри.

— Ну, значит, так, — вздохнул начальник полиции. — Теперь жди вестей.

В сопровождении Тайри он вышел. Вернувшись в комнату, Тайри бессильно рухнул на стул.

— Все, док, — прошептал он. — Весь выложился.

— Что правда, то правда, — с огромным уважением подтвердил доктор Брус. — Оттого, Тайри, я и хотел, чтоб вы были со мной.

— Уметь надо обращаться с этими белыми, чтоб им пусто было, — проворчал Тайри. — Фу ты, просто мочи нет. Весь как избитый.

— А я из-за вас натерпелся страху, — сказал врач. — Подумал было, что вы и в самом деле припрятали погашенные чеки.

Тайри взглянул на него с сожалением и презрительно фыркнул.

— Док, я белого человека наизусть выучил. Этот единственный чек я оставил в сейфе нарочно. Если б там не нашлось ничего, вот тогда начальник точно знал бы, что я ему вру. А так он думает, я просто позабыл про один чек… И конечное дело, воображает, будто ему ничего не грозит. — Растопырив локти, Тайри резким движением поддернул штаны и зычным, мужественным баском прибавил: — А у меня, док, на него, на поганца, столько припрятано, что и за десять лет не отсидишь!

Минут через пять они стояли бок о бок на парадном крыльце. Яркое солнце нещадно светило на их запавшие щеки, ввалившиеся глаза. Справа показался грузовик, на его кузове было выведено: ФИРМА ПОХОРОННЫХ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ «ЗОЛОТАЯ ДОЛИНА». Он, громыхая, подъехал к дому и скрылся за его углом.

— Гробы привезли, — хрипло сказал доктор Брус, отирая потное лицо.

— Где-то мы будем завтра в это время, — вздохнул врач. — Хорошо, если не в тюрьме.

— Да уж, — рассеянно отозвался Тайри. — Ну, док, покуда.

Доктор Брус сел в машину.

— До завтра, Тайри. Счастливо, Пуп, — бросил он, отъезжая.

— До свидания, — крикнул ему вслед Рыбий Пуп. — Едем, пап. Ты устал. Давай я тебя отвезу на своей колымаге.

— Нет, сынок, — покачал головой Тайри. — Поедем на моей машине. У тебя в кабриолете сидишь точно на юру. Мне так надо ехать, чтоб пистолет держать на коленях.

XXVI

Дома их со слезами встретила Эмма, долго упрашивала поесть, но им, обессиленным всем, что пришлось пережить, кусок не лез в горло. Тайри, не обращая внимания на ее расспросы, что стряслось, растянулся на диване в гостиной и молча уставился в потолок. Рыбий Пуп слонялся по комнатам, всякий раз возвращаясь к отцу, курил одну сигарету за другой и удрученно размышлял, чем бы помочь. Он знал, что придает уверенность начальнику полиции: из страха навлечь на себя возмездие белых Тайри не выдаст своих сообщников из полиции. Но с какой стати начальнику полиции ходить себе с легкой душой, а Тайри — брести в одиночку, сгибаясь под бременем страха? Даже среди мошенников, видно, проходит четкая граница меж черным и белым… Во всяком решении, какое бы у него ни наметилось, Рыбий Пуп поневоле исходил из того, что судьбою черных распоряжаются белые. Он не раз рисовал себе в воображении, как будет геройски сражаться на поле расовой брани, но ни одна картина расовых битв не представлялась ему похожей на эту. Мечты неизменно сводили его в поединке с живым и осязаемым врагом, но сейчас облик неприятеля не имел четких очертаний, выходило, что враг не только белый, но и чернокожий; враг был везде и нигде, рядом и в тебе самом, а с ним — его союзники: исстари заведенный обычай, привычный жизненный уклад, общепринятый взгляд на вещи. В остром приступе сострадания начальник полиции способен был поцеловать Тайри, но с равной легкостью мог и убить его. Рыбий Пуп понимал теперь, что, если б не пожар, ему никогда не открылось бы подлинное отношение полицейского начальника к его отцу. Белые жили бок о бок с черными, делили с ними земные блага, работали с ними вместе и все же не считали себя обязанными признавать в них людей.

— Пап, я чего хочу спросить?

— Что, сынок?

— Начальник этот… Он добрый? Помогал он тебе когда-нибудь?

— Белые швыряют нам объедки, Пуп, — вот это у них и называется доброта, — сказал Тайри, глядя на сына со слабой и оттого тем более горькой усмешкой.

— Он ведь тебе вроде друг, этот начальник. Скажи, будь ты белый, разве он не старался бы избавить тебя от тюрьмы?

— Ха, — хмыкнул Тайри. — Белые думают, что тюрьмы как раз и построены для таких, как мы.

С виноватым чувством Рыбий Пуп вспомнил, как предложил принести в жертву Брюхана, чтобы тот сел в тюрьму вместо Тайри. Он был готов поступить с одним из своих не лучше, чем поступали с ними белые. Любопытно, что должен был подумать при этом начальник полиции?

— Стало быть, начальник смотрит на нас точно так же, как на простых черных, вроде Брюхана? — спросил Рыбий Пуп.

— Да нету для белых простых ниггеров и непростых, — устало процедил Тайри. — Все мы для них одинаковые. Они тебя только тогда отличают, когда из тебя можно что-то вытянуть.

Сейчас Тайри говорил ему правду — слишком ясно чувствовалось, что в его словах заключена жестокая логика жизни. Рыбий Пуп томился желанием помочь, и в своем нетерпении был готов ухватиться за любую возможность, даже если все в его душе восставало против нее.

— А нельзя найти способ им услужить, а они за то нам помогут?

— Почему нельзя? — сказал Тайри, поднося к губам бутылку виски. — Мы с доком сядем за решетку. Чем не способ им услужить. Тогда, по крайности, смогут больше не опасаться, что еще где-нибудь сгорит танцзал.

Рыбий Пуп вздохнул в угрюмом раздумье. Он устал; сидя в кресле, он задремал, изредка вздрагивая во сне…

К вечеру зашли попрощаться Зик и Тони, оба ночным поездом уезжали служить в армию. Друзья держались скованно, слова не шли у них с языка — у всех трех пожар унес дорогих им людей.

— Черт, и почему только мне с вами нельзя, — сказал Рыбий Пуп.

— Хорошо, что я уезжаю, — признался Зик. — Невмоготу здесь торчать после этого пожара.

— И мне, — сказал Тони.

— Писем от вас, голубчиков, небось век не дождешься, — укоризненно сказал Рыбий Пуп.

— Это ты зря, брат. Мы будем писать, — обещал Тони.

— Мы старых дружков не бросаем, — подтвердил Зик.

— А вас куда погонят, как пройдете подготовку? — спросил Рыбий Пуп.

— Кто его знает. Возможно, в Германию. Или, может, во Францию, — сказал Тони.

— Неровен час, и Париж навестим, — высказал предположение Зик.

— Болтают — невредный городишко, — вздохнул Рыбий Пуп.

— Я слыхал, в Париже вино горчит, зато женщины — одна сласть, — улыбнулся Зик.

— И цветных там, говорят, никто не трогает, — сказал Тони.

— Ты скажешь! Да такого места не найдешь в целом свете, — с хмурой усмешкой проворчал Рыбий Пуп.

— В Париже, рассказывают, белые с черными запросто гуляют вместе по улице, — подхватил Тони с боязливой надеждой.

— Увижу своими глазами — тогда поверю, — сказал Зик. Он тронул пальцами край стула. — На всякий случай постучим по дереву.

Вскоре Зик и Тони ушли, им пора было на вокзал, а Рыбий Пуп после их ухода почувствовал себя вдвойне покинутым. Он опять пошел к Тайри и увидел, что отец открывает непочатую бутылку виски.

— А не хватит, папа?

— Я свою меру знаю, сынок.

Из конторы позвонил Джим доложить, как подвигаются дела в школьном спортзале, спросить совета. Эмма бесшумно, как призрак, кружила по дому, то и дело проходя мимо двери в гостиную, проверить, в каком настроении ее муж и сын, но не осмеливаясь узнать подробней, что случилось. В семь часов она робко предложила, что принесет им поесть. Тайри согласился. Сидя на диване, отец и сын ели, поставив на колени тарелки с едой, молча жевали, глотали, не разбирая вкуса. Очистив тарелку, Тайри еще раз приложился к бутылке.

— Ты что, сынок, не идешь спать?

— Неохота. Я лучше побуду с тобой.

— Ах ты, миляга. — Тайри потрепал сына по плечу. — Ничего, не бойся. Все обойдется. Я еще и не такое видывал.

В десять часов они услышали, как у ворот остановилась машина, опять тронулась с места и подъехала к дому.

— Поди глянь, кто там, Пуп, — велел Тайри. Приподнявшись, он достал из-под диванной подушки пистолет и сунул в карман.

Рыбий Пуп подскочил к окну и выглянул наружу.

— Чей-то «бьюик», папа, — зашептал он. — Здоровенный. С черным шофером. Сзади сидит белый, видно важная птица… Вот вылез, идет к дверям.

Тайри встал и натянул пиджак. Заливисто затрезвонил звонок. По коридору торопливыми шагами прошла Эмма.

— Погоди, пускай Пуп откроет, — остановил ее Тайри.

Эмма, тревожно блеснув глазами, скрылась к себе в комнату. Рыбий Пуп открыл дверь — перед ним стоял высокого роста дородный белый мужчина, одетый в черное.

— Тайри дома?

— Простите, сэр, а кто спрашивает?

— Мэр Уэйкфилд, — сказал мужчина.

— Батюшки, да никак это мой старый друг мистер мэр! — раздался громкий, радостный и фальшивый голос Тайри. — Заходите, мистер мэр! Давненько же, сэр, я вас не видел!

— Благодарю. — Озираясь по сторонам, мэр Уэйкфилд прошел в гостиную. — Красиво живешь, Тайри.

— Не жалуюсь, мистер мэр. Для бедного человека и так сойдет. — Тайри оскалил зубы в притворной улыбке. — Не желаете промочить горло, сэр?

— Да нет, Тайри. Я к тебе всего на два слова. — Не снимая шляпы, мэр сел и, взглянув туда, где стоял Рыбий Пуп, вопросительно поднял брови.

— Сынок мой, — с гордостью пропел Тайри. — Он же — компаньон и лучший друг. Старею, мистер мэр, да вот, слава Богу, будет кому в назначенный срок заступить на мое место.

— Понятно, — сказал мэр. Он резко повернул голову к Тайри. — А кстати, Тайри, сколько тебе? Мы с тобой, кажется, примерно одного возраста?

— Мне-то, мистер мэр? Хе-хе! Сорок восемь сравнялось в марте, — посмеиваясь непонятно чему, отвечал Тайри.

— С возрастом человеку полагается набираться разума, — заметил мэр.

— Истинная правда, мистер мэр. — Тайри просто сочился деланной веселостью. — Известно, чем старше, тем разумней. — Он глотнул и замолк, выжидая.

Рыбий Пуп настороженно прислушивался: к его отцу приехало в дом самое важное должностное лицо в городе, однако от этой чести стало только еще тревожней.

— Тайри, — начал мэр. — До меня дошли странные слухи.

— Вы про что, мистер мэр? — едва шевеля губами, спросил Тайри, мгновенно застыв в раболепном напряженном полупоклоне.

— Ко мне час тому назад приезжал судья Мун, — сказал мэр, — и весьма расстроенный. Из разговора с начальником полиции он узнал, что ты якобы ратуешь за то, чтобы на скамье присяжных сидели негры…

— Ни в коем случае, сэр! — вскричал Тайри, выпрямляясь. — Бог свидетель, мистер мэр, не было этого! Я, конечно, не собираюсь вам прекословить, сэр, но только я вовсе не это хотел сказать.

— Что же ты, черт подери, в таком случае хотел сказать? — грубо спросил мэр.

— Это ошибка, мистер мэр, меня совсем не так поняли…

— Тайри, — сурово перебил его мэр, — ты что, связан с коммунистами?

Тайри с дурашливым видом поморгал глазами и облизнул сухие губы.

— Что вы, мистер мэр, Господь с вами, — с кротким отчаянием выдохнул он. Он шагнул вперед и, сгорбясь, смиренно заглянул мэру в лицо. — Не знаю я никаких куманистов, мистер мэр. И знать не желаю. А встретил бы куманиста — дух бы из него вышиб, видит Бог. — Тайри осекся и поспешил поправиться: — Если б, конечно, он не был белый… На белого у меня никогда не поднимется рука…

— Вот это другой разговор, — сказал мэр. — Похвально, когда от черного слышишь такие речи.

— Нет, уж вы будьте покойны, мистер мэр, — проникновенно обнадежил белого Тайри. — Я не из тех, кто мешается в политику. Мистер мэр. — Тайри заискивающе понизил голос. — Я безвинно попал в беду. А виноват Брюхан — это через него столько народу сгорело в «Пуще», это он получал предупреждения из пожарной охраны, да сам читать-то не умел. Ему было невдомек, о чем написано в этих предупреждениях. Вот он и выбрасывал их, а док их даже в глаза не видел…

— И что же? — холодно спросил мэр.

— А теперь большое жюри будет требовать, чтобы нас с доком судили за убийство…

— Естественно! Вы допустили халатность! — Четко и сухо, как удары хлыста, прозвучали слова мэра.

— Но я же не повинен ни в каком убийстве, — жалобно всхлипнул Тайри.

— Ты ведь тоже владелец этого танцзала, так?

— Нет, сэр, я не владелец. Владелец док…

— А ты давал деньги; ты получал половину барышей.

— Но не я заправлял «Пущей», — со слезами на глазах вскричал Тайри. — Тут я ни при чем!

— Разве не от вас с этим лекарем Брюхан получал распоряжения? — спросил мэр.

Тайри молчал.

— Отвечай мне!

— От нас, сэр, — простонал Тайри.

— Что же ты ноешь, в таком случае?

Без всякого перехода, точно на плохо смонтированной кинопленке, Тайри преобразился. Он поднял голову и прикрыл глаза.

— Большое жюри признает меня виновным, в чем я не виноват! — всхрапнув от отчаяния, Тайри неожиданно пустил петуха наподобие горестной тирольской трели. — Почему я и помянул в разговоре с начальником, что, дескать, нельзя ли кого из наших тоже посадить в присяжные. Нет, я не куманист, мистер мэр, и не о равных правах я толкую. Вы знаете, — мы, черные, всем довольны… И нету у этих куманистов врага лютей меня. Я просто что сказал начальнику — мол, если бы раз, ОДИН только раз, и только на одном этом суде шесть присяжных были бы черные — тогда бы я мог добиться справедливости…

— С ума ты сошел, ниггер, — коротко сказал мэр. Он пристально посмотрел на Тайри и с пренебрежительной усмешкой прибавил: — И как же ты предполагал добиться, чтобы шесть черных присяжных высказались в твою пользу?

— Они, мистер мэр, просто не стали бы высказываться против, — убитым голосом ответил Тайри.

— Хочешь понасажать в наши суды ниггеров, чтобы они решали дела в пользу ниггеров?

— Если ниггеры решат дело в мою пользу, это будет по справедливости, — всхлипнул Тайри. — Мистер мэр, не судите меня таким судом, как своих. Я черный! А вам известно, что значит быть черным у нас на Юге. Я не жалуюсь, но мне нужна помощь… Скажите, сэр, Христа ради, что мне делать?

— Продай имущество и подготовь себе защиту. Тебе грозят большие неприятности, Тайри. А этот вздор о том, что на скамье присяжных могут сидеть черные, ты выкинь из головы, в нашем штате такому не бывать. Можешь передать то же самое своему черному лекарю.

Тайри нагнулся и положил лоб на ручку дивана.

— Мм-м, — промычал он с бессловесной мольбой.

— Перестань хныкать, — оборвал его мэр, — и будь готов ответить за то, что натворил. Тебе еще предъявят иск родные покойных. Ты об этом задумывался?

— Никто бы ничего не предъявлял, если б меня оправдали, — рыдал Тайри. — Откудова у меня такие деньги…

— У тебя-то? Да ты первый богач в Черном городе, — скривясь, сказал мэр. — А как ты им стал — одному Богу известно. Много у тебя денег, Тайри?

Зажмурясь, раскачиваясь всем телом, Тайри ничего не отвечал. Рыбий Пуп знал, что Тайри играет, но эта игра была до того похожа на правду, что его обожгло стыдом.

— Ну что ты, будет! — мягко воскликнул мэр.

— Я вам служил верой и правдой! Все исполнял, о чем ни попросите! В Библии что сказано? «Вот ты убиваешь меня; но я тебе буду верить!» А как мне понадобились друзья, так мои белые от меня отвернулись, — закрыв глаза, причитал Тайри.

Мэр встал и долго молча смотрел, как рыдает чернокожий. Потом покосился на дверь, словно собравшись уходить, но вместо этого снова сел. Повел плечами, вздохнул.

— Я подумаю, что можно сделать, Тайри, — сказал он медленно. И, словно бы обращаясь к самому себе, продолжал: — Что ты будешь делать с этими ниггерами?.. Но вот что, Тайри. Ты эту ересь забудь насчет черных присяжных!

— Да я раньше в жизни про такое не заводил речи. — Тайри встал, размазывая по лицу пот и слезы. — Только вы уж спасите меня, мистер мэр…

— Тебя отпустят под залог. Придешь ко мне, скажешь, какими ты располагаешь средствами, и посоветуемся, как расхлебать эту кашу, — с улыбкой сказал мэр.

— Хорошо, сэр. Спасибо, — не поднимая глаз, пролопотал Тайри.

— Ну, мне пора. Приводи-ка в порядок свои дела.

— Спасибочки, сэр. — Тайри удрученно вздохнул. — Пуп, поди проводи мистера мэра… Будьте здоровы, мистер мэр.

— До свидания, Тайри.

Рыбий Пуп выпустил мэра через парадную дверь и смотрел, как он садится в машину. Черный шофер распахнул перед мэром дверцу. Когда они отъехали, Рыбий Пуп вернулся в гостиную и с удивлением увидел, что Тайри надевает шляпу.

— Ты куда, папа?

— Слушай, Пуп. — В воспаленных глазах Тайри полыхала злоба. — Не нравится мне, как тут разговаривал этот сукин сын. Теперь все ясно. Зависть их гложет, вот что. Удумали раздавить меня. Надо повидаться с доком. Эти белые рассчитывают, что я не пойду против них. А я пойду, я так буду драться, что им небо покажется с овчинку, видит Бог! Когда тебя спрашивают, сколько у тебя денег, это значит, тебя метят обобрать дочиста, все отнять до последнего гроша. А этого я не допущу. Я скорей подохну!

— Тише, — остановил его Рыбий Пуп. — Мама услышит.

— Пошли, — сказал Тайри, направляясь к двери.

— Тайри, — послышался скорбный голос Эммы. — Что творится, скажи мне?

— После, Эмма. Ложись спать, — сказал Тайри, увлекая за собою сына.

Через минуту они уже сидели в машине.

Заурчал мотор, и Тайри вырулил на улицу, прерывисто бормоча в отчаянии:

— Я их скорей передушу всех, чем лишиться денег… Перестреляю как бешеных собак!

XXVII

— Что же мы будем делать, папа?

— Перво-наперво, Пуп, надо забрать у Глории погашенные чеки, — твердо сказал сквозь зубы Тайри. — Придется пустить их в ход. И — сейчас, потом будет поздно. Уж если будут судить меня, то и начальник этот, сволочь, тоже не минует скамьи подсудимых!

Рыбий Пуп ощутил, как у него на миг занялось дыхание. Итак, Тайри отважился выступить против тех, кому в городе принадлежит власть, надеясь, что после такого удара тяжесть вины с ним разделят другие. Что предпримет в ответ на это начальник полиции? Конечно же, он не остановится ни перед чем, ведь его честь и служебное положение окажутся под угрозой. Рыбий Пуп со вздохом подумал, как все шатко и ненадежно в жизни его народа. Сейчас им остается только одно: драться. Такова простая истина. Тайри мог бы тянуть время, а пока продать имущество и уехать. Уехать — куда? На Север? Нет. Его ничего не стоит вернуть… Или, может быть, в чужую страну, где люди говорят на другом языке, не то едят, не так живут? Рыбий Пуп не представлял себе, что это за мир, этот мир лежал за пределами его воображения.

— Пап, а ты подумал, стоит ли?

— А ты сам подумал, охота тебе голодать и жить в нужде? — парировал Тайри. — А ведь к этому все и сводится. Либо драться и победить, либо сидеть сложа руки и проиграть. Причем ты проиграешь тоже. Если сидеть и ждать, меня обдерут как липку. Что ж, значит — вся жизнь побоку; значит — пожалте, забирайте все, что добыто? Прожил жизнь и остался ни с чем? Нагим и черным я привел тебя в этот мир, и я не брошу тебя в нем нагим и черным, голодным, обиженным, одиноким. Это не по совести. Ты видишь, как я лью слезы и клянчу, — что ж, это тоже прием в драке. А когда этим приемом ничего не добиться, тогда надо применить другой.

— Я понимаю, папа, ты только не хвати через край.

— Раз надо, значит, ты делаешь, что надо, — сказал Тайри. — Если ты человек.

Доехав до дома Глории, они стали.

— Возьми у Глории тот пакет, — приказал Тайри, — спрячь в карман и возвращайся сюда. Если вдруг нагрянут из полиции, я уеду, а ты тогда отнеси пакет назад, скажешь Глории, пусть спрячет обратно. Понял?

— Ясно, пап.

— И пускай Глория тебя не провожает сюда.

— Ладно.

Ему открыла Глория в купальном халате. Услышав, что ему надо, она на мгновение словно лишилась речи и способности двигаться. Потом сказала:

— Я хочу поговорить с Тайри.

— Он сюда не зайдет, и вам не велел выходить.

— Но это слишком рискованно! — вскричала она.

— Глория, он ждет в машине. Мы спешим.

— Я должна ему сказать…

— Папа не станет с вами разговаривать!

— Христа ради, Пуп, не давай ему делать глупости. Раз ему понадобились чеки, значит, он потерял голову. Я знаю Тайри. Но Господи Боже мой, разве полицию одолеешь! Его убьют!

— Слушайте, папа знает, что делает.

Закусив губу, Глория закрыла глаза.

— Нельзя так поступать, нельзя, — повторила она.

— Папа ждет, Глория, — сказал он напряженно.

— Что ж, пусть, — безнадежно махнув рукой, сдалась она. — Подожди здесь.

Она выбежала из комнаты. Он стоял, глядя на постель, еще хранящую очертания ее тела, потом перевел взгляд на туалетный столик — румяна, пудра, губная помада, духи. Какой порядок! Какая спокойная, размеренная жизнь, в сравнении с неистовым кипением, в котором проходила жизнь Тайри!

Вернулась Глория с круглыми от ужаса глазами, прижимая пакет к груди, точно не в силах с ним расстаться. Она опустилась на кровать, неподвижно глядя в одну точку.

— Ох, не надо бы отдавать, — жалобно проговорила она, смаргивая слезы.

— Ничего, давайте сюда, — скомандовал он.

Резким безотчетным движением Глория скорчилась над пакетом. Прошла долгая минута. Она выпрямилась и с плачем подала ему пачку чеков.

— Ничего с папой не случится, — попытался он утешить ее.

— А что вообще происходит? — спросила она тонким голосом.

— Как бы не пришлось папе сесть в тюрьму, — сказал Рыбий Пуп. — Если сейчас не помешать, большое жюри передаст дело в суд.

— Пусть Тайри ничего не предпринимает, скажи ему, — яростно прошептала она. — Все равно ничего не добьется. Ему надо уезжать!

— Но нельзя же сдаваться без боя…

— Да не одолеть ему белых, — рыдала она. — У них оружие, закон, суд — все на их стороне!

Здравый ум этой женщины, ее белая кожа, безукоризненно правильная речь наделяли ее в его глазах теми же сверхъестественными свойствами, тем же изощренным коварством, какими обладали представители мира белых, и Рыбий Пуп начал поневоле поддаваться ее доводам. Может быть, Тайри действительно следует не сопротивляться, а бежать…

— Пуп, скажи Тайри, что драться бесполезно, — умоляюще настаивала она.

— Но его же посадят, да еще и деньги все отберут…

— Пусть берут! — исступленно выкрикнула она.

— Ладно, Глория… Он ждет…

Рыбий Пуп торопливо вышел — после этого разговора на душе у него стало еще тяжелей. Он влез в машину и опустился на сиденье рядом с отцом.

— Ты что так долго? — спросил Тайри.

— Да она там совсем расстроилась. Не хотела отдавать.

— Ага. Я так и думал. — Тайри вздохнул и включил зажигание. — Женщины такого не понимают.

Он вел машину по темным, притихшим улицам, держа на баранке левую руку, сжимая правой рукой пистолет — время от времени, когда надо было переключать передачу, он клал его на колени. За квартал до того места, где жил доктор Брус, они остановились. Тайри вышел из машины, внимательно посмотрел направо, потом налево.

— Идем, Пуп.

Они зашагали к дому и, обогнув его, подошли к заднему крыльцу.

— Еще увидит кто из белых, что я у дока, — проворчал Тайри, — а это ни к чему. Сообразят, сучьи дети, что у нас тут сговор. — Он легонько побарабанил по оконному стеклу. — Откройте, док! Скорей! Это Тайри!

Через минуту доктор Брус открыл дверь.

— Что случилось?

— Есть разговор, док.

— Заходите, Тайри, — сказал доктор Брус. — Только для начала я вас кое с кем познакомлю. Тут у меня один газетчик…

— Черт, нам еще только репортеров не хватало, — досадливо крякнул Тайри. — Белый или ниггер?

— Из наших… С Севера приехал, — объяснил доктор Брус. — Он уже написал о нас статью.

— И что в ней говорится?

— Пишет, что мы нарушали противопожарные правила…

— Тьфу ты, елки зеленые! Нас уже, рады стараться, до суда осудили! — взорвался Тайри.

— Вот и надо объяснить ему, как обстоит на самом деле, — сказал доктор Брус. — Он излагает факты, как ему их преподнесли в муниципалитете.

— Не лежит у меня душа к газетчикам, — ворчал Тайри, проходя вслед за доктором Брусом в приемную.

Высокий сухопарый человек с темной кожей, держа в руке карандаш и листы бумаги, поднялся им навстречу.

— Очень приятно. Симпсон, — сказал он. — А вы, по-видимому, мистер Таккер?

— Он самый. Так что это вы там помещаете про нас в газетах? И между прочим, от какой вы газеты? — воинственно начал Тайри.

— «Чикаго гардиан», — сказал Симпсон. — Не более как изложение фактов…

— Любой факт, какой ни напечатай, будет работать против меня, — объявил Тайри. — Напечатайте про меня правду — и завтра к утру меня не будет в живых.

— Тайри, давайте будем считаться с действительностью, — сказал доктор Брус. — Сообщение о пожаре уже обошло всю страну.

— А, черт. — Тайри поморщился. — И с какой вас радости понесло в муниципалитет выдаивать белых? Чего сразу к нам не пришли? Вам все одно не доказать, что пожар начался по нашей вине. Мы, что ли, отвечаем, если этот Брюхан не умел читать…

— Я вас не обвиняю, мистер Таккер, — сказал Симпсон. — Я хочу знать, как было на самом деле.

Рыбий Пуп разглядывал черного из Чикаго, отмечая про себя, как он свободно держится — независимо, с достоинством.

— Сколько вреда от вас, писак, — брюзжал Тайри. — Я бы лично тысячу долларов не пожалел, чтобы эта статья не попала в газеты…

— Я как раз пишу еще одну, — рассмеялся Симпсон. — Хотите, уступлю ее вам за тысячу долларов, мистер Таккер?

— Ишь какой хитрый! — Тайри тоже рассмеялся. — Не по нутру мне никакая писанина, а уж в особенности — если про меня… Ну а насчет этой заварухи с пожаром, в ней много такого, чего простым глазом не увидишь…

— А именно?

— Эх, друг, да разве я могу рассказать, что знаю, — вздохнул Тайри. — Живешь тут с этой белой сволочью, как в мышеловке.

— Если позволите, я попытаюсь разъяснить вам, Симпсон, в каком мы положении, — сказал доктор Брус. — Мы здесь все черные, верно? Будем же говорить начистоту.

— Ценю вашу искренность, — сказал Симпсон.

— Я — врач, — начал доктор Брус. — Я лечу черных больных. Денег у этих людей мало. Я не могу заработать себе на жизнь врачебной практикой. Большинство пациентов лечится у меня почти даром. Вот почему так много черных специалистов стремятся найти себе побочный доход. Такой побочный доход, позволяющий нам сводить концы с концами, приносит обычно какое-нибудь коммерческое заведение. Точно так же обстоит дело с Тайри… Прошу вас понять, какие побуждения толкают нас на то, чтобы, скажем, содержать танцзал — это важно…

— Картина вполне обычная, — сказал Симпсон. Он повернулся к Тайри. — Мистер Таккер, если верить слухам, вы требуете, чтобы наших людей вводили в состав присяжных заседателей на суде…

— Тут, Симпсон, такое дело, — протянул Тайри. — В наших местах ниггерам не бывать присяжными. Во всяком случае — в настоящее время. У белых все карты подтасованы против нас, и я для того лишь упомянул про присяжных, чтоб показать, что нам это известно. Можете это напечатать в вашей газете, только не ссылайтесь на меня. А то я на вас в суд подам за клевету.

По комнате пробежал нервный смешок.

— Ну что ж, пожалуй, все, — сказал, вставая, Симпсон. — Постараюсь сделать, что могу.

Доктор Брус пошел проводить Симпсона; Тайри, насупясь, расхаживал из угла в угол. С каждым новым событием в нем все сильней нарастало возбуждение. Рыбий Пуп боялся, что еще немного, и отец окончательно утратит над собой власть. Вернулся доктор Брус.

— Док, ко мне сегодня заезжал мэр, — сказал Тайри.

— Боже великий! Этому что понадобилось?

— Для меня теперь, док, вся раскладка ясна. Нас собрались обобрать дочиста, скрутили нас быстренько и теперь, пока не выжмут досуха, не отпустят.

— Этого я и боялся, — угрюмо сказал доктор Брус.

— Мэр говорил, чтобы я продавал имущество. И вам то же велел передать.

— Как нам быть, Тайри? — спросил врач. — Мне поздновато начинать сначала.

— А я и не собираюсь начинать сначала, — зловеще отозвался Тайри. — Если меня задумали потопить — я их тоже утяну за собой, видит Бог.

— Каким образом?

Тайри швырнул на диван пачку погашенных чеков.

— Док, я все раскрою, как есть.

Доктор Брус судорожно глотнул. Сделав несколько бесцельных шагов по комнате, он сел.

— Полагаете — стоит, Тайри? — спокойно спросил он.

— Как отдадут под суд, трепыхаться будет поздно, — рассудительно сказал Тайри.

— Это верно, — со вздохом согласился доктор Брус.

— Сейчас остается только поднять такой шум, чтоб чертям стало тошно, иначе их не остановишь!

— Да, но как? Кто возьмет эти чеки и согласится пустить их в ход? Ведь если б начальник полиции хотя бы заподозрил, что вам такое придет в голову, он убил бы вас как…

— Об этом я и пришел говорить, — сказал Тайри.

Доктор Брус взял пачку погашенных чеков, развязал и принялся перебирать, вытаскивая наудачу то один, то другой, потом опять связал их и бросил на диван.

— Тут речь пойдет о жизни или смерти, Тайри, — сказал он.

— У этого начальника врагов — что собак нерезаных, — напомнил ему Тайри.

— Да, и каждый боится его как огня.

— Вы только скажите, есть в этом городе хоть один такой белый, чтоб не боялся? — спросил Тайри.

— Ну, допустим, — сказал доктор Брус. — Есть такой Макуильямс. Соперник мэра на прошлых выборах. Чистосердечный человек, сторонник преобразований. Только захочет ли он вмешаться? В конце концов, он тоже белый, и тоже из штата Миссисипи. Девяносто процентов за то, что он к нам относится не лучше начальника полиции.

— И все же выбора нет, надо решаться, — отчаянным голосом сказал Тайри.

— В таком случае более подходящего человека, чем Макуильямс, не найти. Ни у кого другого не хватит пороху. — Врач покачал головой. — А что, если Макуильямс возьмет чеки, а после пойдет на сделку с тем же начальником — в каком мы тогда окажемся положении?

— По-вашему, совсем нет надежды, док?

— Очень возможно.

Тайри встал. Лицо у него подергивалось, губы дрожали.

— Если так, черт возьми, мне за это дорого заплатят! — Закричал он не помня себя. — Я их всех за собой утяну! Порешу эту белую пакость к чертям собачьим, а не поддамся! Богом клянусь!

Рыбий Пуп видел, что Тайри дошел до последней точки.

— Папа, — позвал он укоризненно.

Тайри выхватил пистолет и яростно потряс им в воздухе.

— Я не трус! Убью, и рука не дрогнет!

— Тайри! — прикрикнул доктор Брус.

— Я просто так не покорюсь, док, — неистовствовал Тайри. — Я двадцать лет щерил зубы, вкалывал как проклятый, гнул спину, наскребал по крохам, любую обиду глотал, какую человеку и пережить невозможно, — только чтоб чего-то добиться, а теперь отдай это все? Ну нет! Сдохну — не отдам!

— Сядьте, Тайри, — властно сказал доктор Брус. — Успокойтесь. Нате-ка вот, примите… — Он протянул Тайри таблетку и стакан воды. — В таком состоянии ничего толкового из ваших решений не выйдет.

Дико поводя глазами, Тайри проглотил таблетку и вдруг разразился судорожными рыданиями. Доктор Брус похлопал его по плечу.

— Вот так-то лучше. Вам сейчас полезно выпустить пар.

Рыбий Пуп сидел рядом, глядя, как сотрясается от слез тело Тайри, и ненавидел эти слезы, он знал, что плакать сейчас — последнее дело. Глория права, лучше им подобру-поздорову уносить ноги… Господи, как убоги их взгляды, их возможности, их надежды! Почему всякий час, отпущенный им на земле, должен быть горячечно прожит в пределах жизненного пространства, отведенного для них белыми? Он вдруг всеми силами души пожелал оторваться от этой тупой безнадежности, унестись от нее как можно дальше. Но едва только мозг его попытался охватить представление о чем-то ином, как в нем возникла пустота. Рыбий Пуп слыхал, как скитаются средь чужих народов евреи, как странствуют беженцы по белу свету, и только черные зимой и летом, в годину войны и в мирное время остаются на том же месте; приемлют законы, установленные белыми, или же норовят их обойти, но сами никуда не двигаются, разве что от одних белых хозяев к другим. Они привыкли воспринимать своих белых истязателей как неотъемлемую часть вселенной, как воспринимают деревья, реки, горы — или солнце, звезды, Луну… Ну что ж, раз уж их все равно не хватит на то, чтоб бежать, остается хотя бы разить вслепую что-нибудь — неважно что.

— Правда, покажем эти проклятые чеки Макуильямсу, — сказал Рыбий Пуп. — Все же лучше, чем ничего.

— И то верно, — сказал Тайри.

— А что нам еще остается? — сказал доктор Брус.

Теперь Рыбий Пуп совсем испугался: слишком быстро с ним согласились. С отчаяния он предложил им первое, что пришло в голову, и они ухватились за это. Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Любой поступок лучше, чем эта разъедающая душу неуверенность.

— Если отдавать, то лучше побыстрей, прямо сегодня. Пусть у Макуильямса будет время обмозговать это все, — сказал он.

— Я хоть сейчас готов, — сказал Тайри.

Доктор Брус помялся в нерешительности.

— А вы представляете себе, что это значит? Мы переносим сражение во вражеский лагерь…

— Да больше-то, милый человек, сражаться негде, — объявил Тайри.

— Если белые передерутся между собой, может, на нас не так навалятся, — вставил Рыбий Пуп.

Доктор Брус взял телефонную книгу и полистал ее.

— Вот его номер. Хотите, чтоб я позвонил?

— А как мы ему скажем? — спросил Тайри.

— Он, разумеется, слышал о пожаре, — сказал доктор Брус. — Скажу, что в этой связи мы имеем сообщить нечто, представляющее для него как для политической фигуры известный интерес.

Они помолчали. Они ставили на карту все, и им нужна была уверенность, что они ставят на верную карту.

— Интересно бы знать, — с расстановкой сказал Рыбий Пуп, — кто для этого Макуильямса хуже — черные или полицейские начальники, которые берут взятки?

— Пока это одному Богу известно, — сказал доктор Брус. — Придется самим выяснить. Можно предполагать, что пациент болен раком, однако полной уверенности не будет, пока его не разрежешь. Я — за операцию.

Тайри горько усмехнулся.

— Согласен, док. Пропадай все пропадом. Операция — так операция!

XXVIII

Доктор Брус набрал номер. Макуильямс оказался дома и с большим вниманием выслушал полные недомолвок объяснения доктора Бруса. Да, все это определенно представляет для него интерес, он хочет видеть погашенные чеки. Когда он мог бы повидаться с доктором Брусом и Тайри? Сейчас. Прямо сейчас. Хорошо, через полчаса он будет у них. Только говорить об этом никому не нужно. Доктор Брус повесил трубку.

— Сейчас приедет. Похоже, чрезвычайно заинтересовался, а впрочем — как знать.

— Ничего, сообща оно лучше, — решительно сказал Тайри. — Макуильямс — белый, и нам он не друг… Он — за то, чтоб у власти были честные люди, и все такое. Ладно, мы вручим ему это хозяйство и попросим передать большому жюри. А между прочим, я вот так уверен, что начальник от своего улова кое-что отваливал и своему начальству. Стало быть, если судить нас, значит, должны судить и всех остальных прочих, верно я говорю? А этого нам и надо. Не по той причине сгорела «Пуща», что кто-то нарушал пожарные правила, и женщины не потому занимались своим ремеслом, и народу не потому столько погибло. «Пуща» работала с дозволения закона, а закону за то платили. — Он понизил голос. — Конечно, нас это не избавит от тюрьмы, но только пускай и они, заразы белые, сядут со мной на одну скамью и тоже ответят суду. Оправдают их — значит, и я оправдан. Вины на нас поровну.

— Безумие чистой воды, — сказал доктор Брус. — Но другого выхода у нас нет.

Зазвонил телефон. Все трое переглянулись. Доктор Брус взял трубку.

— Доктор Брус у телефона. — Он помолчал, слушая, и бросил быстрый взгляд на Тайри. — Понятно, — промямлил он, блуждая глазами по комнате. — Мы посоветуемся и решим. Если да, мы у вас будем через полчаса. Если через полчаса нас нет, значит, не придем вообще. Все хорошо. — Он повесил трубку.

— Кто звонил? — спросил Тайри.

— Макуильямс. Говорит, что не может приехать. Что будет лучше, если мы сами приедем к нему…

— Никуда я не поеду! — вскричал Тайри. — Как все они, белые, так и этот себя ведет. Подумал получше — и сдрейфил.

— Уверяет, что крайне заинтересован, — сказал доктор Брус, потирая висок. — Что-то я тут не понимаю. — Он с озадаченным видом прикрыл глаза. — Чеки-то ему нужны, как видно. Почему же он не хочет приехать за ними?

— Ловушка, думаете? — спросил Рыбий Пуп.

— Все может быть, — сказал Тайри. — Белые не зовут ниггеров к себе домой. Если уж кто к кому приезжает, то белые — к нам. Я вот у мэра в доме отродясь не бывал, а он у меня — сколько разов.

— Вообще говоря, можно отказаться от этой затеи — или положиться на судьбу и ехать, — подытожил доктор Брус. Он посмотрел на часы. — Спасибо еще ночь на дворе. А то знаете, в каком шикарном районе у Макуильямса дом. Сам начальник полиции живет неподалеку. — Он скривился, оскалив зубы. — А может, и правда, продать все, сжечь эти подлые чеки да махнуть отсюда к чер…

— Некуда бежать, док, — сказал Тайри. — Нас повсюду достанут.

Воцарилась тишина, такая глубокая, что каждому было слышно, как дышат другие. Изредка кто-нибудь беспокойно менял положение, шурша ногами по ковру. Неожиданно на крышу обрушился ливень, и они вскинули головы на резкий стрекот дранки. Доктор Брус закрыл окна, и в тот же миг темноту прочертила молния и по небу от края до края раскатился грохот и, урча, замер вдали. Словно в ответ ему на столе затрещал телефон, и все трое вздрогнули. Доктор Брус взял трубку.

— Доктор Брус слушает.

— …

— Одну минуту, мистер Макуильямс. — Он прикрыл ладонью трубку. — С вами хочет говорить, Тайри.

— Дайте-ка сюда, — сказал Тайри. Он приложил к уху трубку. — Добрый вечер, мистер Макуильямс.

— Я вас жду, — сказал Макуильямс. — Вместе с бумагами.

— Да это самое, мистер Макуильямс… Хе-хе! Мы ведь, знаете, черные, — напомнил Тайри смиренно. — Лучше бы вы к нам приехали.

— Почему, не понимаю?

— Вот и я не понимаю, зачем это вам, чтоб в ваш дом посреди ночи ввалилась орава черных? — грубо спросил Тайри.

— Чего вы боитесь? — спросил Макуильямс. — Я — не боюсь. Приезжайте.

У Тайри открылся рот. Никогда еще с ним так не говорил ни один белый.

— Так вы полагаете, это будет ничего, мистер Макуильямс?

— Приезжайте, Тайри, — плавно лился из трубки голос Макуильямса. — Но должен вас честно предупредить. Я не за вас буду драться, Тайри. Я ведь знаю, какая о вас идет слава. Я буду драться за справедливость в нашем городе. Готовы ли вы довериться мне на таком основании?

Тайри моргнул.

— За кого, сэр, простите, вы будете драться?

— За справедливость, — сказал Макуильямс. — Буду отстаивать правосудие в этом городе.

Тайри раздумывал. Этот белый отстаивает правосудие и не желает драться за него. Он, Тайри — «ослушник», он живет как бы вне закона. Но он — черный, и сейчас правосудие преследует его, пытаясь отнять у него свободу. Так не удастся ли ему то же самое правосудие натравить и на полицейского начальника?

— Думается, надо ехать, — прошептал Тайри доктору Брусу.

— Как скажете, Тайри, — вздохнул доктор Брус.

— Сейчас приедем, мистер Макуильямс, — проговорил Тайри в трубку. — До скорого свиданьица.

Он встал и похлопал себя по карману, в котором лежал пистолет.

— Хочешь тоже поехать, Пуп?

— Я, папа, буду все время при тебе, никуда не уйду, — сказал Рыбий Пуп.

— Выводите машину, док, — обратился Тайри к доктору Брусу. — Мою больно хорошо знает полиция.

Вскоре они уже неслись в машине доктора Бруса по мокрым от дождя ночным улицам. Рыбий Пуп пытался привести в порядок свои мысли. Правильно они сейчас поступают, нет? И тут же с отчетливостью осознал, что в их жизни таких понятий, как «правильно» или «неправильно», не существует. В жизни надо драться — драться, чтобы тебя не убили, не бросили за решетку, не поставили в нестерпимо позорное положение. У Тайри и доктора Бруса есть лишь один выбор. Либо так — либо бежать.

— Вот он, его дом, — показал доктор Брус.

— Машину поставьте тут, — посоветовал Тайри. — Дальше дойдем пешком. — Он помедлил. — С черного хода зайдем, как полагаете?

— Зайдем с парадного, — сказал доктор Брус.

Они подошли к дому и поднялись на каменное крыльцо.

— Уж если войдем, обратно пути не будет, — предупредил врач.

— Чего там, раз надо, значит, надо, — сказал Тайри. — Звони, Пуп.

Рыбий Пуп поднес палец к белой кнопке звонка, но нажать не успел — дверь уже распахнулась.

XXIX

На пороге стоял Макуильямс, и Рыбий Пуп со смутной тревогой ощутил сердечность и прямодушие, которыми веяло от этого человека. Макуильямс был без пиджака, в одной рубахе, высокий, в очках, лет сорока на вид.

— Прошу ко мне в кабинет, — пригласил он, и первым пошел по коридору.

Рыбий Пуп никогда до сих пор не бывал в доме белого и чувствовал себя не в своей тарелке. Он поплелся за Тайри, который шел, не отставая от доктора Бруса. Макуильямс сел за письменный стол.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он.

— Благодарю, — сказал, садясь, доктор Брус.

Рыбий Пуп пристроился подле Тайри на диванчике, сбоку от стола.

— Это Пуп, мистер Макуильямс, мой сын.

Макуильямс кивнул и, нахмурясь, вышел из-за стола.

— Я, вероятно, представляю себе, что вам нужно, — начал Макуильямс, — но я хочу быть уверен. Прежде всего я — адвокат, это моя специальность. Вы желали бы нанять меня своим защитником или как?

Доктор Брус и Тайри переглянулись.

— Да я как-то не знаю, сэр, — пробормотал Тайри.

— Если вы не знаете, кто же тогда знает? — спросил Макуильямс.

— Придется, видимо, с вами говорить без утайки, сэр, никуда не денешься, — сказал Тайри, не ведая, сколько цинизма в его вкрадчивых словах. — Вы насчет пожара в «Пуще» слыхали?

— Если верить тому, что пишут в газетах, на пожаре погибли от удушья сорок два человека. Кажется, имели место серьезные нарушения противопожарных правил, — сказал Макуильямс.

— Так вот послушайте, сэр, как оно все обстоит. «Пущу» содержали мы с доком, — начал Тайри. — Как вы есть адвокат, то вам можно начистоту рассказать, на чем у нас все держалось. «Пуща» давала хорошие деньги. И работала с дозволения начальника полиции…

— Вы доказать это можете, Тайри? — резко прервал его Макуильямс.

— Доказательство — вот оно, — сказал Тайри, показывая ему пакет.

— То есть чеки, которые вы давали полицейскому начальнику?

— Да, сэр.

— За что?

— А чтоб он давал нам делать, что хотим, — сказал Тайри.

— И что же вы делали? — спросил Макуильямс. — Только слушайте, вы здесь не на допросе. Вы не обязаны отвечать.

— Сейчас уже скрывать не имеет смысла, — пробурчал Тайри, раздосадованный тем, что вынужден пускаться в подробности. — Сейчас остается говорить одну чистую правду, больше ничем не поправишь дело… Начальник не мешал «Пуще» работать, не беспокоил нас — понимаете?

— Он ведь знал, что там у вас происходит, да? — спросил Макуильямс.

— Да, сэр. Знал.

— Ну и что же там происходило?

— Девочки там работали, работали круглые сутки, — вполголоса отвечал Тайри. — Это самое… Обслуживали мужчин… Заправлял заведением Брюхан, получал с девочек деньги. А когда пожарники подымали шум насчет нарушений, начальник затыкал им рот.

— А сколько он брал за услуги? — спросил Макуильямс.

— Сто долларов в неделю, сэр.

— Ого! — Макуильямс изумленно присвистнул и снял очки. — А за что еще он с вас получал?

— Еще, сэр, есть одна женщина, Мод Уильямс. Она, как бы это выразиться, содержит квартиру. С девочками… С этого заведения начальник от меня получал полсотни в неделю…

— А еще?

— Ну еще десять долларов для него набегало с четырех других заведений. И если где игра шла по большой — нет-нет да и тоже подкинешь ему. В покер, знаете, или в кости…

— Дайте-ка сюда эти чеки, — сказал Макуильямс.

Тайри подал ему пакет. Макуильямс надел очки и стал рассматривать продолговатые листки бумаги.

— Они что, выписаны на его имя? — спросил Макуильямс.

— Ага, сэр. Это его доля.

— Как же у него хватило глупости принимать чеки?

— А он мне верил, сэр. — Тайри скромно улыбнулся. — Как-никак я ему двадцать годков был другом.

Макуильямс стал внимательно рассматривать чеки с обратной стороны.

— Даже расписывался собственным именем, — заметил он с удивлением.

— А кто ему без подписи выдавал бы деньги?

Макуильямс сосредоточенно изучал один чек за другим.

— Здесь платежи за пять лет, м-м?

— Да, сэр. Но шло у нас с ним так десять лет.

Макуильямс сгреб чеки в стопку и посидел в молчании, глядя то на Тайри, то на доктора Бруса. Наконец его взгляд остановился на их спутнике.

— Ваш сын тоже замешан в этом?

— Куда ему, сэр. Ему еще семнадцати нету. Он просто работает у меня.

— Поразительно, что в цветной части города существуют столь прибыльные заведения, — сказал Макуильямс.

— Как же, сэр, у нас, ниггеров, денежки водятся, — подтвердил Тайри.

— Почему вы употребляете слово «ниггеры»? — спросил Макуильямс.

— Да я это… хе-хе! — забормотал Тайри, глуповато посмеиваясь. — Так уж, знаете, говорится, сэр.

— А эти девушки, которые, как вы выражаетесь, у вас работали, — из них кто-нибудь погиб на пожаре?

— Да, сэр. Человек десять.

— Что представляли собой эти девушки?

— Да ничего особенного, сэр. Просто бедные девочки, вот и все.

Макуильямс потер ладонью лицо и покрутил головой.

— Сколько вы получали с них?

— Что заработают на клиентах, из того половина шла нам, — объяснил Тайри.

— За что же это?

— Так ведь мы смотрели за ними, сэр. Брюхан то есть смотрел.

— Что вы имеете в виду под словом «смотрели»?

— Заботились о них, не давали в обиду. Если какую заберут, вызволяли на свободу. Тут пособлял начальник полиции…

— Была у этих девушек возможность при желании покинуть «Пущу»?

— Как же, сэр. Конечное дело. Только у них не имелось такого желания.

— Мне лично глубоко отвратительна мысль о купле и продаже, когда речь идет о женщинах, — медленно сказал Макуильямс, — независимо от цвета кожи или…

— Так ведь, не будь нас, был бы еще кто-то. Бизнес, как всякий другой. Ему, сэр, нельзя положить конец. Он все едино будет продолжаться. Ну а мы его вроде как упорядочили, чтобы все, знаете, солидно, основательно… — Чувствуя, что ступил на зыбкую почву, Тайри торопливо прибавил: — Никогда такого не было, сэр, чтоб, к примеру, в «Пуще» обобрали пьяного клиента. Притом и док смотрел за девочками по своей части…

— Все они были здоровы, — не поднимая глаз, сказал доктор Брус.

— Чего же вы хотите от меня? — спросил со вздохом Макуильямс.

— Хотим, сэр, чтобы вы передали эти чеки большому жюри. Мне после этого несдобровать, но мне так и так несдобровать. Три раза я давал большому жюри неверные показания, так что, выходит, я уже виноват как лжесвидетель. Но пусть меня лучше за это судят, чем за непредумышленное убийство… Начальник полиции говорит, продай все, чем владеешь, деньги давай мне, и тогда я тебя выручу. Только не верю я ему, мистер Макуильямс. С какой ему радости выручать меня, когда он уже приберет к рукам мои деньги. Так не бывает…

— Вы что, намерены показать на своих сообщников? — спросил Макуильямс.

— Совершенно верно, сэр, — сказал Тайри.

— Начальник полиции брал взятки, этому есть доказательства, — негромко сказал Макуильямс, — но ведь кто-то и давал ему эти взятки?

— Да. Я давал, — твердо сказал Тайри. — Без взяток такие заведения, как «Пуща» или квартира Мод Уильямс, не продержатся и дня…

— Подкупать представителей власти противозаконно, — сказал Макуильямс.

Тайри прищурился.

— Так ведь белый человек — это и есть закон.

— И тем не менее подкупать его противозаконно, — настаивал Макуильямс.

— Но он же брал взятки, этот белый, — доказывал свое Тайри. — Есть один закон — закон белых, другого нету… Вы говорите, давать взятки — это против закона, но ведь белые их берут!

— А теперь, стало быть, вы не желаете, чтоб белые вымогали у вас деньги? — спросил Макуильямс.

— Почему только мы одни должны пострадать и идти за решетку? — спросил в свою очередь доктор Брус.

— Справедливый вопрос, — сказал, кивая, Макуильямс. — Однако неужели вы не сознаете, что поступали нечестно?

— А нам не оставалось ничего другого, — запальчиво сказал Тайри.

— Для суда это не довод, — сказал Макуильямс.

Тайри встал и посмотрел ему в лицо.

— Белые устанавливают законы, а когда надо от нас поживиться, сами же позволяют их нарушать, — сказал он.

— Это не меняет дела, — сказал Макуильямс. — Вы все-таки нарушили закон.

Рыбий Пуп видел, что отец накален до предела и едва сдерживает распирающее его ожесточение. У Тайри тряслись руки. Что за человек этот Макуильямс? С ним он или против него? Заладил одно и то же: закон да закон! Закон — это начальник полиции, этот закон разговаривает, как все люди, он способен действовать, ему можно дать взятку. Когда тебе что-то нужно, ты обращаешься к белому, белый отвечает «да» или «нет» и говорит тебе, сколько это будет стоить.

— Как же так, ведь я платил белым, — в недоумении упорствовал Тайри.

— Это не имеет значения, — стоял на своем Макуильямс. — Преступно брать взятки, и не менее преступно их давать.

— Я — не преступник, — возмутился Тайри.

— А кто же вы? — спросил Макуильямс. — Вы сами только что признали…

Тайри сжал кулаки; он вышел на середину комнаты, стал, и слова хлынули из него неудержимо и буйно, точно поток воды, несущийся по камням:

— Мистер Макуильямс, я не преступник. Я — черный. Черные — не преступники. У черных нет других прав, кроме тех, какие они себе покупают. Вот вы говорите, с моей стороны нечестно покупать себе права. А как, по-вашему, нам, черным, иначе жить? Мне нужна жена. Нужна машина. Нужен дом, жилье. У белого все это есть. Почему же тогда у меня не должно быть? А когда я это себе добыл — тем средством добыл, какое только и есть у меня, — вы говорите, я преступник. Мистер Макуильямс, если нам, черным, не покупать себе правосудие у белых, то нам его вовек не добиться. Какие у меня права? Да никаких! И у отца никаких не было, и у отцова отца сроду тоже — и у него вот, у сынка моего, нет и не будет никаких правов, если он себе их не купит. Послушайте, мистер Макуильямс. Сколько годов я покупал себе у белых права, чтоб завести свое дело! У меня есть дом. Есть машина. А теперь те же люди, кто мне продавал мои права, говорят — отдай нам все свои деньги… — Тайри задохнулся от подобной несправедливости, гнев на мгновение лишил его речи. — Меня загнали в мышеловку, черт возьми! Да, сэр, загнали! — Он уже кричал в голос. — Но и они попадут в мышеловку вместе со мной! Я им не позволю себя выдоить досуха! Я скорей жив не буду — слышите? Мистер Макуильямс, я не имею права голосовать на выборах. Ни на одной выборной должности в городе вы не найдете черного. Мы бессильны, и, чтоб иметь хоть какую-то защиту, нам остается ее только покупать. Возможно, я и преступник, но кто сделал из меня преступника? Кто брал взятки? Законная власть. А власть — белая. Я вот живу в Черном городе, это белые его так окрестили… Не я, мистер Макуильямс, придумал Черный город. Его придумали белые. Хорошо. Я говорю: «Пусть так». Но, черт возьми, дайте же мне жить в Черном городе! И не говорите, что я преступник, если живу так, а не по-другому, потому что по-другому мне не прожить. Ясное дело, я поступал не по правде. Только моя неправда — она правильная; когда человек делает не по правде, потому что иначе ему не прожить, тогда неправда и есть самая правда… Зато от меня никто еще в этом городе не видел худа. Вы поспрошайте-ка у белых в муниципалитете. Всякий скажет, Тайри — честный человек. Я держу слово. Сказал, что буду каждую субботу выкладывать этому чертову начальнику сто девяносто монет, — и выкладывал. У девок, у картежников отбирал — и отдавал ему. А он брал и говорил спасибо. А теперь, когда я через этот пожар вроде как оказался в виноватых, он хочет забрать у меня все деньги. Так нет же, дьявол. Как Бог свят, не видать их ему! Я его сперва прикончу своими руками. Вот оно как, мистер Макуильямс. Я на вас не обижаюсь. Просто вам надо знать, как все есть на самом деле. Что вам проку со мной толковать насчет закона да правосудия. До меня это все никак не касается. Если б закон действовал по справедливости, не сидел бы я сейчас у вас в доме и не вел бы такие разговоры… Разве мои слова не понятны, мистер Макуильямс? Ну да, вот так я живу. Приходится, потому и живу. Нет, я не жалуюсь. Я принял закон белого человека и жил по нему. Это плохой закон, и все же я к нему приноровился с толком для себя, для своей семьи, для сына… Так не говорите же мне, чтоб я взял и отдал это все. Не отдам! Никогда не отдам, что добыто потом и кровью!

Тайри замолк с сухим рыданием и сел. Первый раз слышал Рыбий Пуп из отцовских уст слова о позоре и славе своего народа, о его унижении и гордости, отчаянии и надежде. Почему, почему не сказал ему все это Тайри прежде? Почему должен был его сын дождаться минуты смертельной опасности, чтобы узнать правду о своем отце? Он увидел, как, приоткрыв рот, впился в Тайри взглядом Макуильямс, как во все глаза, словно видя впервые в жизни, смотрит на него доктор Брус.

— Боже мой. — Макуильямс со вздохом снял очки. — Я никогда не представлял себе это все в таком свете.

— А мы со всем этим живем изо дня в день, — сказал Тайри.

— Вы разделяете эти взгляды? — спросил Макуильямс доктора Бруса.

— Я врач, сэр, — сказал доктор Брус. — Однако думаю, что изложить суть дела с таким блеском я не мог бы.

— Тайри, я не хочу сделать вам ничего дурного, — сказал Макуильямс. — Вы должны мне поверить.

— Мне, мистер Макуильямс, тогда сделали дурное, когда родили на свет в Миссисипи с черной кожей и пустым брюхом, — с горечью сказал Тайри.

— Я могу поступить, как вы хотите, — сказал Макуильямс. — Не могу только поручиться, что это не поставит вас в еще худшее, чем теперь, положение. В этом-то и весь вопрос. В глазах закона вы виновны в не меньшей мере, чем другие. После того, что я услышал от вас, мне понятно, почему вы так вели себя. Но с точки зрения закона это не оправдание. Я готов признать, что ваш народ довели до крайности. Сначала было рабство, потом — ненависть белого к освобожденному рабу. Ваш народ вынужден был приспособиться, притерпеться к нетерпимому положению вещей. С этим мы и столкнулись в данном случае. К сожалению, нужна поистине Соломонова мудрость, чтобы распутать этот клубок. Ваши оправдания обоснованны. Но что я могу тут поделать? Допустим, я выведу наружу эту грязь. Допустим, начальника полиции прогонят со службы. Но вы-то будете в опасности!

— Мы и так уже в опасности, мистер Макуильямс, — тихо проговорил Тайри.

— Пускай хотя бы судят всех виновных, не только черных, — сказал доктор Брус.

— Согласен, — сказал Макуильямс. — Хотя, признаться, это странный способ добиться справедливости… — Он посмотрел на Тайри долгим, пристальным взглядом. — Извините, что я спросил, почему, говоря о своих, вы употребляете слово «ниггеры». Теперь я, по-моему, знаю.

— Кто же мы, как не ниггеры, если ничего не можем делать свободно, — сказал Тайри.

— Говорят, бандиты из муниципалитета уже пытаются оказать давление на большое жюри, — сказал Макуильямс. — Кстати, полицейский начальник — человек опасный. Он ни перед чем не остановится. — Макуильямс встал.

Тайри, Рыбий Пуп и доктор Брус последовали его примеру.

— Что ж, спасибо, что приехали, — сказал Макуильямс.

Когда они вышли на улицу, все еще шел дождь. В молчании они двинулись в сторону Черного пояса.

— Ну как вам Макуильямс, Тайри? — спросил доктор Брус.

— Ха! Занятный человечек, для белого, — сказал Тайри.

— Дурного-то он нам не желает, — сказал Рыбий Пуп. — Да может ли он нам помочь?

— То-то и оно. — Тайри вздохнул.

Рыбий Пуп и Тайри вышли из машины врача и стали под дождем.

— Худо ли, хорошо ли, а мы ответили на удар, — сказал Тайри.

— Да-а, — протянул врач. — Но теперь будьте осторожны.

— Еще бы. Ну, всего, док.

— Спокойной ночи, — крикнул Рыбий Пуп.

Когда они приехали домой, Тайри сказал с нежностью:

— Давай-ка мы с тобой, сынок, выспимся. Думается, это нам не помешает.

XXX

В ночи, яростно шумящей дождем, Рыбий Пуп вошел к себе в комнату и мешком плюхнулся на кровать. Его сковала усталость, хотелось лечь и заснуть прямо так, в чем есть. Он все же встряхнулся, заставил себя раздеться и нырнул под простыню. Возбуждение, вызванное тем, что начальнику полиции объявлена война, на время вытеснило из его памяти ужасную смерть Глэдис, заслонило мысль о том, что, если только Макуильямс не сотворит чуда, Тайри по-прежнему грозит застенок, а может быть, и смерть. Теперь, когда тайна погашенных чеков перестала быть тайной, он не мог не задуматься о том, что, возможно, вынужден будет столкнуться с будущим один на один. И тут другая мысль поразила его: как ужасающе мало они достигли тем, что побывали у Макуильямса. Они призвали на помощь все свое мужество, чтобы нанести удар, который, в сущности, ничего не решил. Поспешив выскочить вперед с погашенными чеками, они нашли не столько избавление от опасности, сколько средство потешить уязвленное самолюбие. То был вызов, продиктованный скорее горьким отчаянием, нежели мудрой рассудочностью.

До сих пор Рыбий Пуп только и мечтал о том, чтобы ни от кого не зависеть; однако вероятность страшной свободы, навязанной отсутствием Тайри, привела его в смятение, заставила искать способа оттянуть ее приход. Да, он хотел наслаждаться свободой, но лишь с одобрения живого отца, который все позволит и все простит. Если Тайри посадят, ему придется с помощью Джима взять на себя его дела, а для этого он еще молод — слишком молод. И потом, если не будет Тайри, как он сумеет выстоять против белых? Со смятенным чувством он вспомнил, что, не считая одного столкновения с полицией, оставившего столь болезненный след в его душе, он еще и не нюхал по-настоящему, что значит иметь дело с белыми. Как-то он будет держаться, когда жизнь сведет его с ними всерьез? При одной мысли об этом он передернулся. Может быть, перенять приемы Тайри, пытаться разжалобить их, растрогать — пытаться внушить к себе доверие, забавлять их? «Нет!» — громко вырвалось у него, и он вздохнул во влажной темноте, слушая, как ветер швыряет в оконное стекло охапки дождя. Нет, хныкать, клянчить, скалить зубы — это не для него, уж лучше совсем не жить…

И еще — способность ясно представлять себе, каким его должны видеть белые, внушила ему уверенность, будто белым ничего не стоит распознать в нем ту неотличимую от обожания ненависть, которую он к ним питает, и, почуяв в нем эту ненависть, уничтожить его… Интересно, откуда у него столь твердая убежденность в том, с каким чувством должны относиться белые к черным людям? А вот откуда — в глубине души он считал, что белые правы, он только не мог примириться с тем, что сам принадлежит к той части человечества, которую они презирают! Это было, скорей, не сознание, а ощущение, рожденное не мыслью, но наитием в минуты прозрения. В этом они сходились с Тайри; разница заключалась в том, что Тайри принимал подобное положение вещей, не рассуждая, и добровольно строил на нем свои действия. Рыбий Пуп также принимал существующее разграничение, но принимал осознанно и потому никогда не мог бы действовать на такой основе. Если бы этот город был целиком черный, Рыбий Пуп со спокойной душой работал бы во имя успеха и процветания похоронного дела, основанного его отцом. Будь город целиком белый (с тем, разумеется, что будет белым и он сам!), он тоже работал бы, приумножая успех отцовского предприятия, и считал бы это вполне естественным. Но он живет в черно-белом городе, ему придется продолжать дело Тайри в условиях, которые создали и презирают белые, и, если он примет эти позорные условия, попытается подогнать себя под установленную ими мерку, белые будут смотреть на него с ненавистью и пренебрежением — ненавистью и пренебрежением, которые он втайне разделяет! А между тем он был себе отвратителен за то, что их разделяет, — ведь он же черный.

Он вдруг сел в постели и откинулся на подушку, слушая, как дубасит в стены дома гроза, глядя на синие мгновенные вспышки молний за краем шторы. «Что же мне делать?» — с тоской прошептал он в темноту. Если пуститься в дорогу наудачу, когда кругом такой густой мрак, его наверняка убьют, как убили Криса. Лучше бежать куда-нибудь, где его не настигнут, — земля велика. Только куда?.. Он совсем запутался, пытаясь решить задачу, которая не укладывалась у него в голове.

И все же, черт возьми, выход, пожалуй, есть. Он будет вести себя с белыми сдержанно, действовать так же осмотрительно, как они, будет держаться на расстоянии; тогда они увидят, что в нем есть достоинство и гордость, что он не из тех, кто пресмыкается. Только признают ли за ним всерьез право на такие чувства, как достоинство и гордость? Нет! Положа руку на сердце он в это не верил. Почему? Потому что он черный.

Все, что у него есть за душой, нажито Тайри, черным ястребом, угодливым стервятником, который нагуливает себе жир за счет лишь черной стороны человеческой жизни, — Тайри, который хоронит только черных покойников, продает тела живых и только черных женщин белым и черным покупателям, а на деньги, вырученные от этих гнусных сделок, покупает правосудие, покровительство, житейские удобства и называет это словом «бизнес». Все мужское естество возмутилось в нем, когда он снова вспомнил, что в долларах, которые он тратил, были и центы, заработанные несчастной Глэдис. Он вскочил с постели, чтобы не видеть ее печальной улыбки, и встал, прижимаясь пылающей щекой к стене.

— Господи Иисусе! — простонал он.

Он снова повалился на кровать с таким чувством, как будто все кругом: и родной дом и весь Черный пояс — запятнано, изгажено, изъедено порчей.

Он крепко зажмурился, пытаясь вызвать в воображении привычный образ мира, подвластного его отцу — такому, каким всегда знал его. Эх, если б только отец был другим человеком!.. И Рыбий Пуп понес с собою в сон вопросы, которыми терзался наяву…

…он сидел за столом в отцовской конторе и выписывал квитанции за квартирную плату как вдруг дверь за спиной отворилась он оглянулся и увидел что в контору мило улыбаясь вошли Глэдис и Глория подошли поцеловали его открыли сумочки и стали пачками вытаскивать деньги и складывать их на столе он сказал: «Но это не мои деньги» а Глория и Глэдис говорили с улыбкой: «Глупости, это все твое» тогда он спросил: «Но откуда вы взяли эти деньги?» и обратил внимание до чего они обе похожи на белых а они опять заулыбались и зашептали: «Мы их украли для тебя у белых мужчин» «Не может быть» сказал он а они ему: «Не дури, хватай и прячь» тогда он стал рассовывать пачки денег по карманам приговаривая: «Вот и разбогател, черт возьми!» но тут послышался громкий стук в дверь и он в ужасном испуге шепотом спросил у Глории и Глэдис: «Кто это там?» а они сказали со смехом: «Не пугайся! Это один наш приятель» он открыл дверь и вошел начальник полиции со словами: «Ну вот что, ниггер. Ты украл сорок две пачки денег!» а он сказал: «Нет, сэр!» но Глория и Глэдис в один голос закричали: «Они у него спрятаны в карманах!» «Выворачивай карманы, ниггер!» приказал белый и он принялся вытаскивать из карманов зеленые бумажки а начальник полиции спросил: «Говори, где взял эти деньги?» «Заработал» сказал он «Это мы сейчас проверим» сказал начальник полиции взял со стола одну бумажку и объявил: «Эти деньги меченые… Видал? Попался ты, Рыбий Пуп, на удочку!» и он увидел что с каждой бумажки улыбается лицо белой женщины «Ах вы, суки!» бросил он Глории и Глэдис «Вы провели меня!» а в ответ на это по всему похоронному заведению разнесся их смех «Ты черный, — сказали Глэдис и Глория, — а мы белые, и что мы только ни скажем — ты всему поверишь?» тогда он кинулся к начальнику полиции с криком: «Это они виноваты! Арестуйте их!» а начальник полиции презрительно фыркнул и сказал: «Ниггер, а туда же лезет болтать о правосудии!» и достал пару наручников но Рыбий Пуп увернулся у него из-под руки и выскочил из конторы в заднюю комнату заставленную гробами и увидел что там его мать она подзывала его к себе шепча: «Скорее, Пуп, — прячься сюда, в гроб!» он залез в пустой гроб вытянулся словно покойник и едва закрыл глаза как в комнату с топотом вбежал начальник полиции и Рыбий Пуп почувствовал что кто-то стоит над ним и смотрит ему в лицо он боролся с желанием открыть глаза и посмотреть догадывается ли начальник полиции что он жив а когда сдерживаться стало невмоготу он все-таки открыл глаза и оказалось что начальник полиции Глэдис и Глория глядят на него и смеются «Ну вот что, ниггер, — сказал начальник полиции, — если ты помер, то мы тебя похороним, а если нет — вылезай и шагом марш в тюрьму!»

Он пробудился в темноте, глотнул, чувствуя, как что-то подступает к горлу, и заморгал, пытаясь отогнать непрошеные видения. Стряхнув с себя тяжкую одурь, он вновь забылся беспокойным, прерывистым сном, поскрипывая иногда зубами.

XXXI

Рыбий Пуп открыл глаза; серенькое пасмурное утро сочилось в комнату из-за краев шторы. Он зажег свет и посмотрел на будильник: десять часов. Он кубарем скатился с кровати, накинул халат и бегом бросился в гостиную. На диване с измученным лицом сидел Тайри, уже совсем одетый, и теребил в руках утреннюю газету.

— Почему меня не разбудили? — спросил Рыбий Пуп. — Пап, ну какие новости?

— Тебе надо было выспаться, — сказал Тайри, протягивая ему газету. — Здесь что-то есть насчет Макуильямса и большого жюри. Погляди, чего там?

Рыбий Пуп прочел вслух:

— МАКУИЛЬЯМС ОБВИНЯЕТ ГОРОДСКИЕ ВЛАСТИ В ТЕМНЫХ МАХИНАЦИЯХ. СЕГОДНЯ УТРОМ НА ГЛАЗАХ У ВСЕХ СОВЕРШЕНО НАПАДЕНИЕ НА СЕКРЕТАРЯ СУДА. ЗАСЕДАНИЕ БОЛЬШОГО ЖЮРИ ОТЛОЖЕНО.

Адвокат Харви Макуильямс, соперник мэра Уэйкфилда на минувших выборах в городские органы власти, сделал сегодня утром следующее заявление: некие оставшиеся неизвестными личности насильственным путем захватили исключительной важности вещественные доказательства, которые он обещал передать большому жюри.

Мистер Макуильямс утверждает, что вчера поздно вечером он позвонил по телефону старшине большого жюри Сэмюелу Брайту и сообщил, что располагает доказательствами, изобличающими коррупцию в полицейских органах города. Сегодня рано утром старшина Брайт направил к Макуильямсу секретаря суда Альберта Дэвиса, который получил от Макуильямса запечатанный конверт, адресованный старшине большого жюри.

За квартал от дома Макуильямса на Альберта Дэвиса напали трое неизвестных, которые силой отняли у него конверт.

«Преступное нападение на секретаря суда Дэвиса свидетельствует о том, что коррупция в верхах достигла вопиющих размеров», — утверждает Макуильямс.

Макуильямс заявил, что подобная вылазка могла быть подготовлена только теми, у кого есть причины опасаться разоблачения.

Мистер Дэвис, говоря о людях, совершивших нападение, подчеркнул, что они прекрасно знали, чего хотят от него:

«Через пять минут после того, как я вышел из дома мистера Макуильямса, рядом со мной остановился черный «седан», и из него выскочили трое мужчин. Двое из них схватили меня за руки, третий открыл мой портфель и вынул из него конверт, который мне только что вручил Макуильямс. Все это совершалось открыто, на виду у прохожих, которые не сразу поняли, в чем дело, а когда спохватились, было слишком поздно. Неизвестные вскочили в машину и скрылись с такой быстротой, что никто не успел даже заметить их номер».

Мэр Уэйкфилд заявил, что он ошеломлен. Неслыханное дело, чтобы кто-либо, в одиночку или сообща, открыто и преступно совершил наглое нападение на служащего суда. Он обещал, что срочно проведет тщательное расследование.

Старшина присяжных Сэмюел Брайт заявил, что заседание большого жюри, которое должно было состояться сегодня утром у судьи Огастеса Муна, будет отложено. Большое жюри занимается выяснением вопроса о том, действительно ли, как то утверждают, существует связь между лицами, состоящими на службе в полиции, и содержателями домов терпимости и игорных притонов…

— Господи, да что же это! — вырвалось у Пупа; у него тряслись руки.

Тайри сидел с каменным лицом и молчал, глядя в одну точку.

— Думаешь, пап, это чеки перехватили?

— Не знаю, сын, — тяжело роняя слова, сказал Тайри. — Что-то не сработало… Но дело уже не поправишь. — Он встал с тем же помертвелым, суровым лицом. — Ну-ну, успокойся, Пуп. Ступай оденься, выпей кофе и приходи сюда. Надо посидеть, поговорить.

— Нет, папа, это все про нас в газете. Я знаю. Что теперь делать?

Иссера-бледное лицо Тайри не дрогнуло.

— Ступай сделай, как я сказал. И гляди, ни слова про это матери. Нам сейчас еще только женского рева не хватало.

— Хорошо, — сказал Рыбий Пуп, чувствуя всеми порами, как яростно сопротивляется страху Тайри. Чеки пропали! Кому они могли понадобиться, кроме как начальнику полиции? А если чеки угодили к начальнику полиции, Тайри погиб. И Тайри это знает. Выследили их, что ли? Он непослушными руками натянул одежду и пошел к Эмме на кухню пить кофе.

— Как спалось, сынок? — спросила она.

— Да ничего.

— Я так волнуюсь, Пуп. Что там у Тайри? — От слез и страха у нее дрожали губы.

— Ничего, мама. Почему ты плачешь?

— Ты хоть последи, сынок, не натворил бы Тайри глупостей, — прошептала она.

— О чем это ты? — Он едва сдерживал крик.

— Боюсь я за него, — всхлипнула она, хватаясь за его плечо.

— Мам, перестань! — одернул он ее, чувствуя, что вот-вот сорвется сам.

— Поосторожней вы, ради Бога, — рыдала она. — Не злите белых. Они — сила, против них не…

— Слушай, зачем это ты завела? — Он скрипнул зубами.

Она приникла к нему, и он ощутил у себя на щеках ее горячие слезы.

— Их когда хоронят, тех, кто погиб на пожаре?

— В пятницу, — сказал он.

— Сынок, если чего не ведаешь сам, обрати свой взор к Господу.

— Не бойся, ничего не будет, — буркнул он. — Он допил кофе и встал, пряча от нее глаза. — Пойду, надо с папой поговорить. — Он порывисто вышел.

В гостиной он сел рядом с Тайри и поднял на него сочувственный взгляд.

— Папа, на шаг к себе сегодня не подпускай ни одного белого.

— Ты, главное, не бойся, Пуп, — спокойно сказал Тайри. — И вот что… Я тут говорил Эмме, что, возможно, должен буду отсидеть какое-то время. Больше ей ничего не рассказывай. А случится что, становись на мое место, принимай заведение на себя. Джим пособит. Да и не внове тебе оно все.

— Эх, пап! — горестно вырвалось у него.

— А с мамой, Пуп, ты уж как-нибудь помягче, — посоветовал Тайри. — Она, бедная, и так ничего не понимает.

— Конечно, папа.

Зазвонил телефон. Рыбий Пуп взял трубку. Из нее послышался голос Джима:

— Тут телеграмма пришла на имя Тайри.

— Читай, Джим, чего там, я передам ему.

— Есть, — сказал Джим. — Ты слушаешь?

— Да-да.

— СЕГОДНЯ ВАШЕ ПРИСУТСТВИЕ МУНИЦИПАЛИТЕТЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ. КАНТЛИ.

— И это все?

— Да, все.

Рыбий Пуп положил трубку и повернулся к Тайри:

— Начальник полиции прислал телеграмму, что сегодня тебе являться незачем.

Отец и сын молча посмотрели друг на друга.

— Он все знает, этот начальник, — негромко сказал Тайри.

— Откуда он мог узнать? — страдальчески сдвинув брови, спросил Рыбий Пуп. — Видно, сейчас неподходящее время тебя забирать. Он же понимает, что ты молчать не будешь.

— Вот именно.

— Тогда что нам теперь делать?

— Ждать, сынок. Больше ничего не остается.

Снова раздался телефонный звонок. Звонил Макуильямс. Рыбий Пуп передал трубку Тайри.

— Тайри, вы уже знаете, что сегодня в утренних газетах? — спросил Макуильямс.

— Да, сэр. Знаю.

— Вы понимаете, что это значит?

— Видимо, чеки попали к начальнику полиции. Верно я понял, мистер Макуильямс?

— Верно. Но доказать мы ничего не можем.

— Как он узнал, что они у вас, мистер Макуильямс?

— Есть три возможности, Тайри. Во-первых, что-то могло просочиться из большого жюри. Кроме того, я допускаю, что Кантли установил за вами обоими слежку. Ну и потом, вполне вероятно, что ваши телефонные разговоры подслушиваются… Вот что, Тайри, получается, я вас подвел. Но я это дело так не оставлю. Пока я не разворошу всю эту грязь и не докопаюсь до самой сути, я не отступлюсь. Я вам звоню, чтобы предостеречь вас. Вы в опасности. Будьте осторожны.

— Да, сэр. Понимаю.

— Вы не считаете разумным прибегнуть к защите полиции?

— Полиции?! Ну нет, сэр! Мне сейчас белые не нужны под боком.

— Ясно… Тогда вам, может быть, уехать из города, пока что-то не прояснится?

— Я не собираюсь бежать, мистер Макуильямс. Бежать — значит расписаться в виновности. А я не виновен.

— Ну смотрите, Тайри. Творится черт знает что, это нападение на Альберта Дэвиса — верх подлости. Я не сложу оружия, буду драться до последнего.

— Да, сэр. Всего доброго, сэр.

— Как только наметится что-то определенное, я дам вам знать. До свидания.

Тайри пересказал, что слышал от Макуильямса.

— Выследили они нас, вот что, — упавшим голосом пробормотал Рыбий Пуп.

В третий раз позвонил телефон. Это был доктор Брус, он тоже получил от начальника полиции телеграмму, что не нужно являться в муниципалитет. И ему тоже звонил Макуильямс.

— Что это, док, нас раздумали брать под стражу? — спросил Тайри.

— Если чеки заполучил начальник полиции, мы ему понадобимся только для одной цели: чтоб нас убить, — сказал доктор Брус. — Ради Бога, Тайри, пока все хоть чуточку не уляжется, будьте как можно меньше на виду. У белых сейчас пошла грызня между собой, и, как знать, не даст ли это нам возможность вздохнуть немного свободней. Держите пистолет под рукой и не показывайтесь за пределами Черного пояса.

— Есть, док. Не пропадайте, ладно? Пистолет со мной. И кроме как в контору, я никуда ни ногой.

Тайри повесил трубку.

— Слушай, этот начальник полиции что-то замышляет, — тревожно сказал Рыбий Пуп. — Я чувствую.

— Не беда, сын, — сказал Тайри. — Что ни случись, мы все же выиграли немало. Денег им из меня больше не вытянуть. А теперь — едем в контору.

Когда они проезжали по пасмурным улицам Черного пояса, Тайри запустил руку в карман пиджака и вытащил длинный белый конверт.

— Положи-ка к себе в карман, сынок, — рассеянно сказал он. — И береги. Если что со мной стрясется, тогда прочтешь. У Хита, адвоката моего, тоже есть такой.

— Да, папа.

Он был сокрушен — Тайри передал ему свое завещание.

— Пап, ну давай уедем…

— Нет. Мы остаемся. И мы должны быть ко всему готовы.

— Нет, нет! — Его начала бить дрожь, из глаз брызнули слезы.

Тайри остановил машину и обернулся к нему.

— Немедленно прекрати, Пуп, — угрожающе сказал он.

— Папа, но ведь тебя…

— ПУП, ПРЕКРАТИ РЕВЕТЬ!

— Ага, — давясь слезами, прошептал Рыбий Пуп.

— Плакать стоит, когда это тебе дает что-нибудь, — сказал Тайри, вновь трогая машину. — Сейчас лить слезы нет смысла.

Тайри прощался с ним на всякий случай, отдавал ему в руки все, что добыто за целую жизнь ценой жестокой борьбы. Что было сказать на это? Ничего. Когда такое происходит, нет подходящих к случаю слов. Но как же может Тайри бросить его так сразу… «Нельзя, не надо!» — кричало в нем все. Отец облек его невидимою мантией власти, переложил свои полномочия на его плечи в знак доверия, которое простиралось за пределы звуков и образов живого мира. Какое-то набожное чувство хлынуло ему в душу — Тайри свершил обряд, который связывал живого обязательством перед мертвым. Рыбий Пуп смотрел из окна машины на хорошо знакомые улицы с таким ощущением, как будто видит их впервые. Суеверное чувство в его душе только усилилось, когда он услышал, как Тайри, словно сбросив с себя непосильное бремя, принялся негромко насвистывать модную песенку.

— Тогда давай хоть делать что-нибудь, — просительно прошептал Рыбий Пуп.

— Все будет хорошо, сынок.

Переступив порог конторы, они увидели Джима.

— Здоров, Джим! — бодро проговорил Тайри. — Ну как в морге, нормально?

— Да вроде со всем управились, — сказал Джим.

— Джим, если кто спросит — меня тут нет. Понял?

— Есть, Тайри. Как у вас там с начальником?

— Порядок, — безмятежно пропел Тайри. — Со старым завязал, играю в открытую. Узнаешь из газет.

Все это тревожное утро Рыбий Пуп ни на минуту не отлучался от Тайри. Он только дивился, когда видел, как Тайри, словно забыв свои страхи и подавив в себе чувство вины перед жертвами пожара, с азартом принялся устраивать из массового погребения достопамятное событие. Он обзвонил всех черных проповедников, какие были в городе, и после долгих уговоров вынудил их дать согласие на то, чтобы отслужить общую заупокойную службу в самой большой из церквей Черного пояса — Елеонской баптистской церкви, где пастырем был Амос Джатланд Рагланд. Как бы не замечая, что он — предмет всеобщих подозрений, он задумал заказать «в память о всех несчастных, кто погиб на этом страшном пожаре», исполинский венок из живых цветов. Рыбий Пуп обобрал дочиста все цветочные лавки в городе, не только черные, но и белые, скупая оптом сотни тубероз, гладиолусов, лилий, гвоздик, пионов, георгинов…

— Мне чтобы эту самую церковь не видать было спереди за цветами, — с угрюмым упоением повелел Тайри. — Мне чтобы такой венок отгрохать, какого не видывали в этом городе… Из собственного кармана выложу пятьдесят долларов — пусть все знают, какая у меня душа.

Когда явились родные и близкие покойных и неуверенно, робко подступились к нему с расспросами, по какой причине и по чьей вине вспыхнул пожар, Тайри не отмалчивался, а, воздев к небесам черный перст, объявил:

— Слушайте правду, и пусть меня Бог накажет, если хоть слово солгу. Плюньте тому в глаза, кто без стыда и совести станет вам наговаривать, что будто я причастен к пожару! Елки зеленые, мой сын, моя плоть и кровь, уцелел по чистой случайности, еще пять минут — и он тоже очутился бы в пекле. И лежал бы сейчас мой Пуп холодный, бездыханный и накачанный формальдегидом, как все другие прочие. Неужели, по-вашему, я допустил бы до пожара, когда там же мог сгореть мой родной сын? Да что вы, очумели! И про дока не верьте никому, он тоже тут ни при чем. Это все белые слухи распускают по злобе, сукины дети. Сколько было говорено Брюхану, чтоб доглядывал, — так нет же. Пьянствовал, чертов сын, небось без просыпу. Чист я перед вами, люди, а если кто сомневается — смотрите: по своей доброй волюшке я скостил десять процентов с каждого покойника. Тайри — человек честный, это вам всякий скажет.

На оглушенных, растерянных клиентов его доводы действовали, и к одиннадцати часам последний заплаканный посетитель покинул контору. Подготовка к самым пышным похоронам, какие когда-либо знал Клинтонвиль, шла полным ходом.

— Ну и ну, — изумлялся Рыбий Пуп. — Думается, по похоронной части ловчей папы и человека нет на свете.

Мирно, чересчур даже мирно, тянулись часы. Следить, как подвигается дело с бальзамированием, распорядиться, где устроить временно лишние прощальные комнаты, — а так обычный будничный день.

— Что-то уж очень тишь да гладь, — тревожно ворчал Тайри. — Не нравится это мне.

Рыбий Пуп зорко следил, что происходит на улицах Черного пояса, но нет — ни одного белого лица, ни единой полицейской машины.

— Папа, послушай, что я скажу, — начал он.

— Что? В чем дело?

— Уедем на несколько дней, а?

— Это все равно как признать, что мы виноваты. А мы виноваты не больше ихнего.

— Пересидели бы денька три-четыре в Мемфисе, а приедем назад — уже что-нибудь да прояснится, — настаивал Рыбий Пуп.

— Пуп, мне нельзя бежать. Все мое — здесь. И сам я останусь здесь.

За несколько минут до двенадцати к Пупу подошел Джим в белом халате, который он надевал для бальзамирования, и зашептал:

— Пуп, покойников почти всех положили в спортзале, но Глэдис Тайри велел положить в нашей прощальной. Хочешь пойти поглядеть?

Окаменев на мгновение, Рыбий Пуп закрыл глаза, потом поднялся и покорно пошел вслед за Джимом в прощальную комнату. Глэдис в простом белом платьице лежала в простом сером гробу, стоящем в одном ряду с другими. Он смотрел на восковое бескровное лицо, хранящее след грустной улыбки, и вспоминал, как она не могла понять, что значит быть черным, — а вот теперь ее нет. У него затуманились глаза, в ушах вновь зазвучали страстные обличения Тайри, услышанные им вчера вечером в доме Макуильямса, а в душу вползло сомнение, не они ли с Тайри виновны в том, что Глэдис погибла… «Я принял закон белого человека и жил по нему. Это плохой закон, но я к нему приноровился с толком для себя, для своей семьи…» Как обычно, как всякий раз, когда он что-нибудь пытался осмыслить в жизни, он поймал себя на том, что ломает себе голову над непостижимой сущностью белого человека. Он вернулся в контору и положил руку на плечо Тайри.

— Я хочу, чтобы Глэдис положили в другой гроб. Получше, — всхлипнул он.

— Конечно, — сказал Тайри. — Положим ее, в какой ты захочешь. — Он вынул изо рта сигару. — Джим, — позвал он и мягко подтолкнул сына к стулу. — Сядь посиди, сынок.

В дверях появился Джим.

— Переложи Глэдис в гроб, какие у нас идут по высшему разряду… Погоди-ка. — Тайри встал и подошел к двери. — Я сам покажу. — Он вышел из конторы, Джим за ним.

Рыбий Пуп положил голову на стол и дал волю слезам. Спустя немного он почувствовал, как ему легла на плечо ладонь Тайри.

— Жизнь — тяжелая штука, сынок, но в ней есть и хорошее. Не надо все портить себе из-за того, что случилось, ладно?

— Постараюсь, — еле выговорил дрожащими губами Рыбий Пуп.

Они поехали домой завтракать. Держа пистолет на колене, Тайри вел машину, то и дело озираясь по сторонам. Эмма подавала на стол, отворачивая заплаканное лицо. Сама она есть не стала, сославшись на то, что у нее болит голова. Когда они вернулись в контору, позвонил доктор Брус сказать, что у него все идет без происшествий.

— Ох, не к добру это, — проворчал Тайри. — Уж больно все тихо.

— Папа, уедем! Пошли сядем в машину и…

— Нельзя бежать! Ничего это не даст! — в третий раз отказался Тайри.

В шесть с чем-то доктор Брус позвонил опять. В его возбужденном голосе звучало беспокойство.

— Тайри, Мод стало плохо, — сказал он. — Только что звонила Вера. Какой-то приступ. Сейчас еду, погляжу, в чем дело. Хотел, чтоб вы знали, где я нахожусь, понятно?

— Все ясно, док, — сказал Тайри. — А что там с ней такое?

— Пока не знаю, надо посмотреть.

— Звоните, если что, — сказал Тайри. Он обернулся к сыну. — Мод что-то захворала. Док едет к ней. Не иначе занемогла из-за этой передряги. Оно и понятно — если большое жюри круто повернет, ее заведению крышка.

Медленно ползли часы. Под самый вечер на несколько мгновений выглянуло солнце, залив золотом мокрые улицы. Джим объявил, что кончили бальзамировать последний из сорока двух трупов.

— Согласно заключению следователя, у всех смерть наступила в результате несчастного случая, а какого характера — это предстоит определить, — прибавил он.

— Значит, надо понимать, еще не решили, так? — спросил Тайри, глядя на него с каменным лицом.

— Выходит так.

— Что ж, чему быть — того не миновать, — сказал Тайри. — Джим, я знаю, ты устал. Тебе за эту работу причитается отдельно. Два дня и две ночи на ногах…

— Старался, как мог, Тайри, — скромно сказал Джим. — Для тебя.

— А не двинуть нам домой, Пуп? — предложил Тайри.

— Давай, папа.

Когда они уже уходили, зазвонил телефон. Рыбий Пуп взял трубку.

— Пуп? — долетел до него неуверенный голос доктора.

— Да, док.

— Дай-ка мне Тайри.

— Сию минуту, док. Тебя, пап — док, — крикнул он Тайри.

Рыбий Пуп передал телефон Тайри со смутным чувством, что в привычном течении времени нечто застопорилось, дало сбой, хоть он не мог бы указать, что именно. Он прислушался к тому, что говорит Тайри:

— Да, док.

— …

— Что-что? — воскликнул Тайри.

— …

— Умерла? Когда?

— …

— Час назад? Господи Иисусе Христе! А что с ней было?

— …

— Ах, сердце — понятно…

— …

— Вы еще застали ее в живых?

— …

— Что там, папа? — спросил Рыбий Пуп.

— Минутку, док. — Тайри обернулся к сыну. — Умерла Мод Уильямс, час назад — упала и умерла. Сердце отказало.

— Умерла? Мод Уильямс?

— Так что, док? — вновь заговорил в трубку Тайри.

— …

— Да-да, понял. Бумаги, да? Вы там побудьте до меня. Раз Мод просила передать мне бумаги, значит, в них что-нибудь да есть не для посторонних глаз. Ясно вам? А тут еще эта заваруха, так что вернее будет, если я заберу их… Где Вера?

— …

Наступило молчание. Тайри с расстроенным лицом оглянулся вокруг.

— Ах ты, елки зеленые. А ведь какая была здоровенная кобылища. Кто мог подумать, что так запросто откинет копыта. — Он опять заговорил в трубку: — Да, слушаю. Это ты, Вера?

— …

— Вера, голубка, душевно сочувствую… Ну понятно. Сейчас буду. Слушай, пусть только никто там ничего не трогает из вещей Мод, ладно?

— …

— Ну-ну. Я не прощаюсь.

Тайри положил трубку, потер глаза ладонью и прошелся по конторе.

— Ждешь одного, так на тебе, валится другое. И как это ее угораздило взять да помереть? — Он мрачно поглядел в окно. — Вот незадача. Вере не поднять дело, больно молода… На такую работенку требуется крепкая баба. — Тайри подошел к двери. — Джим, — позвал он.

Вошел Джим, все еще в белом халате.

— Слышь, Джим, час назад померла Мод Уильямс, — объявил Тайри.

— Господи! — охнул Джим. — От чего?

— Док говорит, что-то с сердцем.

— Что ж, Тайри, случается и такое, — рассудительно заметил Джим. — Послать за ней? Выписал доктор Брус свидетельство о смерти?

— Док сейчас там. Почитай, тридцать годов я знал Мод. Надо ехать. — Тайри надел шляпу. — Пуп, посиди тут, пока я вернусь. Я скоро.

— Я хочу с тобой, пап.

— Лишнее. Это же тут, под боком. Притом в Черном поясе. Да и док там, — сказал Тайри. — Просто не надо, чтоб кто-нибудь рылся в вещах Мод, покуда неизвестно, кто это кругом шныряет, такой прыткий.

— Ты только, Христа ради, осторожней!

— Хорошо, хорошо… Джим, скажи там, пускай Джейк и Гьюк через полчасика подадут к Мод катафалк, ладно?

— Есть, Тайри, — озабоченно сказал Джим.

Тайри задержался в дверях, сунул в рот свежую сигару и поднес к ней зажженную спичку.

— Ох и устал я, — проворчал он.

— Пап, ну давай я это проверну вместо тебя, — попросил Рыбий Пуп.

— Нет, Пуп. Тут нужно, чтоб я сам.

— Ну, как хочешь.

— Жди, я недолго.

Рыбий Пуп задумчиво проводил глазами его машину, ясно представляя себе, как Тайри кладет на колено пистолет, когда переключает передачу. Да. Наяву и во сне ты живешь, ты дышишь страхом. Где-то там, в серой пустоте, вечно подстерегает враг, это он распоряжается твоей судьбой, укорачивает крылья твоим стремлениям, определяет твои цели, клеймит каждый твой шаг чуждым тебе толкованием. Все дни твои ты проводишь в стане врага. Поклоняешься его кумирам, говоришь на его языке, сражаешься его оружием и умираешь чаще всего тою смертью, какую он изберет для тебя. Неужели всегда так будет, думал Рыбий Пуп. Чернокожие платят людям с белой кожей такую дань, какою не удостаивают даже Бога — ведь Бога можно порой забыть, но о белом недруге нужно помнить постоянно. Бог только после смерти воздаст тебе по делам твоим; суд белого ты чувствуешь на себе ежечасно.

Рыбий Пуп устало опустился на стул, придавленный тяжестью этих дней, урожайных на смерть. А теперь вот еще Мод Уильямс… Просто в голове не укладывается. Он сухо усмехнулся одними губами, вспомнив ночь, когда Тайри поднялся с ним на бугор, чтоб показать Черный город, а потом повел его в объятья Веры — и каким лукавством искрились глаза Мод, когда она спросила, понравилось ли ему у нее… Бывают на свете люди, над которыми, кажется, не властна смерть, из их числа была и Мод Уильямс, со своим кудахтающим смехом, похабными шуточками, вольными понятиями, со своею хитростью и деловой хваткой.

Рыбий Пуп услышал, как на крыльцо бросили вечернюю газету, и сходил за ней. Он прочел:

ВЫСШИЕ ЧИНЫ ПОЛИЦИИ ОТРИЦАЮТ СВОЮ СВЯЗЬ С ВОРОТИЛАМИ ПРЕСТУПНОГО МИРА.

Сегодня, вслед за нападением со стороны неизвестных лиц, которому подвергся утром секретарь суда Альберт Дэвис, в муниципалитете царил переполох. Обвинения в адрес высших городских властей сменялись контробвинениями.

Мэр Уэйкфилд открыто призвал Харви Макуильямса огласить во имя общих интересов имена, фигурирующие в документах, которые он в качестве вещественных доказательств обещал передать в большое жюри. По-видимому, именно эти документы находились в запечатанном конверте, изъятом сегодня утром на улице у секретаря суда Альберта Дэвиса.

Мистер Макуильямс отказался дать подобную информацию, утверждая, что в противном случае он поставил бы под угрозу жизнь тех, от кого ее получил.

Начальник полиции Джералд Кантли заявил, что из слов Макуильямса следует, будто всякий, кто захочет помочь работе большого жюри, подвергает опасности свою жизнь, и эти слова нужно расценивать как попытку бросить тень на работников полицейского ведомства…

Рыбий Пуп понимал, что это означает: начальник полиции вызывал Макуильямса на то, чтобы прямо назвать Тайри, и намекал, что никакого Тайри не будет в помине, если раскроется, что Тайри предал его. Да, грызня между белыми шла вовсю… С тех пор как уехал Тайри, прошло больше часа. В конторе зазвонил телефон. Рыбий Пуп взял трубку.

— Похоронное бюро Таккера слушает.

— Пуп, это ты? — раздался знакомый женский голос, и Рыбий Пуп почувствовал, как волосы у него на голове встают дыбом.

— Кто говорит? — спросил он с таким ощущением, что погружается в страшный сон.

— Пуп, это Мод…

— Что-о? — заорал он. По спине у него побежали мурашки, все поплыло перед глазами. Не сознавая, что делает, он вскочил и крепче вцепился в телефонную трубку.

— Это Мод, — жалобно повторил голос. — Тебе надо ехать сюда… Срочно!

— Кто говорит, я спрашиваю? — повторил он медленно, чувствуя, как все путается у него в голове.

— ДА МОД ЖЕ, СКАЗАНО! — крикнули в трубке. — Случилось несчастье! Приезжай сию минуту!

— Н-но, слушай… Как же так… А док звонил… И Вера тоже сказала, что ты у-умерла… Шутки вы шутите, что ли? — спросил он, чуя, что неминуемая беда уже подкралась совсем близко.

— Пуп. — Голос у Мод был прерывистый, задыхающийся. — Я сейчас не могу объяснять. Ты, главное, приезжай! Тайри ранен! Его сюда заманили, Пуп!

У Пупа глаза полезли на лоб.

— Г-где папа? — тупо спросил он, напрасно стараясь собраться с мыслями.

— Приезжай скорей, Пуп! Тайри ранили полицейские!

Пол качнулся и стал уходить у него из-под ног. Голова трещала от натуги. МОД ЖИВА! События этого вечера промелькнули у него перед глазами: от Мод позвонил доктор Брус сказать, что она умерла, и Тайри кинулся к Мод…

— Г-где папа? Я с папой хочу говорить…

— Господи, Пуп, ты что, не понимаешь? — взвизгнула Мод. — Это было подстроено! Тайри ранен! Он у меня! Господи, мы не виноваты… Тайри хочет поговорить с тобой. Он не знает, сколько продержится, сколько еще протянет…

Правда разорвалась бомбой в его оцепенелом мозгу, и Рыбий Пуп выпустил из рук трубку. Его тело разом подобралось, мышцы напряглись. Док позвонил, что Мод умерла, Тайри кинулся к ней на квартиру, и полицейские подстрелили его! Если бы в эту минуту он мог единым махом разнести земную твердь, она разлетелась бы на куски. Вот он — ответный удар белых! Рыбий Пуп сжал кулаки и испустил хриплый, похожий на рычание стон.

— Сволочи! Если папу убили, я их всех перебью! Умоюсь их поганой кровью! Все кишки их поганые выпущу наружу! — Он схватил телефон и заорал в трубку: — Алло! Алло, ты слушаешь? — В трубке стояло глухое молчание. Он отшвырнул от себя телефон. — Джим! — пронзительно закричал он, бросаясь в заднюю комнату и задевая на бегу гробы, в которых лежали покойники. — Джим! Джим!

— Я тут, Пуп. — Джим выбежал ему навстречу. — Что с тобой?

— Папа! Его подстрелили!

— Что? — Джим остановился как вкопанный.

— Мод говорит…

— Мод? — спросил Джим, сверкнув глазами.

— Она только что звонила…

— Но Тайри сказал, что Мод Уильямс умерла!

— Я знаю, Джим… — Рыбий Пуп зарыдал. — Это нарочно подстроили. Ох, будь оно все трижды проклято на этом проклятом свете! Говорил я ему — уедем! Этого надо было ждать!

— Но доктор Брус…

— Он папу заманил в полицейскую ловушку, этот чертов доктор, убить его мало! — Рыбий Пуп метнулся к стене и забарабанил в нее кулаками. — Господи Боже ты мой! Давить их, душить, кромсать, стрелять, резать их, этих белых собак, сколько их ни на есть на этой проклятой Богом земле! — В исступлении он схватил молоток, лежащий на одном из гробов, и принялся как безумный крушить все, что ни подвернется под руку: гроб — так гроб, стол — так стол, стул — так стул. — Истреблять их, зверюг, истреблять!

— Пуп! — перекрывая его голос, крикнул Джим. — Ты что, опомнись!

— Дай мне пистолет, Джим!

— Кончай орать. — Джим обхватил его руками.

— Отпусти, слышишь! — в неистовстве вопил Рыбий Пуп.

Джим прижал его к стене.

— Пусти, говорю! — кричал, сопротивляясь, Рыбий Пуп. — Где Мод? Убью ее, суку вонючую!

Джим с силой встряхнул его.

— Пуп, брось махать молотком, я тебя не пущу с ним на улицу, — сказал он.

Рыбий Пуп разом сник, содрогаясь от рыданий.

— Соберись, не теряй голову, — урезонивал его Джим. — Что сказала Мод?

— Сказала, что папу заманили в ловушку… Ах, как же это мы прохлопали…

— Тогда, Пуп, надо ехать к Тайри.

— Да-да. Только и ты со мной, Джим!

Выбежав из конторы, они вскочили в его старенькую машину и, выжимая из нее все, на что она способна, помчались на Боумен-стрит.

— Все равно я убью этого начальника… — рыдал, ведя машину, Рыбий Пуп. — И доктора прикончу…

— А ты уверен, что это Мод звонила? — спросил Джим.

— Уверен. Я ее голос из тысячи отличу!

— А где доктор Брус?

— Не знаю… И как это я папу отпустил, дурак! — со слезами ярости ругал он себя. — Снюхались с ниггерами, падлы белые, и через них нас обошли! Горло бы им всем перегрызть!

— Посмотрим сперва, что случилось, — благоразумно заметил Джим, трогая его за плечо. — Мод говорит, Тайри тяжело ранен?

— Сказала, неизвестно, сколько протянет…

Прерывисто дыша, Рыбий Пуп гнал машину по улицам, расплывчатым и нечетким за пеленою его слез. Свернув на Боумен-стрит, он увидел, что перед домом Мод собралась кучка зевак.

— Значит, правда, значит, все правда, — выдохнул он на одной ноте.

Затормозив, он выскочил из машины; Джим вышел за ним. Белый полицейский преградил им дорогу.

— Вас куда несет, ниггеры?

— Я — сын Тайри. Он вон там, в этом доме. С ним несчастье.

— А ты? — обратился полицейский к Джиму.

— Он у отца работает, бальзамировщик, — ответил за Джима Рыбий Пуп.

— Капитан Хант, — позвал полицейский.

К ним подошел худой мужчина в полицейской форме, белобрысый, с широким румянцем на щеках.

— В чем дело? Кто эти ниггеры?

— Это сын Тайри, а этот у них работает. Просятся войти в дом, — объяснил полицейский.

Быстрым движением капитан Хант провел рукой по их карманам, проверяя, есть ли там оружие.

— Чем ошиваться здесь, пускай уж лучше идут в дом, — бросил он, указывая им на дверь взмахом руки.

Оглянувшись, Рыбий Пуп увидел катафалк, посланный Тайри за Мод, и зарыдал с новой силой. В два прыжка он взлетел по ступеням. Дверь отворилась; перед ним — большая, черная, с мокрым от слез лицом — стояла Мод.

— Господи, приехал, сынок! — и с этим воплем она заключила его в объятия.

XXXII

Пытаясь оторвать от себя рыдающую Мод, Рыбий Пуп ступил в полутемную прихожую, и в тот же миг к нему кинулась Вера с красными, заплывшими от слез глазами.

— Пуп, ты не подумай на нас! — умоляюще вскрикнула она. — Мы не виноваты!

— Где папа? — с недобрым предчувствием спросил он.

— Ты не знаешь, что мы сегодня вытерпели, — простонала Мод.

— Я хочу к папе, — сказал он жалобно.

— Да тут он, — рассеянно уронила Мод, оглаживая его неловкими пальцами. — Пуп, ты не поверишь, ей-богу… Наставили пистолеты — куда нам было деваться.

— Кто? — спросил он тупо.

— Полицейские, кому ж еще, — прошептала Мод. — Целый день здесь сидели.

— Ты ведь знаешь, мы бы Тайри никогда не сделали зла, — лепетала сквозь слезы Вера.

Мешая друг другу, они двинулись по темному коридору. Рыбий Пуп силился вникнуть в бессвязные, отрывистые речи женщин.

— И на дока ты тоже не сетуй, — сказала Мод. — Не по своей воле он звонил, заставили…

Его окатило горячей волной ненависти.

— А где док?

— Забрали, — прошептала Мод. — Бог ведает куда увезли…

Теперь он понял — да, Тайри сюда заманили, но доктор Брус не участвовал в сговоре. Мод остановилась, показывая ему пятно на стене.

— Глянь, — сказала она.

— Что?

— Видишь, след от пули.

— Где папа? — теряя терпение, взмолился он.

— Прямо в гостиной и подстрелили его, — всхлипнула Мод.

Было похоже, что его вопросы не доходят до их воспаленного сознания; Рыбий Пуп схватил Мод за плечи и тряхнул ее.

— Я хочу видеть папу! — закричал он.

— Да тут он, говорю, — сказала Мод. — Идем.

На мгновение ее деловитый ответ пробудил в нем надежду, однако трезвый голос рассудка подсказывал, что Мод обеспокоена не столько состоянием Тайри, сколько тем, чтобы доказать свою невиновность. Холодея, он только сейчас обратил внимание, что она говорит о Тайри так, словно его уже нет! Он толкнул плечом дверь ее спальни и замер, пораженный внезапной мыслью: Тайри лежит раненый в публичном доме! Щурясь, Рыбий Пуп шагнул в затененную комнату. Шторы на окнах были опущены, и в первую минуту он ничего не увидел. Затем различил на кровати очертания Тайри. Он бросился к отцу и опустился возле него на колени.

— Папа! — плача, он схватил Тайри за вялую, влажную руку.

Тайри не шевельнулся, не ответил. Мод зажгла тусклый ночник, Рыбий Пуп увидел усталое, потное, подернутое зеленоватой бледностью лицо Тайри.

— Это я, папа! Тебе очень больно?.. О, Господи!

— Ты, Пуп! — тяжело ворочая языком, выдавил из себя Тайри.

— Я, папа, я с тобой. Как себя чувствуешь? — Он стиснул руку Тайри, словно желая перелить в нее часть собственной силы.

— Со мной разделались, кончено, — вздохнул Тайри.

Мод и Вера разразились громким плачем.

— Тс-с! — знаком остановил их Рыбий Пуп. — Дайте нам с ним поговорить… — Он нагнулся к уху Тайри, пытаясь что-то сказать, но непослушные губы так и не смогли выговорить ни слова. Наконец он спросил: — Врач тебя смотрел уже?

Тайри качнул головой, и его тусклые глаза закрылись.

— Я поехал за врачом, — решительно объявил Рыбий Пуп, рывком поднимаясь с колен.

— Пуп, полиция никого не впускает в дом, — предупредила его Мод.

— Но ему нужен врач! — возмутился Рыбий Пуп.

— Ты что, совсем ничего не понимаешь! — прикрикнула на него Мод.

— Но ему плохо! — Он тоже повысил голос. — Он теряет кровь!

— Пуп, мы звонили в больницу, оттуда прислали врача, но полиция его не впустила. Сказали, что Тайри при оружии, опасно…

— Это они нарочно так задумали, чтоб он истек кровью! — кричал он. — Я все равно достану ему врача!

— Не ходи, ты ничего не понимаешь, — плакала Вера. — Выйдешь, тебя тоже пристрелят!

Рыбий Пуп посмотрел на нее остановившимся взглядом. Как помочь Тайри, когда что ни шаг, то натыкаешься на угрозы, одну страшнее другой. Видно, начальник полиции все предусмотрел для того, чтобы Тайри истек кровью.

— НО ПАПЕ НУЖЕН ВРАЧ! — заорал он в беспамятстве.

Мод, рыдая, повисла на нем, словно бы заслоняя его собой от опасности, и он понял, что для этих женщин вопрос уже решен: Тайри должен умереть, не дождавшись врачебной помощи, — умереть в соответствии с повелениями белого «закона», они беспрекословно подчинялись белому «закону», как бы горько ни оплакивали тех, кого этот «закон» карает. Отчаяние обессилило его; схватив Тайри за руку, он рухнул вновь на колени возле кровати.

— Сын, — шепнул Тайри.

— Да, папа.

— Мне конец… Крови потерял слишком много… Ослаб… С этой постели мне не встать… Так что не поднимай зря шума… Все равно ни к чему…

— Это тебя док обманул?

Тайри опустил веки, как бы говоря, что теперь уже неважно, кто и как его предал. Рыбий Пуп резко обернулся и взглянул на горестно притихших женщин.

— Как все было? — спросил он подавленно, вновь обретая способность связно мыслить.

— Только мы позавтракали, — зачастила Мод, — глядим, полицейские, все с пистолетами, ведут дока. Оба раза насильно его приневолили звонить Тайри… Потом наставили Вере к затылку пистолет и подсказывают, чего говорить в трубку. Как отпустили ее, бедняжечку, — так она и хлоп без памяти…

— Ой, Пуп, ты не представляешь! — плачущим голосом вставила Вера.

В дверь громко позвонили. Мод посмотрела на него и перевела взгляд на Джима. Тайри приподнялся было, но снова поник на кровать.

— Не иначе начальник, — пробормотала Мод. — Может, теперь хоть врача дадут позвать. Пойти взглянуть…

Она выбежала из комнаты. Рыбий Пуп увидел, как Тайри шевельнул пересохшими губами, словно собираясь заговорить; но тут же веки у него затрепетали, голова свесилась набок.

— И что же дальше? — опять спросил Рыбий Пуп, смаргивая слезы.

— Привели дока сюда, а он плачет, — скороговоркой зашептала Вера, округлив глаза, будто заново видела все, что произошло. — Думал, его собрались убить. Приставили ему к голове пистолет и говорят: звони Тайри, скажи, Мод захворала. А второй раз велели сказать, что будто мама померла и чтоб Тайри приезжал за мамиными бумагами. Если б док не сделал, как велят, его бы застрелили.

Да, верно… То-то он тогда удивился, отчего у доктора Бруса такой странный голос! Рыбий Пуп вытер глаза; они с Тайри ждали беду с одной стороны, а она подкралась с другой.

— Потом стали меня принуждать, — продолжала Вера. — Я реву, слова не могу выговорить, а они мне — вот и хорошо, что ревешь, больше похоже на правду… Ох, Пуп, а у меня уже прямо ноги подламываются. Упала и ничего не помню. Потом чувствую, мне мама в лицо брызгает водой… Полицейские все поминали про какие-то чеки… Тут скоро приезжает Тайри. Доку надели наручники и заперли его на кухне, а меня заставили идти открывать дверь. Я Тайри шепчу, а он не слышит… Спрашивает: «Где Мод?» А я ему: «Там, в гостиной…» Не говорю, что померла, думаю, может, он догадается. А он — нет… Как открыл дверь в гостиную, так в него сразу и выстрелили. Только и ждали того. И сразу — вон из дома. Стали на улице и всех предупреждают, что в дом заходить нельзя, пока не приедет начальник. — Вера умолкла и нагнулась к Тайри: — Тайри, скажи ему, так все было?

Рука на покрывале двинулась и вновь легла неподвижно.

— И давно это все было? — спросил с порога Джим.

— Уже больше часа прошло, — тихо сказала Вера.

— Сколько же крови он потерял за это время, — простонал Рыбий Пуп. Он обернулся к Джиму. — Посмотри, если это начальник, может, он даст нам позвать врача.

— Доктора Адамса надо, — подсказала Вера. — Он тут близко.

— Ладно. — Джим вышел.

Рыбий Пуп накрыл ладонью холодный, влажный лоб Тайри и уткнулся лицом в одеяло.

— Не надо, сынок, все равно ничего не поделаешь, — с трудом проговорил Тайри.

В коридоре послышался громкий мужской голос. Рыбий Пуп встал и подбежал к двери. Перед ним, суровый и неприступный, стоял начальник полиции Кантли.

— А-а, это Пуп здесь.

— Сэр, к папе надо вызвать врача, — умоляющим голосом сказал Рыжий Пуп. — Пожалуйста.

— Прежде всего успокойся и возьми себя в руки, — холодно оборвал его начальник полиции. — Не надо распаляться. Чтобы не получилось, как с Тайри… В него никто не собирался стрелять — понятно? — если б он сам очертя голову не кинулся на моих людей с пистолетом. Так что остынь. Джим этот ваш уже пошел за врачом.

Рыбий Пуп еле сдержался, чтобы не крикнуть: «Вранье!», но только прошептал с упреком:

— Он уже больше часа истекает кровью.

— Ну и сам виноват, черт возьми, — отрезал начальник полиции. — Налетел на моих людей с пистолетом, его и угостили. Когда ниггер взбесится, пусть от нас не ждет потачки.

Рыбий Пуп глотнул, зная, что все было не так. Но Тайри уже предупредил его, что ничего не поделаешь. Он вздохнул, отвернулся и пошел назад; Тайри, приподнявшись на локте, смотрел на него в упор запавшими, красными, потухшими глазами. Он понял, что отец слышал его разговор с начальником полиции.

— Подойди поближе… — с натугой прошептал Тайри. Он опять бессильно поник на подушку. — Надо кой-что сказать…

— Папа, — снова расплакался Рыбий Пуп.

— Сынок, ты их не береди… Увидят, что ты собрался мутить воду, — убьют. Молчи про то, что они надо мной сотворили.

— Не нужно, пап. Не говори ничего. Сейчас придет врач…

— Сынок, ведь наша взяла! — страстно зашептал Тайри. — Я победил! И денежки мои им не достались, и начальнику этому теперь каюк… Вот увидишь. Я с ним, гадом, и лежа в могиле сквитаюсь. А ты, смотри, держись без меня. Что загубили они меня, про то ты не думай. Мы победили, вот что главное…

Одышливое бормотание Тайри нагнало на Пупа такой страх, что он оглянулся через плечо удостовериться, нет ли рядом начальника полиции. Но в комнате, широко раскрыв измученные, полные страха глаза, стояла одна Вера. Рыбий Пуп прильнул к руке Тайри, глядя, как под ним растекается лужа теплой крови. Слезы хлынули у него из глаз с новой силой.

— Они нарочно хотят, чтоб ты истек кровью, — выдавил он, стиснув зубы.

— Тс-с! — остановил его Тайри; видно было, что его покидают силы. — Я сейчас тебя спасаю, сын. Делай, что они скажут. Пока им нечего бояться тебя, они к тебе не привяжутся… Нужды ты никогда знать не будешь… Видишь, конверт? Это мое завещание. Что тебе будут говорить — ты показывай, будто всему веришь. Погоди, покуда все уляжется…

— Хорошо, папа.

— Доктор пришел. — В комнате появилась Мод, за ней — коричневый старичок с черным саквояжем в руке.

— Кто ж это тут у нас? — спросил врач. — Ба, Тайри?

— Он самый, — еле слышно отозвался Тайри.

— Э, милый, местечко-то здесь для вас совсем неподходящее, — сказал врач и, опустив на пол саквояж, примостился на краю кровати. Он взял руку Тайри, нащупал пульс и стал молча считать, глядя на часы. Потом бережно положил обратно безвольную руку, расстегнул на Тайри рубашку, внимательно осмотрел окровавленную грудь и поднял голову.

— Позвоните в больницу, пусть пришлют сделать переливание крови, — распорядился он.

— Я позвоню, — сказал Джим и вышел из комнаты.

За дверью маячила рослая фигура начальника полиции; Рыбий Пуп знал, что белый дожидается, когда умрет Тайри. Живой Тайри был сейчас опасен, как никогда: ведь он мог рассказать, при каких обстоятельствах в него стреляли. Боже мой, с какой наглой уверенностью держится человек, заманивший в засаду его отца! Он вздохнул. Как могло получиться, что ни он, ни Тайри не заподозрили подвоха, когда позвонил доктор Брус? Просто отупели от усталости, подумал он.

— Давайте-ка, Мод, снимем с него рубашку, — сказал врач.

Рубаху разрезали, и Рыбий Пуп увидел на груди у Тайри две зияющие раны, из которых с каждым ударом сердца толчками сочилась кровь.

— По пуле в каждом легком, — проворчал доктор, прикладывая к ранам марлевые тампоны, чтобы остановить кровь. Накрыв Тайри простыней, он встал, ласково взял Пупа за руку и вывел из комнаты.

В коридоре им встретился Джим.

— Сейчас машину пришлют из больницы, — сказал он.

— Ну, слава Богу, — прошептал Рыбий Пуп.

— Ты матери, сынок, дал знать? — спросил доктор.

— Нет еще, сэр. Я сам только что приехал.

— Тогда ее надо вызвать…

— Может быть, пускай папу сперва перевезут в больницу? — спросил Рыбий Пуп. — Мне не хочется, чтобы мама приезжала сюда.

Поджав губы, врач посмотрел мимо него.

— Как бы не опоздать, сынок, — сказал он.

Рыбий Пуп прижал ко рту кулак; он услышал смертный приговор Тайри. Джим шагнул вперед.

— Джим, бери мою машину, съезди за мамой… — Рыбий Пуп запнулся и прибавил: — И побыстрей.

— Есть. — Джим вышел за дверь.

Вслед за врачом Рыбий Пуп опять вошел в комнату и стал у кровати. Было слышно, как с каждым тяжким вздохом у Тайри хрипит в груди; полуоткрытые глаза его казались незрячими.

— Пуп, — слабо позвал Тайри.

— Да, папа. Я здесь. — Став на колени, Рыбий Пуп наклонился ближе к отцу.

— Устал я, сынок. — Тайри повел головой в его сторону и затих. — Пуп, — шепнули опять его губы.

— Да, папа, — ответил Рыбий Пуп и прислушался.

Грудь Тайри тяжело поднялась, опустилась, тело обмякло. Его губы тронула дрожь, он кашлянул.

— Папа, — тихо сказал Рыбий Пуп.

Врач положил пальцы на запястье Тайри, нащупывая пульс. Веки Тайри еле заметно затрепетали, рот приоткрылся.

— Папа! — снова позвал Рыбий Пуп.

Старый доктор опустил руку Тайри на кровать, встал и снял очки, съехавшие ему на кончик носа.

— Папа, — жалобно повторил Рыбий Пуп.

— Он тебя больше не слышит, сынок, — тихо сказал доктор. — Отошел…

— Нет! Господи, нет! — закричал Рыбий Пуп.

Он вскочил, дико озираясь. У порога стоял начальник полиции.

— Ну-ну, полегче, Пуп! — предостерегающе произнес он. — Спокойно!

Подскочила Мод и, обхватив Пупа, крепко прижала его к себе.

— Сиротка ты моя бедная! — запричитала она.

— Вам бы лучше всем выйти отсюда, — сказал врач, гася тусклый ночник.

— Пойдем, Пуп, — сказала Мод, пытаясь увести его из комнаты.

— Отстань, пусти меня! — взвизгнул он, стараясь вырваться от нее.

— Без шума, ниггер! Не буянить! — грубо прикрикнул на него начальник полиции.

Прощальным долгим взглядом Рыбий Пуп посмотрел на неподвижное черное лицо Тайри и уже не противился, когда Мод повела его из спальни на кухню. Оглушенный горем, он мало что замечал вокруг, но, увидев на кухне трех белых полицейских, насторожился. Вошел начальник полиции.

— Посади его за стол, Мод, — приказал он.

— Хорошо, сэр, — сказала Мод.

Рыбий Пуп сел и медленно обвел глазами лица стоящих кругом людей.

— А ну, налей ему чашку кофе!

— И то, начальник, — сказала Мод. — Вера, согрей-ка кофейку.

— Сейчас, мама. — Вера послушно пошла к плите.

— Не надо мне кофе, — с трудом проговорил Рыбий Пуп.

— Еще как надо, — сказала Мод, ласково поглаживая его по плечу.

— Ничего, выпей, — сказал начальник полиции. — Тебе сейчас не повредит.

Рыбий Пуп смотрел на него, не видя, зная, что слова бесполезны. Полуживой от горя, он вдруг в какую-то минуту поразился выражению устремленных на него глаз; Вера, Мод, три полицейских, полицейский начальник смотрели на него без грусти, без злобы, трезвым расчетливым взглядом. Он пригнулся к коленям в новом приступе рыданий… Когда он поднял голову, Вера уже поставила перед ним чашку кофе.

— Пей, пей, — резко бросил начальник полиции. — Потолковать с тобой надо.

Безотчетно подчиняясь чужой воле, Рыбий Пуп протянул к чашке дрожащие черные пальцы, поднес ее к влажным губам, глотнул раз, другой. От горячей жидкости дрожь у него слегка унялась.

— Пуп, — наставительно и веско заговорил начальник полиции. — Слушай меня и запомни каждое слово.

— Хорошо, сэр, — машинально ответил Рыбий Пуп.

— Что тут случилось, то меньше всего касается тебя, — сказал начальник полиции. — Усвой это крепко, не прогадаешь. Твой отец был хороший человек. Он был мне другом. Но он потерял голову. А когда люди теряют голову, они за это расплачиваются… Пуп, если ты подойдешь к этому происшествию по-глупому, ты испоганишь себе навек всю жизнь. Подойдешь по-умному — принимай на себя дела и заступай на место Тайри… Понял меня?

— Да, сэр, — отвечал он бессознательно, не понимая ни одного слова.

— Пуп, он по-отцовски с тобой разговаривает, — глубокомысленно кивая, произнесла Мод. — Ты его слушай.

— Да, конечно, — согласился он, не вдумываясь в то, что говорит.

— Гринхаус! — позвал начальник полиции.

— Я, сэр! — отозвался толстый полицейский.

— Расскажи-ка этому малому, как было дело! — приказал начальник полиции.

— Слушаю, начальник, — сказал полицейский, отводя глаза. — Беседовали мы здесь с хозяйкой, с этой самой Мод. Вдруг — звонок в дверь. Хозяйская дочка — Вера ее звать, да? — пошла открывать. — Врывается этот ниггер, Тайри, в руке пистолет — ну, Гас и залепил в него три раза. А не залепил бы, так этот ниггер нас тут никого бы не оставил в живых, уж это точно. Сильно он ранен, нет ли, мы не знали, мы выскочили на улицу. Он же был при оружии, тут только зазевайся — и тю-тю. Вот мы и не стали заходить обратно в дом и других никого не пускали, покуда неизвестно, опасен он еще или нет. Вот и все, начальник.

Ледяная глыба давила на грудь, мешая дышать; хотелось вскочить и крикнуть: «Лжете!», но в ушах звучало предсмертное наставление Тайри: что будут говорить — показывай, будто веришь… Все равно ничего не поделать…

— Все слыхал, Пуп? — спросил начальник полиции.

— Да, сэр, — неслышно отозвался он. Кричи не кричи — какая разница? Он со вздохом отодвинул от себя чашку кофе и положил горячую голову на стол, не в силах удержать прерывистые рыдания, теснящие ему грудь. Он не заметил, как трое полицейских ушли. Когда он наконец поднял голову, начальник полиции все еще стоял на кухне.

— Я вижу, Пуп, с тобой будет порядок, — сказал он и вышел, морща рот в жесткой усмешке.

Мод жалостливо стояла за его стулом. Напротив, за столом, сидела Вера, уставив в пол пустой, ничего не выражающий взгляд.

— Ничего, Пуп, детка, все обойдется, — елейным голосом протянула Мод.

Открылась задняя дверь, и на кухню вошли две девушки с шоколадной кожей. Пуп их видел здесь не в первый раз.

— Сегодня и завтра не работаем, — объявила Мод. — Умер Тайри. Он был мой друг и скончался у меня в доме.

— Да. Мы знаем, — сказала одна, мерным движением челюсти разминая во рту комок жевательной резинки.

— Жаль Тайри, черт возьми, хороший был человек, — сказала другая.

— Типун тебе на язык, лахудра черная, — кипя благородным негодованием, напустилась на нее Мод. — Думать надо, какие слова говоришь! В доме покойник!

— Извиняюсь, — потупясь, пробурчала девица.

— Да, Тайри был хороший человек, солидный, такому можно было доверять, — внушительно продолжала Мод, как будто кто-то с ней спорил. — Ты, Пуп, гордись Тайри. Никогда не слушай, если про него что станут болтать. Теперь тебе вести его дела. Слышишь?

Он вздохнул, понимая, к чему это все говорится. Ему не просто выражали сочувствие, речь шла о чем-то большем: речь шла о деле! Его провозглашали новым хозяином, ему присягали на верность, показывали свою готовность повиноваться. Теперь он знал, зачем начальнику полиции понадобилось обращаться к нему с напутствиями — это был приказ, чтоб он становился на место Тайри; намек, что, если он вытравит из сознания то, что случилось с его отцом, все может идти как прежде. В память о Тайри на одну ночь и один день приостановлена торговля живым товаром, но уже послезавтра купля-продажа опять пойдет заведенным порядком.

— Ты пойми, Пуп, жизнь — она идет дальше, — с печальной полуулыбкой сказала Мод. — Тайри первый тебя не похвалил бы, если б ты сел и сидел сложа руки. Зато он был бы рад и счастлив, если бы знал, что ты двигаешь его…

В дверь кухни негромко постучали.

— Да, что там? — раздраженная тем, что ее прервали, крикнула Мод.

Дверь приоткрылась, в нее просунулась голова Джима.

— Прошу прощения, — сказал он. — Пуп, там твоя мама у дверей.

— Скажи, пусть заходит сюда, — сказал Рыбий Пуп.

— М-да… Ты того… ты лучше сам пойди поговори, — сказал Джим. — А то, знаешь…

Рыбий Пуп вышел за ним. В коридоре было не протолкнуться: молоденькие черные проститутки, старый врач, два врача-практиканта в белых халатах. Слышался приглушенный говор. Вся обстановка была исполнена уважения к Тайри; скорби не было.

Джим открыл входную дверь, и Рыбий Пуп увидел, что в кучке людей, сбившихся у подножия ступенек, держась ближе к катафалку, у которого возились двое работников Тайри, стоит Эмма.

— Мама! — Рыбий Пуп бросился к ней и хотел ее обнять.

— Не надо, Пуп, — отступив назад, сухо остановила его Эмма.

— В чем дело? — спросил он, не веря своим ушам.

— За что Тайри так со мной обошелся? — горько и беспомощно сказала она.

— Мама, — повторил он с упреком, протягивая к ней руку.

— Нет, Пуп! — Она выпрямилась, и не горем, а скорей оскорбленной добродетелью горели ее сухие глаза. Ее мужа убили в публичном доме — такую обиду простить было невозможно.

— Мама, ведь папа умер, — сказал он.

— А его шлюха Глория не замешана в этом? — холодно спросила она.

Рыбий Пуп остолбенел. Значит, ей было известно про Глорию… Перед ним была новая Эмма — Эмма, наконец-то выступившая на свет из тени, которую бросал на ее жизнь Тайри. Неужели эта непокорная женщина и есть то безответное существо, которое съеживалось при первом звуке властного голоса Тайри? Как искусно таила она в себе ненависть к Тайри — даже он, ее сын, ничего не подозревал! Возможно, ему придется теперь пойти к ней под начало, а он не привык слушаться женщин. Рыбий Пуп насторожился; он был молод, но жизнь уже многому научила его.

— Ты что же, так и не взглянешь на папу до того, как его увезут? — спросил он с невольным ощущением, что он тоже в чем-то виноват. Эмма покачала головой, отчужденно глядя на сына широко открытыми печальными глазами.

— Нет. Здесь — не хочу, — сказала она со значением.

Чернокожие зеваки подались ближе к ним, с любопытством прислушиваясь. За их спинами обозначилась долговязая, худая словно жердь фигура; достопочтенный Ра гланд подошел ближе, и Рыбий Пуп увидел, как Эмма разрешила ему то, в чем отказала родному сыну, — проповедник обнял его мать за плечи.

— Храни вас Господь, сестра Таккер! — сказал он.

— Спаси и помилуй! — в первый раз всхлипнула Эмма.

Кто-то коротко заржал в толпе, и Рыбий Пуп понял, почему смеются люди: Тайри умер в публичном доме. Он напружинился, готовый броситься на всякого, кто посягнет на достоинство его отца.

— Никогда в жизни я не ступлю ногой в этот грязный вертеп, — звучным, твердым голосом объявила Эмма. — Я вышла замуж за Тайри, чтобы делить с ним радость и горе, не оставлять его в дни болезни и в смертный час. Но чтоб идти за ним к блудницам — такого уговору не было.

— Папа не ожидал, не поверил бы, что ты так можешь! — укорил ее Рыбий Пуп.

— Сын мой, не заставляй свою мать делать то, что она не хочет, — сказал проповедник.

— Никто никого не заставляет, — кисло сказал он.

— Что Тайри тут делал? — спросила Эмма.

Рыбий Пуп уловил злорадную усмешку на лице белого полицейского, который притаился поблизости. Он нагнулся к уху Эммы и яростно зашептал:

— Его сюда заманили обманом, мама. Белые.

— А что он сделал? — безучастно спросила Эмма.

Рыбий Пуп отвернулся, подавляя желание ударить ее по лицу.

— От Бога, сынок, не укрылось, что творил Тайри, — объявила Эмма. — Господь все вывел на чистую воду.

— Аминь, — нараспев произнес достопочтенный Рагланд.

— Молчи, мама! Ты сама не знаешь, что говоришь! — вступился Рыбий Пуп за отца. — Не папина вина, если…

— Я умею отличить добро от зла, — уверенно сказала Эмма, не заботясь о том, что ее могут слышать посторонние. — Я никогда ногой не ступлю в дом блуда, и с Божьей помощью ты тоже больше не ступишь. А Тайри я успею увидеть, когда его выставят в церкви.

С крыльца спустился доктор Адамс и, увидев Эмму, снял шляпу.

— Глубоко вам сочувствую, миссис Таккер, — сказал он. — Кто бы мог ждать… — Он повернулся к Пупу. — Тайри забирают в морг, чтобы следователь произвел осмотр тела. Вам его, вероятно, выдадут завтра в течение дня.

Он отошел. Рыбий Пуп вопросительно взглянул на Джима, который скромно держался в стороне.

— Ты сейчас домой, Пуп? — спросила Эмма.

— Не-а! — строптиво и неприязненно ответил он, весь клокоча от несказанной обиды. — Заверну в контору, там без папы дел невпроворот.

— Я отвезу сестру Таккер домой, — предложил проповедник Рагланд.

— Вот спасибо, — сказал Джим.

Рыбий Пуп смотрел, как проповедник подводит Эмму к своей машине, как они садятся, отъезжают. Он перехватил взгляд Джима, устремленный на него, и скрипнул зубами.

— Куда это катафалк запропастился? — с раздражением спросил он; он прекрасно знал, где катафалк, просто надо было что-то сказать.

— Да вот он, — сказал Джейк, водитель катафалка. — Уж три часа как здесь стоит.

— Ты на кого голос подымаешь, — прорычал Рыбий Пуп. — Тебя спрашивают, где он…

— Он здесь, а голос никто не подымает, — обидчиво проворчал Джейк.

— Кончай пререкаться и делай что положено, — беззлобно, но твердо распорядился Джим.

Джейк поплелся к катафалку, а Рыбий Пуп продолжал кипеть от гнева.

— Чертов сын, — буркнул он себе под нос. Мир черных сделался внезапно так же враждебен, как белый мир, исполнился угрозы; Тайри ушел, оставив после себя огромную пустоту и страх, что эту пустоту никогда не удастся заполнить. Его терзало ощущение, что он ничего не умеет; он знал, что все вокруг: родная мать, Джим, Мод, достопочтенный Рагланд, полицейские — глядят на него испытующе, оценивая его каждый со своим корыстным расчетом, готовясь нанести удар по слабому месту. Он пошел к своей машине. — Я поехал в контору, Джим.

К нему вразвалку, не торопясь, подошел белый полицейский.

— Держи хвост трубой, Пуп, не поддавайся! — сказал полицейский.

Катись ты к дьяволу, мысленно ответил ему Рыбий Пуп и, нажав на акселератор, пулей вылетел на улицу. Слезы жгли ему глаза. Обиженный, несчастный, он тоскливо шептал: «Если они мной собрались помыкать, пускай лучше не надеются». Правой рукой он нащупал в боковом кармане пиджака толстый белый конверт, который утром дал ему Тайри. «Папа доверил мне все, и будь я проклят, если не справлюсь, и пусть лучше ни одна собака не попадается мне на пути!»

Часть третья

СОН НАЯВУ

А сон все здесь, пусть даже я проснусь —

Во мне и вне меня, не измышленье…

Шекспир. «Цимбелин»

XXXIII

Осиротев с утратой Тайри, издерганный после всех наставлений и советов, которые с таким упорством вколачивали ему в голову как белые, так и черные, Рыбий Пуп в поисках прибежища укрылся в отцовской конторе. Никто из окружающих его черных не внушал ему особого уважения, он был уверен, что сам ничуть не хуже, а может быть, даже лучше их знает, что ему делать и как быть. Настороженный, взвинченный, он сидел с сухими глазами за столом Тайри, листая пергаментные страницы завещания и убеждаясь, что оно, в общем, совпадает с тем, чего он ждал после всего, что слышал от отца. Будь он совершеннолетний, половина отцовского имущества отошла бы к нему без всяких условий и оговорок, но он еще не достиг двадцати одного года, и, пока суд не утвердил его в правах наследства, отменив ограничения, связанные с возрастом, Эмма, по условиям завещания, назначалась его опекуном, получая над ним, таким образом, на время психологическое преимущество. Не беда, он найдет способ управиться с матерью. Если со свойственным ему потаенным упрямством, скрытым за внешней податливостью, он всегда умел поставить на своем с Тайри, он уж как-нибудь да сумеет подчинить себе Эмму.

Пока не утвердят завещание, Эмма, советчиком которой будет адвокат Хит, занимает дом и живет «на доходы от похоронного заведения в соответствии со своими потребностями, исходя из того, каковы они были доныне». Рекс Таккер (он же Рыбий Пуп) получал право «взимать все «подати и платежи» (налоги с публичных домов и так далее). Он читал дальше. «Рексу Таккеру, и только ему, доверяется ведение всех переговоров, как деловых, так и частных (как-то затрагивающих отношения с полицией и тому подобное)». И еще: «Рексу Таккеру предоставляется исключительное право производить выплату всех частных долгов» (то есть взяток). Исполнять обязанности управляющего, «в тесном сотрудничестве с моим единственным сыном Рексом Таккером, было бы целесообразно предложить бальзамировщику Джеймсу Бауэрсу». Ни один из чернокожих обитателей ветхих деревянных клетушек, принадлежавших Тайри, не подлежал выселению «иначе как с ведома и одобрения Рекса Таккера». (И значит, только он, Рыбий Пуп, властен выставить на улицу Мод Уильямс!) Машина Тайри, согласно завещанию, переходила в собственность Рекса Таккера. А вот еще: «После моей смерти моему сыну Рексу Таккеру вменяется в обязанность незамедлительно передать миссис Глории Мейсон хранящийся в сейфе моей конторы, комбинация которого известна одному Рексу Таккеру, белый конверт, запечатанный и надписанный: «Миссис Глории Мейсон»; при этом означенная миссис Глория Мейсон никому не обязана давать отчет о содержимом конверта, если сама не сочтет это уместным».

Ха, будьте покойны, Глории отломится жирный кусок… Теперь Рыбий Пуп знал, что Тайри давным-давно предупредил начальника полиции Кантли, в чье ведение переходят все дела в случае его смерти. Вот только мама… Можно не сомневаться, что Эмма, на правах опекуна, обусловленных завещанием, и призвав на помощь Господа Бога, постарается ставить ему на каждом шагу заслоны благочестия. Впрочем, как бы она ни старалась, у него все-таки останется лазейка на свободу, которой ей не закрыть, — ведь деньги с Мод и таких, как она, будет собирать он и после дележа с полицией сможет делать с ними все, что ему заблагорассудится.

Он сложил завещание, встал, открыл сейф — в нем оказалось три тысячи долларов наличными. В банковской книжке значился вклад в пять тысяч долларов, эти деньги он не имеет права трогать, он попросит адвоката Хита, чтобы тот сам поместил их повыгодней. Другое дело — эти три тысячи; это улов от «Пущи» и заведений, подобных тому, какое содержит Мод Уильямс, — «подати», их не понесешь в банк, не обнаружив, что твой доход превышает положенное. Да и Тайри не зря его учил: «Пуп, эти денежки добыты кровью, они слишком тяжело достаются, елки зеленые, чтоб с них еще платить налог…» А стало быть, сам Бог велел, чтобы он, Рыбий Пуп, брал их себе на расходы — поездки, подарки, рестораны, костюмы, дорогие безделушки вроде запонок и колец — короче, на то, что не бросается в глаза, наводя на мысль о непомерных барышах.

Он отсчитал десять бумажек по пятьдесят долларов и положил к себе в бумажник: он оденется, купит себе все новое, сменит машину Тайри на другую, последней модели, будет обедать на «Птичьем дворе» у Франклина, куда ходят все деловые люди Черного пояса. И еще он подыщет себе новую девочку. А что такого, ей-богу… Если Глэдис лежит мертвая в задней комнате, это еще не значит, что он обязан быть один. Он был уверен, что Тайри одобрил бы такое решение.

Рыбий Пуп положил в карман конверт, о котором говорилось в завещании, надел пиджак и, сев в машину, тронулся к дому Глории. Из окна гостиной пробивался наружу слабый свет по краям шторы, и ему пришло в голову, что, быть может, она не слыхала еще о смерти Тайри. Он нажал на звонок и уловил — или это почудилось? — осторожный шорох за дверью; и в ту же минуту мягкое свечение по краям окна погасло. Он подождал, теперь уже уверенный, что не почудилось — ни свет, ни шорох, — и позвонил опять, но на этот раз дом, погруженный в темноту, не отозвался ни единым звуком. Черт, но ведь там же кто-то есть… Рыбий Пуп снова нажал на кнопку звонка, оглашая тишину резким металлическим дребезжанием. И снова ничего. Встревоженный, он заглянул с крыльца за угол дома: дорожка, ведущая на задний двор, была безлюдна. Он вернулся к двери и принялся названивать что есть силы.

— Глория! — позвал он громко.

Слабо скрипнула половица. Боится она, что ли? Он не отрывал палец от звонка — если она дома, он заставит ее подойти к двери.

— А-а, да пошла ты… — Он выругался и шагнул было с крыльца. Штора на окне колыхнулась. Что за свинство; ведь она дома! Он приложил рот к филенке двери. — Глория! Это Пуп!

За дверью раздались шаги, дверь приоткрылась, и в щелке показалось лицо Глории.

— Заходи, быстро, — сказала она и, распахнув на мгновение дверь, снова поспешно закрыла ее на засов.

— Вы что так трясетесь? — спросил он.

Не отвечая, она прошла в темноте мимо него.

— Кто это там? — хрипло спросил мужской голос.

— Пуп, — прошептала Глория. — Зажгите свечку.

Секунду спустя в зыбком свете обозначились неясные очертания мужской фигуры, стоящей в дверях на другом конце коридора.

— Здравствуй, Пуп, — долетел до его слуха приветливый шепот.

Рыбий Пуп вошел на кухню — там, освещенный мерцающим пламенем свечи, стоял доктор Брус.

— Вы, док? Господи, вас-то как сюда занесло?

— Ох, хорошо, что ты пришел, — сказал доктор Брус. — Я боялся звонить тебе. Слушай, ты не представляешь себе, какой для меня удар, что так случилось с Тайри.

Рыбий Пуп пригляделся — доктор, казалось, состарился на десять лет. На левой скуле у него чернела огромная шишка. Заплывшие глаза налились кровью; он был без пиджака, и из-за пояса у него торчала рукоятка пистолета. Посреди кухни на полу стояли два чемодана.

— Папа умер, — отводя взгляд, проговорил Рыбий Пуп. — Застрелили его.

— Пуп, я хочу, чтоб ты знал, что произошло… Как бы тебе это ни изображали, помни: я действовал по принуждению. Горько мужчине сознаваться, что он стал помойной тряпкой в чужих руках… После завтрака ко мне в кабинет нагрянули полицейские, забрали и повезли к Мод. Держа у виска пистолет, заставили дважды позвонить Тайри. Если бы я отказался, меня застрелили бы. Потом надели на меня наручники и поволокли в лес, убивать… — Голос у доктора Бруса сорвался, он дрожал всем телом. — Пуп, я не герой, я обыкновенный человек, как другие. Я струсил. Забыл о гордости — какая там гордость! — стоял на коленях, плакал, как маленький… Обещал, что дам им пять тысяч, если отпустят, поклялся, что уеду и никогда больше не вернусь в эти места. Их обуяла алчность, сказали, чтобы я взял деньги и сегодня вечером привез их на квартиру к Мод. Я снял со счета в банке все до цента, и вот — укрылся у Глории. Машина спрятана за домом. Еду в Мемфис… — Доктор Брус осекся, зажав себе рот ладонью, и заглянул Пупу в глаза. — Хочешь меня убить? Убивай, — сказал он с надрывом. — Ты, конечно, считаешь, что я убил твоего папу…

— Не надо, док, — жалобно сказал Рыбий Пуп.

— Мы едем вдвоем, Пуп, — кротко сказала Глория.

Рыбий Пуп закрыл глаза. Тайри умер. Глэдис умерла. А теперь уезжают и Глория с доктором Брусом.

— Пуп, ты молод, — говорил между тем доктор Брус. — У тебя вся жизнь впереди. Уезжай, мальчик! Здесь ты обречен!

— Пуп, ради Бога, поверь, это правда! — с мольбою в голосе поддержала его Глория. — Уезжай, пока не поздно! Поступи опять в школу, тебе откроются иные возможности. Не позволяй ты им толкать себя на путь Тайри! Ни в коем случае!.. Тебе на выбраться из этой ямы! Так и будешь жить в мышеловке, и в любую минуту, стоит им лишь пожелать, она может захлопнуться!

— И куда же вы? — спросил он.

— На Север, — сказал доктор Брус.

Ему нравились эти люди, было грустно думать, что они собрались бежать. Глория и врач связали свою судьбу; он оставался один… Да, он тоже уедет, только не сейчас. Для этого у него еще маловато денег.

— Вы не думайте, я понимаю, о чем вы, — сказал он серьезно. — Просто мне надо сперва много кой-чего сделать. — Он тяжело опустился на стул. — Только как вы проскочите, док? Вас высматривают, надо думать.

— Да, полиция знает мою машину, — сказал доктор Брус. — Придется рискнуть, делать нечего.

Рыбий Пуп задумался. Хотя что тут думать — и так ясно, их поймают…

— Погодите, а что, если я вас посажу в катафалк и без помех подброшу до Мемфиса, — предложил он.

— Ох, Пуп, — благодарно вздохнула Глория.

— Да, это бы хорошо, — сказал доктор Брус.

— Много у вас всего с собой?

— Жизнь да два чемодана, — смахивая слезы, сказала Глория. — Пуп, не осуждай меня за то, что уезжаю. Тайри больше нет, а я совсем одна.

Рыбий Пуп протянул ей толстый конверт.

— Вот, папа оставил для вас.

Присев на стул, Глория вскрыла конверт и вынула из него перевязанную стопку бумаг и пачку денег. Она отвернулась и, низко склонясь к коленям, дала волю слезам. Немного погодя она выпрямилась, нервно скомкала конверт вместе с содержимым и неловкими пальцами засунула за вырез платья.

— Зачем он это сделал, — рыдала она. — Говорила я ему…

— Папа сделал как надо было, Глория, — сказал Рыбий Пуп.

— Бедный Тайри, — всхлипнула она. — Какая гордыня жила в человеке. Умирал — а сам, я знаю, думал, что поступил правильно.

— Да, он так и сказал, — подтвердил Рыбий Пуп.

— Ну как же насчет катафалка, Пуп? — с беспокойством спросил доктор Брус. — Если полиция меня схватит, мне конец.

— Сейчас вызову по телефону, — вставая сказал Рыбий Пуп.

— Скажи, Пуп, — Глория обратила к нему полные слез глаза, — почему так должно было случиться?

— Что ж, папа умер как мужчина. Велел, чтобы дальше за него был я. Я так и делаю…

— Нет! — Глория поднялась и порывисто обняла его. — Пуп, ты не понимаешь! Слушай, в полиции знают, что я была близко знакома с Тайри и он не скрывал от меня своих дел. Там быстро спохватятся, что от меня можно добыть показания против них. Потому я и уезжаю… Мне страшно, Пуп! И ТЕБЕ ТОЖЕ ДОЛЖНО БЫТЬ СТРАШНО!

— Не могу я просто так все бросить и удрать, — сказал он.

— Но ты же в опасности! — Глория смотрела на него во все глаза.

— Да нет, ничего, — мягко протянул он. — Начальник полиции говорит…

— Ты с ним разговаривал? — изумленно перебил его доктор Брус.

— А как же. Только расстались.

Глория и доктор Брус обменялись взглядами.

— Сядь-ка, — сказала Глория, подталкивая его к стулу. — Пуп, а ведь этот Кантли убил твоего отца.

— Угу. Знаю, — процедил Рыбий Пуп.

— Как же ты в таком случае можешь работать на него, скажи на милость?

— А куда деваться-то, Глория? — сказал он протяжно. — Ладно, небось не навек.

Глория все смотрела на него, а по щекам у нее текли и текли слезы.

— Пуп, зачем ты усвоил такую манеру разговаривать? — спросила она с неожиданным холодком, как учительница, распекающая нерадивого школьника.

— Какую «такую»? — оторопел Рыбий Пуп.

— «Деваться-то», — нараспев передразнила она. — «Небось не навек…»

Рыбий Пуп не верил своим ушам, он задохнулся от злости. Она еще смеется над ним, чертова кукла!

— Ну и что, подумаешь, — проворчал он, с тоской ощущая свое одиночество.

— Ты ведь, кажется, два года проучился во второй ступени перед тем, как бросить школу?

— Ага. Точно.

— Тогда ты должен знать, как говорят правильно, разве нет?

— Почему нет. Мы проходили английский, — сказал он. У него просто руки чесались залепить ей оплеуху.

— Тогда сделай мне одолжение.

— Пожалуйста. Какое? — Он не мог заставить себя взглянуть на нее.

— Повтори как следует то, что ты сказал.

— А-а. — Он продолжал смотреть себе под ноги, глубоко оскорбленный. — Позабыл чевой-то.

— Ты сказал: «А куда деваться-то, Глория. Ладно, небось не навек…»

— Другого выхода нет. Не беда, ведь это не надолго, — внятно, раздельно отчеканил Рыбий Пуп, пряча глаза.

— Вот видишь! Значит, можно говорить правильно! — просияв, воскликнула Глория и погладила его по руке.

— Можно, конечно, — как заведенный, ответил он, теряя терпение.

— Что ж ты не говоришь? — сердито спросила она.

— Да ну вас, честное слово, я хочу говорить как все, — оправдывался Рыбий Пуп, вновь съезжая на привычный говорок. — Я веду дела, Глория. Если я начну выламываться и говорить как учат в школе, ко мне люди потеряют доверие.

— Да, вероятно. — Глория вздохнула. — Ты на меня не рассердился, Пуп? Жаль, никогда у меня не было возможности поговорить с тобой… Послушай, не застревай ты в этой грязи. Уезжай! Я потому так говорю, что мне не все равно.

— Это понятно, — нехотя сказал он.

— Стань человеком, добейся чего-то настоящего в жизни, — горячо убеждала она. — Я не начала бы сейчас этот разговор, но другого случая, вероятно, уже не представится. Пожалуйста, прошу тебя, не рвись в неравный бой из глупой гордости. Тайри был годен для этой расовой войны, ты — нет. Доктор Брус уезжает. Я уезжаю. Мы знаем, что делаем.

— Я тоже смоюсь, — пообещал он.

— И не откладывай, — серьезно сказал доктор Брус, кивнув головой. — Так что же будет с катафалком? В нем наше единственное спасение.

— Сейчас позвоню.

Через час он подсаживал Глорию и доктора Бруса у задней дверцы катафалка, стоящего на дорожке сбоку от крыльца. Над печными трубами, сея сквозь мелкий теплый дождик голубоватое блеклое сияние, призрачно выгнулся серебряный месяц.

— Ложитесь плашмя на пол и не подымайтесь, пока не выедете из города, — наставлял он их.

— Пуп, — сказал, подавая ему руку, доктор Брус. — Я мужчина. Я врач. И мне стыдно.

— Я знаю, док. — Рыбий Пуп стиснул протянутую руку.

— Пуп, — позвала его Глория.

Она нагнулась и изо всех сил прижала его к себе. Вдыхая запах ее волос, он почувствовал, как грудь ему давит пачка бумаг, спрятанных у нее за вырезом платья.

— Уезжай, — страстно, с отчаянием шепнула она.

— Она права, — сказал доктор Брус.

— Ну, прощайте, — сказал Рыбий Пуп.

— До свидания, Пуп, — сказал доктор Брус.

— Прощай, голубчик. — У Глории перехватило горло. — Подумай о себе.

Рыбий Пуп захлопнул заднюю дверцу катафалка с таким чувством, словно отрубал от себя кусок собственной жизни. Он подошел к передней дверце, за которой сидел водитель.

— Езжай, Джейк, и не останавливайся до самого Мемфиса, — распорядился он.

— Есть, — проворчал Джейк.

Рыбий Пуп смотрел, как катафалк задним ходом выезжает со двора, вышел следом за ним на улицу — машина уже отъехала, вот под дальним фонарем она свернула за угол и скрылась из виду.

— Уехала, — сказал он себе. Он залез в свою колымагу и, положив голову на баранку, устремил в темноту усталые глаза. — Когда-нибудь уберусь отсюда и я, — пробормотал он и повернул ключ зажигания.

XXXIV

Приехав домой, он с удивлением обнаружил, что в гостиной ярко горит свет и его дожидаются Джим с Эммой.

— Замучился, поди, сынок, — сочувственно встретила его Эмма.

— Пуп, тут миссис Таккер просила, чтобы я потолковал с тобой, — неловко, но добродушно начал Джим.

Рыбий Пуп насторожился; их обхождение было чересчур уж ласковым — это не предвещало ничего хорошего. Он сел и вскинул голову.

— Ну выкладывай, Джим, — недовольно сказал он.

— Пуп, мы хотим, чтоб ты кое-что сделал для нас, — сказал Джим.

— Это что же?

— Поди опять учиться в школу, — вскричала Эмма. — Сынок, ведь пропадешь! Я знаю… Вот заведутся у тебя деньги. Захочешь погулять… А ты подожди, не надо спешить.

Эмма залучила Джима себе в союзники; Рыбий Пуп с досадой нахмурился. Он бросил школу с согласия Тайри и не собирался снова садиться за учебники. Какое-то могучее, неискоренимое чувство заставляло его не уклоняться от свидания с заманчивой мечтой, созданной его воображением; он не знал, что породило эту мечту, но ею тайно определялись все его побуждения. Живя с ощущением неясного ужаса, он знал, что ему суждено сойтись в поединке с белым миром, уничтожившим Тайри, и с безотчетной враждебностью относился ко всему, что удерживало его от этого поединка.

— Джим, — спокойно сказал он. — Я буду жить, как велел папа.

— Ты и кончить хочешь, как твой папа? — негромко спросил Джим.

— Не ты ли кормился у папы, а теперь — он еще остыть не успел, а уж ты его в грош не ставишь! — упрекнул Джима Рыбий Пуп.

— Пуп, — просительно сказала Эмма, — не связывайся с белыми, как Тайри.

— Мама, я знаю, что делаю!

— А Тайри — тоже знал, что делает? — едко спросил Джим.

— Не смей так говорить про папу, — ощетинился Рыбий Пуп.

— Я добра тебе желаю, — сказал Джим. — Оттого и говорю так. Пуп, времена меняются. Похоронную контору я беру на себя, как при Тайри. Ступай опять в школу, учись. Узнаешь, на чем мир держится, — тогда ты сам себе господин, тут тебе и свобода, и никого спрашиваться не нужно…

— Вот это будет по-божески, сынок, — ввернула Эмма.

— Вы лучше вот что послушайте… — Рыбий Пуп вытащил завещание Тайри и помахал им в воздухе. — В папином завещании сказано, что мне делать.

— Разреши взглянуть, Пуп? — спросил Джим.

— Гляди.

Джим взял завещание и, поднеся его к свету, падающему от торшера, начал читать. Подошла Эмма и встала, заглядывая через его плечо. Рыбий Пуп ждал, нервно затягиваясь табачным дымом.

— По закону выходит, что Пуп — полный хозяин, — со вздохом сказал Джим.

— Но ведь он еще мальчик! — воскликнула Эмма.

— Миссис Таккер, по завещанию вы — опекун сына, но во всем, что касается повседневных дел, канцлерский суд будет его поддерживать. Адвокат Хит, надо полагать, не сегодня-завтра представит туда бумаги. А по ним Пуп имеет право продолжать деловые отношения с Мод Уильямс, — объяснил Джим.

— Каким надо быть дураком, чтобы так распорядиться, — объявила Эмма.

— Папу еще не похоронили, а он для тебя уже дурак! — пристыдил ее Рыбий Пуп.

— Ничего, я похлопочу, чтобы изменили это завещание, — зловеще пригрозила Эмма.

— Ха-ха! — разразился презрительным смехом Рыбий Пуп. — Ты, мам, уж лучше не лезь не в свое дело. Если я не буду собирать деньги, начальник полиции захочет узнать, кто это мне мешает.

— В это вам правда опасно входить, — сказал Джим Эмме.

— Но что ж мне делать? — спросила Эмма.

— Так ты, значит, рассчитываешь получать деньги с Мод? — спросил Джим.

— Уж это моя забота, — огрызнулся Рыбий Пуп.

— Ну и кончишь, как Тайри, — предсказала Эмма, — уложат и тебя белые пули! Послушай меня, сынок. Мы знаем больше тебя; на то мы старше. Белые только тогда дают тебе загребать для них жар, когда могут в любую минуту тебя раздавить.

Что они к нему привязываются, он сам по себе.

— Ничего, меня не раздавят, — угрюмо сказал он.

— Ты что, уж не веришь ли белым полицейским? — спросил Джим.

— Никому я не верю, — сказал Рыбий Пуп.

Эмма встала, сердито сверкнув глазами.

— Ну, я вот что порешила с Божьей помощью, — объявила она. — Я тебе мать. Я тебе жизнь дала. Растила тебя, кормила, старалась научить, что хорошо, что худо. И пока ты под этой крышей, ты с Мод Уильямс знаться не будешь!

Черный мир ополчился на него, оспаривая его право вести дела с белым миром после расправы, которую этот белый мир учинил над ним, но Рыбий Пуп не желал подчиниться. Джим и Эмма требовали, чтобы он связал свои надежды с той жизнью, какою живут они, — жизнью, которую он презирает, ибо это жизнь в страхе и позоре. Получалось, что он заодно с врагом и против своего народа, а между тем он ненавидел этого врага, потому что умел видеть себя и свой народ такими же, как их видел враг.

— Мама, не говори так! — вскричал он.

— Только так. Мне все равно, что там у Тайри в завещании.

— Там сказано, чтоб я собирал деньги! — крикнул он. — Я тебе не подчиняюсь! Может быть, мне вообще уйти?

— Если не хочешь слушаться, уходи! — бросила ему Эмма.

— Ладно. Я уйду! Посмотришь! — Он с вызывающим видом шагнул в коридор.

— Пуп! — Джим, встав, пошел за ним.

— Ты только не ввязывайся, Джим! Твое дело — управляться в конторе!

— Я знаю, Пуп, — сказал Джим. — Ты — хозяин. Просто я старше…

— Не надо, пускай уходит! — кричала Эмма. — Дурака все равно ничему не научишь. Видел, чем кончил Тайри, и все равно не образумился!

— Я сейчас ухожу, сегодня! — объявил он, чувствуя, что не может здесь больше оставаться ни минуты. — У меня снята квартира на Боумен-стрит, перееду туда!

— Сделай милость! — не сдавалась Эмма. — Я не позволю устраивать под моей крышей контору по содержанию вертепов!

— Все, я пошел за вещами, — буркнул Рыбий Пуп.

— Ни до чего ты в этом доме не дотронешься без моего разрешения, — бушевала Эмма, уже не зная удержу в своем благочестивом негодовании.

— Что же, и вещи нельзя забрать? — оторопел он.

— В этом доме распоряжаюсь я. — Эмма оставалась непоколебима.

— До завтра, Джим, увидимся в конторе, — сказал Рыбий Пуп.

— Погоди, — окликнул его Джим. — Я с тобой.

— Завтра в конторе, сказано! — гаркнул Рыбий Пуп, грохнув парадной дверью так, что задребезжали филенки. Он трепетал от гнева, и все же полон был тайного торжества. Он сделал первый шаг навстречу будущему, которое манило его с такой же силой, с какой отпугивало от себя.

XXXV

Оплакивал ли Рыбий Пуп Тайри? И да, и нет. Ненавидел ли, положа руку на сердце, тех, кто его убил? Да нет, едва ли. В своем отношении к отцу он слишком часто руководствовался тем, как относятся к Тайри белые, и оттого слишком много рассудочности было в его сыновней любви. Он был исполнен глубочайшего сострадания к Тайри, слишком хорошо зная, сколь безнадежна была жизнь отца в сравнении с жизнью белых, подмявших его под себя. Он не мог забыть Тайри, как не мог бы забыть самого себя, ведь в известном смысле Тайри был как бы тенью его самого, отброшенной миром белых, всевластным миром, который был его проклятьем и его мечтой. И потому, не умея по-настоящему скорбеть о Тайри, он все же подсознательно строил свою жизнь как памятник скорби о нем и одновременно как невольное свидетельство преклонения перед его убийцами.

Рыбий Пуп нутром чуял всякий всплеск в течении событий Черного пояса. Приученный к неравенству, он знал, когда действовать, а когда затаиться и выжидать. Он не предпринимал никаких шагов, чтобы встретиться с начальником полиции Кантли, — в нужное время белый сам придет к нему. Большое жюри так все еще и не заседало, и он мог только догадываться, что злополучные погашенные чеки каким-то образом все же попали в руки Кантли. Рыбий Пуп нет-нет да и думал про Макуильямса, но тот не давал о себе знать. И потом, ведь Макуильямс подвел Тайри, и потому лучше не искать с ним встречи. Он исправно собирал подати, неукоснительно деля барыши на две равные части: одну — белому кесарю, другую — себе. Мод не могла нарадоваться на него.

— Знаешь, как Тайри не стало, я все боялась облавы, — признавалась она. — Ну а теперь, раз ты берешь деньги, у меня на душе спокойно. Самое разлюбезное дело, когда все идет заведенным порядком. Плати денежки — и не знай забот.

— Можешь не волноваться, — обнадеживал он ее.

— Пуп, — вкрадчиво начала она как-то.

— Что, Мод?

— Ты на нас с Верой зла не держишь, а? Что с Тайри так вышло, то мы тут не повинны, ты это знай.

— Да-да. Я знаю, — с неловкостью пробормотал он.

— Пуп, мы ведь черные. Какие наши права.

— Да понимаю я, Мод, — со вздохом сказал он.

Он все понимал, но не мог ее уважать. Он все понимал, но он не мог уважать себя.

— Куда ни ступи — повсюду он, так, что ли? — сокрушенно посмеиваясь, сказала Мод.

— Вот именно.

— Кто он-то, а? — поддразнила его Мод.

— Белый, а то кто же, — невесело усмехнулся Рыбий Пуп.

Они помолчали, думая о себе так, как, по их представлению, должны были думать о них белые, — помолчали, исполнясь стыда в своей молчаливой безропотности.

Обсудив с адвокатом Хитом дела, касающиеся утверждения его в правах наследства и тому подобное, Рыбий Пуп принял свое первое важное решение: распорядился, чтобы Тайри хоронили вместе с жертвами пожара — жест, рассчитанный на то, чтобы смягчить отношение жителей Черного пояса к семье Таккеров. Эмма узнала об этом его решении слишком поздно, когда приготовления к похоронам шли полным ходом и уже ничего нельзя было изменить. Рыбий Пуп только сказал ей холодно:

— Так хотел бы папа.

Слыша, как судачат обитатели Черного пояса, Рыбий Пуп убеждался, что решил правильно.

— …Тайри-то вон не сбежал, как этот доктор, — он сам жалел, что так получилось с «Пущей». Ну ошибся человек, с кем не бывает…

— …за то и убили его эти белые сволочи, а раз убили, стало быть, боялись…

— Ох и пес он был, этот Тайри! — воскликнула как-то утром черная толстуха, когда Рыбий Пуп пришел к ней за квартирной платой. — Какой там пес — чистый тигр! Гляди, как белых переворошил!

Чернокожий пьянчужка разглагольствовал, сидя в баре Черного пояса:

— Один разбой в муниципалитете! Глядите, что с Тайри сотворили, а ведь большой был человек… Где доктор Брус, покажите мне его?.. С муниципалитетом тягаться — гиблое дело, либо в могилу упрячут, либо сам по гроб жизни будешь прятаться!

Брюхан, которого Рыбий Пуп, доктор Брус и Тайри мечтали сделать козлом отпущения, был мертв, и тело его, никем не востребованное, лежало в городском морге. Мейбелл, которая некогда так остро воспринимала расовое неравенство, теперь, потрясенная гибелью стольких своих товарок, покончила с прежним ремеслом и, перестав торговать своим телом, ударилась в религию, дабы стать евангелисткой во избавление мира от всяческих зол. Доктора Бруса после того, как он скрылся неизвестно куда, большое жюри заочно обвинило в «преступной халатности и многократном непреднамеренном убийстве»; в сущности, вся вина была возложена на него одного. Глории никто не хватился, даже полиция не расспрашивала о ней — Рыбий Пуп два раза медленно проезжал мимо ее дома, глядя на заставленное молочными бутылками, заваленное газетами крыльцо.

В связи с дерзким нападением на секретаря суда Альберта Дэвиса и яростной шумихой, которую подняли вслед за тем газеты, мэр города «в интересах общественного порядка» вынужден был подать в отставку. Его преемником, по его же тайному наущению, городской совет пока что избрал его близкого друга, тем паче что новые выборы все равно были не за горами. Начальник полиции Кантли, окруженный всеобщим подозрением, при отсутствии, впрочем, прямых улик, тоже подал в отставку, заявив при этом: «Считаясь с общественным мнением, встревоженным недавними событиями, я охотно слагаю с себя служебные обязанности, несмотря на то что нет ни малейших доказательств моей виновности. Служба в полиции никогда не была мне по душе. Я намерен выставить свою кандидатуру на пост губернатора штата». На место Кантли был назначен один из его ближайших друзей.

Девственно-белая коллегия присяжных при коронере установила, что Тайри сам навлек на себя смерть, «угрожая огнестрельным оружием полицейским, находившимся при исполнении служебных обязанностей». Кое-кто догадывался, что Тайри убили, чтобы не дать ему выступить перед большим жюри. Другие намекали, что он внезапно перекинулся к левым и начал выступать с требованием равных прав для черных и белых. Шушукались, будто Тайри застигли в публичном доме для черных в постели с черной любовницей полицейского начальника и там же застрелили. Высказывались циничные предположения, что полиция убрала Тайри после того, как он стал зажимать долю, которая ей причиталась от его неправедных доходов. И только самым прожженным и неболтливым — проституткам и игрокам — было известно, что Тайри заманили в засаду, но даже здесь, в преступном мире Черного пояса, никто не знал, что истинной причиной убийства были погашенные чеки, которые служили неопровержимым свидетельством продажности полиции, чеки, которые в ту безумную ночь Тайри передал Макуильямсу. Знал один Рыбий Пуп — знал и молчал, следуя последнему наказу Тайри и инстинкту самосохранения…

Разъезжал теперь Рыбий Пуп в машине Тайри, разодетый в пух и прах. Движимый смутным, но властным побуждением, он накупил себе ворох одежды: десять твидовых костюмов, пять пар ботинок, двадцать рубашек, галстуки, носки — словом, по мнению Джима, нарядился на пять лет вперед.

— Тебе-то что? — осведомился Рыбий Пуп. — Чьи деньги я трачу?

— Свои, свои, — отмахивался Джим.

— Ну и все. И отвяжись.

…Со всей округи тянулись в город черные семьи в предгрозовой, дождливый вечер общих похорон; ехали на машинах, на телегах, тряслись в фургонах. На улицах Черного пояса то и дело попадались мужчины, женщины, дети с черной креповой повязкой на рукаве. Только и слышно было разговоров, что о пожаре в «Пуще» и о тех, кто был с ним связан. Сама «Пуща» — обгорелый остов, почерневшие стропила и балки под покоробившейся железной крышей, отливающей на жарком солнце рыжей ржавчиной, — сделалась местной достопримечательностью, неизменно окруженной благоговейно притихшей толпой любопытных. Старые люди божились, будто по ночам оттуда доносятся стоны и вопли умирающих; черные ребятишки, тараща глаза, плели друг другу небылицы о том, как после захода солнца кружатся в хороводе привидения. Тьма бездельников рылась среди развалин в поисках чего-нибудь интересного на память, так что в конце концов полицейские понаставили на пожарище знаков с надписью:

«НЕ ПОДХОДИТЬ».

На пожаре погибли люди различных вероисповеданий, и все же клинтонвильские черные пастыри сошлись на том, что на панихиде будет говорить достопочтенный Рагланд — больше всего жертв оказалось среди его прихожан, выходцев из рабочей среды. За три дня до похорон достопочтенный Рагланд уединился готовить проповедь, и, когда он произнес ее, топоча ногами, задыхаясь, прерывая себя пением церковных гимнов, проливая потоки слез и душераздирающими движениями простирая руки к жертвам пожара и к Тайри, лежащему в великолепном бронзовом гробу, эта проповедь стала, по единодушному признанию, одним из самых достопамятных событий в истории Черного пояса.

Рыбий Пуп, одетый во все черное, сидел рядом с Эммой в первом ряду, переводя тусклый взгляд со смоляного профиля Тайри на светлокожее застенчивое лицо Глэдис, чей гроб по его просьбе поставили рядом с гробом Тайри.

— Кто эта светленькая, вон в том гробу, за Тайри? — спросила Эмма из-под черной траурной вуали.

— Одна моя знакомая, — сказал он.

— А куда это Глория подевалась, дрянь такая?

— Не знаю, — соврал он хмуро.

Больше за все время панихиды Эмма ни разу не поминала про Тайри. Пасмурный летний вечер томил духотой, венки живых цветов, сотнями покрывающие фасад церкви, как того желал Тайри, источали такое приторно-сладкое благоухание, что было трудно дышать. Под медными трубами церковного органа расположились пятьдесят певчих, одетые в белое. В церковь набилось тысяч пять чернокожих провожающих: мужчины, женщины, дети. Скорбная и неспокойная тишина нависла в церкви, только по временам там и тут слышался приглушенный плач. Люди стояли позади скамей, заполнили проходы, теснились на ступеньках, запрудили тротуар, заняли даже часть мостовой, так что на улице пришлось поставить щиты, чтобы освободить для машин проезжую часть. Равнодушно прохаживались полицейские, резко выделяясь белизною кожи средь моря черных лиц.

В сопровождении Веры и не менее двадцати черных девиц, работающих в ночном заведении на Боумен-стрит, явилась Мод. Рыбий Пуп мельком увидел Сэма, но успел только поздороваться с ним, занятый вместе с Джимом тысячью разных мелких дел. Подошла мать Глэдис, сгорбленная, смуглокожая женщина с двухлетней девочкой на руках; назвала себя, показывая на гроб дочери, потом склонилась и поцеловала ему руки, капая на них горячими слезами. Рыбий Пуп глядел на бледно-желтое личико девочки с круглыми неподвижными глазами — глазами, не способными, кажется, излучить хотя бы частицу радости. Плача, мать Глэдис отступила прочь.

— Кто это? — спросил Джим.

— Мать Глэдис и ее дочка.

— Боже милостивый, совсем крошка, — сказал Джим. — И что только с ней станется.

Сорок три гроба изогнулись широкой подковой от стены до стены меж двумя рядами окон-витражей, изголовьем к кафедре, ногами — к публике. Кафедра пока пустовала, но по долгому опыту Рыбий Пуп знал, что с минуты на минуту из узкой дверцы по левую сторону от нее выйдет проповедник. Шесть огромных электрических вентиляторов, свисая со сводчатого потолка, медленно кружили деревянными лопастями во влажном жарком воздухе.

Агги Уэст, церковный органист, семенящей походкой прошел по подмосткам и сел у органа, разминая черные пальцы. Внезапно, облизнув губы, Агги чуть наклонился вперед, тронул клавиши, и из-под его рук полились глубокие и печальные звуки церковного гимна — их подхватили сначала певчие, а потом и все, кто собрался в церкви:

Закат и первая звезда

И чистый зов далеких стран,

Молчи на отмели, вода,

Когда я выйду в океан.

Не та волна, что спит сейчас,

Что тихо плещет за кормой,

А та — что в бездну тянет нас,

Нас возвратит домой[3].

Изредка, перекрывая орган и певчих, там и сям взрывалось женское рыдание…

Сумерки. Вечерний звон.

И все темно, друзья.

Пускай вас не печалит он,

Когда отчалю я.

Уйду к далеким берегам,

Мечтая об одном:

Я Кормчего увижу там

К лицу лицом.

Гимн затих. Басы пропели «Аминь!» под громкие вопли рыдающих женщин. Нескольких из них повели к двери. Рыбий Пуп увидел, как Агги жеманно отер влажный лоб скомканным платочком и, прикрыв глаза, вновь склонился к клавишам.

Эта сладкая мысль —

Вечно в сердце моем:

Чем короче мой путь,

Тем все ближе мой дом.

Завороженный певучими скорбными раскатами затихающего органа, Рыбий Пуп, ничего не видя, загляделся в одну точку и внезапно вздрогнул от неожиданности: впереди, долговязый, чернокожий, с исхудалым лицом и воспаленными, воинственно и грозно горящими глазами, стоял достопочтенный Рагланд. Он воздел длинные руки и широким, полным драматизма движением развел их в стороны. Тишина воцарилась в черных рядах. Сочным, звучным баритоном проповедник возопил:

— Смерть!

Он проворно приблизился к левому краю кафедры и повторил громче:

— Смерть!

Скользящими шагами он перешел направо и, склонясь к обращенным вверх лицам усопших, повторил:

— СМЕРТЬ!

Достопочтенный Рагланд быстро поднялся на кафедру и, подняв глаза к высокому своду, медленно, зычно, с печальным недоумением начал:

— Смерть прошла по нашей земле! Смерть, говорю я вам, пронеслась по просторам мира. О Господь всемогущий, Смерть ворвалась в наши сердца! Я призываю вас — смотрите же, смотрите, СМОТРИТЕ!.. — Он обвел длинным, костлявым перстом мертвые черные лица, застывшие в полукольце гробов. — СМОТРИТЕ, говорю я вам, что натворила смерть! Смерть прошла между нами — и вот они, ее отметины! Смерть прошла, и вот следы ее пальцев! О Господь всемогущий, я слышу, как Смерть крадется прочь и шелестит, удаляясь, ее черный саван!

— Сла-авься! — послышался старческий женский голос.

— Да воистину так! — дрожа и захлебываясь, вторил ей мужской.

Возбужденные, окованные скорбью люди подались вперед, затаив дыхание. Проповедник обернулся к торжественным лицам певчих и затянул гимн. Хор дружно вторил:

Таинственны Его пути,

Его дела святые:

Он может море перейти

И укрощать стихии.

О люди, вас пугает гром

И темных туч движенье,

А Он из них прольет дождем

Свое благословенье.

Достопочтенный Рагланд движением руки оборвал пение, и по церкви прокатились возгласы:

— Слушаем! Говори!

— Обрати к нам взор свой, Господи!

— Господи Боже, помилуй нас!

— Кто посмеет сказать: «Нет!» — когда явится ангел смерти? — исступленно продолжал проповедник. — Ты сидишь за кассой в бакалейной лавке и пробиваешь чек на сто долларов, но в дверях становится Смерть, и ты должен уйти, бросив покупателя! Ты катишь по улицам в огромном «бьюике», но является Смерть, и ты должен уйти! Ты только что встал с постели и собираешься на работу, но явилась старуха Смерть, и ты должен идти! Может быть, ты задумал строить дом и уже срядился с каменщиком и плотником, но вот пожаловала старуха Смерть, и ты уходишь за нею! Ибо Смерть зовет тебя в твой последний дом! Может быть, ты собрался жениться, и красавица невеста ждет тебя подле алтаря, и ты спешишь к ней, но старуха Смерть окликает: «Ступай сюда, человек, у меня есть для тебя другая невеста! Последняя!»

— Как это верно, о Боже!

— Все мы под Богом ходим!

— Не отвернись от нас, Господи!

— Белый ты или черный, богач или нищий, мужчина ты, или женщина, или дитя — все равно, Смерть может постучаться в любую дверь, — хрипло зашептал проповедник. — Ты танцуешь, прижавшись щекою к щеке своей милой, — продолжал он с жестким сладострастием, — играет чудесная музыка, но приходит Смерть и тихо зовет: «А ну-ка, потанцуй со мной!»

— Сьюзи, моя маленькая! — горестно воскликнула мать Тедди. — Бедная моя Сьюзи!

Сидящие в церкви раскачивались в такт словам, мерно кивая головами. Рыбий Пуп сидел неподвижно; он привык к заупокойным службам, он слышал их всю жизнь и мог бы, кажется, сам без особых усилий отслужить панихиду, но эта была иная, чем все. Перед ним лежал в гробу Тайри — Тайри покинул его навеки, и некому было больше встать между ним и враждебным миром белых.

— Но знайте, только глупец будет сетовать на Смерть! — все более воодушевляясь, продолжал достопочтенный Рагланд. — Смерть — лишь посланница Бога по особо важным поручениям. Ее пульмановский вагон — ураган! Ее самолет — ветер! Ее трамвай — удар грома! И одно только остается тебе, когда Смерть постучит к тебе в дверь, — сказать: «Господи, помилуй мою грешную душу!»

— Боже правый, смилуйся над нами!

— Неисповедимы пути твои, Господи!

Проповедник подал знак и вместе с певчими под гулкие звуки органа возвысил свой голос в песнопении…

Божие Богу мы воздадим.

А что еще можем дать?

Все, что имеем, — лишь Ты один,

Ты и Твоя благодать.

Достопочтенный Рагланд взмахнул рукой, призывая к молчанию, подошел к краю помоста и обвел взглядом немые черные лица в гробах.

— Кое-кто у нас в городе, — будничным скучным голосом начал он, — поговаривает, что надо бы выяснить, кто виноват в том, что умерли эти люди. Поговаривают даже, что надо бы посадить в тюрьму виновных. — Устремив взгляд поверх моря черных лиц, он рассмеялся глухо и язвительно: — Ха-ха-ха! Разве не знают эти глупцы, что никого нельзя убить, если нет на то Божьей воли? Без воли Господней птица не пролетит — капля дождя не прольется, если только Господь не скажет: «Пролейся, дождь!» Вы думаете, в вашей власти убить человека? Глупцы! Вы убьете и скажете: «Вот я убил!», а на самом деле лишь облечете в слова то, что содеяно Господом! Когда Господь творит свою волю, закрой-ка рот да помалкивай! И если Господь призовет тебя — значит, для твоего же блага! О, если бы человек мог хоть на мгновение увидеть себя глазами Господа, каким неразумным и невежественным предстал бы он перед собою!

По церкви прошел возбужденный ропот. Проповедник опять опустил глаза на застывшие, мертвые черные лица, а из толпы летели заунывные выкрики:

— Святую истину говорит!

— Спаси нас, Господи!

— Вот здесь передо мною лежит человек, который был одним из владельцев танцзала под названием «Пуща»! — Проповедник показал на гроб Тайри, а потом на другой гроб. — А вот человек, который работал на него! Смерть подстерегла и хозяина, и его работника! — Проповедник показал на еще одно черное лицо. — А вот этот играл на трубе, чтобы юношам и девушкам веселей было танцевать! — Он повернулся в другую сторону, показывая на рядок простых гробов. — А вон лежат девушки и юноши, которые так весело танцевали! — Вернувшись на кафедру, проповедник тяжело опустил кулак на открытую Библию и спросил: — Так скажите же мне, кто это все замыслил? Чей разум способен постичь божественную справедливость? Четвертого июля встал Господь и призвал:

— Смерть! Поди сюда!

— Господи Иисусе!

— Ступай, Смерть, в ту страну, что зовется Америка!

— Слушайте слово Господне!

— Смерть, найди штат по названию Миссисипи!

— Слушайте, что говорит Господь!

— Смерть, ступай в город, который зовется Клинтонвиль!

— Господи, слава тебе!

— Найди, Смерть, человека по имени Тайри Таккер!

— Слава царю небесному!

— Смерть, скажи Тайри Таккеру, что я хочу его видеть!

— Смилуйся, Господи!

Какая-то женщина с протяжным воплем вскочила и затопталась на месте, подпрыгивая; к ней подскочили распорядители и с трудом вывели из церкви.

— Смерть, скажи Тайри, пускай все бросает, чем бы он ни был занят, ему настал срок идти домой!

Рыбий Пуп невольно поежился, как от холода. Эмма, схватив его за руку, наклонилась вперед и истерически зарыдала. Достопочтенный Рагланд, словно бы продолжая изображать Всевышнего, отступил назад; на лице его отобразились гнев и недоумение.

— Что это ты мне говоришь, Смерть? Говоришь, Тайри занят? Говоришь, у него встреча назначена с важными людьми? Послушай-ка, Смерть. С тобой говорит Господь Всевышний! А ну, воротись в страну Америку, в штат Миссисипи, в город Клинтонвиль и скажи этому Тайри Таккеру, чтобы знал свое место! Скажи, пускай сию минуту все бросает! Его не кто-нибудь к себе требует, а Создатель.

Проповедник сердито прошелся с одного конца кафедры на другой и продолжал негромко, обиженно, горячо:

— Скажите пожалуйста, Тайри занят! — Он остановился, пригнулся, указал правой рукой на сводчатый потолок церкви и возопил: — Когда тебя призывает Господь, то хочешь не хочешь, твое дело — явиться!

— Аминь!

— Славься, Господи, славься!

Достопочтенный Рагланд снял очки и, глядя опять на мертвые черные лица, обратился к ним с нежностью:

— И все вы явились к нему, правда же? Все вы ему покорились. — Проповедник осуждающе взглянул на толпу и недовольно сказал: — Кто там из вас смеет говорить, будто эти люди, представшие ныне перед троном Всевышнего, скорбят? Что ведомо вам о промысле Господнем? Ничего! Когда вещает Господь, возведите очи ваши горе и воспойте:

И когда я вижу тот крест святой,

На котором Царь мира распят,

Понимаю, сколь скуден мой скарб земной,

Презираю все, чем богат.

— Аллилуйя!

— Аминь, аминь, аминь!

Проповедник вышел из-за кафедры и, подойдя опять к краю помоста, вытер взмокший лоб белым платком.

— Что ж, говорите… — продолжал он с неодобрением. — Господь вам не препятствует… Он терпелив, всеведущ… — Достопочтенный Рагланд вдруг загремел: — Болтайте, никто вам рот не заткнет, ему-то ведь все равно! Ха! Иные дурни кичатся: я, мол, такой-сякой, отчаянный, отпетый, я и убью, и обману, и солгу — я ничего не боюсь… — Подойдя к самому краю помоста, проповедник вытянул шею и, обращаясь к худому молодому покойнику, лежащему в простом бедном гробу, произнес: — Чарли Мур, мне говорят, ты много сидел по тюрьмам. Многих судей ты видел, говорят, по разным судам… Что ж, Чарли, вот ты и пришел на свой последний суд! Ты предстал перед всесильным судьей! — Упоенный голос его окрасился легким оттенком жестокости: — Скажи, Чарли, кого ты сейчас позовешь к себе в защитники?

— Скажи ему, проповедник!

Достопочтенный Рагланд подался вперед и хрипло зашептал:

— Слушай-ка, Чарли, что я тебе спою:

Есть страна, что светлей, чем восход,

Тот, кто верит, увидит ее,

Там Отец наш детей своих ждет

И готовит нам, грешным, жилье.

Тихим, светлым путем

Мы отсюда уйдем, соберемся на том берегу.

— Святые слова твои, Боже милостивый!

— Это он нам готовит жилье!

Проповедник смахнул со лба пот и вновь ринулся в наступление:

— Кто подумал бы месяц назад, что я буду стоять здесь сегодня, провожая в последний путь этих чад Господних? Кто решится сказать, скольким из нас суждено здесь быть через год? Ваше будущее в руках Господних! Есть люди, которые говорят, будто они правят этим городом! — Голос преподобного Рагланда исполнился яда. — Пускай себе говорят! Пускай кожа тех, кто правит этим городом, белее снега — но мы-то знаем, кто здесь хозяин! ГОСПОДЬ ЗДЕСЬ ХОЗЯИН! Он сильней президента, сильней губернатора, мэра, начальника полиции…

Рыбий Пуп почувствовал, как кто-то легонько тянет его за рукав. Он оглянулся. К нему, с письмом в руке, наклонился Джим.

— На, Джейк принес. Заказное с нарочным.

— Спасибо, Джим.

Рыбий Пуп взял толстый конверт и положил в карман. Делая вид, будто продолжает слушать проповедника Рагланда, он уже не думал ни о чем, кроме этого письма. Он украдкой взглянул на конверт и увидел на нем свое имя, написанное крупным женским почерком. В обратном адресе значилось: Люси Крейн. Не знает он никакой Люси Крейн. Письмо проштемпелевано в Детройте. Но он никого не знает в Детройте… В растерянности Рыбий Пуп встал и на цыпочках дошел по проходу до боковой двери, за которой была мужская уборная. Там было пусто. Он оторвал краешек конверта и вытащил толстую связку бумаг. К ним было приложено письмо:

«Пуп, голубчик!

Я знаю, тебя удивит это письмо. Я давно собиралась тебе написать и наконец решила открыть тебе кое-что, может быть, это принесет тебе пользу. Погашенные чеки, которые ты найдешь в конверте, я до сих пор держала у себя, потому что не знала, как с ними поступить. Тайри послал их мне и просил распорядиться ими, как я сочту нужным. Меня больше нет в Клинтонвиле, и мы не можем обсудить это с тобой. Поэтому решай сам, как быть. Это те самые чеки, которые ты (сам того не зная, наверно) передал мне вместе с письмом в тот вечер, когда мы с доктором Брусом бежали в Мемфис…»

Рыбий Пуп остановился, сдвинув брови. Он перевернул страницу и увидел: «ГЛОРИЯ». Ах, дьявол! О каких еще чеках она пишет?.. Он стал читать дальше:

«Тайри обманывал тебя, доктора Бруса и начальника полиции, делая вид, будто уничтожил эти чеки, Макуильямсу он тоже сказал, что сжег их. Как видишь, Тайри никому не верил. Но раз чеки, которые Тайри передал Макуильямсу, не сработали, как он того хотел, то вот новые вещественные доказательства. Больше, я думаю, объяснять ничего не надо?

Только ради Бога, Пуп, берегись. Если у тебя есть сомнения, стоит ли пускать эти чеки в ход, лучше сожги их. Помни, что Тайри из-за них лишился жизни.

Я написала на конверте вымышленный обратный адрес, потому что доктор Брус должен соблюдать осторожность. Он нашел работу, но очень незавидную. Заниматься врачебной практикой он не отваживается — ты же знаешь, что у него над головой висит вердикт большого жюри об уголовной ответственности. Так что, пожалуйста, Пуп, никому не говори, что знаешь, где мы, и что имеешь о нас какие-то сведения.

Я часто думаю о тебе и чувствую себя виноватой, что уехала, но, если бы я осталась, я все равно ничего не могла бы поделать. Постарайся вернуться в школу. Не веди игру, которую вел Тайри: она чересчур опасна.

С любовью

ГЛОРИЯ».

Замирая от страха, Рыбий Пуп оглянулся через плечо. Потом посмотрел на обратную сторону одного из чеков и увидел: «ДЖЕРАЛД КАНТЛИ». Вот ужас! Тайри лежит убитый за то, что передал чеки Макуильямсу, а теперь Рыбий Пуп держит такие же в руках! Если только Кантли что-нибудь заподозрит, ему не сносить головы… Надо их спрятать, сейчас же, немедленно! Хотя нет — если сейчас уйти из церкви, это привлечет внимание. Надо спрятать потом, как только кончится служба.

Он стоял, широко открыв глаза, с таким чувством, словно Тайри ожил и протягивает ему из пустоты руку помощи. Помощи?! Эти чеки могут стать для него смертным приговором. И как же искусно провел их всех Тайри! Глория права, Тайри никогда никому не верил. Даже умирая, он притворялся, вел двойную игру. Он говорил, что сжег погашенные чеки за первые пять лет из тех десяти, когда давал взятки начальнику полиции, а сам спрятал их и отдал Макуильямсу пачку чеков лишь за последние пять лет!.. Ему вспомнилось, как странно вела себя Глория в ту ночь, когда он приехал к ней с конвертом: отвернулась, пробежала глазами письмо и, поспешно спрятав бумаги на груди, стала уговаривать его бежать! Да, теперь понятно, что означали предсмертные слова Тайри, что, даже лежа в могиле, он сквитается со своими убийцами.

Рыбий Пуп положил письмо обратно в карман и вышел на церковное крыльцо; перед густой толпой с небрежным видом стояли четверо белых полицейских. Господи… У него подломились колени. Нет, надо успокоиться, взять себя в руки. Он вернулся в церковь и вновь сел рядом с Эммой, заставляя себя вслушиваться в страстные слова, долетающие до его слуха. Проповедник выкрикивал их на одной ноте, с глубокими придыханиями, притоптывая себе в такт по помосту правой ногой.

…смерти нет топ-топ в каждом из нас вечно живет Господь топ-топ и сказал Господь: «Я иду приготовить место вам!» топ-топ «А если бы не так, я сказал бы вам!» топ-топ всем нам суждено почить в бозе но воскреснем вновь топ-топ и человек умертвить нас не властен…

Рыбий Пуп содрогнулся. Ну нет, его-то полицейские вполне властны умертвить, стоит им лишь дознаться, что при нем эти чеки.

…Господь все видит топ-топ его взор проникает повсюду топ-топ его оку открыты самые тайные ваши помыслы…

Нет, не от Бога, а от всевидящего ока белых людей он пытается утаить свои помыслы. Не о том, чтоб попасть на небеса, молит он, а о том, чтобы скрыться от белого человека. Тайри использовал эти чеки как оружие против начальника полиции — и проиграл. Рыбий Пуп взглянул на недвижный черный профиль Тайри и, нагнувшись вперед, разрыдался. Рука Эммы опустилась ему на плечо.

— Чуешь присутствие Бога, сынок? — шепнула она.

Он едва не крикнул в ответ: «Не Бога я чую, а присутствие белого человека!» Но вовремя совладал с собой.

Нет, он не мог здесь больше выдержать. Он встал и опять прошел на цыпочках в мужскую уборную, там он зажег спичку и, поднеся к ней письмо Глории вместе с конвертом, смотрел, как горит бумага, жухнет, чернеет, сворачивается… Он разжал пальцы, и обгорелые хлопья упали в писсуар. Куда бы спрятать чеки? Сжечь бы тоже! Нет! Тайри перед смертью пожелал, чтобы эти чеки служили ему защитой. Но как? Он сбросил с правой ноги ботинок и ровным слоем уложил чеки под стельку — так Зик прятал когда-то в школе открытки с изображениями нагих белых людей. Вернется домой, спрячет получше. У него дрожали руки; он чувствовал привкус смерти на языке, ощущал ее прикосновение каждой клеточкой кожи. Запели певчие — значит, проповедь окончена. Пускай при Эмме останется Джим, на кладбище Джима тоже хватит, обойдутся без него — он поедет прямо домой.

Он пробыл в уборной, пока не услышал слова благословения, и тогда пошел назад, глядя, как люди медленной вереницей проходят мимо гробов, последний раз вглядываясь в лица покойных. Вместе с другими он двинулся к выходу, как вдруг кто-то схватил его за руку. Он обернулся. Это была Мод.

— Пуп, можно тебя на два слова, — возбужденно зашептала она.

— Здравствуй, Мод. В чем дело?

— Поговорить надо, срочно, — сказала она.

— Ну что ж. Приходи завтра утром в контору…

— Нет, Пуп. Сейчас.

— Я еду домой. Хочешь, едем ко мне?

— Давай, — с готовностью сказала Мод.

Ему было не по себе рядом с Мод от сознания, что у него в ботинке спрятаны чеки. Он подвел ее к своей машине, отдал нужные распоряжения Джиму и поехал к своему дому, пытливо вглядываясь по пути в лица белых полицейских.

— Что все-таки случилось, Мод? — спросил он, когда церковь осталась далеко позади.

— Приедем к тебе, поговорим, — недоверчиво сказала она.

— Ну как хочешь, — с тайной тревогой бросил он.

Неужели она знает? Нет, не может быть… Он быстро доехал до дому и впустил ее в квартиру, — квартиру, в которой так недавно собирался жить с Глэдис. Мод плюхнулась в кресло, осевшее под ее тяжестью.

— Пуп, — без обиняков начала она, — а дело-то неладно!

— Что такое?

— Вчера вечером у меня на квартире был Кантли.

— Что ему надо?

— Допрашивал про тебя, Пуп, — объяснила Мод. — Все допытывался, будешь ли ты ему вредить. Еще спрашивал, не остались ли после Тайри какие-то чеки…

— Что? — Рыбий Пуп попятился и присел на край кровати. — Какие еще чеки?

— А кто ж его знает, — сказала Мод.

Волнистая пелена, знакомая, хоть и полузабытая, застлала черным мир у него перед глазами, ноги, руки и голова сделались невесомыми… Нет! Он не имеет права терять сознание, когда у него в ботинке спрятаны чеки. Часу не прошло, как они к нему попали, а Кантли уже расспрашивает о них. Из-за этих чеков Кантли убил Тайри… Откуда же он узнал про них, черт возьми?

— Ничего я не знаю ни про какие чеки.

— Пуп, этот белый боится тебя до смерти, — предупредила его Мод.

— Меня? Почему? — Теперь и он прикидывался, играл, чтоб обмануть Мод, зная, что Кантли, конечно, спросит ее об этом разговоре.

— Не знаю, — сказала она. — Знаю только, что боится, а когда белые боятся, мне тоже страшно.

— Ты не помнишь точно, о чем он тебя спрашивал?

— Сказал, что Тайри его обманул, передал какие-то чеки Макуильямсу. И спрашивал, не собираешься ли ты сделать так же.

— Да я и знать ничего не знаю ни про какие чеки! — вскричал Рыбий Пуп. — А я-то думал, начальник хочет, чтоб я работал на него. — Он глотнул. — Нету никаких чеков.

— Тогда тебе лучше с ним повидаться, скажи ему всю правду, — посоветовала Мод. — Объясни ему, что и как.

Да, сомнений не оставалось — Кантли подослал ее прощупать его. Он в опасности!

— Я буду делать, как велел папа. Что же, начальник не хочет вести со мной дела?

— Не знаю, скажу ему. — Мод говорила ровно, не выдавая себя.

Она не верила ему, он понял, что, если придется выбирать между ним и Кантли, Мод будет на стороне белого.

— Слушай, скажи начальнику, что я ему не враг, — заговорил он горячо. — Видит Бог, я буду делать, как он велит!

— Ладно, скажу. — Голос Мод чуть потеплел. Она вздохнула и поднялась. — Попробую успокоить Кантли… — Она постояла, восхищенно оглядывая его квартирку. — Хорошо у тебя, Пуп.

— Собирались здесь жить с Глэдис.

— Ах ты, бедняга. Скучаешь небось один? — Она вдруг исполнилась деловитости. — Хочешь, пришлю тебе хорошую девочку? Есть одна новенькая из Джексона, шустрая, чистый котенок…

— Не надо, Мод, нет настроения.

— Понятно. Горюешь… Во всяком случае, всегда рассчитывай на меня. Ну, пока до свидания.

— Счастливо, Мод.

Она ушла. Рыбий Пуп вернулся в комнату и постоял, размышляя. Надо спрятать чеки, пока люди не вернулись с кладбища. Он огляделся. Ага! Можно засунуть за зеркало, под деревянную раму. Хотя нет, Кантли найдет. Лучше зарыть в землю. Тоже не годится — светло, увидят, придется ждать, пока не стемнеет. А может, разрезать тюфяк и сунуть туда? Но там-то он и сам первым делом посмотрел бы. Ничего не попишешь, придется их сжечь. Это Тайри умел, изворачиваясь как уж, упорно гнуть свое — у него не та хватка. Он запер дверь, вынул чеки из ботинка и подошел к камину. И вдруг услышал, как кто-то бегом поднимается по лестнице. Он замер, сердце у него колотилось. Вот человек на лестнице дошел до его площадки, вот поднимается выше на третий этаж; Рыбий Пуп вздохнул, чиркнул спичкой и собирался было поднести ее к пачке чеков, как вдруг ему бросилось в глаза, что один кирпич в левой стенке камина неплотно прилегает к другим. Вытащить этот кирпич, спрятать чеки за ним, зацементировать и замазать цемент сажей! Верно, черт возьми, нашел! Теперь только раздобыть цемента и мастерок. Ну что ж, внизу как раз скобяная лавка.

Он сунул чеки в карман и выбежал из квартиры. Через пять минут он уже покупал цемент, мастерок, лопатку для шпаклевки, клеенку и асбест. Вернувшись к себе, он разостлал на камине старую газету, сколол цемент вокруг кирпича и вытащил кирпич наружу. Чеки он завернул сначала в клеенку, потом в асбест и сунул пакет подальше, к задней стенке отверстия. Потом отбил мастерком конец кирпича, чтобы он лег заподлицо с другими, не выступая из стены. Насыпал в таз цемента, плеснул туда воды и размешал все в мягкую жижу. Зачерпывая цемент ладонью, замазал трещины, ловко орудуя мастерком. И вдруг остановился, распустив губы: его взгляд упал на разостланную газету. С нее смотрело на него улыбающееся лицо белой женщины, и он вспомнил тот страшный, тот меченный ужасом день, когда проглотил клок бумаги с фотографией белокожей красотки… Всю жизнь он что-то должен прятать от белых! Теперь вот прячет доказательство их вины — белые виноваты, а он виновен потому, что знает об их вине и должен таить свидетельства того, что знает, — иначе они могут выведать, что ему все известно, и тогда конец. Пот, точно слезы, струился по его щекам, капая на веселое женское лицо.

Скрепив кирпич цементом, он зачернил влажный цемент сажей. Вот так; теперь никто не скажет, что один кирпич вынимали из стены. Он скатал газету, сминая проклятый и прельстительный женский образ, отнес сверток к мусорному бачку, стоящему в коридоре, и сунул под груду вонючих помоев. Потом вымыл и вытер руки.

Рубаха на нем взмокла, хоть выжимай. Он переоделся и первый раз с тех пор, как умер Тайри, налил себе выпить, чтобы унять взбудораженные нервы. Ему вспомнились слова Глории: «Не оставайся здесь, Пуп. Уезжай, пока не поздно…» Да, он уедет — вот надо только денег поднакопить, а то не хватит…

Послышался негромкий стук в дверь. Неужели Кантли? Рыбий Пуп оглянулся на камин: нормально, не подумаешь, что кто-то трогал кирпичи. Да, некому быть, кроме Кантли, никто не знает, где он живет, только Эмма, да Мод, да полиция.

— Кто там? — откликнулся он.

— Макуильямс.

Рыбий Пуп с сомнением поглядел на дверь и пошел открывать. Перед ним, высокий, худощавый, стоял Макуильямс.

— Здравствуй, Пуп.

— Здрасьте, мистер Макуильямс, — не сразу сказал Рыбий Пуп.

— Ты разрешишь войти? Нам нужно поговорить.

— А-а, — замялся Рыбий Пуп. — Да, сэр, конечно. Заходите.

Макуильямс неторопливо прошел в комнату, осмотрелся по сторонам и сел в кресло. Рыбий Пуп не знал, как держаться, — ему никогда еще не приходилось принимать у себя белого.

— Курить будешь, Пуп?

— М-м-м… не откажусь, сэр, спасибо.

Макуильямс протянул ему сигареты, закурил сам и поднес спичку ему.

— Я не первый день собираюсь с тобой поговорить, — начал он. — Но сегодня утром случилось нечто такое, что откладывать больше стало нельзя.

— Да, сэр. — Рыбий Пуп покосился на зачерненный сажей кирпич в камине. Лицо его ничего не выражало — в присутствии белых оно каменело само собой, помимо воли.

— Пуп, из-за меня сорвались планы Тайри, — глухо сказал Макуильямс.

— Папа знал, что так может выйти, — безучастно отозвался Рыбий Пуп.

Макуильямс остановил на нем долгий взгляд.

— Жизнь не так уж беспросветно мрачна, — сказал он мягко.

— Кто его знает, — еле слышно уронил Рыбий Пуп.

— Из полиции пока никто не показывался?

— Да, сэр… То есть — нет… Одна Мод — ну, хозяйка квартиры на Боумен-стрит, а так никто.

— Что ей было нужно?

— Беспокоится. Вроде к ней приходили из полиции, выспрашивали про меня…

— Кстати, я у твоей матери узнал, где ты живешь, — спохватился Макуильямс. — Вот что, Пуп. Тайри нет в живых, доктора больше нет в городе. Получается, что остался один ты. Я считаю своим долгом объяснить тебе все. Погашенные чеки я передал Альберту Дэвису, человеку вполне надежному, — с тем, что он вручит их старшине присяжных большого жюри. Что произошло дальше, ты слышал. Мы не сомневаемся, что подстерегли Дэвиса и отняли у него чеки люди, подосланные начальником полиции, но доказать ничего не можем. И, конечно, Тайри погиб потому, что эти чеки увидел Кантли, — в этом тоже не может быть сомнений. Вероятно, у тебя должно было составиться весьма нелестное мнение о моих деловых способностях. Но кто же мог предположить, что в своей преступной дерзости они отважатся зайти так далеко… Старшину большого жюри я знаю с детства, это честный человек. Но вещественные доказательства так и не дошли до него. Я знаю, никакие оправдания не воскресят Тайри. Нельзя сказать, чтобы я во всем был согласен с Тайри, у него был довольно своеобразный взгляд на вещи. Однако по-своему он боролся… Я попытался дать бой врагам Тайри и потерпел неудачу. Но одно ты должен знать. Люди, которые убили Тайри, мне тоже враги. Понимаешь?

Рыбий Пуп моргнул. Это было что-то новое, и он не знал, что думать. Чтобы белые ради черных шли против белых?..

— А ч-чего тут не понять, — неуверенно промямлил он.

— Давай-ка честно, Пуп. У тебя не очень укладывается в голове то, что я сказал, да?

— Не знаю я, сэр.

— Слушай, Кантли мешает разделаться со мной только одно. Есть люди, которые за меня кинутся в драку… Возможно, Кантли убьет и меня, не знаю. Знаю только, что, пока я жив, я буду бороться за то, чтобы в этом городе дышали чистым воздухом. Так вот, Пуп, я должен тебя предостеречь. Кантли каким-то образом добыл себе копию завещания Тайри. Известно это тебе?

— Нет, сэр.

— Сказано в завещании, что ты должен передать какое-то письмо особе по имени Глория Мейсон?

— Сказано, сэр. Я и передал.

— Ты знаешь, что было в письме? Где эта миссис Мейсон?

— Не знаю, сэр. По-моему, ее нет в городе.

— Кантли подозревает, что в руках этой Мейсон тоже находятся чеки, что это они были в письме…

— Папы больше нет… Доктор Брус уехал… Зачем теперь-то людям понадобилось выведывать про какие-то чеки? — спросил Рыбий Пуп.

— Видишь ли, по закону о сроках давности человека не судят за такое преступление, как взяточничество, если, с тех пор как он совершил преступление, прошло более пяти лет, — объяснил Макуильямс. — Но тут вот какая штука. Кантли под присягой показал большому жюри, что никогда не получал от Тайри никаких денег. И значит, если б удалось доказать, что он их получал, его могут привлечь к суду за лжесвидетельство… На большом жюри ему задавали этот вопрос пять раз — про каждый год, с 1942 по 1946. Погашенные чеки свидетельствуют, что он получал в эти годы деньги, — он же это всякий раз отрицал. Каждый ложный ответ грозит Кантли двумя годами заключения. Он может получить десять лет, если только…

— Значит, теперь все как раньше? — не выдержав напряжения, перебил его Рыбий Пуп.

— Да. Погашенные чеки все еще годятся.

Вытащить их из тайника, эти чеки, отдать Макуильямсу? Нет. Так сделал Тайри, и вот Тайри убит. Отдашь — кто поручится, что его тоже не прикончат?

— Ты не знаешь, как связаться с этой самой Мейсон? — спросил Макуильямс.

— Ничего я не знаю, — нервно проворчал Рыбий Пуп.

— Пуп, я хотел бы спросить у тебя кое-что, — нахмурясь и опустив глаза, сказал Макуильямс.

— Что, сэр? — с запинкой сказал Рыбий Пуп.

— Ты все-таки производишь поборы в пользу полиции?

Рыбий Пуп стиснул зубы. Уж не собирается ли Макуильямс ставить ему палки в колеса? Пусть не пробует — Кантли вступится за него…

— Я делаю, как велел папа, — уклончиво сказал он.

— Они убили Тайри, а ты как ни в чем не бывало работаешь на них?

Какой смысл отпираться? Макуильямс знает, что говорит…

— Да, сэр, — признался он наконец, в первый раз поняв, что сам не знает, на чьей он стороне. А ни на чьей. Он сам за себя. Ему иначе нельзя, он черный.

— Не надо, Пуп. Себе же делаешь хуже, своим же людям, своему городу…

— В городе всем заправляет полиция.

— И очень скверно. Ты это что, только из-за денег?

— Нет, сэр.

— Тогда брось! Не с голода же ты умираешь. Зачем тебе в твои годы ввязываться в эту грязь.

— Я потом собираюсь уехать, когда…

— Может так получиться, что никакого «потом» для тебя не будет. Ты в руках у полиции, она с тобой может сделать все, что ей заблагорассудится… Ну да ладно. — Макуильямс вздохнул. — По-видимому, тебе еще надо дорасти до понимания кой-чего.

— А как бросишь? — вдруг спросил Рыбий Пуп, вскинув на него глаза, полные страха. — Разве есть такая возможность?

— Вот это разговор. Если ты это серьезно, способ, пожалуй, можно придумать. Мы это потом обсудим… А сейчас я пришел сказать, что за тобой следит полиция…

— Да нет же никаких чеков! — сокрушенно воскликнул Рыбий Пуп, чувствуя, как ему на глаза наворачиваются горячие слезы.

— Ну так, — сказал, поднимаясь, Макуильямс. — Я буду держать тебя в курсе событий. До свидания, Пуп.

— До свидания, сэр.

Макуильямс вышел. Рыбий Пуп стоял на месте, охваченный противоречивыми чувствами. Он был уверен, что Макуильямс не кривит душой, иначе он не пришел бы сюда. Подчиняясь невольному порыву, Рыбий Пуп кинулся к двери и распахнул ее.

— Мистер Макуильямс! — крикнул он.

Макуильямс остановился на полпути к парадной двери и поднял голову.

— Я вам что-то хочу сказать, сэр.

Макуильямс вернулся, вошел и закрыл за собой дверь.

— Да?

— Понимаете… это самое… как бы это сказать… В общем, если бы, допустим, вот здесь на тротуаре выстроились рядом сто человек белых…

— То у тебя появилось бы желание их перестрелять, так? — сухо улыбаясь, предположил Макуильямс.

От неожиданности Рыбий Пуп выкатил глаза.

— Зачем, сэр? Я совсем не про это.

— Но ведь ты ненавидишь белых, Пуп, — угадал я?

— Нет, сэр. Не сказал бы, что ненавижу. Просто боюсь, сэр.

— Страх — тоже разновидность ненависти.

— А что поделать? Вы бы на моем месте тоже боялись.

— Что ж, вполне вероятно, — медленно сказал Макуильямс.

— Их десять против каждого нашего. У них оружие, и каждым словом они дают тебе понять, что ненавидят тебя… Я их не сразу научился ненавидеть. Правда.

— А когда же?

— Что же мне испытывать, кроме ненависти, когда меня хотят убить. — Рыбий Пуп старался не встречаться глазами с белым.

— Ты вернул меня, чтобы что-то сказать.

— Ну да, вот я и говорю — если бы, например, выстроились передо мной на тротуаре сто человек белых, то ведь мне нипочем не определить, какой из них честный, а какой обманет. С виду-то, знаете, все одинаковые, ни на ком ничего не написано…

— Я понял твою мысль.

— Но вы, по-моему, честный, — выложил ему наконец Рыбий Пуп.

— Ты что, только сейчас уверовал в мою честность? — с удивлением глядя на него, спросил Макуильямс.

— Если откровенно, то да, сэр.

— Что ж, Пуп, приятно слышать. И на том спасибо.

— Откуда мне знать, ненавидит какой-то белый нас, черных, или относится к нам справедливо?

Макуильямс долго не отзывался, пристально глядя ему в глаза.

— Скажи, Пуп, а Тайри доверял мне?

— Нет, сэр, — откровенно ответил Рыбий Пуп.

— Почему?

— Он вас не знал, сэр.

— Почему тогда он ко мне принес эти чеки?

— Полагался на судьбу, — тихо объяснил Рыбий Пуп, сглатывая слюну. — Он был готов к тому, что вы можете его выдать властям.

— Ну а ты, Пуп, мне веришь?

— Я думаю, вы честный человек.

— Из чего ты это заключил?

— Вы, кроме неприятностей, ничего не заработаете тем, что сюда пришли, и раз вы все-таки пришли, не побоялись, значит, вы честный.

— А доверять-то ты мне доверяешь? — Рыбий Пуп опять покосился на камин и ничего не ответил. — Вероятно, честность тебе не внушает доверия, если она белого цвета?

— Мы, черные, как нас жизнь заставляет, так и живем, — опять уклонился от прямого ответа Рыбий Пуп.

— Ладно, Пуп. Я пошел. Спасибо за откровенность. И вот что. Дай-ка я пожму тебе руку…

— Чего, сэр?

— Руку хочу тебе пожать.

— Мне? Вы?

— Ну да. — Макуильямс протянул ему руку.

— Это за что же?

— За то, что правду мне говорил.

Глядя на белого широко открытыми глазами, Рыбий Пуп медленно подал ему руку.

— До свидания, Пуп.

— До свидания, сэр.

Дверь захлопнулась. Не сводя с нее глаз, Рыбий Пуп стоял и терзался. Позвать назад этого белого, отдать ему чеки? Нет, на такое он был еще неспособен, настолько он еще не доверял никому на свете. Пока нет. Он лег на кровать и, сам не зная почему, горько заплакал, зарывшись лицом в подушку.

XXXVI

Наутро он проснулся в страхе — что-то принесет ему новый день? Бежать отсюда, раздумывал он, одеваясь, или остаться, попробовать приспособиться? Когда он подъехал к похоронной конторе, его ждал на пороге Джим.

— Кантли явился, — шепнул он.

— Да?

Призывая на помощь все свое мужество, Рыбий Пуп толкнул дверь в контору. Там, одетый в штатское, лихо заломив шляпу на правый глаз, посасывая сигарету, покачиваясь на стуле, сидел Кантли и строгал ножом спичку. При виде Пупа он громко защелкнул нож и грузно поднялся на ноги, испытующе глядя ему в лицо серыми глазами.

Рыбий Пуп стоял, чувствуя, что беззащитен перед этим взглядом, стоял, не в силах определить, к какому разряду явлений действительности относит его сознание белого человека.

— Доброе утро, начальник, — невнятно проговорил он.

— Поздненько ты сегодня, — без улыбки заметил Кантли, пряча ножик в карман.

— Да, сэр. — Рыбий Пуп выжал из себя заискивающую улыбку. — С похоронами этими кувырком все пошло.

— Пуп, у меня к тебе разговор.

— Да, сэр?

Уверенный, что поплатится жизнью, если выдаст, какие образы таятся в его мозгу, Рыбий Пуп старался подавить в себе ощущение, что белый читает у него в мыслях.

— С Макуильямсом виделся вчера вечером, а? — спросил Кантли.

— Да, сэр. Слышу, кто-то стучит в дверь, открыл — а это он, — заговорил Рыбий Пуп, каждым словом стараясь подчеркнуть, что он тут ни при чем. — Знаете, начальник, чего удумал этот Макуильямс — что будто бы после папы остались какие-то погашенные чеки. Ерунда это, начальник. Я ему так и сказал. Какие были чеки, те папа ему все отдал. А других никаких нету.

Кантли провел по губам языком и подошел к нему вплотную.

— Точно знаешь, Пуп?

— Точно, сэр. Папа сам говорил.

— Ну это-то еще ни черта не доказывает! — Кантли сплюнул. — Тайри, как выяснилось, был куда хитрей, чем я думал. Этот ниггер бесстыдно врал мне со слезами на глазах. Один раз он меня одурачил, но уж во второй раз — дудки, не выйдет, хоть он и на том свете. Мог бы сообразить, сукин кот, что я с него глаз не спущу… Сам божился, что, дескать, сжег все чеки, только один завалялся в сейфе, а сам потащил их к этому стервецу Макуильямсу. Короче, Пуп, если еще существуют какие-то чеки, чтобы они мне были тут, и притом — без промедлений!

Откуда-то в нем возникла убежденность, что просто отпираться — мало, необходимо врать так, чтобы крепко поверили, иначе ему не жить. Чеки были оружием — воспользоваться этим оружием было страшно, но и сдавать его врагу не хотелось.

— Больше никаких чеков нет, начальник! — У него задрожал голос. — Клянусь вам! Я на вас работаю. С чего бы я вдруг пошел вам наперекор? Как вы скажете, так я и буду делать! — Задыхаясь от стыда, он уронил голову на грудь и разрыдался.

— Нечего, нечего, — проворчал Кантли. — Можешь не разводить тут сырость, мне от этого ни жарко ни холодно.

Уловив в голосе белого облегчение, Рыбий Пуп немного расслабился. Да, он сейчас играл, играл вопреки себе, ломал комедию не хуже Тайри, и ненавидел себя за это, и ненавидел белого за то, что он вынуждает его притворяться.

— Пуп, ты возил письмо к женщине по имени Глория Мейсон?

— Возил, сэр.

— Какого содержания письмо?

— Не знаю, сэр.

— В тот же вечер, как умер Тайри, ты сломя голову полетел отдавать это письмо. Почему?

— Я прочел завещание и исполнил, что велел папа.

— Толстое было письмо?

— Даже и не скажу, сэр. — Рыбий Пуп захлопал ресницами, прикидываясь простаком.

— Слушай, ты же держал его в руках! Вспомни!

— Держать-то держал, сэр. Но только…

— Толстое оно было или нет?

— Что-то в него было вложено, это да. Но чтобы сказать, что уж очень толстое…

— Ну такое, допустим? — Кантли отложил примерную толщину на пальце одной руки.

— Не-ет, это многовато…

— Тогда какое же? — Серые глаза Кантли, не мигая, впились в его лицо.

— Не знаю, сэр. Знаю только, что в нем были деньги…

— А в самом письме сколько было страниц?

— Страниц-то? Много… Начальник, письмо было не такой толщины, как та пачка чеков, что папа дал мистеру Макуильямсу.

— Больно ты умный, ниггер! Ведь брешешь все!

— Нет, сэр! Не брешу!

— А где сейчас эта Глория?

— Я почем знаю, начальник. Мистер Макуильямс говорил, уехала.

— Ты не знал, что у нее за домом стоит докторова машина?

— Нет, сэр. Я за дом не ходил, — соврал он.

— Макуильямс не говорил, где она?

— Да нет, сэр. Он наоборот меня спрашивал. Я сказал, не знаю. Как вот вам говорю.

— Когда ты приносил письмо, Глория его не читала при тебе?

— Читала. На кухне, она там кофе варила.

— Что она вынула из конверта?

— Деньги… А после — письмо.

— А где она находилась при этом?

— На другом конце кухни, сэр. По-моему…

— Вы что, там вдвоем с ней были, ты да она?

— Ну да, — соврал он, мысленно видя врача и Глорию и вспоминая, что не было никакого кофе.

— И что ты делал, пока она читала письмо?

— Кофе пил…

— Значит, ты не все время смотрел на нее, м-м?

— Н-нет, сэр, — нетвердо сказал он. — Я, в общем, так уж не следил за ней.

— Не прятала она что-нибудь, ты не заметил?

— Вроде нет. Я как-то про это не думал…

— Естественно. Ты теперь подумай.

— Плакала она, сэр. Вот так согнулась и…

— А сумочку не держала на коленях?

— Это не знаю, сэр. Она же спиной сидела ко мне, понимаете? Письмо и деньги положила за пазуху, а сама…

— Ах, за пазуху… Тогда это могли быть и чеки, как считаешь?

— Наверно, сэр, — протянул он, делая вид, что совсем сбился с толку. — Я-то, правда, чеков не видел.

— Хм-м. — Кантли в задумчивости помолчал. — А с тех пор она о себе не давала знать?

— Нет, сэр. — У него пересохло в горле.

— И долго Тайри водил знакомство с этой женщиной?

— Я не знаю, начальник.

— Это ты-то не знаешь, его сын? И хочешь, чтобы я тебе поверил?

— Начальник, — сказал Рыбий Пуп таким голосом, что невозможно было не поверить. — Я же без году неделя как бросил школу. — Он опустил голову, и слезы хлынули у него из глаз с новой силой.

— Сказано тебе, закрой кран, — цыкнул на него Кантли.

Он умолк, и Рыбий Пуп ощутил, что пришла минута начать наступление.

— Начальник, знал бы я, где завалялись пускай хоть какие чеки, ей-богу, неужели б я вам не сказал. Я хочу, чтобы все было по-хорошему.

— Совсем как Тайри, дьявол, ну просто слово в слово!

— Но я-то правду говорю, начальник! Ну вот скажите, что мне делать?

— Подать мне сюда эти чертовы чеки, вот что! — в бешенстве заревел Кантли.

— Да я же про них и ведать не ведаю!

— Пуп, — Кантли понизил голос. — Ты знаешь, как получилось, что Тайри убили?

Рыбий Пуп тревожно взмахнул ресницами. Он знал — но он и то знал, что знать ему не полагается…

— Убили за попытку оказать сопротивление при аресте, — пролепетал он, отводя глаза.

— Ты веришь, что это так?

— Вы так сказали, начальник.

— Но ты-то веришь, я спрашиваю?

— Да, сэр, — прошелестел он. У него стало подергиваться веко на правом глазу.

— Пуп, сейчас я тебе все выложу грубо и прямо. Вы работаете на синдикат. Тайри убили за то, что он нарушил слово. По счастью, это не повлекло за собой особого вреда. Отдал Тайри Макуильямсу эти чеки, а ничего из этого не получилось. Но Тайри был ниггер дошлый. Он что-то оставил Глории, что — мы не знаем. И вдруг Глории нет как нет — неспроста же это. Я лично так понимаю. Либо она сбежала из страха, потому что у нее чеки, либо, возможно, ее где-то прячет большое жюри и выкачивает из нее показания, ясно? Если так, то мы влипли. Ты же, Пуп, таишь злобу из-за того, что случилось с Тайри…

— Нет, сэр! — крикнул Пуп, чувствуя, как у него прыгают губы.

— А что, это естественно. Ниггеры тоже умеют злиться…

— Ни на кого я не злюсь, начальник! — еще громче закричал Пуп, уповая на то, что сработают закоснелые представления, укоренившиеся в сознании белых.

— Ну-ну, потише, — процедил Кантли. — Слышь, Пуп?

— Что, сэр?

— Я ведь тебя не знаю, как знал Тайри.

Его окатило страхом. До самых сокровенных тайников его души добирался этот белый.

— Да знаете вы меня, начальник, — с надрывом убеждал он белого в том, чему сам не верил.

— Э, нет, это ты брось, — отчеканил Кантли. — Ты из этих ниггеров, из нынешних. Кто вас, таких, разберет.

— Вы! Вы меня знаете! — захлебывался Рыбий Пуп.

— Так из каких же ты, ниггер, а? По словам, ты, выходит, человек верный, а на самом-то деле, может, убил бы меня на месте, а?

— Нет, сэр! — Он вскочил и кинулся к Кантли.

Кантли сгреб его за шиворот и прошипел сквозь зубы:

— Может, ты ненавидишь меня — скажешь ты это мне в лицо, ниггер?

Немигающие глаза белого были в двух дюймах от его глаз: если бы Рыбий Пуп сейчас промолвил хоть слово, он сказал бы правду, и с нею оборвалась бы его жизнь. Он только судорожно глотнул и продолжал смотреть в немигающие глаза. Кантли отшвырнул его от себя на пол и стал над ним, глядя, как бьется в рыданиях поверженное тело.

— Черт его знает, как с тобой быть, — сдавленно проговорил он, поворачиваясь к двери. Он остановился, резко обернулся кругом и опять устремил на него ненавидящий взгляд.

— Я хочу работать, начальник, — прорыдал Рыбий Пуп, не поднимая головы.

— А я тебе не верю!

— Мне-то вы можете верить!

— Тогда говори, где чеки!

— Не знаю я! Не знаю! — истерически кричал Рыбий Пуп, и перед глазами у него стоял камин, в котором замурованы чеки.

Кантли молчал, не сводя с него глаз. Рыбий Пуп чувствовал, что у белого вот-вот созреет решение, — решение, которого он страшился. Необходимо было его отвлечь.

— Начальник?

— Ну что?

— У меня тут лежат ваши деньги.

— Ах да, я и забыл…

Рыбий Пуп поднялся, открыл сейф и вынул из него зеленоватую пачку денег.

— Вот, начальник, возьмите. Сколько нам, столько вам, как папа говорил.

Кантли запихнул пачку в карман. Между ними повисла пустота. Слова не шли Пупу на ум, а ждать, чтобы Кантли заговорил снова, было страшно. Он поднял на белого внимательный взгляд и сказал негромко:

— Хотите, проверьте, что в сейфе, начальник.

— Ах, чертов ты сын, если б только я мог тебе поверить! — не выдержал Кантли. — Но ведь ты нипочем не скажешь правду, черный щенок! — Он задохнулся и снова загремел: — Нет, будь ты проклят! У тебя язык не повернется сказать, что у тебя на душе! — Неожиданно его злость обратилась на себя самого. — Ей-богу, прямо не знаешь, как с вами, ниггерами, и быть… Сперва запугали вас, а теперь добиваемся, чтобы вы нам говорили правду. А вы не можете! Не можете, будь оно все неладно! — Кантли круто повернулся на каблуках и вышел, оглушительно хлопнув дверью так, что, кажется, задрожали стены.

Рыбий Пуп моргнул, беззвучно пошевелил губами и, повалясь в кресло, незрячими глазами уставился в пространство.

XXXVII

До вечера он просидел в конторе, предаваясь тягостному раздумью. Бежать — иного выхода не было; бежать, покуда Кантли его не уничтожил. Податься на Север, поступить в школу? Нет, о школе было тошно подумать, ему уже не удалось бы настроить себя на учение, слишком он безнадежно перерос то состояние духовной зависимости, какое требуется прилежному ученику.

Податься на Север и открыть свое дело? Тогда надо искать кого-то взрослого в компаньоны, ведь он несовершеннолетний, да и без капитала не обойтись. Эх, если бы только знать, где сейчас Глория и доктор Брус! Но их след затерян в дебрях огромного далекого города.

Что ж, он уедет, только раньше поднакопит денег от «податей». А пока будет полностью подчиняться Кантли, чтобы хоть как-то усыпить его страхи. Или попробовать успокоить его по-другому — скажем, оставить себе половину чеков как средство защиты, а половину отдать Кантли? И признаться тем самым, что он лгал, когда корчился тут в рыданиях?.. Какое там! Кантли просто прикончит его на месте.

В шесть часов он все еще мучился сомнениями. Он ничего не ел с утра, и мышцы его живота трепетали, словно о стенки желудка билась крыльями стайка воробьев. Он приложился к бутылке виски — от этого полегчало… Вдруг он вздрогнул: кто-то стучался в дверь.

— Да-да?

Дверь открылась, и в комнату, желчно поджав губы, вплыла Эмма. За нею шел Джим.

— Пуп, я пришла с тобой поговорить.

— Садись, мама. — Рыбий Пуп вопросительно взглянул на Джима.

— Если ты не против… Миссис Таккер просила меня побыть здесь.

— Пожалуйста, — с раздражением проворчал Рыбий Пуп.

Эмма села; Джим примостился на краешке стола. Ага, явились учить его уму-разуму… Его разбирала досада.

— Пуп, — осторожно начал Джим. — Так получилось, что я слышал, о чем вы утром говорили с Кантли…

— Ну и что? — оборвал его Рыбий Пуп в бешенстве, что Джим невольно подслушал, как он пресмыкался перед Кантли.

— Понимаешь, кое-что произошло, и одно с другим связано. Сегодня полиция устроила у твоей матери обыск, весь дом перерыли сверху донизу.

— Правда, мама? — спросил Рыбий Пуп, потрясенный.

— Да, правда. Сказали, что ищут чеки какие-то.

Рыбий Пуп закрыл лицо руками. До сих пор его предупреждали. Сначала Мод. Потом Макуильямс. Кантли. Теперь Эмма и Джим предъявляли ему доказательства. Ему было обидно за Эмму, было стыдно и горько от сознания своей беспомощности. На мгновение его покинула уверенность в себе.

— Что же ты от меня хочешь? — спросил он с нарочитым спокойствием.

— Сынок, не злил бы ты этих белых…

— Никого я не злю! — крикнул он. — Кожа у меня черная! Вот их что злит!

— Отдай им, чего они ищут, — уговаривала его Эмма. — Чем занимался Тайри, ты с этим порви. Не ради себя прошу. Ради тебя, ради того, чтоб ты остался жив!

— Она дело говорит, Пуп, — внушительно поддержал ее Джим.

— Да нету у меня, чего они ищут!

— Тогда уезжай, — посоветовал Джим. — Раз уж они к тебе привязались, то не отступятся, пока не убьют.

— Никто меня не убьет, — с напускной бесшабашностью заявил Рыбий Пуп.

— Откуда ты знаешь, что они сделают, эти белые, — сказала Эмма.

— Мама, не я этому всему причина! — закричал он. Не в силах сдерживаться, он хлопнул ладонью по столу. — Сама живешь на то, что добыл своим горбом папа, а меня учишь, чтоб я все бросил и смывался отсюда! Не будет этого!

— Знаем, Пуп, знаем, — примирительно сказал Джим. — Но белые напуганы, они думают, что ты замышляешь недоброе. Вы с Тайри, видишь ли, сделаны из разного теста. Ты и слова будешь говорить, какие положено, а тебе все равно не поверят.

Рыбий Пуп в растерянности блуждал глазами по комнате, видя, что Эмма и Джим в этом споре на стороне белых и ждут, чтобы он преклонился перед всесилием белого мира. Он был уверен, что, если б Эмма знала, у кого чеки, она превзошла бы в настойчивости самого Кантли, добиваясь, чтобы он расстался с ними.

— Спасай себя, пока не поздно, сыночек, — слезливо увещевала она.

Рыбий Пуп окинул ее внимательным взглядом, мысленно оценивая свои возможности в категориях чистогана.

— Если я уеду, ты мне сколько будешь выдавать из доходов от заведения?

Эмма взглянула на Джима. Джим озадаченно промолчал.

— Тридцать долларов в неделю, — промямлила Эмма.

— Нет уж, спасибо! — фыркнул Рыбий Пуп.

— Тогда сорок, — накинул Джим, как бы говоря: только уезжай.

— Не-а! — Рыбий Пуп был полон презрения.

— Ладно, пускай пятьдесят, — уступила Эмма, давая понять, что торг окончен.

— Нет, черт возьми! Я остаюсь! На столько не проживешь!

У него есть три тысячи наличными, а ему суют пятьдесят долларов в неделю! Столько-то он с одних девок шутя соберет в субботу ночью.

— Если б ты пошел в школу, я бы еще прибавила, — со значением сказала Эмма.

— В школу я не ходок, — твердо сказал он.

— Ох и разбаловали тебя! — взорвался Джим.

— Ну ты-то мне не указ, — отрезал Рыбий Пуп.

— И я то же скажу! — крикнула Эмма. — Тайри вконец тебя испортил…

— Таким, значит, мне и жить, вконец испорченным, — съязвил Рыбий Пуп. — И все, отвяжитесь от меня!

— Что ж, сынок, — вздохнула Эмма. — Как знаешь. Я, что могла, сделала, видит Бог. — Она встала, вытерла мокрые, покрасневшие глаза. — Спаси тебя Господь. — Она обернулась к Джиму. — Свези меня домой, Джим.

— Хорошо, миссис Таккер.

Рыбий Пуп проводил их холодным взглядом и грохнул кулаками по столу в приступе ярости и отчаяния. За кого они его принимают? Он потянулся за бутылкой и припал к горлышку. Потом сунул бутылку в карман, запер дверь и поехал к себе. Дома он рухнул на кровать и уставился в потолок пустыми глазами. Да, выхода не было.

— Черт с вами, — сказал он вслух. — Ваша взяла. Заберу те деньги из сейфа, плюс будет полсотни в неделю от мамы и уеду — утром же уеду. Не могу я здесь жить, когда все до единого против меня. — Он закрыл глаза и пожаловался: — Папа, мне больше ничего не остается. На мне вроде как отметина после тебя! Вроде как она в крови у меня! С нею мне здесь житья не будет. — Он открыл глаза и, по-прежнему ничего кругом не видя, выкрикнул: — Папа! И ты, папин папа, и папа папиного отца! Посмотрите, что вы со мной сделали!

Теперь, когда он твердо решил бежать, напряжение в нем немного спало. В первый раз после смерти Тайри он подумал о девочках из заведения Мод. Наведаться разве к Мод, окунуться в забвение, утопить в нем эту проклятую тревогу… Нет. Идти не хотелось, ужас начисто вытравил из него всякую чувственность.

XXXVIII

Незаметно он задремал. Надолго ли — он и сам не сказал бы, только в какую-то минуту он очнулся от робкого стука в дверь. Он открыл глаза, прислушался. В комнате по-прежнему горел свет. Может быть, померещилось? Стук раздался опять, уже громче.

— Кто там?

Рыбий Пуп сполз с кровати и стал, покачиваясь, точно пьяный, на затекших от сна ногах. Потом зашлепал к двери, отворил ее и понял, что еще спит. Перед ним стояла молоденькая белокожая блондинка и глядела на него, приоткрыв яркий рот.

— Простите, вы не Рыбий Пуп? — шепотом спросила она.

Он не ответил. Он по-настоящему даже не слышал вопроса — он не верил, что на самом деле видит девушку. Это он спит наяву, она ему снится. Невольно его пронизал страх, но он не внял сигналу опасности, настолько сильным было ощущение, что это обман чувств, что девушка — ее белое лицо, белокурые волосы, полуоткрытые яркие губы — бесплотное порождение сна.

— Вы Рыбий Пуп, да? — снова спросила она чуть громче.

— М-м? — промычал он, отступая назад.

Девушка вошла в комнату и неплотно прикрыла дверь — так, что осталась узкая щель.

— Это вас зовут Рыбий Пуп? — сказала она настойчиво. — Я к вам от Мод…

— Мод? — тупо повторил он.

— Да. Послушайте… я попала в беду… Мне у вас нужно спрятаться. — Теперь она сыпала словами, как горохом. Она плотней закрыла дверь, щелкнул замок. — Меня полиция…

— Нет! — Этот вопль вырвался у него раньше, чем он успел что-нибудь сообразить. Щелчок дверного замка окончательно вернул его к действительности. Это не сон! Страх разрастался в нем неудержимо. Белое женское лицо колыхалось у него перед глазами — образ, который едва ли не всю жизнь тревожил его воображение; образ, столь безмерно пугающий, что его приходилось гнать прочь, чтоб он не маячил перед внутренним взором; образ, который, вселяя ему в душу ужас, всегда притягивал его. Рыбий Пуп открыл рот, но не смог выговорить ни звука.

— Чего испугался? — спросила девица и улыбнулась.

Улыбка — вот что решило все. Не улыбнись она, он так и стоял бы, выжимая слова из окоченелой глотки, но эта ее улыбка вывела его из оцепенения. Он отстранил ее и, не сводя с нее глаз, стал спиной к двери.

— Вам здесь нельзя находиться, — пролопотал он, не дыша.

— Что с тобой? — улыбаясь совсем широко, спросила она. — Мод сказала…

— Нет! — Он отпер дверь и протиснулся в нее боком, как будто женщина была заразная.

— Стойте, мне с вами надо поговорить…

— Нет!

Он кубарем скатился по узкой лестнице, перемахивая через четыре, а то и пять ступенек сразу; дыхание со свистом вылетало из его горла. Сотни мыслей теснились у него в голове, и все они сводились к одной: необходимо найти Кантли! Совершалось нечто непонятное, и было жутко подумать, что это может значить. Чутье твердило, что он попал в ловушку, подстроенную миром белых. Да, он позвонит Кантли. Он был совершенно уверен, что эта женщина — белая, кожа у нее белей, чем у Глории, белее, чем была у Глэдис… Он домчался до нижней ступеньки, с разбегу вылетел за дверь и сбежал с крыльца на тротуар. Метнулся было в сторону аптеки на углу, но тут же замер на месте. В пяти шагах от него остановилась темная машина, открылась дверца, из машины выскочил Кантли и побежал к нему.

— Начальник!

Он вдруг заметил, что к нему со всех сторон сбегаются полицейские, берут его в кольцо. У него помутилось в глазах.

— Начальник! — жалобно повторил он. — А я ищу вас… Там наверху девушка, говорит, что пришла от Мод… Белая… Идите посмотрите.

— Спокойно, Пуп. Ты что это так всполошился? — спросил Кантли.

Рыбий Пуп обернулся, как ужаленный. Из окна его комнаты раздался вопль. Окно было открыто настежь, из него высовывалась женская голова; растрепанные пряди светлых волос падали женщине на лицо, она вопила истошным голосом, глядя на полицейских. На тротуаре стали собираться прохожие, изумленно задирая кверху черные лица. Несколько полицейских кинулись в дом. Рыбий Пуп посмотрел на исходящую криком девицу, на кольцо полицейских и круто повернулся к Кантли.

— Что это делается, начальник? — выговорил он упавшим голосом.

— Это тебя надо спросить, что делается, — спокойно сказал Кантли.

— Но я не знаю, сэр. Я как раз вам бежал звонить.

— Насчет чего?

— Да вот что девушка ко мне пришла…

— Ты что это городишь, Пуп? — глядя на него в упор, спросил Кантли.

— Что-то неладно с этим ниггером, — сказал один из полицейских.

— Там у меня белая девушка, — пролепетал Рыбий Пуп. — Я ее не звал. Она говорит, ее Мод послала…

— Надо бы, ребята, подняться в квартиру, взглянуть, о чем тут мелет этот ниггер, — сказал Кантли. — А ну, пошли. Ниггера тоже захватите.

— Да я…

— Цыц! Пошли, сказано!

Кантли стал подниматься по лестнице, за ним — другие полицейские. Слышно было, как наверху рыдает женщина. Рыбий Пуп двигался точно в горячечном сне. Девицу подослали к нему нарочно! Стряпают улики, чтобы обвинить его в изнасиловании! Ужас какой. Не может быть, так не бывает… А между тем он знал: то, что случилось, должно было случиться — он всю жизнь ждал, что с ним случится нечто подобное.

Навстречу им сбежал по лестнице краснолицый полицейский.

— Там белая женщина! — крикнул он. — Говорит, что на нее напали! Какой-то ниггер пытался изнасиловать!..

Рыбий Пуп стал как вкопанный, пытаясь оторвать от нёба одеревенелый язык.

— Нет! — выдавил он. — Нет!

— Топай-топай, ниггер! — сказал полицейский, который шел сзади.

— Но это она не про меня! — сорвался на крик Рыбий Пуп. — Никто на нее не нападал!

Удар пришелся ему между лопаток.

— Шагай, ниггер, не задерживай!

— Я ничего ей не сделал!

— БУДЕШЬ ТЫ ДВИГАТЬСЯ, НЕТ?

— Да, сэр, — прошептал он покорно и поплелся вслед за Кантли по лестнице.

Чем ближе они подходили к его квартире, тем становилось слышней, как там, плача, бессвязно рассказывает что-то женщина. Да, это ловушка! У него перехватило живот, на мгновение потемнело в глазах. Эх, будь сейчас рядом окно, сигануть бы наружу! Он споткнулся и тотчас получил пинок от полицейского.

— Не балуй, ниггер, шагай знай!

— Но я же ничего не сделал! — прорыдал он.

— Тихо, Пуп! — рявкнул на него Кантли.

Дверь в его комнату была открыта. Кантли вошел первым, Рыбий Пуп — за ним, влекомый необъяснимым желанием видеть женщину, которая неведомо откуда канула в кромешную ночь его страха. Он шагнул через порог и остолбенел: девица стояла в трусах и лифчике, все остальное, в чем она пришла, валялось там и сям на полу. При виде них она заплакала громче, указывая рукой на Пупа.

— Вот он, этот ниггер… Как кинется на меня!..

— Не смей разевать пасть, ниггер, когда говорит белая женщина!

— Но, мистер…

На этот раз удар пришелся ему в переносицу, и он потерял равновесие. Когда он очнулся, оказалось, что он стоит на коленях, а рядом валяется чулок девицы.

— Ты что же это, чертов сын? — говорил ему Кантли. — Кто бы подумал, что тебя угораздит так влипнуть.

— Так я же, начальник…

— Обидел вас этот ниггер, мисс? — обратился Кантли к девице.

— В самое время вы подоспели, — выговорила она сквозь слезы.

— А он это, вы уверены? — спросил один из полицейских.

— Уверена! Я из тыщи его отличу! Он самый!

— Как же он вас сюда завел?

— Я искала себе женщину, чтобы пришла постирать, — заученно начала девица, округляя в притворном испуге голубые глаза. — Этот ниггер сказал, что одну знает подходящую, — я, говорит, вас к ней провожу… Пришла я за ним сюда, а он запер комнату и не выпускает… Я тогда стала кричать… Он срывает с меня одежду, а я все кричу… Ну он и сбежал…

— Нет! — заорал Рыбий Пуп. — Нет! Нет!

— Заткни хайло, ниггер!

Он понимал, что противиться нет смысла. Так и есть, это Кантли убирает его с дороги. Он посмотрел на девицу. Такая нежная, хорошенькая — как только ее хватило на эту ложь? Он знал теперь, для чего сползлись к этой улице Кантли и полицейские — они тут дожидались, когда послышится женский крик.

— Я с ней минуты не находился, увидел — и бежать…

— Помолчи, Пуп. Твои дела дрянь, — сказал Кантли.

Рыбий Пуп со вздохом прикусил губу. Господи, неужели ему суждено так кончить?

— Ниггера забрать от греха, — приказал один из полицейских. — Только сначала уведите отсюда даму.

— Есть, сэр, — отозвался другой.

— Вы где проживаете, мисс? — спросил у девицы Кантли.

— Я… я живу… Боже мой, как же я мужу… — Женщина упала поперек кровати и залилась слезами.

Рыбий Пуп опустился на пол, глядя в одну точку потухшим взглядом. Никогда раньше он не видел эту женщину, но ее образ, ощущение ее жили в нем едва ли не с тех пор, как он себя помнил. Господи, почему он не уехал!

— Проводите ее в другое помещение и пусть оденется, — напомнил Кантли.

— Сейчас. — Кто-то из полицейских стал подбирать разбросанные по полу вещи.

Рыбий Пуп не обратил внимания, что сидит на дамской туфле, и полицейский пнул его в спину.

— Слезь, животное, ишь расселся на ее вещах!

Рыбий Пуп отлетел к стене и уцепился за нее, слыша, как уводят из комнаты плачущую девицу. Он оглянулся на Кантли.

— Начальник, заступитесь за меня, ради Бога! Папу убили, а я ни в чем не виноват! Я и не видел ее до сегодняшнего вечера… Она сама постучалась в дверь и…

— Попробуй повтори, ниггер, что к тебе напросилась в дом белая женщина! Убью своими руками! — пригрозил один полицейский.

Скорчась у стены, как будто на него напал столбняк, Рыбий Пуп уже не шелохнулся до той минуты, когда его повели вниз, к машине. Он видел, что Кантли наблюдает за ним. Может быть, уже дал указание, чтобы его убили? Стоп, но ведь Кантли нужны чеки, а как их получить, если его убьют? И потом, если его все равно собрались убить, думая, что чеки у него, зачем было подсылать к нему белую женщину? Он уперся тупым взглядом в камин — вот они, рукой подать, эти чеки, которые позарез нужны Кантли. Отдать бы их сейчас и положить конец этому представлению. Да нельзя. Кантли возьмет чеки, а потом велит полицейским пристрелить его. А вдруг все-таки не убьют, понадеются, что он откроет, где чеки. Дай-то Бог… Один из полицейских рывком поставил его на ноги и защелкнул на его запястьях наручники.

— Пшел вниз, ниггер, — сказал он. — Спокойненько. Один неверный шаг, и я стреляю!

— Делай, что велят, Пуп, — предупредил его Кантли.

— Да, сэр, — прошелестел он.

И в ту же секунду на него накатило — его линчуют, да, он это знает, он чувствует, накинут на шею веревочную петлю, привяжут конец веревки к бамперу машины и поволокут по городским улицам, как волокли когда-то Криса…

— Начальник! — крикнул он не своим голосом. — Не давайте им меня убивать!

— Не ори, Пуп.

— Не давайте меня убивать, начальник! Я вам скажу…

— ВЕДИ СЕБЯ СПОКОЙНО, ПУП! — крикнул Кантли.

Этот окрик привел его в чувство. Он был совсем уже готов сказать, где чеки.

— Я вам верой и правдой…

— Помни, что случилось с Тайри. — От Кантли веяло ледяным холодом. — Не теряй голову. Делай, что тебе велят…

Полицейский подтолкнул его к двери, он вышел и стал, как лунатик, спускаться с лестницы, машинально замечая, как отдергиваются и исчезают из виду черные головы, как с шумом захлопываются двери. Эти черные мужчины и женщины не хотели показывать при полицейских, что знают его! Он один, даже свои от него отреклись. А ведь к этим людям он каждую субботу приходил с утра за квартирной платой, балагурил с ними, забавлял их рассказами… Он сошел на нижнюю площадку, спустился с крыльца на тротуар. Оглянулся по сторонам, ища Кантли, но Кантли не было. Его обуял ужас.

— Начальник! — позвал он пронзительно, и слезы вновь проторили полоски на его черных щеках. — Начальник!

Толпа чернокожих на тротуаре загородила им дорогу.

— Осади назад! Чего не видели! Расходись по домам! — покрикивали полицейские.

— Начальник! — стонал Рыбий Пуп.

Его втолкнули в полицейскую машину, и опять он тщетно поискал глазами Кантли. Белой девицы, которая оболгала его, тоже не было видно.

— Я этого не делал! — заорал Рыбий Пуп. — Не делал!

— Молчать, ниггер!

Два полицейских уселись на переднее сиденье, два других — по обе стороны от него. Машина двинулась к центру города. Рыбий Пуп не смел надеяться, что ему сохранят жизнь, но здравый смысл подсказывал, что, если над ним собираются учинить расправу, естественнее было бы ехать на окраину, где начинается лес.

У высокого белого здания, в котором помещалась городская тюрьма, они остановились. Пупу припомнился тот давно минувший день, когда его ввели в эту широкую дверь за то, что он забрался на чужую землю. Полицейский выпихнул его из машины.

— Шагай вперед, ниггер!

Рыбий Пуп, спотыкаясь, поплелся к тяжелым дверям. Через пять минут он стоял у высокой конторки, за которой сидел полицейский в чине капитана.

— Этот, что ли, ниггер?

— Он самый, капитан!

— Не думал я, что Тайри забудет научить сына уму-разуму, — презрительно процедил капитан. — Что ж ты, не знал, что трогать белую женщину — это для тебя самое последнее дело?

— Но я же не…

— Где пострадавшая? — спросил капитан.

— Сейчас надзирательница приведет.

— Мне бы поговорить с мистером Кантли, — жалобно попросил Рыбий Пуп.

— Мистер Кантли уже не начальник полиции, — сказал капитан. — Теперь начальником мистер Мэрфи.

— А вот и он идет, — объявил кто-то из полицейских.

В комнату вошел жилистый, худой как палка мужчина в синем.

— Весь тут, ниггер? — спросил Мэрфи. — Ничего по дороге не растеряли?

— Мне нужно видеть мистера Кантли.

— Начальник полиции — я, — сказал Мэрфи.

— Я ничего плохого не сделал, — печально сказал Рыбий Пуп.

— Это мы поглядим.

— Введите потерпевшую! — крикнул полицейский.

Надзирательница в полицейской форме ввела девицу.

— Желаете сделать нам заявление, мисс? — обратился к ней Мэрфи.

— Да. Я замужем, моя фамилия Карлсон.

— Вы готовы записывать за миссис Карлсон? — спросил Мэрфи у человека, сидящего за одним из столов.

— Да, сэр.

— Расскажите нам, не торопясь, миссис Карлсон, что произошло.

Миссис Карлсон повторила то же, что на квартире у Пупа, только на этот раз более связно. В одном месте он не сдержался:

— Нет, неправда!

— Еще раз перебьешь, ниггер, — судить будет некого, пригрозил Мэрфи. — Имеете что-нибудь добавить, миссис Карлсон?

— Когда явились из полиции, я еще была там, в комнате, договорила девица. — Боялась выйти… Думала, может, он притаился за дверью и убьет меня.

Тишина. Рыбий Пуп видел, что все белые лица обращены к нему.

— Не делал я этого, — безнадежно проговорил он.

— Находилась эта особа у тебя в комнате, ниггер? — спросил Мэрфи.

— Да, сэр, но я ее не приводил туда…

— Твое дело отвечать на вопросы, ниггер!

— Она постучалась в дверь и…

— Врешь, черная свинья! — завизжала миссис Карлсон.

Надзирательница участливо потрепала ее по руке.

— Вы только не волнуйтесь, милая.

— Учинил этот ниггер насилие над миссис Карлсон? — спросил ее Мэрфи.

— Я таких свидетельств не обнаружила, да она и сама говорит, что нет. До этого, к счастью, не дошел, зверюга.

— Подпишите протокол, миссис Карлсон, и вы свободны, — сказал капитан.

Рыбий Пуп следил, как женщина подписывает бумагу, как, опираясь на руку надзирательницы, выходит.

— Тебя будут судить, ниггер, — сказал Мэрфи. — Могут и вздернуть за такое.

Рыбий Пуп знал, что слова бесполезны, но ощущение, что все это совершается с кем-то другим, позволяло ему взглянуть на себя глазами своих тюремщиков, и удивительно было видеть, что столько белых потребовалось, чтобы сладить с одним перепуганным, сиротливым черным пареньком… Хуже всего, что девицу застали у него в комнате. Как тут будешь оправдываться? Стоит только заикнуться, что она пришла сама, — и ты уже злодей, ты оскверняешь чистоту и непорочность белых женщин и рискуешь вызвать подобным заявлением такую ярость, что тебя прикончат до всякого суда. Кантли ставил силки хитро, теперь не доказать, что он не заманивал девицу к себе. Чего же добивается Кантли? Чтобы его повесили? Или хочет упечь его в тюрьму, чтобы у него развязался язык?

Его повели по коридору, впустили в камеру, заперли. Он стоял не шевелясь, оглушенный. Неправда, не может быть! Но почему тогда вокруг него тюремная решетка… Его постигло то, чего он страшился больше всего на свете. То самое, что пытался предотвратить Тайри в ту далекую ночь, когда затащил его в публичное заведение Мод Уильямс. Он попал в беду, от которой для сыновей его народа нет избавления. Рыбий Пуп стоял так, пока держали ноги, потом в изнеможении опустился на жесткую койку.

Время от времени его ноги судорожно вздрагивали. Где-то сейчас его машина? Как бы связаться с Макуильямсом? Эмма уже знает? А Джим? Что, если полиция обнаружит погашенные чеки, замурованные в камине? У него так и не было ничего во рту с самого утра, а впрочем, он все равно не смог бы заставить себя проглотить хоть кусок, так съежился и отвердел его желудок. Усталость навалилась на него, тесня к стене, он задремал, должно быть, во всяком случае вдруг до его сознания дошло, что дверь камеры открыта и в двери стоит Кантли. Рыбий Пуп вскочил и бросился к нему.

— Начальник!

— Сядь на место, Пуп! — прошипел полный смертельной ненависти голос Кантли.

Рыбий Пуп попятился к койке и сел, не сводя с Кантли озадаченных глаз.

— Я не виноват, — пролепетал он. — Вы же знаете!

— Что ты за вздор бормочешь?

Рыбий Пуп заморгал глазами. Что он говорит, этот Кантли? Он ведь сам был при том, как его арестовали.

— Но вы же видели…

— Не о девке речь, — многозначительно сказал Кантли.

— Начальник, я ведь был…

— Где чеки, Пуп? Мне нужны чеки!

Рыбий Пуп глотнул. Значит, так и есть! Девица — только предлог, его схватили из опасения, что либо чеки у него, либо он знает, где они. Не о девице говорит Кантли, а о чем-то куда более страшном. Он должен либо отдать чеки, либо гнить заживо в тюрьме… Он закрыл глаза, собираясь с духом. Если вопрос стоит так, то пусть его сгноят в тюрьме — он не расстанется с чеками.

— Ты что, не слышал?

— Слышал, сэр.

— Так где они?

Рыбий Пуп открыл глаза. Он говорил как будто о чеках, но в каждом слове был он сам — человек, который ощущает себя поруганным существом.

— Начальник, нет никаких чеков! А то папа сказал бы мне… — с новым жаром, убежденно врал он. — Разве бы я вам не отдал — но нету!

— Ясненько. На измор заставляешь себя брать, так?

— Начальник, вызвольте меня отсюда. Я для вас все сделаю, что скажете. — У него теперь одна цель: вырваться на свободу, но не отдавать белому то, чего он хочет.

— Ишь ты, умеешь клянчить не хуже Тайри, — заметил сквозь зубы Кантли.

— Но я до нее не дотрагивался…

— Да брось ты об этом, — отводя глаза, протянул Кантли. — Где Глория, ты вот что скажи?

— Господи, понятия не имею. Чтоб я пропал.

— Ты представляешь себе, какое значение имеют эти чеки?

— Конечно, сэр.

— Если б ты знал, где они, то сказал бы?

— Я от вас, начальник, вообще ничего не стал бы укрывать.

К двери камеры подошел начальник полиции.

— Как дела?

— Не расколешь, — сказал Кантли.

— Что ж, пусть позагорает в одиночке. — Мэрфи отошел от двери.

— Пуп. — Кантли присел рядом с ним на узкую койку. — Я поставил Мод собирать за тебя подати. Когда выйдешь, тебя будет ждать твоя доля.

— Выйдешь, когда она заявляет, что будто я ее хотел изнасиловать!..

— Про это забудь. Мы с Мэрфи приятели. Выручим тебя, если и ты нас выручишь.

— Но как, начальник? Когда я ведать не ведаю ни про какие чеки!

— Ты кого-нибудь из знакомых Глории не знаешь?

— Нет, сэр.

— Пуп, тут речь идет о жизни и смерти. Нам эти чеки необходимо заполучить любой ценой! Пойди мне навстречу… Я прирежу ломоть к твоему наделу. Будешь собирать со всех бараков в Черном городе, королем заживешь среди своих… Давай только расхлебаем эту кашу.

— Видно, мне отсюда не выйти живым, — с отчаянием прошептал Рыбий Пуп. — Я ничего не могу поделать… Она говорит, что я завел ее к себе в комнату. Вы, начальник, знаете, — возможно, я дурак, но не настолько.

— Девка тут ни при чем, — сказал Кантли. — Устрой мне эти чеки — и утром же выйдешь отсюда.

— И потом, я ведь прямиком побежал к вам, — гнул свое Рыбий Пуп. — Неужели я побежал бы в полицию, если б был виноват.

— Не знаю, куда ты бежал, но только не ко мне, — равнодушно сказал Кантли.

— Вы же как раз выходили из машины…

— Меня там не было, Пуп. Ищи себе других свидетелей.

— Но вы заходили ко мне в квартиру…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я лгу, ниггер? — со зверским выражением лица перебил его Кантли.

— Нет, сэр, что вы…

Рыбий Пуп окаменел от напряжения. Если сейчас открыть, где чеки, его убьют. Ну а если их все равно найдут у него в комнате? Убьют, а сказать могут, что линчевали за насилие… Нет, черт возьми, остается рисковать.

— Ладно, убивайте, — безнадежно выдохнул он.

На него наползало холодное оцепенение, куда не проникает человеческий голос. Никогда больше не разговаривать, ни на что не смотреть, никого не слушать — довольно. Мир отвернулся от него, отвернется и он от такого мира. Тайри заманили в засаду и уничтожили, он остался один и не выдюжил. Хорошо, пусть и его не будет. Но он не выдаст им того, что знает!

Он все глубже погружался в забытье и очнулся, лишь когда Кантли тряхнул его за плечо.

— Обмозгуй это все, Пуп. Я еще загляну.

Он вышел.

Что ж, теперь это дело времени. Его так или иначе убьют, потому что говорить он не станет. Он вытянулся на койке, и сонный дурман смежил ему глаза.

XXXIX

Наутро он проснулся, весь налитой свинцовой тяжестью. За ночь он как будто успел забыть, что на свете бывают дождь и ветер и небо ночью одно, а днем другое. Да, надо было бежать из города, но эта возможность утрачена безвозвратно. Ссутулясь в своей унылой камере, Рыбий Пуп начал смутно сознавать, что в нем недостает чего-то, но не за счет способности думать и чувствовать. Те условия, в которых он вынужден был жить, обделили его какой-то чертой характера. Где-то близко брезжила догадка, что он сам некоторым образом стал пособником тех, кто навлек на него несчастье.

Рыбий Пуп был сыном народа, которому не достались в наследство воспоминания о доблестном прошлом как источник, питающий чувство собственного достоинства, не было у него и четкого представления о будущем, с которым грядет искупленье, а значит, не было и причин с надеждой смотреть вперед. Для него существовал только серый, убогий сегодняшний день. Бремя душевных привязанностей отягощало его не слишком, и все же его не манили превратности неизведанных путей, не влекла далекая и заветная цель. Ни один кумир в обозримых пределах не пленял его воображения, кроме разве что внешних примет стоящего над ним мира белых, которым он для самоутверждения рвался подражать. И не было у него ни традиций, ни корней, ни иной опоры, кроме разве что защитной черствости по отношению к себе подобным, без которой у него не хватило бы духу блюсти изо дня в день свою мелкую корысть; кроме личины, за которой он прятал свои истинные чувства в присутствии белых, да кроме тайной прихоти воображения, которую он, сам себе в том не признаваясь, мечтал исполнить.

Около двенадцати его привели в тесную комнатенку с высоким, забранным решеткой окном. Там сидел Джим. Рыбий Пуп тоже сел, и неясная улыбка взошла на его лицо, безотчетная улыбка, которая была его неотъемлемой особенностью, — улыбка, с которой ему, по всей вероятности, суждено было сойти в могилу.

— Ладно, Джим. Давай. Режь.

— Как это «режь»? — оторопел Джим.

— Скажи: «Говорил я тебе». Скажи: «Ничего другого нельзя было ждать», — пряча дрожащие руки, попытался отвести от себя нападение Рыбий Пуп.

— Зачем, — сочувственно сказал Джим. — Я пришел к тебе помочь, если это в моих силах.

— Не трогал я эту проклятую девку.

— Я знаю, что не трогал.

— Мама-то как?

— Неважно, Пуп. Ей этого не понять. Ты вот что… помни, это они тебе в отместку за то, что сделал Тайри.

— Папа сделал, что мог, — вздохнул Рыбий Пуп.

— Тут история нешуточная. Обвинение в попытке изнасиловать белую женщину…

— Женщина ни при чем. Это белые хотят меня таким способом заставить сказать то, что мне неизвестно. Что мне делать, Джим?

— Тебе нужен адвокат. Насчет Хита ты как?

— Нет. Хит не годится, не тот случай. Мне нужен такой, чтоб не спасовал перед белыми — чтобы сам им не дал спуску. Макуильямс мне нужен, вот кто…

— Ой ли? Вспомни, как он нагадил Тайри, — предостерег его Джим. — Думаешь, поможет?

— Если кто и поможет, так он.

— Тогда — на, пиши, что просишь его представлять твои интересы на суде. — Джим протянул ему карандаш и бумагу.

— Напиши лучше ты за меня. Рука не слушается…

Джим настрочил письмо Макуильямсу, Рыбий Пуп подписал. Ох и не понравится Кантли, что он обратился к Макуильямсу, но если есть человек, способный заставить Кантли призадуматься, то это Макуильямс.

Однако назавтра Макуильямс не пришел, не пришел он и послезавтра — а там и неделя прошла, но с ним не заговаривала ни одна живая душа. На девятый день ему объявили, что к нему опять посетитель. Это был Макуильямс.

— Я уж думал, вы не придете, — сказал Рыбий Пуп.

— Пришлось выдержать настоящий бой, пока пустили к тебе. А теперь, Пуп, расскажи мне по порядку все как было. Начни с начала и ничего не пропускай, даже если тебе что-то покажется несущественным.

Рыбий Пуп рассказал, умолчав о том, что получил от Глории погашенные чеки и замуровал их в камине.

— Девица была подослана, это очевидно, — сказал Макуильямс. — Она — не более как предлог упрятать тебя за решетку, застращать и таким образом выжать из тебя все, что ты знаешь о чеках.

— В том-то и дело, что я о чеках ничего не знаю!

— Слушай. Я подозреваю, что эта особа не явится подтвердить свои обвинения. Так что ты крепись. Когда тебя поведут на суд, я там тоже буду. Ничего не предпринимай, ничего никому не говори.

— А что мне еще-то остается, — прошептал Рыбий Пуп.

Дверь камеры захлопнулась за ним вновь, наступило нескончаемо долгое ожидание. Робкая надежда, что его все-таки не убьют, переросла в уверенность. Только бы унялись страхи Кантли, тогда его выпустят. Но унять страхи Кантли было не в его власти.

Прошло три недели, пока его вызвали в суд. Миссис Карлсон в зале суда не было.

— Ваша честь, — обратился к судье прокурор. — Ввиду душевного потрясения, которое перенесла истица, став жертвой нападения со стороны подсудимого, она находится в санатории.

— Непорядок, ваша честь, — возвысил голос Макуильямс. — Миссис Карлсон могла бы дать письменные показания, нет ничего проще…

— Истица страдает нервным расстройством, она не в состоянии связно изложить свои показания на бумаге, — возразил прокурор.

Потом Рыбий Пуп слушал, как Макуильямс убеждает суд, чтобы его выпустили под залог, но судья заявил, что «речь идет о тяжком преступлении и потому выпускать обвиняемого под залог не в интересах общества».

Наклонясь к своему подзащитному, Макуильямс зашептал:

— Боюсь, Пуп, тебе придется посидеть какое-то время. Женщина не появится, это теперь еще более очевидно. Я наводил о ней справки, девица — самого уличного пошиба. Ну, ты знаешь. Того же сорта, какие работают на Мод Уильямс… Кантли меньше всего устраивает, чтобы она пришла в суд давать показания. Я ведь от них камня на камне не оставил бы.

— Долго уж очень, — пожаловался Рыбий Пуп.

— Могло быть хуже, — напомнил Макуильямс.

Через неделю тюремный надзиратель принес ему письмо в распечатанном конверте. Рыбий Пуп с удивлением покосился на иностранные марки. Уж не от Глории ли? Он пригляделся — на марке значилось «République Française». Он вытащил из конверта листки бумаги и поискал глазами подпись. Вот она: «Зик». Мамочки! Значит, Зик во Франции…

Орлеан

«Дорогой Пуп!

Привет тебе, старый друг! Ну что, Рыбкин Пуп, все плаваешь по морям, по волнам? Смотри, парень, зарься на жирных червяков с разбором, а то клюнешь — и попался на крючок. Надо думать, ты доволен жизнью? А мы вот стоим в городе Орлеане, невдалеке от Парижа. По большей части здесь льют дожди, но мы для сугреву заправляемся коньячком. С Тони встречаемся чуть не каждую неделю, часто вспоминаем тебя, Сэма. Кстати, как он там? До сих пор Африкой бредит наш Сэм? Я все же думаю, у нашего друга Сэма не все дома.

Ну, брат, и городишко Веселый Париж! Мы с Тони малость поднасобачились парлякать, и как суббота — норовим туда закатиться. Да, брат ты мой, Париж — это сила. Жуткая силища. Здешним жителям даже рок не в новинку, даром что жрут лягушек. Джаз выдают — нет слов. Видел бы ты, как под него здесь протирают подметки. Век бы рады наяривать, черти французские.

Слушай, мама писала, что у тебя вроде какие-то неприятности? Правда это? Если правда, то хотя бы ничего страшного? Не мне тебя учить, друг, но с психами из нашего Миссисипи надо поосторожней. А то они от сильной любви к дрянному виски и от привычки спать с родимой мамашей совсем чокнулись. Что ты, их не знаешь? Другое дело во Франции, здесь на все только поплевывают.

А ты, Рыбкин Пуп, по-прежнему гуляешь в китах? Денежки гребешь лопатой? Мама говорит, что на папашиной машине разъезжаешь… Да, тяжело было узнать, что убили Тайри. Что они только не творят, эти белые! Наверно, перед тем, как его убили, он им дал прикурить, или я плохо знаю Тайри.

Я представляю, парень, сколько за тобой побед по женской части! Приехал бы, между прочим, в Париж, тряхнул мошной! Житуха здесь дешевая, девочки — обалдеть. Не пожалеешь. Во Франции белокурая цыпочка переспит с парнем черней пикового туза и хохочет — у них это называется «черный рынок». Конец света, брат ты мой. Ты меня поймешь.

Привет от меня твоей маме. Знаешь, до сих пор из головы не идет пожар в «Пуще» и сколько он унес хороших друзей. Интересно, а «Пуща» опять работает? Хоть бы у теперешних хозяев хватило мозгов не крыть ее мхом!

Хорошо бы поскорей кончилась служба, я после думаю на какое-то время обосноваться в добром старом Париже. Приятно, друг, пожить под этим серым небом, где на тебя не смотрят зверем только за то, что ты черный.

Тони шлет привет и велит, чтоб ты держал хвост трубой. И еще он говорит, чтоб ты не лез на рожон. Напиши нам, Рыбкин Пуп, договорились?

Твой друг

ЗИК».

Рыбий Пуп сложил письмо и загляделся в одну точку. То, что он прочитал, было похоже на вести из иного мира. И Зик еще думает, что он доволен жизнью. Проклятье. Знал бы он… Эх, выбраться бы из этой ямы, махнуть в Париж! Письмо Зика наполнило его горечью, нетерпеливым беспокойством. Отдать уж их, что ли, эти чеки? Нет. Поздно. Черт возьми, только бы вырваться на волю — и бежать, бежать, бежать без оглядки!

XL

Ползли недели. Наступила зима, а Рыбий Пуп все сидел в той же камере, отрезанный от других черных узников. Раз в неделю старичок староста на несколько мгновений выводил его подышать воздухом на тюремный двор.

— Не пойму я, — ворчал старик. — Чего с тобой так нянчатся? Души не чают, прости Господи. Кому-кому, а тебе обижаться не приходится.

За все это время Кантли не заходил к нему ни разу, зато Макуильямс навещал почти каждую неделю и всякий раз призывал к терпению.

— Кантли и его свора прибрали к рукам тюрьмы, суд, судей, — вразумлял он своего подзащитного. — Не в укор тебе будь сказано, Пуп, но ведь вы с Тайри сами помогли им забрать такую силу.

— Этого больше никогда не будет, мистер Макуильямс, — покаянно уверял его Рыбий Пуп.

— Когда становишься пособником шайки нарушителей закона, то своими руками строишь машину, которая тебя же может раздавить.

— Меня долго еще здесь продержат? — спрашивал с тоской Рыбий Пуп.

— Когда убедятся, что это им ничего не дает, выпустят. Так не полагается, конечно, но что я могу поделать?

Дважды, и оба раза безуспешно, Макуильямс предпринимал энергичные попытки добиться, чтобы Пупа освободили на том основании, что он содержится под стражей незаконно, однако каждый раз, как доходило до суда, судья упорно отказывался освободить заключенного под залог.

— Надоело, — жаловался Рыбий Пуп. — Пускай бы уж либо судили, либо кончали к свиньям!

— Нет-нет, Пуп, — уговаривал его Макуильямс. — Судить тебя сейчас для них самое невыгодное. А чем они дольше тянут, тем больше у тебя надежды выйти на свободу. Эта женщина не покажется в суде.

Он просидел в тюрьме так долго, что ему уже начинало казаться, будто он там с самого дня рождения. Не было часа, чтоб у него не стоял перед глазами камин, в котором он схоронил чеки. Когда-нибудь он их достанет оттуда и швырнет в лицо Кантли — он еще не знает как, но это будет… Ему разрешалось курить сигареты, изредка ему передавали какой-нибудь журнал, но газеты не пропускали. От Джима он знал, что дела похоронного заведения идут превосходно. Завещание Тайри утверждено, ограничения, связанные с несовершеннолетием его наследника, отменены, «подати» собирает Мод и отдает их Кантли, а тот сохраняет его долю. Одна новость удивила его и привела в растерянность. Джим сказал, что Эмма теперь работает в конторе. Мама в роли деловой женщины? Тайри, конечно, никогда не потерпел бы этого. Ничего, дайте только ему выйти на волю, и он все повернет по-своему. Хотя что это он! Он же уедет…

Тайри, его жизнь — вот о чем он задумывался все чаще. Как объяснить то, что Тайри сумел столько лет прожить в ладу с белыми, а он, его сын, не успел оказаться с ними один на один, как тут же угодил в тюрьму. Рыбий Пуп не помнил, чтобы Тайри до этой страшной недели, которая завершилась его гибелью, хоть когда-нибудь проявил испуг или злобу. Только раз — когда убили Криса. Может быть, и боялся, да умел не показывать вида? Впрочем, он знал, что гордость не позволила бы Тайри обнаружить свой страх перед сыном. Или, прожив в страхе так долго, Тайри свыкся с ним и уже не мог распознать его в себе? Врожденная мудрость — мудрость, какую не вычитаешь из книг, — помогала Тайри удерживать белых недругов на почтительном расстоянии. Рыбий Пуп унаследовал от отца его положение, но не его навык справляться с этим положением, и ему было жутко. Он стал узником, не зная за собою иной вины, кроме неумения внушить белокожему врагу доверие к себе.

Суд был назначен на декабрь месяц, но и на этот раз повторилась та же история. Миссис Карлсон не пришла. Прокурор сообщил суду, что миссис Карлсон «переживает тяжелейшее душевное расстройство, сбита с толку и не способна дать письменные показания, а уж тем более присутствовать на суде лично». Макуильямс потребовал, чтобы дело прекратили за недостаточностью доказательств, и вновь суд отклонил его доводы.

— Но, ваша честь, мы имеем дело с подростком, которому нет еще семнадцати, — возражал Макуильямс. — Он уже и так больше полугода провел в тюрьме. Он растет в неволе. Мальчику место за школьной партой, а не за тюремной решеткой!

— Должен был думать, что делает, — равнодушно заметил судья. — Против арестованного выдвинуто серьезное обвинение. Я не считаю целесообразным прекращать дело.

Макуильямс проводил Пупа до дверей камеры.

— Очень жаль, Пуп, — сказал он. — И все-таки не унывай. Теперь уже недолго. Видишь, Кантли даже не счел нужным прийти. Я убежден, он не допустит, чтобы эта женщина появилась в суде.

— Хорошо, сэр. — Рыбий Пуп вздохнул.

Весна застала его по-прежнему в застенке. Его тело как будто лишилось способности чувствовать, в голове томительно цеплялись одна за другую тягучие мысли. Что побудило Кантли использовать для наживки на крючок белую девицу? Глядя сквозь полузакрытые веки, Рыбий Пуп вспоминал, как отворил дверь своей квартиры и увидел спросонья неправдоподобно красивое женское лицо. Он никогда раньше не бывал наедине с белой женщиной и теперь пробовал восстановить в себе охватившее его тогда ощущение, что все совершается не наяву. Ему бы тотчас кинуться бежать, едва лишь он открыл дверь и увидел, кто пришел, тогда ей ничего не оставалось бы, как признаться, что они пробыли вместе полминуты, не больше. Так нет же, он, как дурак, торчал на месте, ошалев, не веря тому, что она настоящая.

Со звериной жестокостью белые мужчины вбивали черным мужчинам в голову, что, если они хотя бы дотронутся до белой женщины, их неминуемо ждет смерть, и так стараниями белых мужчин в сердцах черных мужчин неугасимо жил образ белой женщины. Сколько помнил себя Рыбий Пуп, предметом его раздумий была пагубная и прельстительная загадка белой женщины, чье существование на земле таило в себе угрозу его жизни, объявляло его недомужчиной. При белой женщине он был обязан перечеркнуть в себе мужское начало, стать пустой оболочкой, бесплотным голосом, бесполой тварью. Сами эти запреты, установленные белым мужчиной, приводили к тому, что образ его женщины укоренялся в сознании черных мужчин причудливо и дико искаженным — настолько, что его редко удавалось вытравить, что он выносил белое существо женского пола за рамки реальной действительности. Рыбий Пуп никогда не был знаком ни с одной белой женщиной, ни с одной не встречался. И теперь щемящее сострадание сжало ему сердце, когда он заново осознал, что за тревога заставила Тайри потащить его в публичный дом Мод Уильямс.

— Бедный папа, — с каким-то недоумением сказал он вслух. — Я в жизни не дотронулся до белой женщины, даже руки ни у одной не коснулся!..

XLI

В предутренний сон ворвалось позвякивание ключей, металлический лязг дверного засова. Рыбий Пуп поднял голову, вглядываясь в тускло освещенный квадрат коридора. У двери его камеры темнели две неясные тени.

— Входи, ниггер! — хрипло пролаял конвоир, вталкивая в камеру чернокожего мужчину.

Рыбий Пуп сел, широко открыв глаза, — сколько времени все один да один, и вот, кажется, у него появился товарищ.

— Пихаться-то зачем. — С трудом удержавшись на ногах, мужчина шагнул к незанятой койке у стены напротив.

— Поговори еще, дьявол, — череп раскрою, — пригрозил конвойный, запирая дверь.

— У, гнида, — выругался вполголоса незнакомец.

Конвоир ушел. Рыбий Пуп разглядывал нового соседа — тот плюхнулся на койку и сидел, подперев голову руками. Все на нем было пыльное, драное, волосы всклокочены, глаза налиты кровью, правая рука тряслась, точно от нервной лихорадки.

— Болит что-нибудь, друг? — мягко спросил Рыбий Пуп.

— А? Чего? Ктой-то там? — встрепенулся мужчина.

— Да я. Таккер моя фамилия. По прозвищу Пуп.

— Фу ты, напугал. Я тебя не заметил. Думал, может, из белых кто…

— Какое там из белых, — протянул Рыбий Пуп. — Тебя за что взяли?

Мужчина осторожно подступил к двери, заглянул сквозь решетку наружу и повернулся к нему.

— Это мне Кантли удружил, подлюга, — прошипел он. — Кто-то обчистил закусочную, а он наклепал на меня. Если б не он, то я и не попал бы сюда. Ух, убить его мало, собаку!

— Наверно, для тебя может что-то сделать мой адвокат, — заметил Рыбий Пуп. — Тебя как звать-то?

— Бертом зовут. Берт Андерсон… Нет уж, на какие нам, к черту, шиши нанимать адвокатов. Мне, знаешь что, мне надо бы выложить этому Кантли, что я про него знаю. — Берт перешел на шепот. — Пугнуть его, а? Мол, так и так, известно нам, что один бардачок на окраине платит вам подать…

— Кто его знает, — осторожно промямлил Рыбий Пуп. — Кантли — человек опасный…

— Прижать покрепче, так куда он денется. А мне есть чем прижать. Слушай, а ты-то за что сидишь?

— Ха, — фыркнул Рыбий Пуп. — Вот говорят, пытался изнасиловать белую девочку.

— Ну да! Господи помилуй! — Берт подсел к нему на койку. — За такое дело, парень, и линчевать свободно могли…

— Ага! Только я суку эту пальцем не трогал.

— Да, от белых что хошь можно ждать. — Берт покрутил головой. — Чего доброго, сами же все и подстроили.

— А то нет. Но ничего, адвокат говорит, я скоро выйду.

— А ты этого Кантли не знаешь, случаем? — спросил Берт.

— Самую малость, но и тем сыт по горло. — Рыбий Пуп вздохнул.

— Эх, заиметь бы на подмогу дружка-товарища вроде тебя, как буду выходить отсюдова, да посчитаться бы с этим Кантли, — прорычал Берт. — Ненавижу его, кровососа! Удавил бы! — Голос Берта зазвучал доверительно. — Он ведь, знаешь, богатенький. Деньжищ нагреб кучу, на нас нагрел руки, на ниггерах. Болтают, один ниггер в каком-то темном деле стал ему поперек дороги, так Кантли его убил…

— Кто это? — с новым интересом спросил Рыбий Пуп.

— Как звали, не знаю. Но большой человек. Похоронщиком был… — Рыбий Пуп смотрел на него, разинув рот. Господи! Ведь это он про Тайри ведет речь, а того не знает, что перед ним сын Тайри! — Заманили человека обманом в публичный дом и пристрелили к чертовой матери. — Голос Берта дрогнул от сочувственного и благоговейного ужаса.

Рыбий Пуп собрался было открыть ему, кто он, как вдруг раздался оклик расконвоированного старосты:

— Пуп Таккер!

— Я!

Рыбий Пуп подошел к двери камеры.

— На прогулку, ниггер. Выходи, давай.

— Может, пропустим сегодня? — Неохота было уходить от этого Берта, такого заводного, с таким подходом к белым, какой ему по вкусу. Он слишком засиделся в одиночке, и присутствие Берта согревало его сладким теплом товарищества. — Завтра погуляю.

— Либо сейчас, либо сиди дожидайся до той недели, — объявил черный староста.

— Сходи проветрись, Пуп, — посоветовал Берт.

— Пошли, ладно, — со вздохом согласился Рыбий Пуп.

Он побрел следом за старостой по коридору, потом вниз по железной лестнице, потом опять по коридору к высокой двери, ведущей на тюремный двор. Заметно было, что сегодня старичок прямо-таки спит на ходу — он тащился с такой медлительностью, что Рыбий Пуп не двигался, а скорей топтался на месте, подлаживаясь к его черепашьему шагу, и все же наступал ему на пятки. Кончилось тем, что староста вдруг очутился с ним рядом, шамкая что-то неразборчивое себе под нос.

— Как сегодня на улице? — спросил его Рыбий Пуп.

— Погано, — отозвался старик, поджав губы.

— Дождик, что ли?

— Угу. Только его простым глазом не видать.

— Почему это?

— Ну и как тебе твой новый приятель? — ни с того ни с сего переменил разговор староста.

— А? Да ничего. Ха! Уж больно на белых нападает…

— Всерьез нападает или прикидывается?

— Похоже, всерьез, — сказал Рыбий Пуп.

— В одиночку-то оно гулять верней, парень, — с отсутствующим видом уронил староста.

— Чего-о? — Рыбий Пуп вытаращил глаза.

— У белых, сынок, много способов передавать новости, — тянул старик, словно обсасывая каждое слово, и, искоса глядя на Пупа, завозился с ключом у двери, ведущей на залитый солнцем двор. — Можно по телевизору, по телефону, по телеграфу, а можно по другу…

— Какую подругу, вы что? — Рыбий Пуп шагнул во двор. — А вы говорили, дождь идет…

— Он и идет, да его не видать простым глазом, — прошамкал староста.

— Что с вами, не пойму? — спросил Рыбий Пуп, стараясь сообразить, к чему эти витиеватые намеки.

— Идем-идем, гулять надо, — сказал старик.

Встревоженный, Рыбий Пуп вышагивал за ним по двору, не замечая уже ни солнца, ни ясного неба. Какая муха укусила старика? Дважды Рыбий Пуп пробовал вызвать его на разговор, но так и не смог ничего из него вытянуть.

— Пора, время кончилось, — недовольно отрезал он. — Минуты лишней нельзя задержаться, больно много доносчиков развелось.

— Пожалуйста, — все больше удивляясь, проворчал Рыбий Пуп.

Отперев дверь и впуская его обратно в здание тюрьмы, староста яростно зашептал:

— Наседкина забота — цыплят высиживать!

— Да о чем вы, в конце концов?

— Ни о чем, проехали.

Рассеянный, в глубокой задумчивости, Рыбий Пуп возвратился в камеру. Берт, сидя на краю своей койки, наблюдал за ним. До чего же чудно себя вел этот старый черт. Обиделся на него, может быть? Вроде бы Джим дает ему в лапу часто и не скупится.

— Ты, брат, что это пригорюнился? — спросил Берт.

— Так, ничего, — через силу улыбаясь, сказал Рыбий Пуп.

— И глаза какие-то чудные, — с расстановкой сказал Берт.

— Просто сколько же, думаю, еще мне сидеть здесь, в тюрьме?

— Понимаю. Глянешь на солнышко, так поневоле взгрустнется, точно?

— Вот именно.

— Слышь, Пуп, а если нам и правда что-нибудь учинить на пару, когда отсюда выйдем? Можно крупно разжиться.

— Это как же? — Рыбий Пуп поднял глаза, всматриваясь в напряженное черное лицо соседа.

— Эх, добыть бы мне что-нибудь на этого Кантли…

— Что, например? — спросил Рыбий Пуп, видя камин в своей комнате и кирпич, за которым замурованы погашенные чеки.

— Ты-то сам что про Кантли знаешь?

— Да не особо много, — неопределенно сказал Рыбий Пуп, занятый мыслью о том, нельзя ли с помощью чеков вытянуть из Кантли деньги. Мысль была свежая, заманчивая.

— На чем бы его утопить? У тебя нет ничего такого? — допытывался Берт.

Рыбий Пуп вдруг перестал дышать, чуя, как в нем шелохнулось что-то темное, скверное, как оно мощно нарастает из глубины, стремясь всплыть на поверхность. Перед ним все еще стоял камин, а до слуха явственно донеслось яростное и бессмысленное бормотание дряхлого старосты: «Наседкина забота — цыплят высиживать!» Круглыми, остановившимися глазами он смотрел на Берта, как будто только сейчас впервые его увидел. Кровь жарко прихлынула к его вискам и груди, мускулы сами собой напряглись. Он вскочил, протягивая скрюченные пальцы к горлу сидящего напротив мужчины. Он налетел на этого мужчину так стремительно, что тот, не успев встать с койки, опрокинулся под его тяжестью назад и со всего размаху с хрустом стукнулся головой о каменную стену.

— Ах ты, наседка поганая! — заорал Рыбий Пуп, осыпая голову Берта градом ударов. — УБЬЮ, СВОЛОЧЬ!

— Пусти! — крикнул Берт.

Не помня себя от ярости, Рыбий Пуп молотил кулаками по его лицу.

— Продать меня вздумал, легавая шкура? — шипел он.

Выставляя вперед то локоть, то колено, отбрыкиваясь ногами от беспощадных ударов, Берт вопил не умолкая. Тюрьма огласилась звонкими ударами гонга; Рыбий Пуп заметил краем глаза движение возле двери камеры.

— Прекратить, ниггеры! — раздался окрик часового.

Ухватив Берта за горло правой рукой, Рыбий Пуп чувствовал, как все глубже вонзается ногтями в податливую плоть — Берт тужился, пытаясь оторвать его от себя, царапался, размахивал кулаками, но Рыбий Пуп держал его мертвой хваткой. Для него сейчас все на свете сосредоточилось в его пальцах, вгрызающихся в чужую глотку, он не выпустил Берта, даже когда их принялись разнимать белые часовые.

— Отцепись от него!

Наконец его оттащили. Берт, хватая воздух открытым ртом, рухнул на пол. Рыбий Пуп с остервенением заехал ему под ребра носком башмака.

— УБИТЬ ТЕБЯ МАЛО, НАСЕДКА!

— Уймись, ниггер, а то ведь вмажу! — предупредил его часовой.

Рыбий Пуп отступил, исподлобья метнул взгляд на белого часового, который надвигался на него с дубинкой.

— Лучше уберите его отсюда, — прорычал он. — Все равно убью.

Из соседних камер доносились возбужденные голоса.

— На бунт подбиваешь заключенных, ниггер? — спросил часовой.

— Нет, сэр, — задыхающимся голосом ответил Рыбий Пуп. — Просто я ненавижу наседок! Не заберете его — убью!

— Эй ты, выкатывайся. — Часовой дал Берту пинка.

Берт поднялся на ноги, часовые схватили его и вытолкнули из камеры. Рыбий Пуп сел. Грудь у него ходила ходуном, слезы ярости слепили глаза. Он угрюмо огляделся, не веря, что Берта больше нет. Но тот уже брел под конвоем по коридору, спотыкаясь, и шум голосов в соседних камерах постепенно стихал. Дверь камеры заперли.

— Взбесился, ниггер? — спросил часовой.

— Ничего я не взбесился, — проворчал Рыбий Пуп.

— Что ж ты с ним не поделил?

— Сами знаете, — сказал Рыбий Пуп.

Покачав головой, часовой отошел. Спустя немного приковылял старичок староста, заглянул в камеру, подмигнул и поплелся дальше, шаркая ногами и напевая:

Когда ты, шельма, ляжешь в гроб,

Я буду только рад…

Рыбий Пуп сидел, пристыженный. Ох, какого он был готов свалять дурака! Еще немного, и он доверился бы соглядатаю, открыл бы ему, где чеки! Кусая губы, он растянулся на койке.

Послышались чьи-то шаги. Рыбий Пуп поднял голову. У двери стоял начальник полиции Мэрфи.

— Ну что, Пуп? Похоже, Берт пришелся тебе не по вкусу.

— Давить надо легашей, — коротко бросил Рыбий Пуп.

— А известно тебе, что завтра утром тебя за это дело поведут в суд? Нападение при отягчающих обстоятельствах, шутка ли?

— Плевать, — пробормотал Рыбий Пуп, растирая сбитые в кровь костяшки пальцев. — Легавого удавить мало!

— И вообще, откуда ты взял, что его к тебе подсадили? — с принужденной усмешкой спросил Мэрфи.

— По запаху учуял, — огрызнулся Рыбий Пуп.

Мэрфи ушел.

В полдень Рыбий Пуп был еще так взвинчен, что отказался от еды. А еще через два часа в двери его камеры показался Кантли.

— Что это на тебя нашло, чертов сын? — спросил он. — Ты, говорят, нынче утром словно с цепи сорвался…

— Не надо подсылать ко мне шпионов, начальник, — сказал Рыбий Пуп, не давая себе труда хотя бы подняться с койки. — Первого же прикончу!

— Ты, ниггер, оказывается, куда вострей, чем я полагал, — криво улыбаясь, сказал Кантли. — Зато и в тюрьме тебе куковать теперь куда дольше.

— А это мне без разницы, — потерянно сказал Рыбий Пуп.

Он слушал, как удаляются шаги Кантли. Ну и пусть… Его убьют, но и он сумеет посчитаться с кем надо. Думали, на простачка напали — ладно же, он им покажет… Настала ночь, но ему не спалось. Он лежал, уставясь в темноту, весь во власти лихорадочного отчаяния.

В десять утра его отвели в суд и за пятнадцать минут приговорили к двум годам тюрьмы с зачетом тех шести месяцев, которые он уже отсидел.

— Зачем ты это сделал, Пуп? — спросил его вечером Макуильямс.

— Этот ниггер за мной шпионил, мистер Макуильямс, — принялся горячо объяснять Рыбий Пуп. — Ну я и выдал ему, что причитается. И в случае чего, выдал бы снова, черт возьми.

— Досадно. Еще одно слушание в суде, и я бы, вероятно, вырвал тебя отсюда, а так тебе отбывать еще полтора года. Нельзя поддаваться на провокации, когда имеешь дело с этой публикой.

— Пускай, мне наплевать, — повторил Рыбий Пуп. — Вы-то, понятно, ни при чем.

Оставшись опять один, Рыбий Пуп задумался, повесив голову. Все беспросветно, пока он во власти белых. Слишком хорошо они знают, как и в какую минуту заставить его начать действовать себе во вред. Им мало наказать человека — надо, чтоб он сверх того навьючил на себя наказание собственными руками. Он встал, весь дрожа, и с закрытыми глазами выкрикнул в темноту:

— ПЛЕВАТЬ Я НА ВАС ХОТЕЛ!

XLII

Через несколько дней надзиратель повел его в комнату свиданий, и Рыбий Пуп с удивлением увидел, что в это утро Джим пришел с Эммой. Он сел перед ними с виноватым чувством, ведь как они предсказывали, так оно и получилось.

— Здравствуй, мама, — проговорил он неловко. — Здорово, Джим.

— Ну вот, сынок, — сказала Эмма. — Как ты тут?

— Ничего, нормально, — с наигранной бодростью ответил он.

Эмма обвела его скорбным взглядом и вдруг прослезилась.

— О чем ты, мама?

— Да как же, — зашептала Эмма. — Этот твой мистер Макуильямс говорит, у тебя с кем-то вышла драка и теперь тебе полтора года сидеть…

— Нельзя было по-другому, — сказал он. — Подсадили ко мне одну черную сволочь. Пришлось его вытурить из камеры.

— А чем он тебе был нехорош? — спросил Джим.

— Тем нехорош, что легавый.

— Ты бы все же потише, Пуп, — просительно сказал Джим.

— Да я и так тише воды! — вскинулся Рыбий Пуп. — Но ты знаешь, какие он заводил разговоры? Чтобы на пару вымогать у Кантли деньги… Что же мне было делать? Его пожалеть, а самому пропадать? Пусть скажет спасибо, что жив остался!

— Молись, сынок, — всхлипнула Эмма. — Господь тебя не оставит.

— Пуп, ты, правда, что-нибудь знаешь про эти чеки? — спросил Джим.

— Ни черта я не знаю! — с жаром уверил его Рыбий Пуп. — Ничего им от меня не добиться, пускай хоть на куски режут!

— Ох, парень, поступай с умом, — наставлял его Джим. — Одно могу сказать… Слушай, может быть, тебе что нужно?

— Нет, ничего, — протянул Рыбий Пуп. — Как в конторе?

Джим откинулся на спинку стула.

— В конторе — полный ажур, Пуп, — проговорил он с каким-то не свойственным ему прежде оттенком самодовольства.

— Приятный человек этот Макуильямс, — сказала Эмма. — Говорит, что все равно будет стараться тебя вытащить.

— Только когда-то это будет, — вздохнул Рыбий Пуп.

— Чем же ты рассчитываешь заняться, когда выйдешь? — спросил Джим.

— Не знаю, — соврал он.

Он рассчитывал уехать, но не хотел говорить об этом из страха, как бы они не вздумали навязывать ему свою волю. Никогда он с такой силой не ощущал отсутствия Тайри, никогда так остро не сознавал, как мало подготовлен к самостоятельной жизни, никогда не мечтал так страстно увидеть новые места, новые лица.

— Знаешь, — с легкой улыбкой начал Джим, — мы с Эммой хотим тебе сказать что-то важное — для нас важное и для тебя.

— Ну? — Рыбий Пуп насторожился.

— На днях мы с Эммой поженимся, — объявил Джим.

Рыбий Пуп, вздрогнув, поднял глаза на мать и не издал ни звука, хоть все в нем воспротивилось этим словам. Его обманули, он лишний… Нет… это предали Тайри. Он опустил глаза, чтобы Джим не прочел в них жгучую обиду.

— Мы друг друга любим, сынок, — робко оправдывалась Эмма, — несладко быть одной. А с Джимом мы ладим.

Рыбий Пуп смотрел на мать новыми глазами — а ведь она совсем не старая…

— Эмме не очень-то весело жилось, — сказал Джим. — Пускай и она увидит светлые дни. Вот скоро думаю открыть собственное дело.

— Понимаю, — сказал Рыбий Пуп.

Свинство со стороны Джима намекать, что отец плохо обращался с матерью. А что поделаешь? Он в тюрьме. Рыбий Пуп вздохнул. Да, когда кончится срок, он уедет. Уж теперь это точно. Если остаться, Джим с Эммой одолеют его наставлениями, вынудят жить по своей указке.

— Так ничего и не скажешь, сыночек? — с вымученной улыбкой спросила Эмма.

Он подавил желание ударить ее.

— Что ж, дай Бог счастья, — сказал он через силу.

— Я знаю, Пуп, как тебя воспитывали, — сказал Джим. — И все же мы сумеем найти общий язык. Я, кажется, тебя понимаю. Во всяком случае, я постараюсь стать тебе хорошим отцом.

— Ясно, — проворчал Рыбий Пуп, пряча неприязнь.

Никаким отцом ему Джим не будет, а прибрать к рукам его деньги и имущество они, слава Богу, бессильны. Он сидел в своей одиночке с новым ощущением безысходности. Значит, Джим и Эмма поженятся… Ладно. Черт с ними. Джим хороший человек, но для сыновней любви этого мало. У Джима один подход к жизни, а у них с Тайри — другой. Эх, отдал бы только Кантли честь по чести его долю от «податей», да прихватить бы еще то, что хранится в сейфе, и никого-то он не станет спрашивать — уедет, и ищи ветра в поле. И черт с ним со всем…

XLIII

«Орлеан

Дорогой Рыбкин Пуп!

Не могу передать, до чего я расстроился, когда узнал про твою беду. Мама мне обо всем написала. Это надо же! Ты уж, брат, как-нибудь поосторожнее с той полоумной нечистью, которая водится в миссисипской тине. После того, о чем написала мама, у меня начисто отшибло всякую охоту ехать назад. Зависть их гложет, этих белых, вот что. Ты, друг, держи язык за зубами и строй из себя дурачка, а то не выпутаешься из этой передряги. Тони чуть не разревелся, когда я рассказал, что ты сидишь за изнасилование. До него в первую минуту даже не дошло, вылупился на меня, как будто ему пришли сказать, что умер Иисус Христос. Мы же знаем, что ничего этого не было. На фиг тебе кого-то насиловать, когда девочек, слава-те, Господи, и так хватает. Ты хоть нашел себе толкового адвоката? Самое лучшее, если найдешь из евреев. Они по этой части дошлые, южным телепням с ними тягаться слабо. И отмалчивайся ты, друг, при этих белых, ты ведь знаешь, какие они полоумные. «Да, да, да» — вот и весь твой сказ, лишь бы выбраться из тюрьмы и убраться подобру-поздорову. Отряси прах с ног своих и беги, беги без оглядки. А начнешь этим белым доказывать свое, так не сносить тебе головы, а толку все равно чуть. Помнишь, мы мальчишками ходили на ярмарку и одна белая дура нам в тот вечер стала показывать голые титьки? Сами вон что вытворяют, а на нас говорят, что мы их насилуем. Сволочи проклятые. Подлости чересчур много в этих белых. Если б мне кто доказал, что у Бога белая кожа, я бы, думается, ногой не ступил больше в церковь. Быть того не может, чтобы Господь Бог был такой, как эти белые выродки. Пуп, я тебе еще в том письме писал, обязательно приезжай во Францию. Деньги у тебя какие-то найдутся, а здесь ничего другого не надо. Выходи из тюрьмы и кати сюда, отойдешь как следует после всей этой заварухи с белыми. Во Франции тоже не рай, но здесь по крайней мере людей не убивают за то, что у кого-то мозги набекрень. Просто здешние белые больше похожи на людей, чем наши миссисипские психи. Пиши нам, друг. Жаль, мы так далеко, а то, конечно, поборолись бы за тебя. Ну, пока счастливо тебе.

Твой приятель

ЗИК».

Это письмо рассеяло его последние сомнения. Решено, куда податься — во Францию, в Париж. Как только выпустят на волю, он здесь минуты не задержится лишней. Он так изголодался по свободе, что при одной мысли о ней его бросало в дрожь.

XLIV

За месяц до того, как истекал второй год его заключения, и ровно за неделю до того дня, когда ему должно было исполниться восемнадцать, к двери его камеры подошли Кантли и начальник полиции Мэрфи. Час был поздний, незадолго до полуночи. Что могло случиться? Рыбий Пуп уже спал и теперь, полный тревоги, оторвал от подушки голову, задыхаясь от неистовых ударов сердца. Что-то тут было не так, Кантли наверняка пожаловал неспроста.

— Здорово, Пуп! — весело окликнул его Кантли.

— Добрый вечер, начальник, — поднимаясь с койки, сказал Рыбий Пуп.

— Ба, да он у нас отлично выглядит, — заметил начальник полиции.

— Ну, Пуп, как самочувствие? — спросил Кантли.

— Ничего, — невнятно отозвался Рыбий Пуп.

— Ах, только «ничего»? — с упреком передразнил его Кантли.

— Хорошее самочувствие! — браво и неискренне поправился Рыбий Пуп.

— Вот так-то лучше, — проворчал Кантли.

Надзиратель отпер дверь, и Кантли с начальником полиции вошли в камеру. Они говорили так миролюбиво, что у Пупа чуть отлегло от сердца. Неважно, какой приговор тебе вынесли в зале суда, — окончательный приговор в мире белых выносят с глазу на глаз, личное решение, принятое под влиянием минуты обыкновенным человеком, наделенным властью, которая приравнивает его к богам… Кантли опустился на койку рядом с ним.

— Сердишься на меня? — спросил он, морща губы в усмешке.

— Зачем, я ни на кого не сержусь, — срывающимся от волнения голосом соврал Рыбий Пуп.

— Любо-дорого слышать от ниггера такие слова, — сказал начальник полиции. Он положил Кантли руку на плечо. — По-моему, не грех и посодействовать такому ниггеру, а, Джералд? И вел он себя примерно.

— Я уж и сам про это думал, — сказал Кантли.

Рыбий Пуп ждал. У него так перехватило горло, что было больно дышать.

— Фу ты, черт, — продолжал Кантли. — А ведь ты тут поправился в тюрьме, ей-богу! Да и вырос!

— Ага, сэр, — не поднимая глаз, пролепетал Рыбий Пуп. — Наверно.

Кантли нахмурился и осуждающе качнул головой.

— А знаешь, женщина-то эта так и не объявилась, — сказал он.

Рыбий Пуп понял, что речь идет о миссис Карлсон.

— Какая женщина, начальник? — спросил он невинно.

— Видел? — воскликнул Мэрфи. — Он все забыл давным-давно.

— Я про ту девку, которая кричала, что ты ее собирался изнасиловать, — сказал Кантли.

— А-а, — негромко протянул Рыбий Пуп.

— От Глории не было вестей?

— Нет, сэр.

— А что слышно насчет того врача? — спросил начальник полиции.

— Ничего не слыхать.

— Тебе кто это, Пуп, пишет письма из Франции? — спросил Кантли.

— Это товарищи у меня там, в армии служат, — небрежно сказал Рыбий Пуп.

— Похоже, им не нравится у нас в Миссисипи, — сказал Мэрфи.

— Да это они только так, на словах, — неопределенно отозвался Рыбий Пуп.

— Ты сам-то не наладился, случайно, махнуть во Францию? — спросил Кантли.

Сделав круглые глаза, Рыбий Пуп всем телом повернулся к нему.

— Что вы, сэр! Чего я там потерял?

— Грязные людишки эти французы, — внушительно произнес Кантли. — Нет уж, тебе интересней оставаться тут.

— Конечно, сэр, — со всей убежденностью, на какую был способен, подхватил Рыбий Пуп. — Я тоже так думаю.

Кантли встал и неожиданно панибратским движением хлопнул его по плечу. При виде занесенной руки Рыбий Пуп невольно втянул голову в плечи, но вовремя спохватился и изобразил на лице улыбку, кляня себя за то, что чуть все не испортил.

— Молодчина ниггер, черти тебя раздери! — ощерясь, сказал Кантли.

— Спасибо, сэр, — невнятно прошелестел Рыбий Пуп.

Кантли полез в карман и вынул какой-то сверток. Рыбий Пуп похолодел. Неужели они все-таки нашли замурованные в камине чеки? Он задержал дыхание. Развернув сверток, Кантли швырнул на койку пачку зеленых бумажек.

— Твоя доля за это время, — сказал он. — Сколько нам, столько вам — так, что ли? Ну-ка, сочти.

Рыбий Пуп облегченно перевел дух. Ожидая подвоха, он испытующе заглянул в лицо белому человеку.

— Я вам и на слово поверю, начальник, — зачастил он вполголоса, не сводя с Кантли умоляющего взгляда. — Только здесь мне их тратить не на что.

— А кто сказал, что обязательно здесь? — Начальник полиции Мэрфи оглянулся на дверь. — Пат, поди сюда. У тебя постановление суда?

— У меня. Вот, нате, — сказал надзиратель и вошел в камеру, протягивая вперед листок бумаги. Кантли взял его.

— Пуп, — сказал он. — Вот оно то самое, чего ты ждешь два года.

— Да, сэр. А что тут сказано?

— Сказано, что ты свободен, черт возьми! И это сделали мы! Макуильямс палец о палец не ударил, песий сын. Это твои друзья добились. Понял меня?

— Да, сэр.

— Ну как, доволен?

— Очень, сэр.

— Кой же черт ты тогда стоишь столбом? Одевайся, чучело!

— Прямо сейчас? — спросил Рыбий Пуп.

— А то когда же! — грубовато прикрикнул на него начальник полиции.

— Сейчас и заберу тебя отсюда, — сказал Кантли.

— Эй, Пат! — позвал Мэрфи. — Принеси ниггеру его вещи!

— Слушаю, сэр, — ответил невидимый голос.

Рыбий Пуп ждал, не зная, как отозваться на происходящее. Проявлять чрезмерную радость не хотелось — как бы в этом не заподозрили расчет, но сохранять слишком надутый вид тоже не имело смысла, это могло вызвать догадку, что он, чего доброго, затаил мысль о мести. Какие-то секунды он колебался, потом чутье подсказало ему половинчатое решение. Он уткнулся лицом в одеяло и заплакал.

— Чего это он нюни распускает? — с усмешкой спросил Мэрфи.

— Ладно, не трогай его, — врастяжку сказал Кантли. — Пускай одевается.

Они вышли, и в то же мгновение его слезы иссякли. Он сосчитал деньги. Почти три тысячи. Значит, Кантли расширил его «надел», а еще это значит, что он нужен Кантли для сбора «податей» с черных проституток… Кончив одеваться, Рыбий Пуп топтался по камере, не зная, куда себя девать. Подошел надзиратель, открыл дверь.

— Ступай прямо, ниггер, никуда не сворачивай. Там тебя ждут.

Словно во сне, Рыбий Пуп зашагал по коридору. Кантли с полицейским начальником дожидались его.

— Сюда, Пуп. Садись ко мне в машину. Ты теперь куда? К Мод, кровь разогреть? Или в пивную? Или, может, к мамаше?

— Мне бы к себе на квартиру, сэр.

— А не хочешь сегодня побаловаться с девочкой?

— Нет, сэр.

— Ну, гляди. — Кантли тронул с места машину.

Ночной воздух был напоен благоуханием. Сидя в машине рядом с Кантли, Рыбий Пуп смотрел на высокие синие звезды, оправленные в черный бархат неба. Горячие слезы текли и текли у него по щекам.

— О чем плакать-то, черт? Все позади. Ты свободен.

— Ничего не могу с собой поделать, начальник, — прерывисто ответил Рыбий Пуп.

Возле дома на Боумен-стрит, где была его квартира, машина остановилась.

— Все правильно?

— Да, сэр. Мне выходить в субботу собирать?

— Само собой. Как всегда. Я утром зайду в контору, подкину тебе еще адреса.

— Понятно, сэр.

— И встряхнись ты, погуляй.

— Хорошо, сэр.

— Ну, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр.

Рыбий Пуп постоял на пустынном тротуаре, глядя, как тает в темноте красный огонек на машине Кантли, и непримиримая ненависть исказила черты черного его лица. Он достал из кармана ключи, с опаской оглянулся через плечо и поднялся по лестнице к своей квартире. Отпер дверь и задержался на пороге, вновь видя перед собою белокожее женское лицо, возникшее на этом месте два года назад. Потом вошел, зажег свет. Мебель в комнате была затянута паутиной. Рыбий Пуп осмотрел камин — кирпич, за которым он спрятал чеки, был нетронут. Он обошел комнату, открыл платяной шкаф и вытащил свои костюмы — все в пыли, траченные молью, они были безнадежно испорчены.

— А, черт, — тихо выругался он.

Не беда, он купит новые в Нью-Йорке. Он запер дверь на засов, нашел отвертку и, нагнувшись к камину, принялся соскребать цемент, высвобождая края кирпича. Наконец кирпич вышел из гнезда, показался завернутый в асбест сверток. Теперь долой клеенку… Ага, вот они. Рыбий Пуп запихнул чеки в карман, погасил свет и, заперев квартиру, спустился по лестнице. И не успел пройти двух шагов по тротуару, как столкнулся лицом к лицу с Мод.

— Пуп! — Она прижала его к пышной груди.

— Привет, Мод, — сказал он, потрепав ее по плечу.

Отступив, Мод смерила его взглядом с головы до ног.

— А ты вырос!

— Есть немножко.

— Мистер Кантли сказал, что тебя совсем освободили!

— Ага. Только что вышел.

— Господи, вот радость, — улыбаясь, затарахтела она. — Говорила я этому Кантли, что ты чист. Хотя дело-то было не в девке. Это они чеков проклятых боялись.

— Да, я знаю.

— Опять будешь деньги собирать? — спросила она.

Он хорошо относился к Мод, но верней было не откровенничать с нею.

— А как же, — соврал он. — Конечно.

— Слышь-ка, Пуп!

— Ну?

— Не хочешь девочку? Одна есть — пальчики оближешь… Не грех отпраздновать такой случай. Я угощаю…

— Спасибо, Мод. И рад бы, да надо в контору. Дела.

— А если завтра вечером?

— Это другой разговор. Завтра — пожалуйста.

— Не обманешь?

— Сказал, заметано.

— Ох, до чего я за тебя счастлива, прямо слеза прошибает. — Мод вздохнула. — Ну, мне и ко двору пора, к своим сучкам. За этими только приглядывай. До скорого свидания, Пуп.

— До скорого, — сказал он и быстро зашагал прочь.

Пошла она, эта Мод! Пошли они все куда подальше! Ему в другую сторону… Через полчаса он уже входил в дверь конторы. Открыв сейф, он вынул пачку денег, рассовал их по карманам. Готово. Его колотила дрожь. Внезапно он припал грудью к столу и разразился слезами. Потом выпрямился, вытер глаза.

— Уезжаю, папа… — шептали его губы. — Не получается у меня здесь.

Может быть, позвонить домой, поговорить с матерью? Нет… Он не станет ни с кем прощаться. Ничего не скажет Джиму. Не спросится у Макуильямса. Уедет, и точка. Сядет на поезд, и… Правильно. И сейчас же.

По ночным безмолвным улицам он дошел до вокзала, зорко высматривая, не покажется ли где-нибудь по дороге белый полицейский. Нет, не видно. Он толкнул дверь с надписью: «ДЛЯ ЦВЕТНЫХ». Подошел к окошечку кассы с надписью: «ДЛЯ ЦВЕТНЫХ» и подождал, пока белый кассир кончит продавать билеты белым пассажирам, стоящим у другого окошка.

— Тебе что, парень? — рассеянно спросил кассир.

— Мне, сэр, билет до Мемфиса. Скоро поезд?

— Примерно через два часа.

Рыбий Пуп уплатил за билет, зашел в зал ожидания с надписью: «ДЛЯ ЦВЕТНЫХ» и сел. Его клонило ко сну, но он не смел закрыть глаза. Если покажется Кантли, он скажет, что едет в Мемфис всего на пару дней… Но никто не показывался. Через три часа он сидел на жесткой вагонной скамье в отделении для черных. При нем было без малого шесть тысяч долларов. Он снова проглядел письма Зика. Надо будет в Нью-Йорке дать Зику телеграмму, чтобы встретил его в парижском аэропорту…

…Назавтра в два часа дня юная блондинка, склонясь над ним, прожурчала:

— Ах, вы не знаете, как пристегнуть ремень? Вот так…

Он дал ей приторочить себя к креслу самолета, едва дыша, разглядывая копну ее золотистых волос, ее молочную кожу. Взревели моторы, самолет вырулил на взлетную полосу, и через несколько минут Рыбий Пуп почувствовал, как огромные крылья поднимают его на воздух и под мерный рокот уносят по солнечному поднебесью на восток, где завершится первый этап его путешествия в далекие дали.

А еще через две недели Рыбий Пуп откинулся назад в кресле другого самолета. Он волновался, и у него взмокли ладони. Рев четырех мощных моторов залепил ему уши, в окошко, у которого он сидел, было видно, как рассверливают неподатливый воздух два пропеллера. Синее послеполуденное небо уходило в безграничную высь. Рыбий Пуп прижался щекой к оконному стеклу и заглянул вниз — далеко внизу необъятными полями спелого хлопка расстилались пушистые белые облака.

Из сводки о полете, которую дала ему просмотреть стюардесса, он узнал, что находится на высоте приблизительно двадцати тысяч футов над уровнем Атлантического океана. Первый раз в жизни он сидел среди белых, мужчин, детей, женщин, не отделенный от них унизительной и четкой чертой. Сидел, напряженно сдвинув колени, словно ожидая, что в любой миг его могут призвать к ответу за то, что он здесь. Вот уже два часа он старательно отводил глаза то вправо, то влево, чтобы только, Боже упаси, не взглянуть как-нибудь ненароком вперед.

В конце концов он все же осмелился преступить роковой запрет и поднял глаза: прямо перед ним сидела молодая женщина с шапкой роскошных темно-каштановых волос, тугие завитки их ловко льнули на затылке к белой, точеной шее. Опыт, приобретенный на Боумен-стрит, научил его видеть в тугой округлости женской шеи красноречивую примету, повествующую о скрытой от глаз волнующей топографии тела, и недаром он сидел в таком напряжении — этот нехитрый и прелестный символ, белеющий сейчас в каких-нибудь двух футах от него, был западней, порождающей в глубинах его существа смертельный страх. Под тяжкие толчки сердца он с близкого расстояния пожирал глазами этот соблазнительный и грозный символ, который под его взглядом терял живое человеческое тепло, обращаясь в досадный и ненадежный кусок действительности, — причина этого превращения таилась не столько в самом присутствии женщины, сколько в насильственной несвободе его собственных сердечных движений. Женщина была чем-то нереальным, далеким, как тот истекающий кровью белый, которого он бросил умирать под перевернувшимся «олдсмобилем» в давно минувший летний день, когда страх отнял у окружающего мира его человеческую сущность…

— М-м? — промычал Рыбий Пуп, очнувшись от глубокой задумчивости.

— У вас не найдется огонька? — спросил молодой человек, сидящий слева.

— Да, конечно. — Рыбий Пуп поднес к сигарете соседа огонек своей зажигалки.

— Благодарю.

— Не стоит.

— Долго же нам лететь, правда?

— Что верно, то верно, — согласился Рыбий Пуп.

— Вы в Париж?

— Туда. А вы?

— Нет, мне в Италию. Еду взглянуть на деревню, где родился мой отец.

— А-а. Он у вас там живет?

— Да нет, он умер. В Америке. Из Италии переселился в молодости. Взял с меня слово, что съезжу посмотреть на его родную деревню. Он, знаете, был просто влюблен в Америку. С малых лет помню, как отец принимался, бывало, восторгаться Америкой — впору такими словами описывать красивую женщину. Он и называл-то ее не иначе как «моя волшебная сказка»… Слыхали вы что-нибудь подобное?

Рыбий Пуп покосился на него краем глаза. Смеется над ним сосед, что ли? Нет. Похоже, что говорит вполне серьезно…

— Хм. Скажи, пожалуйста, как здорово, — сказал он. — А почему он вас просил побывать в его деревне?

— Хотел, чтобы я увидел, в какой он родился бедности и темноте. Он говорил, что только так я смогу действительно оценить, как много для нас с ним сделала Америка.

— Вот оно что. — Рыбий Пуп минуту помолчал. — Везет же кой-кому, — прибавил он вполголоса.

— А вы сами из Нью-Йорка? — спросил молодой человек.

— Нет. Я с Юга.

— Правда? Из какого же штата?

— Из Миссисипи, — нехотя ответил Рыбий Пуп.

— Ого! — Его сосед присвистнул. — Да, уж это самый настоящий Юг… Скажите, ну и как там у вас?

Пупу становилось не по себе. Что от него нужно этому человеку?

— Нормально, — резковато сказал он.

— Хм, я слышал другое, — сказал сосед. — Говорят, вашим там белые совсем житья не дают.

Рыбий Пуп внутренне передернулся, все больше замыкаясь в себе. Зачем этот человек растравляет ему душу, вторгается в те ее тайники, где спрятано темное, постыдное — то, что чутье велит укрывать от посторонних глаз? Он еще не настолько окреп духом, чтобы признать в открытую, чем была до сих пор его жизнь.

— Ерунду говорят, — сказал он со спокойным достоинством.

— Вот как? — Молодой человек поднял брови.

— Как все живут, так и мы, — стоял на своем Рыбий Пуп, чувствуя, как ему с каждой минутой становится все жарче.

— Ну, я, когда служил в армии, тоже раз проехался по Югу, — продолжал молодой человек, — понавидался этих милых надписей «ДЛЯ БЕЛЫХ» да «ДЛЯ ЦВЕТНЫХ».

— А мы об этом не думаем, — объявил Рыбий Пуп уже с раздражением.

— Нет, я бы думал, если бы жил там и был цветной.

— О таких пустяках забываешь, — с нервным, насильственным смешком солгал Рыбий Пуп.

Полулежа в кресле, его собеседник докурил сигарету, погасил окурок и задремал. Рыбий Пуп вернулся к своим мыслям. Найдет ли он когда-нибудь такое место, чтобы назвать его «моя волшебная сказка»? Отец этого человека приехал в Америку, и она для него оказалась воплощенной мечтой; он родился в Америке, и для него она оказалась страшным сном. Скосив глаза, он придирчиво осмотрел костюм соседа и решил, что он не идет ни в какое сравнение с его собственным, и по фасону, и по покрою, и по качеству ткани. Потом, словно зачарованный, перевел взгляд на волосатую белую руку, лежащую дюймах в четырех, не больше, от его левой руки. Внезапно, подобно облику сидящей впереди женщины, эта белая рука стала менять свои подлинные очертания, превращаясь во что-то большее, чем просто человеческая рука. Бессознательным вороватым движением Рыбий Пуп убрал свою руку, накрыв тыльную сторону одной черной ладони другой черной ладонью в тщетной попытке заслонить собою свою позорную черноту.

XLV

Прошли часы. Рыбий Пуп поднялся, снял с полки дорожную сумку и достал из нее толстый конверт. Потом опять сел, вытащил из конверта письмо и принялся перечитывать:

«Дорогой мистер Макуильямс!

Не знаю, что Вы скажете и что подумаете обо мне, когда получите это письмо и погашенные чеки. Я Вам наврал про эти чеки. Папа оставил их, я просто слишком боялся и поэтому Вам их не отдавал. Вы скажете, что я Вам не доверял, обманывал Вас, и будете правы. Я Вам, правда, много врал. Чеки были в письме, которое я передал Глории Мейсон в ночь, когда мы с ней виделись в последний раз. Хотя я узнал, что у нее были чеки, только когда она их мне прислала, а так мне было неизвестно, что находилось в том письме. В общем, я спрятал эти чеки. Я боялся, вот почему я их спрятал и ничего про них не говорил. Пускай бы мистер Кантли хоть убил меня, я все равно не сказал бы ни слова. Все эти два года в тюрьме я знал, где спрятаны чеки, но я также знал, что если отдам их Вам, то мистер Кантли поймет, от кого они к Вам попали, и прикажет своим людям убить меня, как он до этого им приказал убить папу, а потом скажет, что я оказал сопротивление при аресте или же пытался убежать. А если признаться мистеру Кантли, что я врал, и открыть ему, где чеки, тогда мне тоже крышка. Куда ни подайся, всюду мне выходила крышка. Оставалось затаиться и переждать. Теперь мистеру Кантли не достать меня, и я посылаю чеки Вам, распоряжайтесь ими, как хотите. Дай Бог, чтобы Вы запрятали за решетку этого мистера Кантли, и на хороший срок. Меня это уже не трогает. Не знаю, сколько я пробуду во Франции, не знаю, как мне там понравится, только знаю, что я никогда больше не вернусь жить в Клинтонвиль, штат Миссисипи. За то, что я Вам столько много врал, прошу Вас, очень прошу, простите. Одно могу сказать: врал, потому что боялся, так боялся, что Вы даже не представляете. Вы-то, наверно, скажете, что, значит, я Вам не доверял, но не только в том дело. Я просто не хотел, чтобы случилось еще одно убийство, а я был уверен, что иначе только это меня и ждет. Спасибо за все, что Вы для меня делали, пока я сидел, и если я Вам остался должен за Вашу помощь, то напишите мне через маму, я вышлю деньги. Я знаю, что Вы захотите сделать с этими чеками, и они Ваши, но другим, по-моему, будет лучше сказать, что Вы их просто нашли. Мистер Макуильямс, из всех белых, кого я знаю, Вы первый честный человек. Вы честней меня. Я поступал с Вами нечестно из страха, так что не думайте про меня слишком плохо за все мое вранье. Не знаю, какая у меня будет работа, но я никогда больше не буду собирать никаких податей. С этим покончено. Из-за таких дел погиб папа, и я сам чуть было не погиб. Только бы теперь не пострадали от мистера Кантли мама и Джим (они собираются пожениться), ведь они же ничего не знали про эти чеки. Если кто-нибудь виноват, то один я. Спасибо Вам.

Ваш

Рекс (Пуп) Таккер».

Ну вот. Как только прилетят в Париж, он отправит письмо и чеки, и все мосты, соединяющие его с прошлым, будут сожжены.

XLVI

Спустя немного рядом с ним остановилась стюардесса.

— Вы не спите? — спросила она, глядя на него с застенчивой улыбкой.

— Нет, мэм.

— Вам к обеду подать чай? Кофе?

Рыбий Пуп моргнул, и в глазах его появилось затравленное выражение.

— Нет-нет, я не буду обедать, — напряженно проговорил он.

— Да, но нельзя же без еды…

— Мне еще не хочется, — сказал он.

— Может быть, вас укачало?

— Что вы, ничуть, — мужественно сказал он.

На лице стюардессы отобразилось участие; она пошла дальше, мимо прикорнувших на креслах пассажиров, вглядываясь в безмятежные лица, осененные завесой сновидений, укрывающих сердца от докуки дневных часов. Но Рыбий Пуп смотрел на видения своих снов, сидя с широко открытыми глазами. Отвечать стюардессе стоило ему усилий, ибо не так-то легко было усвоить, что больше нет надобности тянуть, свесив голову, «нет, мэм», «да, мэм», или «нет, сэр», «да, сэр». У него мускулы сводило от натуги, когда он говорил, не прибегая к подобострастным интонациям, какие приличны для «ниггера».

Он видел в окно самолета, как с высоты низринулась ночь, поглотила его мир и мир сидящих вокруг него белых. Он делил с ними этот мир их повседневности, но его собственный мир хранил отпечатки его прошлого и потому был иным. Он бежал из мира, который был ему знаком, который жестоко подавлял в нем человеческие чувства, — но что он здесь, в мире, чье прикосновение взбаламутило в нем всю кровь? Способны ли эти белые лица вокруг понять, какими видениями соблазна и ужаса они населили его мир? Нет, нет… Никто не поверит, что бывает жизнь, какой жил и живет он. Так не лучше ли отречься от своего мира и принять тот, какой видят, в каком живут другие? Не лучше ли лгать, как он лгал белому, который спит сейчас слева от него, объявить свой мир несуществующим? Больше всего ему было стыдно за свой мир, ибо вот этот новый мир вокруг него клеймил его как нечто дурное, нечистое. Мало того, он и сам не ощущал в себе нравственного побуждения и силы защищать свой мир. То, что всегда таилось в нем, питая его самосознание, прорастало сейчас обещанием новой жизни, робко, но нетерпеливо напирая на скорлупу старого, чтобы разбить ее и вырваться на свободу.

Решимость отринуть одно и принять другое, зреющая в нем, была рождена не склонностью к обману — он сейчас не «ломал комедию», то было свободное изъявление веры, вызванное страстным желанием наконец-то обрести себе где-нибудь дом, то была малодушная просьба о перемирии. Высвободясь отчасти из-под бремени страха и принуждения, он был более чем когда-либо готов признать, что сам, возможно, заблуждается, а другие — правы. Он жаждал добровольно присягнуть на верность миру, который никогда, даже под угрозой смерти, не добился бы от него любви грубой силой.

Он устало вздохнул, а растревоженные чувства все бушевали в нем меж берегами страха и желаний, как непокорные волны бурного моря, затерянного далеко внизу, в плену у темноты. Всю ночь он не сомкнул глаз, нервная дрожь изредка пробегала по его телу, когда ему грезились сны наяву, и сонмы видений, проносясь перед ним, подступали чересчур близко. Он выглянул в окно — неисчислимые скопища звезд, кружа и теснясь, покорно сошлись на небесный собор, созванный в просторах ночи, и Рыбий Пуп безмолвно сотворил молитву, чтобы скорей выкатывалось золотое животворящее солнце и своей непреложной самодержавной волей отверзло замкнутые двери его сердца, отбросив вспять во времени тень его сна.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

1

Перевод Р. Сефа.

2

Перевод Р. Сефа.

3

Здесь и далее стихи в переводе Р. Сефа.

Content

Ричард Райт
Долгий сон

Часть первая ДНЕВНЫЕ ВИДЕНИЯ И НОЧНЫЕ…

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

Часть вторая ДНИ И НОЧИ

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

Часть третья СОН НАЯВУ

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

1