Гон спозаранку

рассказы американских писателей о молодежи

Святослав Котенко

Лес за деревьями

«Порушенный лес моей юности» — так написано у Фолкнера. С этой ноты, с того, что «загубившие его люди сами себе отомстят», начинается нынешний сборник рассказов. Сборник, включивший произведения, созданные в последнее двадцатилетие. Горечь и тревога в этих произведениях. Ведь они о новом поколении, о том, что оно наследует и что вносит своего. Наследует очень большую страну, огромные национальные ценности, державу наследует. И все болезни социальные и духовные. Маленького мальчика (в рассказе Стейнбека) настигает, как символ пресловутого «американского образа жизни», жевательная резинка, и никак от нее не отвяжешься, она жует человека.

Молодежь не соглашается с ролью покорного наследника, протестует. И реалистическая литература не педалирует этот протест. Джек Керуак сочувствовал битникам, хотел быть их певцом, но проза его объективно показывает, что бездельная развинченность держит молодых людей как-то помимо жизни, которую они наблюдают. Много жестче анализирует молодежный протест Фланнери О'Коннор: «Когда он заявил родителям, что презирает их идеалы, они понимающе переглянулись… и отец предложил ему небольшую сумму на квартиру. Он отказался, чтобы сохранить независимость, но в глубине души знал: дело не в независимости, просто ему нравится торговать». В поисках независимости герой рассказа «Праздник в Партридже» выдумывает себе героя, образец, но встречает въявь человека, априори восславленного, и то псих, душевнобольной, и никуда тебе не деться от этой самой тяги торговать…

Такая тема, тема родительской вины, общественных болезней, передаваемых по наследству, не единожды звучит в этой книге. Афористически высказана она Норманом Мейлером: «Их считают счастливейшей парой в городке. Только вот дети у них все умирают и умирают». Суровая эта мысль о нежизнеспособности потомства резко звучит у Доналда Бартелма — устроители лихой политической демонстрации сами сознаются: «красноречие — единственная наша надежда», конкретного понимания жизни и путей ее переустройства они не обрели. Показательна творческая судьба самого Бартелма — здесь напечатан один из первых его рассказов, а теперь он писатель разрекламированный, и хвала ему возносится за уход в чистый модернизм…

Но в большой стране и большая литература. Очень разная жизнь и очень разные на нее воззрения. И рядом с горечью — надежда. Не только болезни, но и моральное здоровье. Чистота юношеских исканий. Читаем «Конни», «Губку», «Простую арифметику» — их герои смолоду тянутся к искренности чувств, к честной самостоятельности, обретая человеческое достоинство и собственное понимание жизни.

Таковы и герои Курта Воннегута, описанные светло, гуманистически, с верою в молодое поколение. Да, есть вера и надежда, есть оптимизм. Однако (где-то даже исподволь) реалистическая литература зримо отображает то, что настоящие ценности и перспективы нации рождаются и живут вне и вопреки капиталистическому укладу, буржуазному мировоззрению. Демократическая традиция, народность — в них опора оптимизма. Как бы ни были разительны социально-политические уродства.

Одна из этих национальных болезней — расовая проблема. У Джеймса Болдуина она обретает контуры фатальной несовместимости «черного» и «белого», некоего разруба нации надвое (к пониманию расовой проблемы как проблемы общенациональной писатель подошел в последующие годы). Напомним здесь, что именно нынешнему молодому поколению Америки выпало осознать негритянское движение и выступить в его защиту. Всерьез писала о том и «белая» большая литература, чему подтверждение — помещенный в сборнике рассказ Теннесси Уильямса. В нем нет экстремизма, нет поспешности в выводах, но, когда мы глядим глазами молоденькой негритянки на умирающий, рушащийся дом, хозяин которого просто не умеет быть хозяином, подступает сознание: без одоления расовых предрассудков весь американский дом взаправду рухнет. «Чтобы утешать и лелеять», и белые и черные должны послушаться старуху негритянку: «вы двое оставайтесь там вместе и смотрите друг за другом».

Будем справедливы и памятливы: негритянская тема — одна те основополагающих в американской литературе и вообще культуре, поднята она давно, у сегодняшних писателей есть тут такие предшественники, как Марк Твен. Об этом основоположнике народности в культуре Америки забывают порой или даже стараются забыть в нынешней художественной жизни США. Хотелось бы здесь приостановиться и вот о чем подумать: текущая информация чаще оказывается информацией однодневной, и, если читать лишь газеты, кто-то может вообразить, будто в великой заокеанской стране имеются лишь хипстеры да хиппи, поп-арт да нудистские клубы. Имеются, спору нет. Но как явления и факты периферийные, нечто постороннее основному народу — рабочему, который трудится умело и продуктивно, который чужд экстравагантности и уважает деловитость. В пропаганде вашингтонских чиновников и нью-йоркских финансистов вроде бы этого контингента личностей не существует. Немотствует он. Но живет. И сегодня, в пору разрядки, не самое ли время о том задуматься. «Простонародный» рассказ Джесса Стюарта, писателя «из глубинки», верного традициям Твена и воспетого Твеном народа, кажется вроде бы белой вороной в окружении иных новелл, но, по-тао-ему, он побеждает упрямством преемственности, своим юмором, который поистине здоров.

И это потаенное здоровье вдруг становится внятно в рассказе-репортаже об американской агрессии во Вьетнаме («После Кастера такого не бывало»). Сквозь трупный запах прорывается откровение молоденького лейтенанта: «Надеюсь, я никогда не смогу привыкнуть к этому». Это и есть надежда.

С другой стороны, надежды обманывают: «Сперва он пытался бороться по старинке — вступал во всякие там равные общества, которые обещали ему свободу и равенство, да только всегда это кончалось одинаково: их живенько вынюхивали федеральные ищейки и тут же объявляли, что, мол, общества подрывное. Любую организацию — только назвови её сокращенно — власти сразу объявляют прокоммунистической, а на любую попытку что-нибудь изменить в «доброй старой американской жизни»… вешают ярлык коммунизма». Мы цитируем рассказ «Я и Красный», герой которого, битый и смятый, скатился на самое дно. Умерщвлен при жизни.

Но остается надежда. Вот такой надеждой в нынешней американской литературе видится Джойс Кэрол Оутс, самый младший автор в нашем сборнике, но писательница уже признанная. Может быть, она благодаря и возрасту и таланту с наибольшей объективностью показала меру ответственности обоих поколений — старшего и наследующего. Обвинения старшим суровы, но суров и суд над молодыми, над аморфностью их моральных задач, инфантильностью, безволием. Что ж, действенное лекарство обычно горько… Но именно так можно заставить своих сверстников лечиться. Оставляя им надежду.

Думается, заключительный рассказ Джона Чивера достойно завершает эту коллективную американскую повесть о тревоге и надежде. Снова приходит на память Фолкнер: «Теперь надо знать, почему вот это хорошо, а вот то плохо — самому знать и людям уметь растолковать… Научить их, как делать то, что хорошо, — чтоб делали не просто потому, что это, дескать, хорошо, а потому, что знают теперь, почему оно хорошо…» Двадцать лет назад сказано это. А Чивер видит то, что плохо, разгул бесстыдства, претендующего заменить искусство. Но в человеке есть сила уйти прочь от этого и, покидая оскверненный театр, помнить, что выходил ты из того же зала, потрясенный, и после «Короля Лира», и после «Вишневого сада».

Иными словами, есть здоровая преемственность. Есть и беды, доходящие до клинических. Мы понимаем их идеологические, общественные причины. Но есть народ, есть народность. И надежда на американскую молодежь, на то, что она пристально вглядится в живое свое культурно-историческое наследие. Тогда мы ее лучше поймем.

При одном, правда, немаловажном условии: если процессы, текущие в действительности, окажутся замеченными, истолкованными национальной литературой, реалистическим направлением в ней, рисующим жизнь осязаемо и объективно, чтоб можно было понять, чем и как живет родная страна. Кстати сказать, среди традиций американской литературы есть и привычка описывать Европу и вообще дальние края; таланты разной силы и разных эпох, будь то Эдгар По или Хемингуэй, во многом посвящали себя этому; подобная склонность владеет многими писателями и сейчас. И не ради экзотики так делалось и делается: в прошлом веке литературное обследование европейской культурно-исторической традиции способствовало осознанию собственных отличий, самобытных черт молодой нации, а в пору второй мировой войны и после этой войны американцы не могли не ощутить своей причастности к общемировым событиям, причастности, которую далеко не всегда позволительно именовать доброй и благородной, потому как связана она с такими бесславными акциями, как агрессия, экспансия, диктат… Увлекаясь «заграничной» тематикой или же модернизмом, который истинной жизнью не вскармливается и ее не выражает, американская литература, так сказать, распыляла силы, оставляла без внимания и образного раскрытия многие края своей страны. Ведь соединенных штатов — пять десятков, у разных штатов не только климат разный, но и судьба историческая, и этнический состав, и говор, и душевно-нравственные особенности, уклад, ритм; в этом смысле северо-западный штат Вашингтон разительно несхож с юго-восточной Флоридой, а Бостон вовсе иной город, нежели Сан-Франциско. Империализму, рвущемуся все и вся подмять и унифицировать, это «неудобно», поскольку противостоит диктату стандартизации. Противостоит, отстаивая самобытность, достоинство человека труда, подлинный демократизм и социальный прогресс.

Подчеркнем: это самобытность внутри единой страны, и от внимания к тем или иным ее краям литература не становится провинциальной. Вот ведь Фолкнер писал о географически весьма ограниченной области, а поднял вопросы и дал уроки мастерства, значительные для всей передовой мировой культуры XX века; потому, думается, и вышло так, что знал до глубин отчий край. И такого вот знания, воплощенного в книгах, требует читатель.

Таковы надежды на молодежь. Таковы надежды на литературу. Хоть при всем том мы видим и предвидим многое, что не доставит славы поколению, о котором говорит нынешний сборник, не доставит славы книжному потоку, разрушительному или равнодушному к демократической культуре в собственном отечестве.

Святослав КОТЕНКО

Уильям Фолкнер

ГОН СПОЗАРАНКУ

Я из лодки его углядел.

Еще не вовсе стемнело, свет пеплился; только я задал корму лошадям, сбежал с обрыва, чтоб переправиться обратно в лагерь, толконулся веслом от берега и вижу, плывет — шагов триста выше по реке, — одна голова над водой смутным пятнышком. Но на голове рога кустом, и я, как разглядел их, сразу понял, что это он и возвращается к себе на остров, в тростники. Он живет там круглый год, а за день до открытия сезона — как будто у него от инспекторов календарь охоты — уходит, скрывается никто не знает куда, чтоб воротиться в первый день запрета. Но в этот раз он спутал календари, что ли, нынешний с прошлогодним, и вот прибыл на день раньше. И это он зря, потому что, чуть только рассветет, мы с мистером Эрнестом на нашей лошади его тут же подымем.

Рассказал я мистеру Эрнесту, поужинали мы, покормили собак, он сел в покер играть, а я часов так до десяти стоял у него за стулом, помогал. А потом Рос Эдмондс говорит:

— Шел бы, мальчик, спать.

— А не спать, — говорит Вилли Легейт, — так сел бы лучше за букварь. Все ругательства английского языка ему известны, все тонкости покера, все этикетки всех марок виски, а собственное имя ведь не умеет написать.

— Зачем мне его писать, — говорю я, — я его и так не забуду.

— Двенадцать лет парню, — говорит Уолтер Юэлл. — Ну-ка, между нами, мужчинами, сколько дней за всю жизнь ходил ты в школу?

— Ему же некогда, — говорит Вилли Легейт. — Какой ему расчет учиться с сентября до середины ноября, раз все равно потом бросать и ехать сюда слухачом при Эрнесте? А в январе что за смысл возвращаться в школу, когда через каких-нибудь одиннадцать месяцев опять стукнет пятнадцатое ноября и надо будет сызнова кричать Эрнесту, куда стая потекла?

— А стоишь, так стой и ко мне не подсматривай, — Рос Эдмондс опять.

— О чем шум? О чем шум? — спрашивает мистер Эрнест. У него слуховой патрончик все время в ухе, по батарею он не берет в лагерь, все равно проводок будет каждый раз на ходу цеплять за ветки в зарослях.

— Вилли меня спать гонит! — ору я ему.

— А есть на свете такой человек, кого ты мистером зовешь? — спрашивает Вилли.

— Я мистера Эрнеста зову мистером, — отвечаю.

— Что ж, — говорит мистер Эрнест, — раз велят, иди. Обойдемся.

— И обойдется, — говорит Вилли. — Глухой-глухой, а стоит поднять ставку на полета, сразу услышит, даже если не шевелить губами.

Отправился я спать, а потом вошел мистер Эрнест, и я хотел ему опять про эти рога — какие они большие даже за триста шагов. Но пришлось бы орать, а мистер Эрнест допускает, что да, он глухой, только когда мы б man верхом сидим на Дэне и я показываю, куда скакать за гоном. Так что легли молча и вроде не успели и глаза закрыть, как Саймон затарабанил ложкой в таз: «Четыре часа! Вставайте кофе пить!» — и в этот раз было совсем темно, когда я с фонарем поплыл на тот берег кормить Дэна и РосЭдмондтову лошадь. Сквозь потемки на листьях и кустах белел иней и сулил погожий день, холодный и яркий, — другого дня не пожелал бы для тона и сам оленухин сын, что залог там, в тростниках.

Потом мы поели, и стрелки переправились с дядей Айком Маккаслином, чтоб он развел их по номерам. Старей дяди Айка у нас в лагере нет, он, по-моему, не меньше сотни лет охотится на оленей в здешних лесах, и кому, как не ему, знать оленьи лазы. А тот старый бычина тоже лет сто как ходит по лесам, если пересчитать олений возраст на человечий. Так что не миновать двум старикам состукнуться сегодня, если только мы с мистером Эрнестом его раньше не настигнем, потому что от нас сегодня спуску не жди.

Переправила собак; Орла и других осенистых Саймон взял на поводки, а молодежь, первопольные, и так без Орла никуда не уйдут. А кончив с переправой, мы с мистером Эрнестам и Рос Эдмондсом заседлали своих лошадей; мистер Эрнест поднялся в седло, я подал ему ружье, поводья и, как каждое утро, подождал, пока Дэн ее отпляшется — пока мистер Эрнест не съездит ему стволом промеж ушей, чтоб кончал брыкаться. Потом мистер Эрнест зарядил ружье, дал мне стремя, я вскарабкался, сел позади, и мы просекой поехали к болоту — впереди четыре собачищи тащат Саймона, — за спиной у него одностволка на обрывке вожжи, а щенки бегут возле и путаются у всех под ногами. Уже развиднелось, денек славный будет; восток пожелтел, приготовился к солнцу, дыхание наше как пар в холодном ясном безветренном воздухе, еще не нагретом от солнца, в колеях тонкий ледок, каждый листик, ветка и лозинка, каждый мерзлый комок взялся инеем и радугой загорится, когда солнце взойдет наконец и ударит по нем. И весь я внутри тугой и леший, как воздушный шар, полный этого ядреного воздуха, и даже не чувствую лошадиной спины, только игру тугих горячих мускулов под тугой горячей шкурой, вроде я совсем невесомый, и стоит Орлу взбудить и погнать, как мы с Дэном и мистером Эрнестом птицей полетим и даже не станем касаться земли. Было просто здорово. И тот бычина, которого мы сегодня добудем, не смог бы выбрать лучшего дня, жди он еще хоть десять лет.

Подошли к болоту — так и есть, тут же увидали его след в грязи, где он прошел вечером от реки, — большущий след по незамерзшей грязи, прямо как коровий, как след мула, и Орел с прочим собачьем так натянули поводки, что мистер Эрнест велел мне слезть и помочь Саймону держать. Мы-то с мистером Эрнестом твердо знали, где он лег, — на тростниковом островке среди болота, где ему спокойно можно переждать, пока который-нибудь случайно поднятый оленишка не уйдет вверх или вниз по протоке и не уведет собак, и тогда он по-тихому проберется болотом к реке, переплывет и улизнет, как всегда перед началом охоты.

Но сейчас ему этот фокус не удастся: Рос на своей лошади остался, чтоб, если сунется, отрезать его от реки и повернуть на людей дяди Айка. А мы с Саймоном повели собак вдоль болота, зашли шагов на триста выше тростников, поскоку утренний ветер будет с юга, и мистер Эрнест сказал с седла, что хватит; повернули в заросли, к островку, по команде мистера Эрнеста разомкнули собак, мистер Эрнест дал мне стремя, и я обратно сел на свое место.

Старый Орел не хуже нас знал, где искать, он сразу двинул в гущину, пока без голоса, а за ним вся стая, и Дэн тоже вроде как понял про этого рогача, подобрался весь и начал полегоньку поскакивать через лианы, так что я заранее ухватился за пояс мистера Эрнеста, не дожидаясь, пока он торкнет Дэна шпорой, что на левом сапоге. Потому что, когда мы скачем за оленем, я мало времени сижу у Дэна на спине — в основном вишу на поясе у мистера Эрнеста, и Вилли Легейт говорит, что вид у нас на галопе такой, точно у мистера Эрнеста выбился из заднего кармана и стелется по ветру комбинезон мальчикового размера.

Так что рогач был поднят прямо с лежки. Орел, должно быть, подошел вплотную, лапой чуть не наступил, а тот все лежал и думал, что сегодня у нас послезавтра. Орел вскинул морду, подал голос: «Держи его!» — и слышно было даже, как олень шарахнулся и затрещали первые тростники. Залились остальные собаки, и Дэн собрался было для прыжка, но мистер Эрнест удержал его не на трензеле, на мундштуке — и направил болотом в объезд тростников. Выбрались на ту сторону, он еще не спросил «куда?», а я уже показываю ему рукой из-за плеча, и еле успел ухватиться обратно за ремень, как мистер Эрнест тронул Дэна своей ржавой шпорищей. А Дэна чуть тронь — рванет не хуже динамитной шашки и напрямую через что попало, а где нельзя, там птицей перемахивает поверх или низом пролезает на коленках, как крот или большущий енот, и тут уж мы с мистером Эрнестом едем не на, а при Дэне — мистера Эрнеста держит седло, меня ремень, и хорошо, что держит. Потому что Дэну некогда думать о всадниках — по-моему, на гону ни я ему не нужен, ни мистер Эрнест, ни Саймон, ни вообще никто — сам и собак набросит, и гон проведет честно.

Вот так он и сейчас рванул. Тем более стая почти уже сошла со слуха. Орел повисел-таки, наверно, на хвосте у старого бычины, пока тот не понял наконец, что надо все же сматываться. И теперь они были уже на подходе к стрелкам дяди Айка, и мистер Эрнест натянул поводья, осадил Дэна. Мы ждали выстрелов, а Дэн приседал, переступал и, как мул, вздрагивал, которому подстригают хвост. Я крикнул мистеру Эрнесту, что гон совсем уйдет со слуха, если еще стоять, и мы поскакали наново, а выстрелов все не было, и стало ясно, что стрелки уже пройдены, как если бы Саймон и другие работники-негры были правы и тот бычина в самом деле призрак. Выскакали на прогалину, так и есть, дядя Айк и Вилли стоят и смотрят на олений след в оттаявшей грязи.

— Пропустили мы его, — сказал дядя Айк. — Не пойму, как он исхитрился. Только мелькнул мне. Большой, как слон, а на голове эта качалка — хоть годовалого бычка клади укачивать. Подался вдоль гребня. Поторапливайтесь, те друзья с Кабаньей могут его и не пропустить.

Перехватил я половчей ремень, и мистер Эрнест опять тронул Дэна. Гребень тянулся на юг, сверху ни кустов, ни лиан, знай жми, причем против ветра, а ветерок уже поднялся, и солнце тоже (за делом я и не заметил когда) румяное, яркое, блестит из-за леса, играет радугой на заиндевелых листьях. Так что гон сейчас услышим, и можно б газануть вовсю, но шли мы пока средне, потому что все должно было кончиться или совсем скоро — как только он выйдет на охотников, чей лагерь у Кабаньей протоки, в восьми милях ниже нашего, — или же совсем не скоро, если он и от них уйдет. Перешли даже на шаг, чтоб Дэн отдышался, и тут ветер донес дальний лай, но не по-зрячему; олень, наверно, еще с прогалины решил, что хватит валять дурака, собрался, поднажал, удалел на целую милю — и вдруг наткнулся на стрелков с Кабаньей. Я все равно что глазами увидал, как он замер, выглянул из-за куста, сказал сам себе: «Что за чертовщина? По всей округе их сегодня понатыкали, что ли?» Потом оглянулся через плечо туда, где стая заливалась на следу, — прикидывает, сколько у него времени на размышление.

Только он чуть не погорел с этим размышлением. Орел, должно быть, опять насел, и пришлось прорываться без мудростей. Мы услыхали выстрелы — пальбу, как на войне. «Бах, бах, бах, бах» и опять «бах, бах, бах, бах» — трое или четверо ружей сразу, не давая ему и свернуть, а я ору: «Нет! Нет! Нет! Нет!», потому что он ведь наш. В нашей сое и овсах жирует, в наших тростниках его лежка, который год его подстерегаем, и чтоб, нами, можно сказать, выкормленного, из-под наших гонцов его взяли теперь чужаки, отогнали собак, уволокли бы тушу и не захотели, может, даже поделиться куском оленины!

— Молчи и слушай, — сказал мистер Эрнест. Я замолчал, стал слушать гон. Голосила вся стая, и Орел тоже, не как на следу и не как над добытым зверем — хотя выстрелы кончились, — а как гонят в узёрку. Я только за пояс покрепче уцепился. По-зрячему гонят — знай наших! Вилли Легейт сказал бы, что глоток виски бы Орлу, и сейчас Орел настигнет рогача. Все дальше и дальше ревут, и когда мы выскакали из чащобы, то увидели только стрелков — человек пять или шесть ползают на карачках, ищут на земле и по кустам, как будто стоит получше вглядеться, и на лозинах и листьях закраснеют пятна крови, как мухоморы или ягоды. А ведь Орел шел еще на слуху и ясно говорил им, что крови нет и быть не может.

— Значит, с полем вас, ребята? — окликает мистер Эрнест.

— Я в него попал, по-моему, — говорит один. — Наверняка даже попал. Кровь вот смотрим.

— Давай, давай, — говорит мистер Эрнест. — Когда найдете подранка, трубите в рог, я вернусь и перетащу вам тушу в лагерь.

И мы маханули дальше — галопом, нотому что гон был паратый и почти уже ушел со слуха, точно все эти выстрелы и суматоха подхлестнули и собак не меньше, чем оленя.

Местность пошла незнакомая, так далеко мы ни разу еще не заходили, зверь всегда бывал уже взят до этого. Выехали к Кабаньей протоке, а она впадает в реку добрых на пятнадцать миль ниже нашего лагеря. В протоке воды порядочно, притом валежины, коряги, и мистер Эрнест снова осадил Дэна и спросил: «Куда?» Гон был еле слышан, теперь он немного сместился к востоку, как если бы наш бычина передумал и держал уже не на Виксберг или Новый Орлеан, как раньше, а решал завернуть в Алабаму попутно. Я показал направление, мы взяли берегом вверх и, может, нашли бы и брод, но мистер Эрнест, видно, посчитал, что у нас на это не осталось времени.

Доехали до места, где протока сужается футов до двенадцати или пятнадцати, вдруг мистер Эрнест: «Держись, прыгаем!» — и тронул Дэна. Я не успел и ремень перехватить как надо, а мы уже в воздухе; и тут я увидел эту виноградную лозу — толстенная, почти как моя рука у пульса, и свесилась прямо посреди протоки. Я думал, мистер Эрнест тоже видят ее и ждет, чтоб схватить и отбросить кверху, и мы пройдем под ней; а Дэн ее точно видел, — он даже голову пригнул, чтоб не задеть. Но мастер Эрнест ни грамма не видел, лоза скользнула поверх шеи Дэиа, зацепила за переднюю луку, а мы ж летим вперед, лоза натягивается все туже, и сейчас что-нибудь не выдержит. Не выдержала подпруга. Лопнула. Дэн кончил прыжок, выскочил на склон голеньким, если не считать уздечки, а мы с мистером Эрнестом и седлом как были — мастер Эрнест в седле с ружьем поперек, а я руками за мистер-Эрнестов пояс — так и повисли в воздухе над протокой, как в петле натянутой рогатки, она дотянулась до отказа и как метнет нас обратно через протоку, а я ведь сзади мистера Эрнеста, и сейчас он с седлом ухнется на меня, но я быстро перекарабкался наперед, и первое приземлилось седло, потом мистер Эрнест, а сверху всех я, и я вскочил, а мистер Эрнест лежит и глаза под лоб завел.

— Мистер Эрнест! — ору ему, потом сбежал к воде, набрал полную шапку, плесканул ему в лицо, он открыл глаза, лежит на седле, ругает меня.

— Дьявол тебя дери, — говорит, — чего ты на меня полез?

— Вы большой, — говорю я. — Вы б из меня лепешку сделали!

— А что, по-твоему, ты из меня сделал? — говорит он. — В другой раз, если не сидится, прыгай в сторону, а на меня не смей карабкаться. Слышишь?

— Да, сэр, — говорю.

Он поднялся, все еще ругаясь и держась за спину, спустился к воде, зачерпнул в горсть, смочил лицо и шею, обратно зачерпнул, напился, я тоже напился, вернулся за седлом и ружьем, и мы перебрались на тот берег по валежинам. Теперь еще Дэна найти надо. Не то чтоб он мог ускакать обратно в лагерь за пятнадцать миль, скорее ушел без нас за гоном — подсоблять Орлу. Но Дэн отыскался шагах в семидесяти — стоит побеги щиплет. Привел я его, вместо подпруги мы взяли мистер-Эрнестовы подтяжки, мой пояс, сняли еще с рога ремешок и заседлали Дэна. Подпруга получилась не ахти, но, может, выдержит.

— Выдержит, — говорит мистер Эрнест, — если вовремя будешь кричать мне, что на лиану прем.

— Постараюсь, сэр, — говорю. — Только вы раньше сами вовремя кричите, чем Дэна шпорить.

Но седло держалось ничего, только садиться пришлось поаккуратнее. «А теперь куда?» — спросил я, потому что гона ниоткуда не слышно было — столько времени потеряли. Притом места ж незнакомые — вырубка молодняком вся поросла, и ничего не высмотришь, хоть на седло даже встань.

Мистер Эрнест не ответил, пустил Дэна бережком, где не так заросло, — чтоб снова поднажать, когда мы с Дэном чуть привыкнем к своей самодельной подпруге и перестанем за нее бояться. Шли мы теперь на восток. Или примерно на восток, потому что солнце уже высоко, иней сошел, утро кончилось — а когда и как, я и не приметил вовсе, хотя чувствовал, что давно пора обедать.

И тут мы услыхали гон — вернее, выстрелы. И поняли, как далеко зашли, потому что в той стороне охотничьих лагерей нету, один Холлиноуский, а от Холлиноу до Ван Дорна, где живем мы с мистером Эрнестом, ровно двадцать восемь миль. Ни лая, ничего — только выстрелы. И если Орла еще несли ноги и олень был еще живой, то, значит, у Орла не осталось уже силы даже на «держи его!».

— Не шпорьте! — заорал я. Но мистер Эрнест и сам вспомнил про подпругу и только поводья отдал. А Дэн же тоже услыхал те выстрелы и пошел работать через заросли — прыг, скок, вниз, вбок, четко, как чечетка. И опять, как раньше, двое-трое на карачках ищут кровь по кустам, хотя Орел уже дал им знать, что напрасный труд. Мы не стали их и окликать, Дэн прорысил мимо и дальше, поверх колод и лиан, где можно, а где нельзя, там под низом. Но тут мистер Эрнест направил его прямо на север.

— Стой! — кричу я. — Не туда!

Но мистер Эрнест только повернул ко мне лицо. Усталое, и грязи на нем полоса — это когда нас той лозой сдернуло с лошади.

— А куда ж ему, по-твоему? — говорит. — Он свое выполнил честно, подставил себя всем и каждому под выстрел, теперь можно и домой, на островок. К ночи как раз и вернется.

И верно, олень шел теперь домой. И мы тоже, уже безо всякой спешки. А нигде ни шороха, ни звука, в эту пору дня в ноябре все замирает, даже птицы — дятлы там, овсянки, сойки; и мне вроде бы увиделось, как мистер Эрнест со мной и Дэном, Орел с собаками и старый бычина — все трое идем через тихий предвечерний лес в одну и ту же сторону и место. Славный провели гон, каждый дал из себя все, на что способен, а теперь, как по уговору, повернули все домой, но не кучей, чтоб не тревожить, не дразнить друг друга. Ведь у нас тут не забава с утра, не игрушки, а всерьез, и все трое и сейчас какие были утром: старый рогач — ему убегать, не по трусости, а потому что бег его главное дело и гордость; Орел и остальная стая — им гнать, не из ненависти или страха, а потому что гон их главное дело и гордость; я, мистер Эрнест и Дэн — нам скакать не за мясом, оно все равно слишком жесткое, и не рога, чтоб на стенку повесить, а чтоб хватило нас на одиннадцать месяцев фермы и потом чтоб имели право ехать сюда в ноябре. И все шагаем домой мирно и хотя порознь, но все ж рядом — до будущего года, до будущего раза.

И тут он нам впервые показался. Вырубка осталась позади, и теперь хоть в галоп гони по редколесью (только никому уже не до галопа). И где запад, легко определить — солнце там, на подшути к закату. И так вот шагом едем и наткнулись на собак — лежат, вывалив языки, молодежь вся и один осенистый, сгрудились, дышат кончено и влажно и только вслед нам смотрят. Выехали мы на длинную поляну, шагов на триста открытую глазу, и увидали еще троих, а в сотне шагов впереди них Орел — плетутся шажком и без голоса, и вдруг сам олень встал с земли в дальнем конце ко, там, где отдыхал, дожидаясь собак, поднялся без паники, большой, крупный, как мул, и ростом с мула, не спеша повернулся и секунду-две еще мелькал среди деревьев своим белым зеркалом.

Точно платком махал собакам — до свиданья, значит, и прощай. Та тройка, как прошла к тому времени полполяны, так и легла, и не поднялась, когда мы проезжали. А впереди них все в той же сотне шагов встал и Орел, растопырил ноги, понурил голову, но не лег — ждет, видно, пока уйдем от срама, и глазами говорит яснее слои: «Виноват, ребята, но наш концерт окончен».

Мистер Эрнест остановил Дэна.

— Слезь-ка, осмотри лапы, — говорит.

— Да лапы у него в порядке, — говорю я. — Это у него дых кончился.

— Слезь, осмотри лапы.

Я спрыгнул, нагнулся к Орлу, слышу — мистер Эрнест защелкал цевьем: «Чик-чак, чин-чак, чик-чак», — три раза, только я ничего такого не подумал. Может, просто прогоняет патроны, чтобы не заело, когда стрелять, или проверяет, всюду ли олений вагряд. Потом я сел позади, и мы снова поехали шагом, набирая от севера теперь слегка на запад, потому что оленье вписало мелькало нам те две секунды на прямой линии к ветровку. И уже завечерело. Ветер стих, стало холодней, солнце все ушло в верхушки деревьев и только иногда прорывалось на землю в просветы. И олень тоже брал теперь как полегче и попрямей. По следам в проталинах видно было, что с роздыха он побежал, но скоро перешел на шаг, как будто тоже знал, что собак уже не будет.

И тут мы увидали его снова — в последний раз. Чаща, солнце на нее косым прожектором, треск веток короткий, и вот он — встал боком к нам шагах в тридцати, не дальше, большой, как памятник, и весь червонно-золотой от солнца, и концы рогов — двенадцать отростков! — горят вкруг головы, как двенадцать свечек. Стоит и смотрит на нас, а мистер Эрнест поднял ружье, наценил ему в шею и: «Щелк. Чик-чак. Щелк. Чик-чак. Щелк. Чик-чак» три раза. Рогач повернулся, данное прыснул, белое зеркало вспыхнуло огнем и погасла в зарослях и потемках. А мистер Эрнест так и остался с нацеленным ружьем; не торопясь опустил ружье обратно на седло и тихо-спокойно проговорил, как бы выдохнул: «Дьявод дери. Дьявол дери».

Потом толканул меня локтем, мы аккуратно спешились, помня про подпругу, и он достал из кармана жилетки сигару. Она была раздавленная — это я ее, наверно, когда падали. Выкинул, достал вторую — последнюю, Она тоже была ляпнутая, он откусил кусок пожевать, а остальное выкинул. Солнце уже и с верхушек ушло, и только на западе было красное зарево.

— Не бейтесь, — сказал я. — Я не проболтаюсь, что вы забыли зарядить. Им незачем даже знать, что мы вообще его видели.

— Благодарим, — сказал мистер Эрнест.

Сегодня и луны не полагалось, и он снял компас с ремешка в петлице, передал мне ружье, пристроил компас на пеньке, поглядел отступя: «Так примерно и держать, как держим», — потом вложил в ружье один заряд, взял с пня компас, и мы тронулись — Дэн у меня в поводу, а впереди мистер Эрнест с компасом.

Скоро стало и совсем темно. Мистер Эрнест то и дело чиркал спичкой — глядел на компас, а когда вызвездило, мы пошли по звезде, потому что я спросил: «Как по-вашему, когда придем?» — и он ответил: «Коробок раньше кончится». Так что шли по звездам, но в густолесье их не видно было, и тогда мы немного отклонялись, и приходилось тратить спичку. Было уже здорово поздно, он остановился и сказал:

— Садись в седло.

— Я не устал, — сказал я.

— Садись в седло, — сказал он. — Нечего баловать Дэна.

Он всегда был хороший, я его знаю еще раньше того дня два года назад, когда мать сбежала с виксбергским буфетчиком, а назавтра и папа не вернулся домой, и на следующий день мистер Эрнест подъехал верхом на Дэне к порогу — он сдал нам хибару у речки, чтоб отцу арендованный участок обрабатывать, и рыбу ловить было с руки, — подъехал и сказал: «Положи-ка ружье и полезай ко мне».

И теперь я сел в седло, хотя до стремян ноги все равно не доставали, и мистер Эрнест повел Дэна, а я, наверно, заснул, потому что смотрю — куртка моя за нижнюю петлицу привязана к луке ремешком от компаса, и совсем уже ночь, и близко к дому — Дэн чует воду, речку. А может, это он конюшню чует, потому что едем уже просекой, и отсюда до загона всего четверть мили. Показалась река, на ней туман застыл белый и мягкий, как вата. Вот и загон, вот мы и дома. А в тростниках, на островке вон там, в потемках, рукой подать фактицки, и, может, даже слышно ему, как мы расседлываем лошадь и сыпем в ясли кукурузу, и уж, конечно, будет слышно, когда мистер Эрнест затрубит в рог, чтоб подавали лодку, — лежит старый бычина. Он тоже дома, тоже отдыхает после трудного гона, спит и просыпается: собаки на следу приснились или от нашего шума, но только скоро опять засыпает.

Мистер Эрнест стал трубить с обрыва, на том берегу замелькал фонарь Саймона и окунулся в туман, мы сошли к воде, и мистер Эрнест потрубливал для Саймона, пока мы не увидели в тумане фонарь, а потом Саймона и лодку. Только похоже, что стоило мне на минуту присесть, и я опять засыпал, потому что мистер Эрнест обратно тряс меня, и надо было на берег, наверх, в темный лагерь, и там я наткнулся коленками на койку и упал в подушку.

А потом настало утро — завтра. И все уже кончилось до следующего года, до ноября, когда наново можно будет приехать. Дядя Айк, Вилли, Уолтер, Рос и остальные еще вчера, когда гон сошел со слуха и стало ясно, что оленя не вернешь, сразу стали в лагере укладываться, чтоб утром уехать к себе в Йокнапатофу до будущего года, до новой охоты.

Позавтракали, и Саймон в большой лодке отправился с ними вверх по реке, до места, где стоят их легковушки и «пикапы», и никого не осталось, только мы с мистером Эрнестом сидим на солнышке у кухни на скамейке, и мистер Эрнест курит сигару, на этот раз целую, — счастье ее, что с нами не скакала и не летела с лошади. И даже та полоска грязи со щеки еще не смыта. Но это нормально, у него лицо обычное дело — не землей, так солидолом вымазано или щетиной обросло; он же не просто владелец, а фермер и вкалывает не хуже своих работников и арендаторов. Почему я и понял тогда сразу, что мы поладим и хлопот ни у меня с ним, ни у него со мной не будет — с того самого времени понял, как проснулся, а мамы нет, с буфетчиком ночью уехала и не сварила даже завтрака, а потом и отец не вернулся, и на третий день, вечером уже, я услыхал стук копыт и взял ружье, еще вчера заряженное, когда без папы спать ложился, и стал на пороге, а мистер Эрнест подъехал и говорит:

— Садись сюда. Папа твой тоже насовсем уехал.

— А меня, значит, вам отдал? — спрашиваю.

— Какая разница, — говорит мистер Эрнест. — Я замок вот привез — запереть. А утром все, что тебе надо, перевезем «пикапом».

Перебрался я к нему, и мы зажили просто здорово — у него жена года три как умерла — и никаких тебе женщин, и некому зудеть, и некому с шакалами буфетчиками сбегать среди ночи и оставлять нас без завтрака. Мы тоже сегодня уедем, но погодим до вечера. Мы всегда так, позже всех; дядя Айк все равно оставляет, чего не съели и не выпили — кукурузную свою, домашнюю, и городское виски тоже, которое покупает Рос Эдмондс и зовет «шотландским», а пахнет оно старым ведром из-под краски. Денек еще погреемся на солнце — и домой, машины готовить и землю под новый хлопок, овес, бобы, клевер; а за рекой там, за сплошными деревьями, где начинается большой лес, лежит на солнышке старый рогач и тоже греется, и никто его уже не потревожит до следующего ноября.

Так что одному-то из нас радость, что одиннадцать с половиной месяцев теперь гона не будет, да еще такого паратого и долгого. Ему радость — нам печаль, и я вдруг подумал, что, может, мы с мистером Эрнестом пашем, сеем, убираем овес и хлопок и сою не просто, чтоб заполнить это время, а потому, что так надо — триста пятьдесят один день в году на совесть работать, чтоб иметь право на большой лес и четырнадцать дней охоты, — как и тот бычина старый бегает четырнадцать дней от собак и подставляет себя под выстрелы не просто так, а чтобы заработать право на триста пятьдесят один спокойный день. И выходит, что охота и работа совсем не отдельно и сами по себе, а только две стороны одного и того же.

— Да, теперь от нас, кроме работы, ничего не требуется, — говорю я. — Займемся фермой и не заметим, как опять ноябрь.

А он:

— Ты теперь не фермой займешься. В школу пойдешь.

Я даже ушам не поверил сперва:

— Как? Я — в школу?

— Да, — говорит мистер Эрнест. — Тебе надо учиться.

— А я что делаю? — говорю. — Я ж и так учусь. На охотника и фермера — такого, как вы.

— Ну нет, — говорит он. — Этого мало. Это раньше от человека только и требовалось — одиннадцать с воловиной месяцев фермы и полмесяца охоты. А теперь нет. Теперь мало участвовать в фермерском и охотничьем деле. Наде участвовать в деле всего человечества.

— Человечества?

— Да, — говорит мистер Эрнест. — Так что пойдешь в школу. Чтоб дознаться причин. И неученый охотник и фермер может разбирать, что хорошо, что плохо, и делать то, что хорошо. Попросту делать то, что хорошо, — и раньше этого хватало. А теперь нет. Теперь надо знать, почему вот это хорошо, а то вот плохо — семему звать и людям уметь растолковать, которым не пришлось учиться. Научить их, как делать то, что хорошо, — чтоб делали не просто потому, что это, дескать, хорошо, а потому, что знают теперь, почему ало хорошо, научены тобой, ты показал им, разъяснял им причины. Так что в школу ты пойдешь.

— Это вы тех ротозеев, Вилли Легейта и Уолтера Юэлла, наслушались.

— Нет, — говорит мистер Эрнест.

— Да, да! — говорю. — Наслушались и заразились ротозейством и упустили рогача — после того как мы чуть не до смерти загнали Дэна и собак! Да еще хуже чем упустили! Вы совсем и не забыли зарядить ружье! Вы нарочно его разрядили! Я же слышал!

— А хоть бы и так, — сказал мистер Эрнест. — Что тебе лучше: голова его кровавая и шкура в кухне на полу, а полтуши уехало в грузовичке в Йокнапатофу, или как теперь — весь он в сборе, с головой и шкурой, в тростниках вон там лежит и дожидается следующего ноября, когда опять его погоним?

— И уж в этот раз добудем, — сказал я. — Сами, без никакого Вилли Легейта и Уолтера Юэлла.

— Возможно, — сказал мистер Эрнест.

— Без никаких добудем, — сказал я.

— Возможно, — сказал мистер Эрнест. — Лучшее ведь слово в нашем языке, из всех слов лучшее — «возможно». Этим словом люди живы. Не те дни в жизни человека лучшие, когда он заранее говорил: «Да», а те, когда он одно мог сказать: «Возможно». «Да» говорится лишь после, потому что исхода заранее не только не знаешь — его и не желаешь знать до времени… Ступай-ка в кухню, сделай мне стаканчик пунша. А потом сообразим обед.

— Ладна, — сказал я в встал. — Вам взять дяди Айковой кукурузной жди городского духарного, что Рос Эдмондс привез?

— «Мистер Рос» надо говорить, или «мистер Эдмондс».

— Слушаю, сэр, — сказал я. — Так кукурузной взять или которое Рос Эдмонде привез?

Перевод О. Сороки

Уильям Фолкнер

ДУМАЛ СТАРЫЙ ОХОТНИК…

Скоро будем на месте. Мне не в новинку — семь с лишним десятков лет принимают меня ноябрями леса. Вот последняя гряда, а от подножья, как море от скал, начинает стлаться тучная равнина поймы и, как море за туманом, пропадает за ноябрьской моросью.

В былые дни мы ездили в фургонах, везли ружья, постели, собак, припасы, виски; тогда молодым, нам нипочем было ехать всю ночь и день под холодным дождем и устраивать под дождем лагерь и, переспав в непросохших одеялах, чуть свет уходить на охоту. Тогда и медведи водились. На ланок и телят запрета не было, а ближе к вечеру, бывало, мы упражнялись в меткости и умении скрадывать дичь — били из пистолета диких индеек. И все, кроме грудок, бросали собакам. Но то время быльем поросло. Теперь ездим в машинах, с каждым годом на всё больших скоростях, потому что дороги становятся лучше, а расстояния длинней: Большой Лес, еще хранящий зверя, съеживается, малеет что ни год, в точности как моя жизнь. Я уже один теперь остался из кого не растрясали когда-то сутки фургонной езды на запаренных мулах, под дождем, и мокрым снегом; ныне моими спутниками — сыновья их и даже внуки. Для этих я «дядя Айк», и мало кого из них интересует, сколь давно перевалило мне за восемьдесят, для них вся суть в том, что мне уже пора бы не ездить на охоту, пусть даже в автомобиле, да я и сам это знаю.

Пожалуй, каждую первую ночь в лагере, когда лежу без сна под жестким одеялом, а кости ноют и кровь почти не согрета той стопкой виски пополам с водой, что позволяешь себе, — я решаю, что это мой последний раз. Но продерживаюсь всю охоту — стреляю немногим хуже прежнего и промахов почти что не даю (я забыл уже, если раньше помнил, сколько медведей и оленей на счету у моего ружья), — а с летней теплынью силы мои возвращаются, возобновляются. И вновь затем ноябрь; опять я сижу в машине с двумя-тремя охотниками — сыновьями и внуками тех, кого я научил отличать оленуху от рогача не только по следу, но и по шуму в зарослях, — и, завидев впереди, за черканьем щеток стеклоочистителя, как морем стелется и теряется в дожде равнина, опять говорю:

— Вот мы и в долине, ребята.

Для них-то она всегда была такой. Слишком недавно они на свете, чтобы знать, как изменился этот край; для них лес просто отодвинулся географически. Для меня же эта «география» — последние уже движения беззащитного и умирающего тела. А вначале были только старинные городки по берегу Миссисипи и на припойменных высотах, и от этих городков шли на лес плантаторы со своими рабами, а позднее с батраками, — шли отторгать у кипариса, тростника, дуба и падуба участки под хлопок, и со временем участки разрослись в поля, потом в обширные плантации, а бывшие медвежьи, оленьи и пантерьи тропы стали дорогами, связали поселенья, сохранившие названия старых охотничьих становищ: Пантер Берн, Бакснорт, Бэр Ган [1].

Теперь приходится двести миль добираться до крепких мест, где осталась еще стоящая дичь. От холмов до дамбы долину обезлесили, и вся она теперь под хлопчатником, что подымается в рост всадника и подступает вплотную к порогам черных издольщиков и белых владельцев. Ибо слишком тучна эта земля, чтобы растить на ней что иное, кроме хлопка для всесветных фабрик, слишком тучна и обильна, чтобы оставить ее лесу; могуча и тучна настолько, что, по словам живущих ею и на ней, она выматывает до смерти гончака в год, мула в пять, а человека в двадцать лет. В сером дожде мелькает неон бессчетных городишек, бессчетно проносятся блестящие лаком автомобили самоновейшего выпуска; на прямые, как струна, дороги бусами нижутся громадные хлопкохранилища, все будто накануне собранные из пронумерованных щитов листового железа. Да и у зданий, у домов такой же вид времянок, потому что даже и мультимиллионер, наращивая здесь деньгу, довольствуется жильем попроще — в этом крае, где раз в десятилетие реки, даже огражденные валами, затопляют берега, подымаясь ко вторым этажам; в этом крае, где слыхать теперь не рев пантер, а гудки локомотивов, в одиночку тянущих составы невероятной длины — ведь нигде ни уклона, ни бугра, кроме тех, насыпанных еще древними первожителями, где потом племена чикасавов и чоктавов погребали своих воинов; но и индейцы вымерли, и остались лишь индейские названия поселков, связанные обычно с водой: Алусческуна, Тиллатоба, Хомочитто, Язу.

Однако даже двести миль не вечно тянутся, и вот подъезжаем к воде — к реке, которой поплывем вглубь, в последнюю глубь Большого Леса. Из легковых и грузовых машин перегружаемся в лодки; лошади пойдут отсюда берегом, а у лагеря переправим их вплавь. Своей рукой — хоть ей уже за восемьдесят — я глажу, успокаиваю лошадей, и они, вздрагивая, цепляясь копытами, нащупывая землю, задом спрыгивают с грузовика. И когда за два часа до темноты приедем на место, им опять не обойтись будет без моей руки. «Посиди поди, дядя Айк, под деревом, в сухости, — скажет мне Вилли Легейт, — хотя сухое место сыщешь черта с два. Мы помоложе, управимся сами». Но усталости еще не будет. Она придет после. А может, и вовсе не придет — надеюсь я, как всякий раз надеюсь, подъезжая, вот уже пять или шесть ноябрей. Возможно, утром сразу и на номер выйду — говорю я себе, хотя знаю, что не выйду. И не от устали, а оттого, что не усну сегодня и буду под пустой храп и под шелест дождя тихо и мирно лежать — не так уж много у меня осталось этих первых лагерных Аочей, чтобы тратить их на сон.

И в мокром дождевике я распоряжаюсь выгрузкой палаток, постелей, походной плиты, провианта для лошадей, мяса на потребу людям и собакам — до свежины. Отряжаю за валежником двух негров и, пока разбивают и окапывают большую палатку, ставим с ними малую кухонную, разжигаем плиту, варим ужин. Вон и лошади показались на том берегу. Я кричу сквозь дождь на третьего негра, паренька, который пытается кнутом загнать лошадей в воду, и опять моя рука берет поводья, и ничем больше, как голосом и стариковской рукой, я свожу их с обрыва, веду через реку (видны лишь плывущие рядом с лодкой головы, и точно впрямь эта слабосильная рука одна их держит над водой) и вывожу на берег.

Ужин готов. Выпиваю свою стопку разбавленного виски. Снимаем шапки, и, стоя под тентом в взмешенной ногами грязи, я говорю молитву над ломтями жареной свинины, комоватыми лепешками, консервированными бобами, патокой и кофе, над жестяными тарелками и кружками — над домашней, привезенной едой, — и мы надеваем шапки и приступаем.

— Выедай, ребята, дочиста, — поощряю я. — Чтоб утром кончить все привезенное мясо. Веселей тогда пойдет охота. Я начинал семьдесят лет назад, охотился со старым генералом Компсоном, майором де Спейном, с дедом Роса, отцом Уолтера, дедом Легейта (и с Буном Хоггейбеком — тем самым сорокалетним подростком, что голыми руками и складным ножом взял беспалого старого громадину — медведя). Мы привозили в лагерь свиной бок да четверть говяжьей туши — больше домашнего мяса майор де Спейн не допускал. Причем не в первый ужин и завтрак их съедали, а берегли к концу охоты, когда с души станет воротить от оленины и медвежатины.

— Я думал, дядя Айк сейчас скажет, что мясо то брали для собак, — говорит Вилли Легейт. — Но это я спутал. Когда собакам приедались оленьи потроха, их потчевали индюшатиной.

— Тогда дичи хватало, — говорит молодой Уолтер Юэлл.

— Притом и оленух разрешалось стрелять, — добавляет Вилли.

— Дичь и сейчас еще не перевелась, — говорю я. — Хороший охотник добудет. И не станет губить самок, раз закон не велит. Об этом надо помнить. И помнить, почему пришлось в конце концов ввести законы об охране дичи.

— Это камешек в наш с Уолтером и Вилли огород, — говорит Рос Эдмондс.

— Оно ко всем относится, — говорю я. — Человека создали и дали ему мир — живи, землю — ходи по ней, Большой Лес дали с деревьями, водами и зверьем. Я думаю, сам бы Создатель не прочь жить в этом мире, будь он на месте человека. И может, от начала в человека не вложено было азарта к истреблению дичи. Но, думается, бог провидел, что азарт придет, что человек сам разазартится, поскольку людям далеко еще до ангелов. Предвидел, думается, что они станут преследовать и убивать дичь. И сказал — что ж, так тому и быть. И чем кончится, даже предвидел. Но сказал: «Я предоставлю человеку выбор, дам ему — помимо жажды преследовать и способности убивать, — дам и ему предвидеть, чем кончится дело. Предостерегу его, что, обративши в пустыню лес и поле и выбив все зверье, он тем себя и обвинит сам, и осудит, и сам покарает». Спать пора, — заключаю я и наказываю молодому Эшу: — Завтрак в четыре. К рассвету стрелки должны уже добыть свежее мясо.

Печурка разгорелась, в палатке теперь тепло и сырости поменьше, хотя грязь под ногами не скоро высохнет. Эш уже и постель мою приготовил — крепкую железную обшарпанную койку, линялый матрац, и прежде не слишком мягкий, исстиранное одеяло, что все хуже меня греет. Но в палатке тепло; когда в кухне приберут и вымоют посуду, придет Джозеф, молодой негр, подручный Эша, и ляжет на досках у печки, чтобы до утра поддерживать огонь. Значит, ночью мне будет незябко, а что заснуть не смогу, мне с самого начала ведомо. Возможно, я и не хочу заснуть. Затем, возможно, я приехал, чтобы не спать эту первую ночь. И, вложив очки в потертый футляр и сунув сбоку под подушку, потом привычно, как очки в футляр, умостив сухое старческое тело в годами належанную ложбину старого матраца, а руки сложив на груди, точно заранее готовя последнюю возу отрешения и покоя, я закрываю глаза — жду, чтобы улеглись и захрапели. Тогда открываю глаза и лежу, глядя вверх, на парусом вогнувшийся и замерший брезент, по которому шуршит дождь и ходят блики пламени, постепенно тускнея и заново светлея, когда разбуженный Джозеф встает и подбрасывает дров.

А ведь у нас, у компании нашей, был когда-то свой охотничий дом, лет семьдесят и шестьдесят и даже сорок лет назад, когда Большой Лес начинался всего в тридцати милях от Джефферсона. Помню, как мой родич Маккаслин (родич? вместо старшего брата и отца он был мне, сироте) и майор де Спейн, в чьем конном отряде служил в войну Севера с Югом отец, привезли меня в лес первый раз. Тогда еще жив был Сэм Фазерс, в рабстве рожденный сын негритянки и чикасавского вождя, научивший меня стрелять, и не только стрелять, научивший щадить зверя. Таким же ноябрьским рассветом, как завтрашний, старый Сэм повел меня напрямик к большому кипарису — знал, что олень пройдет именно там, потому что у самого Сэма в крови было что-то дикое, оленье. Мы стояли под могучим деревом — у Сэма за плечами семьдесят, а у меня тогда всего двенадцать лет, и был рассвет, и ничего больше, и вдруг возник рогач, красивый, дымчатый, стремительный, и Сэм сказал: «Стреляй. Не мешкай и не торопись», и ружье без промедления и спешки, как бы само собой, поднялось, ударило, я побежал к оленю — он лежал, оставшись на прыжке, все такой же великолепно-стремительный. Сэм протянул свой нож, окунул руки в горячую, мной пущенную кровь и навсегда пометил мне лицо, а я старался не дрожать, стоял смиренно и гордясь, хотя двенадцатилетнему и не выразить было того: «Я взял у тебя жизнь. Теперь я должен вести себя достойно — отныне ни одним поступком не должен я посрамить твоей кончины».

В Джефферсоне я владею домом. То есть он на меня записан, с меня берут налоги, он считается моим местожительством, поскольку в нем находится скарб, которым неминуемо отягощает человека жизнь, — плита, кровать, одежда, какая не на мне; надо же где-то и памятки хранить о вехах прожитого: слежавшийся, лишенный уже запаха цветок первой любви — розу, фиалку ли, ромашку, школьную медаль, голову первого добытого рогача. Но дом мой не там. Там у меня всего только зал ожидания — ожидания ноябрей. Мой дом здесь — вот эта палатка с грязью взамен пола, эта постель, и узкая, и жесткая, и холодная старым костям. А родня моя — де Спейн и Компсон, старый Уолтер Юэлл и Хоггенбек, чьи тени одни мне теперь сопутствуют.

Потому что здесь моя земля, мой лес. Я чувствую, как, по-прежнему дремучий, величавый, раздумчиво глядит он с высоты своей на палатку, на лагерь, на всю эту кучку людей и вещичек, что через две педели уберется отсюда, а еще через неделю и самый след ее затянется, исчезнет. Лес мой, хоть я никогда не владел ни клочком его и не буду владеть. Во всю жизнь не желал, даже когда понял, что лес обречен, и увидел, как с каждым годом он отступает под натиском топора, пилы, узкоколейки, чью работу довершают динамит и плуг. Не у кого было мне приобретать, принимать во владение, ибо лес одному кому-нибудь принадлежать не может. Он всем принадлежал; надо было лишь пользоваться им подобающим образом, со смирением и гордостью… А все же, почему я не желал обладать ни клочком? — хоть чуть бы застопорил то, что зовется у нас прогрессом, хоть клочок да отстоял бы от неминуемой гибели на время, покуда сам жив. И я вдруг понимаю почему. Не желал, потому что леса как раз хватит на мой век. Мы с лесом словно бы ровесники: мой срок охотника, лесовика не с первого дыхания моего начался, а как бы передан мне, продолжателю, старым майором де Спейном и старым Сэмом Фазерсом, наставником моим, и принят мной от них с готовностью и смирением гордо и радостно; и оба срока — мой и леса — вместе истекут, но не в забвение канут и небытие, а возобновятся в ином измерении, за пространством и временем, и там найдется вдоволь места для обоих нас. Там возродится край, который весь раскорчевали, раскромсали на ровные квадраты хлопковых плантаций, чтоб было чем начинять снаряды осатанелым воякам из Старого Света; и там, под призрачно реющим и нерушимым лесом, меня встретят имена и лица стариков, кого я знал, любил и на краткое время пережил, — и в тенях чащоб закипит неустанный и вечный гон, и дикий, полный сил, бессмертный зверь вновь и вновь будет падать под немые выстрелы и фениксом вставать…

Я спал, оказывается. Горит фонарь; на дворе, в темноте, старик негр Ишем бьет ложкой в таз, кричит: «Четыре часа! Вставайте кофе пить. Четыре часа!», в палатке нашей шумно одеваются, и голос Легейта: «Давайте побыстрее из палатки — пусть дядя Айк спит. Если разбудим, он не захочет остаться. А ему сегодня нечего в лес выходить».

И я лежу не шевелясь, притворяюсь спящим, пока палатка не пустеет. Слушаю, как завтракают под тентом и как отъезжают — слышу гам собак и топот лошадей; последний голос затихает, негры убирают посуду; скоро до меня, быть может, донесется, дозвенит из влажных лесных далей вопль первой гончей, взбудившей оленя, а там я, может, и опять засну. Колыхнулся входной полог, задетая кем-то койка вздрагивает, я открываю глаза. Это Рос Эдмондс, внук Маккаслина Эдмондса, бывшего мне братом и отцом; однако держит Рос не винтовку, а дробовик, которого ни разу не брал на оленя с того дня, как понял наконец, что не пристало охотнику с верным глазом и твердой рукой палить по благородному зверю слепой горстью картечин.

— Зачем тебе сегодня дробовик? — говорю я.

— Ты же сам вечером говорил, что свежина нужна.

— С каких это пор ты стал пуделять из винтовки? — спрашиваю я.

Но он ушел уже — мелькнул в проеме свет утра, в палатку мокро и свежо дохнуло дождем, и полог упал, обрубил все, кроме шороха капель; а я кричу вслед: «Рос! Погоди!» Но поздно, и вчера было поздно — не на дни, на много лет мы опоздали с этим. Дрожа, кутаюсь в одеяло, жму к груди скрещенные руки, точно хочу согреть себя ими, бессильными. Холодно: лежу оцепенело, и только трясет меня заторной, мелкой дрожью. Не знаю, сколько проходит времени — ведь все равно давным-давно уже поздно, — и опять подымается полог, и на сей раз входит Легейт, чуть не крадучись.

— Что тебе? — обращаюсь к нему.

— Брезент тут лежал. Там наши оленя добыли.

— Зачем брезент? Почему в палатку не несете? — спрашиваю я и тут же понимаю почему. Спрашиваю еще: — Кто убил? — и сам же отвечаю себе: — Рос Эдмондс. Оленуху.

— Я не хотел и будить тебя, — говорит Легейт.

— Да что уж, — говорю я. — Несите.

— Обеих нести? — спрашивает Легейт.

— То есть как? Неужели он двух убил?

— Вторая старовата, мясо жесткое, — поясняет Легейт.

— Несите! Псам скормишь, но оттуда уберите хоть.

— Ладно тебе, ладно, — бормочет Легейт, уходя.

А я лежу в пустой палатке и дрожу, но теперь лишь от холода — впереди ничего уже не осталось такого, от чего человека может всего затрясти. Осталась только память и печаль о земле, которую обезлесили и обезводили за два поколения, а ради чего? Чтобы белые владельцы плантаций могли каждый вечер укатывать в Мемфис, а черные владельцы плантаций в вагонах «для цветных» ездить в Чикаго, в миллионерские свои особняки на Лейкшор-драйв… Осталась память и печаль о крае, где арендаторы-белые живут хуже негра, а негры-издольщики — хуже скотины; где хлопчатник, в рост человека вымахивающий из каждой щели в тротуаре, не посеян еще, а уже земля в закладе, не собран еще, а уже урожай давно продан и деньги протрачены; где лихоимство, банкротство и непомерное богатство переплелись, плодят одно другое, и не поймешь, где что, и только пляшешь…

«Край мой… — думал старый охотник. — Потому-то порушенный лес моей юности и молчит, не взывает о мщении, что знает — загубившие его люди сами себе отомстят».

Перевод О. Сороки

Джон Стейнбек

СЛУЧАЙ В ДОМЕ № 7 НА УЛИЦЕ М…

Я надеялся избежать огласки тех весьма странных событий, которые тревожат меня уже целый месяц. Разумеется, толки о них ходят в нашем квартале. Я и сам слышал враки, нелепые россказни, в которых, спешу вас заверить, нет и капельки правды. Впрочем, моя надежда сохранить тайну разлетелась вдребезги не далее как вчера, когда мой дом посетили два щелкопера и стали уверять меня, что слухи об этой истории (или, скорее, случае) вышли за пределы нашего околотка.

Поскольку огласка стала неминуемой, то справедливости ради стоит рассказать правду о тех происшествиях, которые вскоре будут наверняка распубликованы под заголовком «Случай в доме № 7 на улице М…», дабы и без того странные обстоятельства не обросли всяким вздором. Я изложу все так, как оно было на самом деле, без комментариев, а там уж пусть публика судит сама…

В начале лета я привез свою семью в Париж и устроился в красивом домике под номером 7 на улице М… Во время оно домик был конюшней при большом соседнем здании. А вся усадьба принадлежит живущей тут же семье французских дворян таких древних и чистых кровей, что члены ее и по сей день не могут смириться с притязаниями Бурбонов на французский престол.

В эту конюшенку, преображенную в милое трехэтажное жилье с тщательно вымощенным двором, я и привез своих чад и домочадцев. Семья моя состоит из моей жены, трех детей — двух мальчишек и взрослой дочери — и, разумеется, меня самого. В дополнение к консьержке, которая, как вы справедливо можете заметить, досталась нам вместе с домом, в число моих домочадцев входит француженка — великолепная кухарка, испанка-горничная и девушка из Швейцарии — моя секретарша, достоинства и честолюбивые замыслы которой не уступают ее высоким моральным качествам. Таков был наш маленький семейный круг в тот день, когда разразились события, репортаж о которых я и хочу написать.

Приступая к рассказу, мне волей или неволей придется назвать виновником происшествия совершенно невинное существо, обладателя прелестнейшей рожицы и редких зубов — моего младшего сына Джона, которому только что пошел девятый год.

Пребывая несколько последних лет в Америке, сей молодой человек пристрастился к забавной американской странности — жевательной резинке, и одной из самых приятных сторон нашей жизни в Париже в начале этого лета было то обстоятельство, что Джон-младший забыл захватить с собой из Америки запас этой омерзительной жвачки. Речь ребенка стала правильной, членораздельной, и глаза его уже не туманила сомнамбулическая отрешенность.

Увы, этому блаженству вскоре пришел конец. Старый друг дома, приехав туристом в Европу и желая, очевидно, сделать детям приятное, привез им в подарок более чем солидный запас проклятой жвачки. С тех самых пор все у нас вернулось на круги своя. Слова отсыревали, пробиваясь в обход громадного кома резины, и речь ребенка напоминала бульканье испорченного сифона. Челюсти непрестанно двигались, придавая лицу страдальческое выражение, а глаза стекленели словно у свиньи, только что подпавшей под заклание. Поскольку я не сторонник принудительных мер при воспитании, лето мне выпало не столь приятное, как предполагалось прежде.

Но порой я не придерживаюсь своей обычной политики невмешательства. Когда я пишу книгу, пьесу или статью, словом, когда требуется максимальная сосредоточенность, ради собственного спокойствия и сохранения работоспособности я склонен брать всю полноту власти в свои руки. Безусловно запрещается жевать резинку либо раздувать ее пузырем, который лопается с треском в ту самую минуту, когда я пытаюсь сосредоточиться. Это требование выполняется Джоном-младшим столь неукоснительно, будто это закон природы, и он не только не жалуется, но и не делает никаких попыток нарушить его обходным путем. Но иной раз он заходит в кабинет, чтобы тихо посидеть рядышком со мной, — ему это удовольствие, а мне утеха. Он знает, что ему следует молчать, и, посидев ровно столько, сколько позволяет его темперамент, он так же тихо выходит, и мы оба чувствуем себя богаче от этого безмолвного общения.

Как-то к вечеру, недели две назад, я писал за столом небольшую статью для литературного приложения к «Фигаро», статью, которая позже, напечатанная под названием «Сартр резартус», вызвала некоторую дискуссию. Я подошел к фразе о достойном одеянии для души, как вдруг, к своему удивлению и досаде, услышал щелчок, в котором безошибочно распознал звук, издаваемый пузырем из жевательной резинки в момент, когда он лопается. Я сердито посмотрел на своего отпрыска, который заставил себя перестать жевать. От этого усилия щеки его раскраснелись, желваки челюстей вздулись буграми.

— Ты знаешь, что этого делать нельзя, — холодно сказал я.

И с удивлением увидел, что на его глазах показались слезы. Челюсти снова заходили, из-за громадного комка жевательной резинки прорвалось хныканье.

— Это не я.

— Как это не ты? — озлился я. — Я отчетливо слышал, а теперь не менее отчетливо вижу, что ты делаешь.

— Ой! — простонал он. — Это не я ее жую, сэр. Это она меня жует.

Я пристально посмотрел ему в глаза. Он честный мальчуган, и только уж какой-нибудь невиданно большой соблазн заставит его солгать. Мне в голову пришла ужасная мысль, что жевательная резинка в конце концов допекла его и что мой сын тронулся. В таком случае будет лучше действовать помягче. Я медленно протянул ладонь.

— Дай ее сюда, — добрым голосом сказал я.

Сын упорно пытался отодрать резинку от зубов.

— Она не дается, — пробормотал он.

— Шире рот! — сказал я и залез туда пальцами. После продолжительной борьбы, когда мои пальцы соскальзывали вновь и вновь, я наконец ухватился за резинку, вытащил ее и водрузил этот безобразный комок на стопку писчей бумаги, лежавшей у меня на столе.

Какое-то мгновение эта резина, казалось, вздрагивала на бумаге, а потом медленно и плавно стала волнообразно колебаться, вспучиваться и сокращаться, в точности так, как если бы ее жевали. Мы с сыном смотрели на это, вытаращив глаза.

Пока мы наблюдали за резинкой, я ломал голову, пытаясь хоть как-то объяснить это явление. Либо мне мерещилось, либо какая-то сила, еще неизвестная человечеству, засела в резинке и заставляла ее пульсировать на моем столе. Я не лишен сообразительности. Сотни мыслишек и догадок пробегали чередой в моей голове. И наконец я спросил:

— Давно она жует тебя?

— Со вчерашнего вечера, — ответил сын.

— И когда ты впервые заметил эту… эту ее наклонность?

Он отвечал совершенно чистосердечно:

— Вы должны мне поверить, сэр. Вчера вечером перед сном я положил ее, как и всегда, под подушку. Ночью проснулся, а она у меня во рту. Я снова положил ее под подушку, а утром она снова была во рту; тихо так лежала. Но, когда я совсем проснулся, я понял, что она немного шевелится, а потом до меня дошло, что я уже больше не хозяин этой резинки. Она стала самостоятельной. Я пытался вытащить ее, сэр, и не мог. Вы сами, такой сильный, и то едва вытащили ее. Я пришел в кабинет и ждал, когда вы освободитесь, чтобы рассказать. Папочка, как вы думаете, что же это такое?

Я не отрываясь смотрел на зловредную штуку.

— Надо подумать, — сказал я. — Здесь что-то не совсем обыкновенное, и, похоже, требуется взяться за нее всерьез.

Пока я говорил, поведение резинки изменилось. Она перестала жеваться и вроде бы решила отдохнуть, но потом вдруг плавно, как движутся одноклеточные простейшие, скользнула по столу по направлению к моему сыну. Я был так поражен этим, что не сразу разгадал ее намерение. Она свалилась к сыну на колено и мгновенно вскарабкалась по рубашке вверх. Тут только я сообразил, чего она хочет. Она пыталась вернуться обратно к нему в рот. Сын смотрел на резинку, застыв от ужаса.

— Стой! — закричал я, ибо понял, что мой последыш в опасности, а в таких случаях я способен и человека убить. Я схватил чудовище, уже заползшее к нему на подбородок, выбежал из кабинета, ворвался в гостиную и, открыв окно, швырнул эту штуку прямо под колеса машин, мчавшихся по улице М…

По-моему, родительский долг состоит в том, чтобы ограждать детей от любых потрясений, которые могут нанести душевную травму. Я вернулся в кабинет и застал Джона все в той же позе. Он сидел и смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом. Меж бровей его обозначилась тревожная морщина.

— Сынок, — сказал я, — мы с тобой видели нечто такое, чего нам никак не описать другим, хотя мы наверняка знаем, что так вот оно и было. Представь только, что произойдет, если мы станем рассказывать… Я опасаюсь, что нас просто высмеют.

— Да, сэр, — покорно сказал он.

— Поэтому мне хочется предложить тебе, сынок, думать об этом эпизоде про себя и не упоминать о нем ни единой душе до самой гробовой доски.

Я думал, что он согласится со мной, но, не дождавшись ответа, поднял голову и увидел, что лицо его исказилось от страха. Глаза его полезли на лоб. Я обернулся я досмотрел туда, куда смотрел он. В щели под дверью показалась тонкая, с бумажный листок, полоска, которая, оказавшись в комнате, выросла в серый комок, пульсирующий на ковре. Секунду спустя комок двинулся к моему сыну тем самым способом, каким передвигается псевдоподия.

Рванувшись к комку, я заглушил в себе паническое чувство, схватил его и швырнул к себе на стол, потом, сорвав со стены африканскую боевую дубинку, которая висела среди прочих туристских трофеев, стал этим смертоносным орудием, окованным медью, лупить по резинке, пока не выдохся и не превратил ее в какие-то лохмотья. Пока я отдыхал, она снова собралась в комок и стала быстро пульсировать, словно бы хихикая над моим бессилием, а потом неуклонно задвигалась к моему сыну, который забился в угол и подвывал от страха.

Теперь я взял себя в руки. Подобрав грязный ком, я завернул его в носовой платок, вышел на улицу, одолел три квартала, отделявшие наш дом от набережной Сены, и швырнул платок в ее медленные воды.

Добрую часть дня я потратил на то, чтобы успокоить сына и убедить его в том, что все страхи кончились. Но он был так взбудоражен, что на ночь ему пришлось дать полтаблетки снотворного, а жена настаивала на том, чтобы я вызвал врача. Я так и не рискнул сказать ей тогда, почему мне не хотелось выполнить ее желание.

Ночью меня (как и весь дом) разбудил приглушенный вопль ужаса, донесшийся из детской. Прыгая через две ступеньки, я взбежал наверх, ворвался в комнату и тотчас зажег свет. Сидя в постели на корточках, Джон ковырялся пальцами в полуоткрытом рте и в то же время устрашающе быстро жевал. Меж пальцев его появился пузырь, лопнувший с бульканьем.

Что толку было теперь хранить секрет? Все объяснить? Пожалуйста! Когда мои домашние увидели пульсирующую резинку воочию, объяснение не составило такого труда, как это было бы при других обстоятельствах. И я горд, что меня поняли и утешили. Нет ничего сильнее поддержки семьи.

Но наша кухарка-француженка просто не поверила своим глазам. «Этого не может быть», — сказала рассудительная представительница нации, вообще отличающейся здравым умом. Горничная-испанка вызвала приходского священника, с тем чтобы он за плату изгнал нечистую силу, но бедняга после двух часов напряженной работы ушел прочь ни с чем, бормоча, что этот случай имеет отношение скорее к желудку, чем к душе.

Две недели мы осаждали чудовище. Жгли в печке, где оно, брызгаясь и шипя, горело синим пламенем, расплываясь в грязную кашицу, смешанную с пеплом. К утру же оно вползало через замочную скважину в детскую, пачкая дверь пеплом, и снова мы просыпались от крика Джона-младшего.

В отчаянии я поехал в машине далеко за город и вышвырнул резинку за обочину. Она вернулась под утро. По-видимому, она вползла на шоссе и лежала на той стороне, по которой едут в Париж, пока не прилепилась к шине грузовика. Когда мы выковыряли ее изо рта Джона, на ней еще был оттиснут протектор шины с фирменным знаком.

Усталость и безысходность брали свое. Изнуренный, с подавленной волей к сопротивлению, после того как мы перепробовали все возможные средства уничтожения жевательной резинки, я поместил ее наконец под стеклянный колпак, которым я обычно закрываю свой микроскоп.

Откинувшись в кресле, я потухшим взором уставился на резинку. Джон спал в своей кроватке, напичканный успокоительными лекарствами, которые были подкреплены моими заверениями, что с этой штуки я глаз не спущу.

Я зажег трубку и снова стал рассматривать резинку. Серый опухолевидный комок под стеклянным колпаком двигался непрерывно, ища способа вырваться из заточения. Время от времени он словно бы в задумчивости выдувал в мою сторону пузырь. Я ощущал ненависть, которую он питал ко мне. И тут, несмотря на усталость, в голову стали приходить соображения, прежде как-то ускользавшие от меня.

Я живо представил себе подоплеку всего этого дела. Очевидно, от постоянного соприкосновения с непрерывно меняющейся жизнью, а именно с моим сыном, в самой жевательной резинке тоже зародилась магия жизни. А где жизнь, там и разум, но не мужской душевный ум, как у моего мальчика, а злая расчетливая хитрость.

А как же иначе? Насущной потребностью ума без души непременно станет зло. Жевательная резинка не восприняла ни единой частицы души моего Джона.

«Превосходно, — подумал я. — Теперь, когда у нас есть гипотеза происхождения чудовища, давайте-ка разберемся в его природе. Что оно думает? Чего хочет? В чем нуждается?» Мысли мои лихорадочно скакали. Ему хочется попасть обратно в своего хозяина, в моего сына. Жевательная резинка хочет, чтобы ее жевали. Чтобы выжить, ей надо жеваться.

Резинка просунула под край стеклянного колпака тонкий язычок, потом сгруппировалась и подняла весь стеклянный колпак с одного края на долю дюйма. Я рассмеялся и загнал ее обратно. Я хохотал как безумный. Это была победа — я знал, как быть.

Я добыл в столовой чистую пластмассовую тарелку, из той дюжины, что моя жена завела для загородных пикников. Перевернув стеклянный колпак и стряхнув чудовище на дно, я смазал край колпака патентованным суперцементом, который, как говорилось в гарантии, не берет ни вода, ни спирт, ни кислота. Прижав тарелку к краю, я держал до тех пор, пока клей не схватился, и таким образом сотворил воздухонепроницаемый сосуд. Осталось перевернуть колпак и пристроить настольную лампу так, чтобы мне было видно каждое движение моей пленницы.

И снова жевательная резинка поползла по кругу, ища лазейки. Остановившись против моего лица, она немедленно надула множество пузырей. Даже сквозь стекло я слышал, как они лопаются один за другим.

— Теперь тебе крышка, моя красавица! — воскликнул я. — Наконец-то я упек тебя!

Это было неделю тому назад. С тех пор я не отходил от стеклянного колпака и отворачивался от него только ради чашки кофе. Когда же я шел умываться, мое место занимала жена. И теперь я могу сообщить следующие обнадеживающие новости.

В первые сутки жевательная резинка, пытаясь освободиться, перепробовала все, что было в ее силах. На вторые сутки она была возбуждена и нервничала так, как будто впервые поняла, в какой переплет она попала. На третий день она снова стала совершать такие движения, будто ее жевали, только с невероятной быстротой, — так обычно жуют болельщики на стадионе. На четвертый день она стала слабеть, и я с радостью заметил некоторую сухость на ее прежде гладкой и лоснящейся поверхности.

Сегодня пошел седьмой день, и кажется, конец близок. Резинка лежит посередине тарелки. Время от времени она вспухает и снова опадает. Цвета она стала желтовато-грязного. Сегодня мой сын заглянул в комнату, и она встрепенулась, но, по-видимому, тут же осознала безнадежность своего положения и растеклась по тарелке. Мне кажется, что сегодня ночью она умрет. И только тогда я выкопаю в саду глубокую яму, помещу в нее запечатанный стеклянный колпак, зарою, а сверху посажу герань.

Я очень надеюсь, что этот мой отчет опровергнет глупые толки, которые ходят в нашем околотке.

Перевод Д. А. Жукова

Джек Керуак

ПО ГОРАМ И ДОЛАМ ВСЕЛЕННОЙ

Итак, теперь мы смотрели на Мексику. Мы смотрели на нее с робостью и изумлением, а эти бездельники мексиканцы продолжали наблюдать за нами из темноты, таинственно выглядывая из-под полей своих шляп. Дальше была музыка и ночные рестораны, из растворенных дверей которых плыл на улицу табачный дым. Дин тихонечко свистнул.

— Готово! — осклабился чиновник-мексиканец. — Молодые люди, с вами всё! Поезжайте дальше! Заезжайте в Мехико! Веселитесь! Не зевайте с деньгами! Не зевайте, когда правите! Меня отыскать просто: я рыжий.

Меня все зовут Рыжий. Если что, спрашивайте Рыжего! Ешьте побольше! Выбросьте из головы все заботы! Все будет хорошо. В Мехико вы найдете, чем развлечься!

— Да! — передернул плечами Дин, и мы, осторожно ступая, пошли через улицу — в Мексику. Машину мы оставили у тротуара и пошли все трое в ряд вдоль Испанской улицы между тусклыми бурыми фонарями. Старики сидели среди ночи на стульях прямо на улице, похожие на восточных божков и оракулов. Никто, казалось, не смотрел на нас, но никто не пропускал ни одного нашего движения. Мы резко свернули налево, прямо в закопченное кафе, и окунулись в заунывные напевы гитар, несшиеся из американского автомата-проигрывателя тридцатых годов. Мексиканские шоферы без пиджаков и мексиканские хипстеры в соломенных шляпах, сидя на табуретах, поглощали tacos и еще что-то в этом роде. Мы взяли три бутылки холодного пива — называлось оно cerbeza, — каждая стоила что-то около тридцати мексиканских центов или десять американских центов. Мы накупили мексиканских сигарет по шести центов за пачку. Мы не могли налюбоваться на наши изумительные мексиканские деньги, которые так чудесно умножились. Мы осматривались по сторонам и улыбались всем. Позади оставалась вся Америка, все, что мы с Дином успели узнать о жизни, все, что мы знали о жизни на дороге. В конце концов дорога все-таки привела нас в волшебную страну, да еще такую, о какой мы и не мечтали.

— Подумать только, ведь эти бездельники не ложатся спать всю ночь напролет, — шептал Дин, — и подумать только, перед нами огромный континент и высоченные горы Сьерра-Мадре, которые мы столько раз видели в кино, и бесконечные джунгли, и пустынное плоскогорье, не меньше нашего по площади, простирающееся до самой Гватемалы или еще черт знает докуда! Ух! Что же нам делать? Что же нам делать? Покатили дальше!..

Мы вышли и вернулись к автомобилю. Последний взгляд на Америку поверх ярко освещенного моста через Рио-Гранде, и мы повернулись к ней спиной и багажником нашей машины и с ревом умчались.

Через мгновение мы уже были в пустыне. Миль пятьдесят по плоской равнине — и ни огонька, ни встречной машины! И тут вдруг забрезжил рассвет над Мексиканским заливом, и со всех сторон выступили призрачные очертания кактусов, стрельчатой юкки и цереусов, похожих на гигантские канделябры.

— Ну и дикое место! — воскликнул я.

У нас с Дином сна не было ни в одном глазу. А до этого, уже в Ларедо, мы совершенно погибали от усталости. Стэн, который и прежде бывал за границей, мирно спал на заднем сиденье. Вся Мексика лежала у наших с Дином ног.

— Слушай, Сол, мы оставляем позади все. Перед нами неизвестность, новый этап жизни. Когда я подумаю о прошедших годах, обо всех неприятностях, обо всех пинках судьбы… А теперь вдруг это! Все как будто складывается так, чтобы мы могли нестись вперед, подставив лицо ветру; ничто тебя не отвлекает, и ты постигаешь мир. Ведь если уж на то пошло, сделать это не удавалось еще никому из американцев. А они тут побывали. Вспомни мексиканскую войну! Ворвались сюда с пушками.

— Кроме того, — сказал я ему, — в прежние времена это была излюбленная дорога американцев, нарушивших закон. Здесь они тайком пересекали границу и бежали в Монтеррей… И если ты всмотришься в эту седую пустыню, может, и тебе явится призрак бывалого каторжанина, который одиноко бредет, уходя в неизвестность, и ты увидишь…

— Ведь это же вселенная, — перебил Дин. — Господи, — вскричал он, ударяя ладонью по рулю, — это действительно вселенная! Ведь мы можем уехать прямо в Южную Америку, если только дорога доходит туда. Только подумать! О, Чтоб его… Черт возьми!

Мы неслись вперед. Небо светлело с поразительной быстротой. Уже можно было различить песок пустыни и редкие хижины в отдалении. Дин замедлил ход, чтобы как следует рассмотреть их.

— Вот уж действительно жалкие лачуги. Такие разве что в Долине смерти встретишь, да и то вряд ли. Эти люди, по-видимому, вне мирской суеты.

Первый город, обозначенный на карте, назывался Сабинас Идальго. Нам ужасно хотелось поскорее до него добраться.

— А дорога ничем не отличается от американской, — кричал Дин, — вот только несуразица — ты заметил, что на верстовых столбах отмечаются километры и показывают они расстояние до Мехико! Выходит, будто у них на всю страну это единственный город. Все дороги к нему ведут.

А до столицы оставалось 767 миль, в километрах это было больше тысячи.

— Черт! Я не могу не ехать! — кричал Дин.

Я закрыл ненадолго глаза в совершенном изнеможении и только слышал, как Дин лупит кулаками по рулю и выкрикивает:

— Черт! Вот здорово! Ну и страна! Вот это да!

Мы пересекли пустыню и около семи утра очутились в Сабинас Идальго. Чтобы как следует рассмотреть этот городок, мы совсем замедлили ход. Вглядывались, — ничто от нас не должно ускользнуть. Главная улица была немощеная, вся в выбоинах. По обеим сторонам тянулись грязные, полуразрушенные жилища. Шли ослики с поклажей. Босые женщины наблюдали за нами из темных провалов дверей. Улица кишела пешеходами: новый день мексиканской земли начинался. Старики с огромными, закрученными кверху усами не отрываясь смотрели на нас. Появление троих обросших бородами, перепачканных американцев вместо обычных элегантных туристов страшно заинтересовало их. Подпрыгивая на ухабах, мы тащились по главной улице со скоростью десяти миль в чае, стараясь ничего не пропустить. Несколько девушек шли прямо перед нами. Когда мы протряслись мимо, одна из них спросила:

— Куда это вы?

Я, пораженный, повернулся к Дину.

— Ты слышал, что она сказала?

Дин просто обалдел. Продолжая медленно ехать вперед, он только приговаривал:

— Да, я слышал, что она сказала. Я прекрасно слышал, черт меня возьми! Вот те раз… вот те на… Не знаю, что же делать? Мне так чудно, так радостно в этом утреннем мире. Наконец-то мы добрались до рая. Там должно быть так же прохладно и чудесно, там не может быть по-другому.

— Ну что ж, давай вернемся за ними, — предложил я.

— Да, — сказал Дин, продолжая ехать вперед со скоростью пять миль в час. Сбитый с толку, он не знал, нужно ли поступать так, как он привык в Америке, или нет.

— Мы встретим еще очень много таких же на дороге…

Тем не менее он описал дугу и поехал навстречу девушкам. Они шли в поле работать, они улыбались нам. Дин уставился на них немигающими глазами.

— Черт! — бормотал он. — Просто невероятно, до чего хорошо! Девушки, девушки! И знаешь, Сол, это просто замечательно, что как раз сейчас, когда я в таком настроении, я могу заглядывать в дома, мимо которых мы проезжаем, и смотреть, смотреть… Дверей-то, по сути, здесь нет: видно, что делается внутри. Я вижу соломенные подстилки и смуглых ребятишек… Кто спит, а кто только начинает потягиваться, в сонном мозгу зарождаются мысли, и сознание возвращается, а матери тем временем готовят им завтрак в чугунных горшках. Я заглядываю за ставни и смотрю на стариков, а их старики так невозмутимы, так величественны, так бесстрастны. Им чужда подозрительность. Они невозмутимы, они смотрят на тебя честными карими глазами и не говорят ничего, только смотрят, и взгляд этот полон человечности, она затаена, но она тут. Вспомни идиотские рассказы о Мексике, об одураченных иностранцах, и прочую дребедень, вспомни глупости, которые рассказывают о мексиканцах… А на самом деле люди здесь честны и добры и никого пальцем не тронут. Поразительно просто!

Дитя проезжих дорог с их нечестивыми делами, он как будто впервые видел мир. Он склонился над рулем, смотрел по сторонам и медленно катил вперед. Выезжая из Сабинас Идальго, мы остановились набрать бензина. Местные фермеры в соломенных шляпах, с закрученными усами, толпились возле допотопных колонок и ворчливо подшучивали друг над другом. Подальше в поле работал старик, хлыстом подгоняя ослика. Поднявшееся солнце ясным светом озаряло чистые, извечные дела людей.

Мы продолжали путь к Монтеррею. Высокие горы со снежными шапками громоздились перед нами, мы летели прямо на них. Горный проход расширился, он вился по ущелью, уходя ввысь, вместе с ним уносились ввысь и мы. Через несколько минут пустыня, поросшая пахучим кустарником, осталась позади. Подул прохладный ветерок, мы поднимались вверх по дороге, отгороженной от пропасти каменной стеной, на скалах известкой было крупно выведено имя президента — Алеман. На этой дороге мы не встретили ни души, она бежала, извиваясь среди облаков, и вывела нас на плато на вершине. Разместившийся на этом плато большой промышленный город Монтеррей слал клубы дыма в синее небо, которое затягивали облака, поднявшиеся с залива и разрисовавшие купол дня стадами барашков. Въезд в Монтеррей меж бесконечных высоких заводских стен был бы совсем похож на въезд в Детройт, если бы не ослики, греющиеся тут же на траве; если бы не тесно понастроенные городские дома, у дверей которых околачивались пронырливые хипстеры, а из окон высовывались проститутки; если бы не диковинные, неизвестно чем торгующие магазинчики; если бы не похожая на гонконгскую толпа, заполнявшая узкие тротуарчики.

— Уа-ууу! — вопил Дин. — И к тому же еще такое солнце! Да ты понял ли мексиканское солнце, Сол? Оно опьяняет. У-уффф! Я хочу ехать дальше и дальше. Это не я веду машину, а дорога ведет меня.

Мы заикнулись было, что хорошо бы остановиться и посмотреть, чем нас может порадовать Монтеррей, но оказалось, что Дину обязательно нужно срочно ехать в Мехико, кроме того, он считал, что дорога будет все интереснее и интереснее, особенно впереди, всегда впереди. Он вел машину как одержимый, ни минуты не отдыхая. Мы со Стэном совершенно раскисли и уступили ему, нам необходимо было вздремнуть. Выехали из Монтеррея, я огляделся и увидел за Старым Монтерреем две остроконечные вершины, громадные, таинственные, одинаковые, как близнецы. Туда-то и уходили преступники.

Впереди был Монтеморелос. Снова спуск. Становилось невероятно жарко, пропадало чувство реальности. Дину во что бы то ни стало понадобилось разбудить меня и показать все это.

— Смотри, Сол, это пропустить невозможно!

Я смотрел. Мы проезжали мимо болот. Время от времени нам встречались странного вида мексиканцы, они шли по обочине дороги, ободранные, в лохмотьях, к веревочным поясам у них были подвешены тяжелые большие ножи. Они останавливались и провожали нас бесстрастным взором. Иногда сквозь перепутанные ветви кустов нам удавалось увидеть крытые соломой хижины с бамбуковыми, как в Африке, стенами — самые настоящие шалаши. Загадочные, как луна, девушки выглядывали из таинственных, обвитых зеленью входов.

— Слушай, — кричал Дин, — мне бы хотелось остановиться здесь и побаловаться немного с этими крошками, только, видишь, обязательно какой-нибудь старик или старуха крутятся поблизости, по большей части на заднем плане, иногда даже ярдах в ста, собирают ветки или навоз или присматривают за скотиной. Девушки никогда не бывают одни. Никто никогда не бывает один в этой стране. Пока вы спали, я постигал и эту дорогу, и эту страну. Если бы только я мог рассказать тебе все, что я передумал!

Он был словно не в себе. Глаза воспаленные и сумасшедшие и в то же время покорные и нежные. Он встретил людей, себе подобных! Мы неслись по бескрайней болотистой местности со скоростью сорок пять миль в час.

— Сол, я думаю, местность теперь долго не изменится. Если ты поведешь машину, я посплю.

Я сел за руль и повел машину. Теперь настал мой час грезить. Мы мчались через Линарес, через плоскую и жаркую болотистую равнину, через дымящуюся Рио-Сото-ла-Марина где-то около Идальго и дальше, дальше. Бесконечная долина, зеленые джунгли, перерезанные полосами покрытых молодыми всходами полей. На узеньком ветхом мосту стояли люди, они смотрели на нас. Река несла свои горячие струи. Потом мы стали подыматься выше и выше, пока наконец на нас снова не начала надвигаться пустыня. Впереди был город Грегориа. Стэн и Дин спали, я сидел за рулем один пред лицом вечности, и дорога убегала от меня вдаль, прямая, как стрела. Как это было непохоже на поездки по Каролине, или Техасу, или Аризоне, или Иллинойсу! Мне казалось, что мы несемся по дорогам вселенной туда, где мы сможем наконец познать самих себя, туда, где обитают индейские феллахи — едва ли не главное среди первобытных страждущих племен человечества, словно поясом охвативших экватор от Малайи (длинного ногтя на пальце Китая) к огромной Индии, и дальше к Аравии, к Марокко, и снова к пустыням и джунглям Мексики, и затем по волнам к Полинезии, к таинственному, укутанному в желтую мантию Сиаму, и снова кругом и кругом, так что одни и те же надрывающие душу напевы слышатся у полуразвалившихся степ Кадикса в Испании и за двенадцать тысяч, миль оттуда в центре Бенареса, столицы мира. Сомнений быть не могло, эти люди — настоящие индейцы. Они совсем не были похожи на всяких Педро и Панчо — героев глупых сказок цивилизованной Америки: у них были широкие скулы и раскосые глаза, с ними было приятно иметь дело, они не были дурачками, они не были шутами, они были индейцы. Пусть волны морские принадлежат китайцам, земля — владение индейцев. В пустыне, именуемой историей, они что скалы в пустыне земной. И они знали это! Провожая взглядом нас — по всей видимости, самодовольных толстосумов-американцев, собравшихся повеселиться в их стране, — они знали в душе, кто родоначальник и кто потомок извечной жизни на земле. Знали, но ничего не говорили. Потому что, когда мир истории будет разрушен и снова — уже в который раз! — настанут времена, предсказанные в апокалипсисе феллахов, люди теми же глазами будут смотреть на вселенную из пещер Мексики, как и из пещер Бали, где было положено начало всех начал, где был вскормлен Адам и где ему преподали урок познания. Обо всем этом я думал и думал, пока вел машину в горячий, насквозь пропеченный солнцем город Грегориа.

Перевод В. К. Ефановой

Джек Керуак

ДОРОГА В МЕХИКО-СИТИ

Прямо перед нами неясно вырисовывались горы, сплошь зеленые. Одолев этот подъем, мы окажемся на огромном центральном плато, а там уж дорога поведет нас прямо в Мехико. В мгновение ока взлетели мы на высоту 5 тысяч футов над уровнем моря и понеслись по окутанным туманом горным перевалам, откуда открывался вид на дымящиеся желтые ручейки, далеко-далеко внизу под ногами. Это была знаменитая Монтесума. Что-то загадочное появилось в облике встречавшихся на дороге индейцев. Они ведь совсем особенный, ни на кого не похожий народ, эти горные индейцы, внешний мир которых ограничивается панамериканским шоссе: низенькие, приземистые, темные, со скверными зубами… Многие несли на спине невероятных размеров поклажу. На крутых склонах бездонных горных ущелий, заросших буйной тропической растительностью, мы видели возделанные клочки земли. По склонам карабкались вверх и спускались вниз индейцы — они работали на своих крошечных полях. Дин вед машину со скоростью не выше пяти миль в час: ему хотелось разглядеть все.

Ой-ой-ой! Вот уж чего никак не ожидал увидеть!..

На вершине самой высокой горы, не уступавшей Рокки-Маунт, мы увидели заросли бананов. Дин вышел из машины, чтобы показать их нам, и стоял, потирая живот. Мы остановились на горном уступе. Крытая соломой лачужка прилепилась к нему. Она, казалось, повисла над пропастью, которая и была миром. Солнце набросило золотистую дымку на все вокруг и скрыло от нас Монтесуму.

Во дворе перед лачугой стояла крошечная трехлетняя индианочка и, засунув палец в рот, наблюдала за нами большими карими глазами.

— Она, наверно, никогда еще не видела стоящей машины, — прошептал Дип. — Здравствуй, девочка! Как поживаешь? Мы тебе нравимся?

Девочка застеснялась, отвернулась и надула губы. Мы заговорили между собой, и она принялась разглядывать нас, положив палец в рот.

— Как жаль, что у меня нет ничего, чтобы подарить ей! Только подумать — родиться на этом уступе и всегда жить здесь. Уступ, и больше ничего — здесь вся их жизнь. Отец ее, наверное, ползает, обвязавшись веревкой, на дне ущелья за ананасами или рубит над этой бездной ветки на топливо, склонившись под углом в восемьдесят градусов. Она никогда не уедет отсюда, никогда не узнает, что есть какой-то другой мир. Здесь ее родина. Воображаю, какой у них должен быть дикий вождь! Наверное, если отойти на несколько миль подальше от дороги, вон за тот утес, можно встретить еще более диких и загадочных людей. Конечно! Ведь панамериканское шоссе принесло все же какую-то цивилизацию этому придорожному народу. Обратите внимание на капли пота у нее на лбу! — указал нам Дин со страдальческой гримасой. — Маслянистые… И они уже никогда не высохнут, потому что здесь жарко круглый год, и она не знает, что можно иметь сухой лоб. С влажным лбом она родилась и с ним умрет…

Капли пота на лобике девочки не стекали вниз, а стояли, словно застывшие, тускло поблескивая, как хорошее оливковое масло.

— Как все это должно действовать на их души! Как они должны отличаться от нас во всем — в своих заботах, взглядах, желаниях…

Дин поехал дальше. На лице у него застыл благоговейный ужас, рот приоткрылся, он ехал со скоростью десять миль в час, пристально вглядываясь в каждого встречного. Мы взбирались все выше и выше.

Чем выше, тем прохладнее становился воздух. Индианки, попадавшиеся нам на дороге, с головой кутались в одеяла. Они отчаянно махали. Мы остановились узнать, в чем дело. Они хотели продать нам горный хрусталь. Огромными карими невинными глазами смотрели они нам в глаза, и так взволнован и чист был их взгляд, что ни одной грешной мысли не шевельнулось у нас по отношению к ним. К тому же они были очень юны — некоторым было лет по одиннадцать, только на вид им можно было дать все тридцать.

— Смотрите на эти глаза! — шептал Дин.

Они напоминали глаза пречистой девы, когда она была ребенком, — нежные и всепрощающие. И смотрели они на нас прямо-прямо, не отрываясь, а мы протирали свои бегающие голубые глаза и снова встречали их взгляд — проникающий в самую душу, печальный и гипнотизирующий.

Но, заговорив, они вдруг становились суетливыми, назойливыми и даже глупыми.

— Они только недавно научились торговать горным хрусталем. Ведь шоссе провели лишь лет десять назад, до тех пор весь народ, наверное, пребывал в молчании.

Девочки с причитаниями обступили машину. Одна из них, дитя особенно эмоциональное, вцепилась в потную руку Дина и лепетала что-то по-индейски.

— Да, да, милая! — говорил Дин нежно, почти грустно.

Он вылез из машины и начал рыться в прикрученном сзади обшарпанном чемодане — все в том же старом, видавшем виды американском чемодане, — и вытащил оттуда наручные часы. Он показал их девочке. От радости она завсхлипывала. Остальные в изумлении столпились вокруг. Тогда Дин стал рассматривать камушки, лежавшие на ладони девочки, ища «самый красивый, самый прозрачный, самый маленький хрусталик, который она сама нашла в горах для меня…».

Он выбрал кристалл величиной не больше ягоды и, держа за ремешок болтающиеся часы, передал ей. Их рты округлились, как рты поющих в хоре детей. Счастливица схватила часы и прижала их к лохмотьям, прикрывающим грудь. Они дотрагивались до Дина и благодарили его. Он стоял среди них, повернув к небу обветренное лицо, как будто ожидая, что ему сейчас откроется путь восхождения на последнюю, самую главную высоту, а им, наверное, казалось, что он пророк, сошедший к ним.

Он опять сел в машину. Девочки страшно огорчились, увидев, что мы уезжаем. И долго, пока мы ехали по прямой дороге, они бежали за нами и махали нам. Потом мы завернули и навсегда потеряли их из виду, а они все продолжали бежать.

— У меня сердце разрывается! — кричал Дин и бил себя кулаком в грудь. — Сколько еще времени будут они доказывать свою признательность и восхищение? Чем же это кончится? Неужели они побежали бы до самого Мехико-сити, если бы мы ехали достаточно медленно?

— Да! — ответил я.

Мы добрались до головокружительных высот Сьерра Мадре Ориенталь. Закутанные в легкую дымку верхушки банановых деревьев золотисто поблескивали. Густой туман жался к каменным стенам ущелья. Монтесума тоненькой золотой ниточкой вилась по зеленому ковру джунглей.

Мимо проносились таинственные городки, расположившиеся на перекрестках дорог здесь, на крыше вселенной, и закутанные в одеяла индейцы смотрели на нас из-под полей шляп и reboros. Дремучая, темная, первобытная жизнь. Ястребиными глазами наблюдали они за Дином, торжественным и не вполне нормальным, крепко сжимавшим беснующийся руль. Все они протягивали к нам руки. Они спустились из далеких селений, чтобы протянуть руку за тем, что, по их мнению, могла дать им цивилизация, и никогда не помышляли, что им могут предложить лишь глубокое уныние и множество жалких разбитых иллюзий. Они не знали, что существует бомба, которая в один миг может уничтожить и превратить в груду развалин все наши мосты и дороги, что настанет день, когда мы будем так же бедны, как они сами, и совершенно так же будем протягивать руки. Наш разбитый «форд», старый «форд» тридцатых годов, времен расцвета Америки, прогромыхал мимо них и скрылся в облаке пыли.

Мы достигли подъема к последнему плато. Солнце стало червонным, воздух был пронзительно синим, а невероятные пространства раскаленных песков пустыни, кое-где прорезанных речками, перемежались вдруг ветхозаветной сенью развесистых деревьев. Дин спал. Машину вел Стэн. Появились пастухи, одетые в длинные развевающиеся одежды, похожие на хламиды древних, женщины, несущие пучки золотистого льна, группы мужчин. Сверкал и переливался песок пустыни. В тени огромных деревьев сидели и беседовали пастухи; резвились на солнце овцы, вздымая пыль…

Конец пути неотвратимо близился. Бескрайние поля простирались теперь по обе стороны. Чудесный ветер насквозь продувал попадавшиеся навстречу купы громадных деревьев и пролетал над крышами старых католических миссий, оранжево-розовых в лучах заходящего солнца. Облака были плотные, громадные и розовые.

— Мехико-сити на закате!

Мы одолели их, эти тысячу девятьсот миль, отделявших освещенные послеобеденным солнцем задворки Дэнвера от сих необозримых ветхозаветных пространств, и теперь приближались к концу своего пути.

Миновав недлинный горный проход, мы внезапно очутились на вершине горы; оттуда как на ладони был виден Мехико-сити, раскинувшийся в кратере вулкана внизу. Были видны дымки, подымавшиеся из труб, и ранние вечерние огоньки. Резко повернув, мы стремглав понеслись вниз мимо бульвара Инсургентов, прямо в сердце города. На просторных, унылого вида площадках ребятишки в пыли играли в футбол. Шоферы такси на ходу спрашивали, не интересуемся ли мы девушками? Нет, в данный момент девушками мы не интересовались. Потянулись бесконечные ряды трущоб. В темнеющих аллеях виднелись одинокие фигуры. Надвигалась ночь. И вдруг мы услышали грохот и гул города, и оказалось, что мы уже несемся мимо набитых народом кафе, театров, ярко горящих фонарей.

Отчаянно вопили мальчишки — продавцы газет. Слонялись босые механики, помахивая гаечными ключами и тряпками. Босые индейцы-шоферы, как одержимые, проскакивали у нас под самым радиатором, объезжали вокруг, отчаянно гудели. Движение было сумасшедшее. Шум стоял невообразимый. Глушителей на своих машинах мексиканцы не признают. Веселые гудки не замолкали ни на секунду.

— Эй-эй! — орал Дин. — Берегись!

Он врезался в гущу машин, готов был гоняться наперегонки с каждым автомобилем и вообще вел себя как индеец-шофер. Потом выбрался на аллею, окружающую бульвар Реформа, и начал носиться по ней, а со всех восьми сходящихся улиц на нас летели машины во всех направлениях: справа, слева, прямо в лоб… И Дин вопил и прыгал на сиденье от восторга.

— Вот это красота! Я о таком движении всю жизнь мечтал… Все несется…

Вихрем промчалась карета «Скорой помощи». Американские кареты «Скорой помощи» с завывающими сиренами лавируют между другими машинами, но феллахские индейцы гонят свои знаменитые великолепные кареты «Скорой помощи» по улицам города со скоростью восемьдесят миль в час, и вам остается только уворачиваться от них, как умеете, а они несутся вперед, не обращая ни на кого внимания и не замедляя хода. Мы видели, как одна из них влетела на расшатанных колесах в гущу автомобилей и грузовиков, разлетающихся перед ней во все стороны, и скрылась из виду. Все шоферы были индейцы. Пешеходы, не исключая старушек, бегом бежали за автобусами, которые никогда не останавливались. Молодые дельцы-мексиканцы на пари догоняли автобусы и ловко заскакивали в них на ходу. Шоферы автобусов в рубахах без воротников, босые, взъерошенные, издевались над всеми. Их едва было видно: они сидели на низких сиденьях, скрытые огромными баранками. Над головами у них блестели иконки. Освещение в автобусах было тусклое, зеленоватое. Лица сидевших на деревянных скамейках казались темными.

В деловой части Мехико-сити по главной улице бродили тысячи хиппи в обвисших соломенных шляпах и длинных пиджаках, надетых прямо на голое тело. Некоторые продавали распятия и сигары, другие молились, стоя на коленях, в древних часовнях, затесавшихся среди балаганов, где выступали мексиканские комедианты.

Попадались улицы, мощенные булыжником, с открытыми выгребными ямами, низенькие двери вели в крошечные бары, прилепившиеся к домикам. Чтобы добыть себе виски, приходилось перепрыгивать через ров, а на дне этого рва лежало древнее озеро.

Выйдя из бара, приходилось прижиматься спиной к стене дома и осторожно, бочком пробираться назад к улице. В кофе добавлялись ром и мускатный орех. Громкие звуки мамбо наступали со всех сторон. Сотни проституток стояли вдоль темных узких улиц, поблескивая на нас из темноты скорбными глазами. Мы бродили по улицам как одержимые, как лунатики. Мы ели замечательные бифштексы по сорок восемь центов штука в кафетерии, выложенном удивительным кафелем, а тут же играли несколько поколений музыкантов и пели странствующие певцы-гитаристы и какие-то старики в углах непрестанно дудели в трубы. По кислому запаху узнавали забегаловки, где за два цента можно получить большой стакан кактусового сока. Ничто не останавливалось. Улицы продолжали жить полной жизнью всю ночь. Спали нищие, завернувшись в сорванные с заборов афиши. Другие нищие целыми семьями сидели всю ночь на тротуарах, наигрывая на флейточках и пересмеиваясь. Торчали босые ноги, горели тусклые свечи, весь Мехико-сити был огромным табором богемы.

На углах старухи отрезали кусочки от вареных коровьих голов, заворачивали в тортиллы, смазанные острым соусом, и на обрывках газеты продавали желающим. Это был великолепный, буйный, детски наивный, не знающий запретов феллахский город-финиш, который мы знали, что найдем в конце своего пути…

А потом у меня сделался сильный жар. Я потерял сознание и начал бредить. Дизентерия. Выныривая изредка из темного водоворота, в котором кружились мои мысли, я понимал, что лежу больной на крыше вселенной, восемь тысяч миль над уровнем моря, и еще я понимал, что в своей бренной атомистической земной оболочке я прожил целую жизнь, и не одну, и что перевидел уже все земные сны.

Перевод В. К. Ефановой

Фланнери О'Коннор

ПРАЗДНИК В ПАРТРИДЖЕ

Кэлхун поставил свою пузатенькую машину, не доезжая дома тетушек, и вылез, опасливо озираясь по сторонам, словно побаивался, что буйное цветение азалий окажется для него губительным. У старых дам вместо скромного газона были густо, тремя террасами, посажены красные и белые азалии; они поднимались от тротуара и подступали к самым стенам их внушительного деревянного дома. Обе тетушки ждали его на веранде, одна сидела, другая стояла.

— А вот и наш малышка! — пропела тетушка Бесси так, чтобы расслышала сестра, которая находилась в двух шагах, но была глуховата. На звук ее голоса оглянулась девушка у соседнего дома, которая, положив ногу на ногу, читала под деревом. Она пристально посмотрела на Кэлхуна, потом очкастое лицо ее снова склонилось над книгой, но Кэлхун заметил на нем усмешку. Хмурясь, он проследовал на веранду, чтобы поскорей покончить с церемонией приветствий. Тетушки, должно быть, расценят его добровольный приезд в Партридж на праздник азалий как знак того, что он исправляется.

Квадратными челюстями старые дамы напоминали Джорджа Вашингтона с его вставными деревянными зубами. Они носили черные костюмы с широкими кружевными жабо, тусклые седые волосы были собраны на затылке. Кэлхун, дав каждой из них себя обнять, устало опустился на качалку и глуповато улыбнулся. Он приехал только потому, что его воображение поразил Синглтон, но тётушке Бесси сказал по телефону, что хочет поглядеть на праздник.

Тетушка Мэтти, та, что была глуховата, прокричала:

— То-то твой прадед бы порадовался, что тебя наш праздник привлекает! Это ведь была его затея.

— Ну а что вы скажете о добавочном развлечении, которое было тут у вас недавно? — завопил он в ответ.

За десять дней до начала праздника человек по фамилии Синглтон предстал перед потешным судом на площади у муниципалитета за то, что не купил значок праздника азалий. Во время суда ему набили на ноги колодки, а по вынесении приговора заточили в «тюрьму» вместе с козлом, осужденным ранее за такой же проступок. «Тюрьмой» служила уличная уборная, позаимствованная для этого случая. Десять дней спустя Синглтон с бесшумным пистолетом проник боковым входом в муниципалитет и застрелил пятерых видных чиновников и по ошибке одного из посетителей. Ни в чем не повинный человек этот получил пулю, предназначавшуюся мэру, который в ту минуту наклонился, чтобы подтянуть язык башмака.

— Досадный случай, — сказала тетушка Мэтти. — Это портит праздничное настроение.

Кэлхун услышал, как девушка захлопнула книгу. Она приблизилась к живой изгороди и, на мгновение повернув к ним маленькое свирепое лицо на вытянутой вперед шее, направилась обратно к дому.

— Непохоже, что портит! — прокричал Кэлхун. — Я видел, когда ехал по городу — полно народу, и флаги все подняты. Мертвых Партридж похоронит, а выгоды своей не упустит.

На середине этой фразы дверь за девушкой с шумом закрылась.

Тетушка Бесси ушла в дом, но вскоре возвратилась с небольшой кожаной шкатулкой.

— Очень ты похож на нашего отца, — сказала она и придвинула свое кресло поближе к внучатому племяннику.

Кэлхун нехотя поднял крышку шкатулки — при этом на колени ему посыпалась ржавая пыль — и вынул миниатюру с изображением прадеда. Ему демонстрировали эту реликвию всякий раз, как он приезжал. Старик — круглолицый, лысый, совершенно заурядного вида — сидел, уперев руки в набалдашник черной трости. Лицо его выражало наивность и решительность. «Отменный торгаш», — подумал Кэлхун и передернулся.

— Интересно, что сказал бы сей почтенный муж о сегодняшнем Партридже? — проговорил он с кривой усмешкой. — Застрелено шесть граждан, а праздник в разгаре.

— Отец был человеком передовым, — заметила тетушка Бесси. — Партридж не знал, пожалуй, столь дальновидного коммерсанта. Он мог оказаться среди тех видных людей, которые были убиты, или обуздал бы маньяка.

«Долго я этого не выдержу», — подумал Кэлхун. В газете были напечатаны фотографии Синглтона и его шести жертв. Привлекало внимание только лицо Синглтона, широкоскулое, но худое и сумрачное. Один глаз казался круглее другого, и в этом более круглом глазу Кэлхун прочел хладнокровие человека, который знает, что ему предстоят страдания, и готов выстрадать право быть самим собой. Сметливость и презрение притаились в другом глазу: но, в общем, это было измученное лицо человека, доведенного до безумия окружающим его безумием. На остальных шести лицах отпечатался тот же штамп, что и на физиономии его прадеда.

— С годами ты станешь еще больше похож на нашего батюшку, — предрекла тетушка Мэтти. — Вот и румянец у тебя такой же, да и выражение лица почти то же.

— Совершенно ничего общего, — сказал он холодно.

— Ну просто кровь с молоком, — захохотала тетушка Бесси. — Уже животик появляется. — И она ткнула его кулаком в живот. — Сколько годочков нашему малышу?

— Двадцать три, — пробурчал он, думая о том, что долго ведь так не может продолжаться, ну, немного помучают, да и отстанут.

— А девушка у тебя есть? — спросила тетушка Мэтти.

— Нет, — ответил он устало. — Надо полагать, — продолжал он о своем, — что Синглтона считают здесь просто сумасшедшим.

— Да, — сказала тетушка Бесси. — Со странностями. Он всегда не хотел жить по правилам. Он не такой, как все мы.

— О, это страшный порок, — заметил Кэлхун.

У самого Кэлхуна глаза, правда, не разные, зато лицо такое же широкое, как у Синглтона, а главное, между ними, несомненно, есть духовное сходство.

— Раз он ненормальный, то не отвечает за свои поступки, — заметила тетушка Бесси.

Глаза у Кэлхуна загорелись. Он подался вперед, пронзая старую даму прищуренным взглядом.

— А кто же тогда истинный виновник?

— У нашего батюшки к тридцати годам на голове был один пушок, как у новорожденного, — сказала она. — А ты бы лучше, пока не поздно, подыскал себе девушку. Ха, ха! Чем ты намерен сейчас заняться?

Он вынул из кармана трубку и кисет. Их ни о чем нельзя спрашивать всерьез. Обе они добропорядочные протестантки, но у них порочное воображение.

— Собираюсь писать, — заявил он и принялся набивать трубку.

— Что ж, — сказала тетушка Бесси, — превосходно. Может, из тебя выйдет вторая Маргарет Митчелл.

— Надеюсь, ты воздашь нам должное! — прокричала тетушка Мэтти. — Не то что другие!

— Уж непременно воздам, — сказал он мрачно. — Я начал всту…

Он замолчал, сунул в рот трубку и откинулся назад. Просто смешно говорить все это им. Вынув трубку, он закончил:

— Ну, не стоит вдаваться в подробности. Вам, женщинам, это неинтересно.

Тетушка Бесси многозначительно склонила голову.

— Кэлхун, — сказала она, — нам не хотелось бы в тебе разочаровываться.

Они так разглядывали его, словно их вдруг осенило: а ведь ручная змейка, с которой они играли, может быть и ядовитая!

— И познайте истину, — произнес он, уничтожая их взглядом, — и истина сделает вас свободными.

По-видимому, то, что он цитирует священное писание, успокоило их.

— До чего же он мил с этой трубочкой в зубах, — заметила тетушка Мэтти.

— Ты бы, дорогой, все-таки лучше подыскал бы себе девушку, — сказала тетушка Бесси.

Через несколько минут он сбежал от них, отнес наверх свой чемодан и снова спустился, готовый отправиться в город, чтобы взяться за работу: он намеревался расспросить местных жителей о Синглтоне. Он надеялся написать такое, что оправдает безумца. И надеялся, написав это, смягчить собственную вину, ибо раздвоенность преследовала его, как тень, казавшаяся еще темнее рядом с цельностью Синглтона.

Ведь ежегодно три летних месяца он жил у своих родителей, вместе с ними торгуя кондиционерами, лодками, холодильниками для того, чтобы получить возможность остальные девять существовать естественно, взращивая свое истинное «я» бунтаря, художника, мистика. На это время он поселялся на другом конце города в неотапливаемом доме без лифта вместе с двумя парнями, которые тоже ничего не делали. Но чувство вины за летние месяцы преследовало его всю зиму: в сущности, он мог бы прожить и без того коммерческого разгула, которому предавался летом.

Когда он заявил родителям, что презирает их идеалы, они понимающе переглянулись, — судя по тому, что им приходилось читать, это было естественно, — и отец предложил ему небольшую сумму на квартиру. Он отказался, чтобы сохранить независимость, но в глубине души знал: дело не в независимости, просто ему нравится торговать. Перед покупателями на него находило вдохновение; лицо его начинало светиться, пот катился градом, и все сложности мгновенно исчезали. Он был во власти этого влечения, неодолимого, как влечение к спиртному пли к женщине; торговля так чертовски здорово ему удавалась, что фирма даже наградила его грамотой за особые заслуги. Он заключил слово «заслуги» в кавычки и использовал грамоту как мишень для игры в перышки.

Стоило ему увидеть в газете фотографию Синглтона, как этот образ вспыхнул в его воображении мрачной и укоряющей звездой освобождения. Наутро он предупредил тетушек о своем приезде и прибыл в Партридж, проделав сто пятьдесят миль за какие-нибудь четыре часа.

Тетушка Бесси остановила его, когда он выходил из дому:

— Возвращайся к шести, ягненочек, тебя будет ждать приятный сюрприз.

— Рисовый пудинг? — спросил он. Готовили они чудовищно.

— Намного приятнее! — сказала тетушка Бесси, закатывая глаза.

Он поспешно спустился с веранды.

Из соседнего дома снова вышла девушка с книжкой. Наверное, они знакомы. В детстве, когда он приезжал к тетушкам в гости, те неизменно притаскивали к нему поиграть кого-нибудь из соседских недотеп: то жирную идиотку в скаутской форме, то подслеповатого мальчишку, декламировавшего библейские тексты, а как-то привели почти квадратную девицу, которая подбила ему глаз и удалилась. Слава богу, он теперь уже взрослый, и они не посмеют развлекать его. Девушка из соседнего дома не взглянула на него, и он не стал с вей заговаривать.

Выйдя на улицу, он снова поразился буйному цветению азалий. Казалось, волны их разноцветным приливом неслись по газонам, вздымаясь у белых фасадов розово-малиновыми гребешками, гребешками белыми, с каким-то еще таинственным лиловатым оттенком, крутыми желто-красными гребешками. От этого изобилия красок у него перехватило дух. Мох свисал со старых деревьев. Дома, старомодные, построенные еще до гражданской войны, были на редкость живописны. Об этих местах некогда сказал его прадед, и слова эти остались девизом города: «Мы сеем красоту, а пожинаем деньги».

Тетушки жили в пяти кварталах от деловой части города. Кэлхун шел быстрым шагом, и вскоре перед ним открылась торговая площадь, в центре которой было обшарпанное здание муниципалитета. Солнце беспощадно жгло крыши машин, стоящих везде, где только можно. Флаги — государственные, штата и конфедерации — на каждом углу развевались на фонарях. Вокруг мельтешили люди. На тенистой улице, где жили его тетушки и где азалии были особенно хороши, он не встретил почти никого — все были здесь: глазели на жалкие витрины, вяло и почтительно проходили в здание муниципалитета, туда, где пролилась кровь.

Интересно, подумает ли хоть один из них, что он здесь по той же причине, что и все они? Ему не терпелось, подобно Сократу, прямо на улице затеять спор о том, кто истинный виновник шести смертей, но, оглядевшись, ои решил, что вряд ли кого-нибудь тут может заинтересовать подобная тема. Потом он забрел в аптеку. В ней было темно и неприятно пахло ванилью.

Он сел на высокий табурет у стойки и заказал лимонный напиток. У парня, который его обслуживал, были холеные рыжие бачки и на рубахе — значок праздника азалий, тот самый, который отказался купить Синглтон. Кэлхун сразу это приметил.

— Я вижу, вы отдали дань этому богу? — сказал он.

Парень, видимо, не понял, о чем речь.

— Я про значок, — сказал Кэлхун. — Значок.

Парень взглянул на значок, потом снова на Кэлхуна.

Он поставил напиток на стойку, но продолжал смотреть на Кэлхуна, словно бы подметил в посетителе какое-то забавное уродство.

— Ну как вам праздник? — спросил Кэлхун.

— Вообще все это? — переспросил парень.

— Эти славные торжества, хотя бы вот шесть смертей, — продолжал Кэлхун.

— Да, сэр, — согласился парень. — Шесть человек недрогнувшей рукой. И четверых из них я знал лично.

— Ну тогда, значит, вы тоже отчасти знаменитость, — сказал Кэлхун.

И вдруг он явственно ощутил, как притихла улица. Он повернулся к двери и увидел проезжавший мимо катафалк, за которым гуськом медленно шли машины.

— У этого отдельные похороны, — почтительно объяснил парень. — Тех пятерых, в которых тот целил, хоронили вчера. Всех разом. А этот не поспел помереть.

— Их руки обагрены кровью безвинных и виновных, — сказал Кэлхун, сверкая глазами.

— Кого это «их»? — спросил парень. — Все это один человек наделал. Его фамилия Синглтон, он чокнутый.

— Синглтон был лишь орудием, — сказал Кэлхун. — Виноват Партридж. — Он залпом выпил напиток и поставил стакан.

Парень смотрел на него как на сумасшедшего.

— Партридж никого застрелить не может, — проговорил он сердито.

Кэлхун положил на стойку десять центов и вышел. Последняя машина завернула за угол. Толпа как будто поредела. Видно, при появлении катафалка люди разбежались. Какой-то старик высунулся из соседней скобяной лавки и упорно глазел на угол, за которым скрылась процессия. Кэлхуну не терпелось поговорить. Он нерешительно подошел.

— Насколько я понимаю, это были последние похороны, — сказал он.

Старик приложил ладонь к уху.

— Похороны ни в чем не повинного человека! — прокричал Кэлхун и мотнул головой туда, где скрылся катафалк.

Старик оглушительно высморкался. Выражение лица у него было не слишком любезное.

— Единственная пуля, которая угодила куда следует, — сказал он дребезжащим голосом. — Этот Биллер просто пьяница и барахло, он и тогда был пьян.

Кэлхун нахмурился.

— Зато уж остальные пятеро — герои как на подбор, — проговорил он ехидно.

— Да, прекрасные люди, — сказал старик. — Погибли, исполняя свой долг. Мы им и похороны закатили как героям — всем пятерым — общие пышные похороны. Биллеровы-то родственнички побежали в похоронное бюро — мол, и Биллера к ним, да только тут уж мы все вмешались и не дали. Иначе это был бы позор.

«Боже правый!» — подумал Кэлхун.

— Одно доброе дело сделал Синглтон — избавил нас от Биллера, — продолжал старик. — Теперь бы еще кто-нибудь избавил нас от Синглтона. Живет себе, не тужит в Квинси, спит-ест задаром, а мы с вами за это налоги платим. Пристрелить бы его тогда на месте!

Это было так чудовищно, что Кэлхун онемел.

— А если уж решили держать его там, пускай платит за харч и квартиру, — сказал старик.

Кэлхун смерил его презрительным взглядом, повернулся и пошел. Он пересек улицу и направился к скверу перед муниципалитетом; он шел, не разбирая дороги, — лишь бы подальше от этого старого дурака, и чем скорее, тем лучше. Под деревьями стояли скамейки. Кэлхун отыскал свободную скамейку и сел. У входа в муниципалитет какие-то зеваки наслаждались видом «тюрьмы», где Синглтон был заточен вместе с козлом. Кэлхуна пронзило чувство дружеского сострадания. Ему вдруг показалось, будто его самого бросают в уборную: щелкает висячий замок, снаружи беснуется ревущая толпа, и он с ненавистью разглядывает ее сквозь прогнившие доски уборной. Козел издает неприличный звук; вот воплощение общества, к которому он прикован!

— А тут шестерых дядей убили, — послышался какой-то странный голос.

Он вздрогнул.

Маленькая белая девочка, сунув в рот бутылку кока-колы, сидела на песке у его ног и следила за ним с независимым видом. Глаза у нее были такие же зеленые, как бутылка. Она была босая, волосы белесые, прямые. Бутылка с цоканьем выскочила изо рта, и девочка сказала:

— Это сделал гадкий дядя.

Кэлхун как-то сник — так бывает, когда сталкиваешься с детской непосредственностью.

— Нет, — сказал он, — не гадкий.

Девочка сунула язык в бутылку, потом беззвучно вытащила его, продолжая смотреть на Кэлхуна.

— Люди его обидели, — объяснил он. — Они были плохие, злые. Что бы ты сделала с теми, кто тебя обидел?

— Постреляла бы всех.

— Вот и он то же самое сделал, — сумрачно сказал Кэлхун.

Она по-прежнему сидела на песке, не спуская с него глаз. Казалось, сам Партридж смотрит на него ее бездумным взглядом.

— Вы травили его и довели до безумия, — сказал Кэлхун. — Он не хотел покупать значок. Разве это преступление? Он жил здесь как посторонний, и вы не могли этого вынести. Одно из основных прав человека, — продолжал он, глядя в прозрачные глаза девочки, — это право не подражать дуракам. Право быть не как все. Господи, да просто право быть самим собой!

Не спуская с него глаз, она закинула ногу на ногу.

— Он гадкий, гадкий, гадкий! — повторила она.

Кэлхун встал и, глядя прямо перед собой, пошел прочь. Гнев застлал ему глаза туманом. Было трудно различить, что творится вокруг. Две школьницы в ярких юбках и курточках метнулись ему под ноги, визжа:

— Купите билет на конкурс красоты! Вы увидите сегодня вечером, кого Партридж изберет королевой азалий!

Он отпрянул в сторону, но их хихиканье сопровождало его до самого муниципалитета и дальше. Наконец он остановился в нерешительности; перед ним была парикмахерская, видимо пустая и прохладная. Помедлив, он вошел.

Клиентов не было, парикмахер поднял голову из-за газеты. Кэлхун попросил постричь его и блаженно опустился в кресло.

Парикмахер был высокий изможденный парень, глаза у него, казалось, выцвели. Он выглядел человеком, который тоже страдал. Подвязав Кэлхуну простынку, он уставился на круглую голову клиента, словно это была тыква и он прикидывал, как ее лучше разрезать. Потом повернул его к зеркалу; оттуда на Кэлхуна глянуло круглое, совершенно заурядное и наивное лицо. Выражение его мгновенно сделалось жестким.

— И вы тоже, как все, хлебаете эти помои? — спросил Кэлхун воинственно.

— Как вы сказали? — переспросил парикмахер.

— Что, все эти дикарские ритуалы идут парикмахеру на пользу? Ну все, все, что здесь творится? — проговорил Кэлхун нетерпеливо.

— Да прошлый год сюда, на праздник, целая тысяча приехала, — отвечал парикмахер. — Ну а в этом году вроде бы и побольше, как-никак трагедия.

— Трагедия, — повторил Кэлхун, поджав губы.

— Из-за шести убийств, — пояснил парикмахер.

— Это трагедия?! — возмутился Кэлхун. — А что вы думаете о другой трагедии — о человеке, которого здешние дураки травили до тех пор, пока он шестерых не пристрелил?

— А, вы о нем, — протянул парикмахер.

— О Синглтоне, — сказал Кэлхун. — Он был вашим клиентом?

Парикмахер принялся стричь. При упоминании имени Синглтона лицо его выразило какое-то особое презрение.

— Сегодня вечером конкурс красоты, — сказал он. — А завтра концерт джаз-оркестра. В четверг после обеда будет большой парад в честь королевы…

— Вы-то знали Синглтона или нет? — перебил его Кэлхун.

— Еще бы не знать, — откликнулся парикмахер.

Дрожь пробрала Кэлхуна при одной мысли, что, быть может, Синглтон сидел в этом же самом кресле. Он отчаянно силился отыскать в своем отражении скрытое сходство с Сииглтоном. И постепенно, высвеченная накалом чувств, стала проступать в его облике тайна — тайна его миссии.

— Он был клиентом вашей парикмахерской? — снова спросил Кэлхун и замер, ожидая ответа.

— Да он мне через жену родней приходится, — проговорил парикмахер сердито. — Только сюда он ни ногой. Слишком большой был Жмот, чтобы стричься в парикмахерской. Сам себя стриг.

— Непростительное преступление! — заметил язвительно Кэлхун.

— Его троюродный брат женат на моей свояченице, — сказал парикмахер. — Но Синглтон на улице меня никогда не узнавал. Прохожу, бывало, совсем рядом, вот как сейчас вы сидите, а он никакого внимания. В землю глазами уткнется, будто насекомое какое выслеживает.

— Самоуглубленность, — пробормотал Кэлхун. — Конечно, он вас и не видел.

— Какое там не видел! — парикмахер неприязненно скривился. — Какое там не видел! Просто я стригу волосы, а он купопы — вот и все. Я стригу волосы, — повторил он, словно бы само звучание этой фразы ласкало его слух, — а он купоны.

«Типичная психология неимущего», — подумал Кэлхун.

— А что, Синглтоны были когда-то богаты? — спросил он.

— Да ведь он только наполовину Синглтон, — ответил парикмахер. — А теперь Синглтоны утверждают, будто в нем вообще ни капли Синглтоновой крови нету. Просто одна из девиц Синглтон отправилась как-то на девятимесячные каникулы, а вернувшись, привезла его с собой. Потом все Синглтоны вымерли, а деньги оставили ему. Откуда другая половина крови, кто его знает. Только, сдается мне, заграничная она.

Особенно оскорбительна была интонация.

— Кажется, я начинаю кое-что понимать, — проговорил Кэлхун.

— Теперь-то он не стрижет купоны, — сказал парикмахер.

— Да, — голос Кэлхуна зазвенел. — Теперь он страдает. Он козел отпущения. На него взвалили грехи города. Принесли его в жертву за чужую вину.

Парикмахер застыл, разинув рот. Потом сказал уже более уважительно:

— Святой отец, вы его не за того принимаете. В церковь он отродясь не ходил.

Кэлхун вспыхнул:

— Я сам не хожу в церковь! — пробормотал он.

Парикмахер замер. Он стоял, будто не зная, что делать с ножницами.

— Это был индивидуалист, — продолжал Кэлхун. — Человек, который не хотел, чтобы его подогнали под мерку тех, кто его не стоит. Нонконформист. Это был человек глубокий, но он жил среди чучел, которые в конце концов свели его с ума. Однако его безумие они обратили против себя же самих. Заметьте, они ведь не судили его. Они мгновенно переправили его в Квинси. Почему? Да потому, что суд бы выявил его полную невиновность и подлинную вину города.

Лицо парикмахера просветлело.

— Так вы юрист, да? — спросил он.

— Нет, — угрюмо ответил Кэлхун. — Я писатель!

— О! Я так и знал — уж непременно что-нибудь в этом роде! — пробормотал парикмахер. И, помолчав, добавил: — А что вы написали?

— Он не был женат? — сурово продолжал Кэлхун. — Так и жил один в Синглтоновом имении?

— Да там мало что осталось. Он ни гроша не вложил, чтобы содержать имение в порядке. А насчет жены, так за него ни одна женщина не пошла бы. Тут уж ему всегда приходилось платить. — Парикмахер похабно прищелкнул языком.

— Ну да, вы ведь своими глазами видели! — Кэлхун едва сдерживал отвращение к этому ханже.

— Не-е, просто об этом все звали, — сказал парикмахер. — Я стригу волосы, — продолжал он, — но не люблю жить по-свински. У меня и канализация, и холодильник в доме есть — кубики льда так жене в руки и скачут.

— А вот он не был материалистом, — огрызнулся Кэлхун. — Существуют на свете такие вещи, которые значили для него больше, чем канализация. Например, независимость.

— Ха! Хорош независимый! — фыркнул парикмахер. — Однажды в него чуть не ударила молния. Так, говорят, надо было видеть, как он драпал. Взвился, ровно у него в подштанниках кишели пчелы. Ну и смеху было!

Н парикмахер, хлопнув себя по колену, залился смехом гиены.

— Омерзительно, — пробормотал Кэлхун.

— А еще было, — продолжал парикмахер, — кто-то подбросил дохлую кошку к нему в колодец. Тут всегда что-нибудь да учинят — просто посмотреть: а вдруг удастся заставить его малость раскошелиться. А еще…

Кэлхун стал рваться из простынки, словно из сети. Высвободившись, он сунул руку в карман, вытащил доллар и швырнул его испуганному парикмахеру. Потом бросился вон, громко хлопнув дверью в знак осуждения этому дому.

Обратный путь к тетушкам его не успокоил. Солнце уже было низко, и азалии стали темнее, а деревья шелестели, склоняясь над старыми домами. Здесь никому нет дела до Синглтона, а тот валяется на больничной койке s грязной палате Квинси. Кэлхун ощутил всю меру невиновности этого человека. Чтобы воздать должное его страданиям, мало написать статью. Он, Кэлхун, должен написать роман, должен раскрыть механику этой вопиющей несправедливости. Занятый своими мыслями, Кэлхун прошел лишних четыре дома и тут только повернул назад.

Тетушка Бесси встретила его на крыльце и потащила в холл.

— Я ведь говорила, что у нас для тебя будет приятный сюрприз, — сказала она, подталкивая его к дверям гостиной.

На диване сидела долговязая девушка в желтовато-зеленом платье.

— Ты помнишь Мэри Элизабет? — спросила тетушка Мэтти. — Помнишь ту маленькую девочку, которую ты водил однажды в кино — в один из твоих приездов?

Как он ни был зол, а все-таки узнал ту самую девицу, которая читала под деревом.

— Мэри Элизабет приехала домой на весенние каникулы, — сказала тетушка Мэтти. — Мэри Элизабет — настоящий ученый, ведь правда, Мэри Элизабет?

Мэри Элизабет нахмурилась, давая понять, что ей совершенно безразлично, считают ее ученым или нет. Взгляд ее ясно говорил, что ей все происходящее так же не по душе, как и ему.

Тетушка Мэтти, ухватившись за набалдашник палки, стала подниматься со стула.

— Мы собираемся ужинать пораньше, — сказала тетушка Бесси, — потому что Мэри Элизабет возьмет тебя на конкурс красоты, а он начинается в семь.

— Замечательно, — проговорил Кэлхун с иронией, которую они не поймут, но Мэри Элизабет, он надеялся, оценит.

За столом он не обращал на девушку ни малейшего внимания. Его пикировка с тетками отличалась намеренным цинизмом, но у старых дам не хватало соображения понять намеки, и все, что бы он ни сказал, они встречали дурацким хохотом. Дважды они назвали его ягненочком, и девица усмехнулась. В остальном по ее поведению нельзя было предположить, что ей все это приятно. Ее круглое очкастое лицо выглядело еще детским. «Инфантильна», — подумал Кэлхун.

Ужин кончился, и они уже шли на конкурс красоты, но все еще не сказали друг другу ни слова. Девушка была на несколько дюймов выше, чем он; она шагала немного впереди и, казалось, была не прочь потерять его по дороге; но, миновав два квартала, она вдруг круто остановилась и принялась рыться в большой плетеной сумке. Вынула карандаш и, взяв его в зубы, продолжала рыться. Минуту спустя со дна сумки были извлечены два билета и блокнот для стенографических записей. Вытащив все это, она закрыла сумку и двинулась дальше.

— Вы собираетесь записывать? — спросил Кэлхун подчеркнуто ироническим тоном.

Девушка огляделась по сторонам, будто силясь установить, откуда этот голос.

— Да, — ответила она, — я собираюсь записывать.

— Вам нравятся подобные развлечения? — продолжал он все так же иронически. — Они вам по душе?

— Меня от них тошнит, — сказала она. — Я намерена со всем этим разделаться одним росчерком пера.

Кэлхун тупо уставился на нее.

— Не хотелось бы портить вам удовольствие, — продолжала она, — но здесь все фальшиво, все прогнило до самого основания. — От возмущения она говорила с присвистом. — Они проституируют азалии.

Кэлхун был ошеломлен. Однако овладел собой.

— Не надо обладать гигантским умом, чтобы сделать подобный вывод, — проговорил он высокомерно. — А вот как преодолеть это духовно — здесь нужна проницательность.

— Вы хотите сказать — в какой форме это выразить?

— В общем, это одно и то же.

Следующие два квартала они прошли молча, но вид у обоих был растерянный. Когда показался муниципалитет, они перешли улицу, а Мэри Элизабет выпула из сумки билеты и сунула их мальчишке, стоявшему у входа на территорию, отгороженную от остальной площади канатом. Там, за канатом, на траве уже собирались люди.

— Здесь нам и торчать, пока вы будете записывать? — спросил Кэлхун.

Девушка остановилась и повернулась к нему.

— Послушайте, Ягненочек, — сказала она, — вы можете делать все, что вам вздумается. Я пойду наверх, в кабинет моего отца, где можно работать. А вы, если угодно, можете остаться здесь и участвовать в избрании королевы азалий.

— Я пойду с вами, — сказал он, сдерживаясь. — Мне бы хотелось посмотреть на великую писательницу за работой.

— Ну, как знаете, — пожала она плечами.

Кэлхун поднялся следом за девушкой по боковой лестнице. От злости он даже не сообразил, что входит в ту самую дверь, с порога которой стрелял Синглтон. Они миновали пустой зал, похожий на сарай, и, поднявшись на следующий этаж по заплеванной табаком лестнице, попали в другой такой же. Мэри Элизабет извлекла из плетеной сумки ключ и открыла дверь отцовского кабинета. Они вошли в обшарпанную комнату, по стенам которой стояли полки со сводами законов. Девушка подтащила к окну два стула с прямыми спинками — как будто ему не под силу было это сделать, села и уставилась в окно, словно происходившее внизу сразу захватило ее.

Кэлхун сел рядом п, чтобы позлить девушку, принялся внимательно ее разглядывать. Минут пять, не меньше, пока она сидела, облокотясь о подоконник, он неотрывно глядел на нее. Он рассматривал ее так долго, что даже испугался — как бы ее лицо не отпечаталось на сетчатке его глаз. Наконец Кэлхун не выдержал.

— Какого вы мнения о Синглтоне? — спросил он резко.

Мэри Элизабет повернула голову и как будто посмотрела сквозь него.

— Тип Христа, — сказала она.

Кэлхун был ошеломлен.

— То есть я имею в виду миф, — добавила она, хмурясь. — Я не христианка.

Мэри Элизабет снова принялась сосредоточенно наблюдать за происходившим на площади. Внизу протрубил горн.

— Сейчас появятся шестнадцать девушек в купальных костюмах, — сказала она нараспев. — Вам, конечно, это будет интересно?

— Послушайте, — рассвирепел Кэлхун, — зарубите себе на носу — я не интересуюсь ни этим дурацким праздником, ни этой дурацкой королевой азалий. Я здесь только потому, что сочувствую Синглтону. Я собираюсь о нем писать. Возможно, роман.

— Я намерена написать документальное исследование, — сказала Мэра Элизабет топом, из которого явствовало, что изящная словесность ниже ее достоинства.

Они посмотрели друг на друга с откровенной и пронзительной неприязнью. Кэлхун чувствовал, что на самом деле она пустышка.

— Поскольку жанры у нас разные, — заметил он, насмешливо улыбаясь, — мы сможем сравнить наши наблюдения.

— Все очень просто, — сказала девушка. — Он козел отпущения. В то время как Партридж бросается выбирать королеву азалий, Синглтон страдает в Квинси. Он искупает…

— Я не имею в виду абстрактные наблюдения, — перебил ее Кэлхун. — Я имею в виду наблюдения конкретные. Вы когда-нибудь его видели? Как он выглядит? Романист не ограничивается абстракциями, в особенности когда они очевидны… Он…

— Сколько романов вы написали? — спросила Мэри Элизабет.

— Это будет первый, — холодно ответил Кэлхун. — Так вы его когда-нибудь видели?

— Нет, — сказала она, — мне это ни к чему. Совершенно неважно, как он выглядит: карие у него глаза или голубые — это для мыслителя не имеет значения.

— Может быть, вы боитесь его увидеть? Романист никогда не боится увидеть реальный объект.

— Я не побоюсь увидеть его, — сказала девушка сердито, — если только будет необходимость. Карие у него глаза или голубые, — мне все равно.

— Дело не в том, карие у него глаза или голубые. Здесь дело серьезнее. Ваши теории могли бы обогатиться от встречи с ним. Я говорю не о цвете его глаз. Я говорю об экзистенциальном столкновении с его личностью. Тайна личности, — продолжал он, — именно она интересует художника. Жизнь не терпит абстракций.

— Так почему бы вам не поехать и не посмотреть на него? — сказала она. — Что вы меня-то спрашиваете, как он выглядит? Поезжайте да посмотрите сами.

Его как оглушило.

— Поехать посмотреть самому? — переспросил он. — Куда поехать?

— В Квинси, — сказала девушка. — А куда же еще?

— Мне не разрешат увидеться с ним!

Предложение показалось ему чудовищным; в тот момент он не мог понять почему, но оно потрясло его своей немыслимостью.

— Разрешат, если скажете, что вы его родственник. Это всего в двадцати милях отсюда. Что вам мешает?

У него едва не сорвалось с языка: «Я ему не родственник», но он сдержался, поняв, что чуть не предал Синглтона, и покраснел. Между ними было духовное родство.

— Поезжайте поглядите, карие у него глаза или голубые, вот вам и будет ваше это самое экзис…

— Я понял так, — сказал он, — что, если я поеду, вы тоже присоединитесь? Раз уж вам не страшно.

Девушка побледнела.

— Вы не поедете, — сказала она. — Вы не годитесь для этого самого экзис…

— Поеду, — сказал он и подумал: вот как можно заставить ее заткнуться. — А если вы не прочь поехать со мной, приходите в дом моих теток к девяти утра. Впрочем, сомневаюсь, — добавил он, — что я вас там увижу.

Она вытянула вперед свою длинную шею и внимательно посмотрела на него.

— А вот и увидите, — сказала она, — увидите.

Она снова отвернулась к окну, а Кэлхун смотрел куда-то в пустоту. Казалось, каждый решал какие-то грандиозные личные проблемы. С площади то и дело долетали хриплые крики. Музыка, аплодисменты слышались поминутно, но на это, как и друг на друга, они уже не обращали ни малейшего внимания. Наконец девушка оторвалась от окна и сказала:

— Если вы составили себе общее представление, мы можем уйти. Я лучше пойду домой почитаю.

— Общее представление у меня было еще до того, как я пришел сюда, — ответил ей Кэлхун.

Он проводил ее до дому, и, когда остался один, настроение его мгновенно поднялось и тут же снова упало. Он знал, что ему самому никогда не пришло бы в голову повидать Синглтона. Испытание будет мучительным, но в этом, быть может, и спасение. Увидев своими глазами Синглтона в беде, он будет так страдать, что раз и навсегда преодолеет свои коммерческие инстинкты. Единственное, что ему действительно здорово удавалось, — это продавать; однако он верил, что в каждом человеке заложен художник — достаточно пострадать, думал он, и ты добьешься успеха. Что касается девицы, то тут он сомневался, — поможет ей хоть каплю, если она увидит Синглтона. Был в ней эдакий отталкивающий фанатизм, столь свойственный смышленым детям — все от ума, и никаких эмоций.

Он провел беспокойную ночь — сны были отрывочные, и все про Синглтона. Приснилось ему вдруг, будто он едет в Квинси продавать Синглтону холодильник. Когда он проснулся утром, медленно и равнодушно сеял дождь. Кэлхун повернул голову к серому окну. Он не помнил, о чем именно был сон, но осталось ощущение, что сон был неприятный. Всплыло в памяти стертое лицо девицы. Он думал о Квинси, и ему представлялись ряды низких красных строений и торчащие из зарешеченных окон всклокоченные головы. Попробовал было сосредоточиться на Синглтоне, но мысли пугливо разбегались. В Квинси ехать не хотелось. Ах да: он собирался написать роман. Но за ночь желание написать роман ушло, как воздух из проткнутой шины.

Пока он лежал в постели, дождик превратился в ливень. Может статься, Мэри Элизабет не придет из-за дождя или, во всяком случае, под этим предлогом. Он решил подождать ровно до девяти и, если она к тому времени не появится, ехать. В Квинси он не поедет, он вернется домой. Лучше уж повидать Синглтона позже, когда, возможно, скажутся результаты лечения. Встав с постели, он написал девушке записку, которую собирался передать через тетушек; в записке говорилось, что, видимо, она, поразмыслив, раздумала ехать, так как поняла, что это испытание не для нее. Записка была чрезвычайно лаконичная и заканчивалась: «Искренне Ваш…»

Она явилась без пяти девять и стояла посреди передней цилиндрическим пластиковым небесно-голубым свертком, с которого капало. Из свертка выглядывало только ее лицо, большой рот кривился в беспомощной улыбке. В руках у нее был мокрый бумажный пакет. Самоуверенности в ней за ночь явно поубавилось.

Кэлхун через силу заставлял себя быть вежливым. Тетушки, которые думали, что это будет романтическая прогулка под дождем за город, поцеловали его, вышли провожать и стояли на веранде, дурацки помахивая платками, пока он и Мэри Элизабет не уселись в машину и не уехали.

Девушка едва поместилась в машине. Она все ерзала, вертелась внутри своего плаща.

— Дождик прибил азалии, — заметила она равнодушно.

Кэлхун бесцеремонно молчал. Он хотел вычеркнуть ее из своего сознания, чтобы Синглтон мог снова воцариться там. Образ Синглтона никак не возвращался. Серый дождь полосовал землю. Когда добрались до шоссе, вдали за полями едва наметилась размытая линия лесов. Девушка сидела, подавшись вперед, глядя на стекло, по которому струился дождь.

— Если навстречу выскочит грузовик, нам конец, — сказала она, смущенно усмехнувшись.

Кэлхун остановил машину.

— С радостью отвезу вас назад и поеду один, — заявил он.

— Я должна ехать, — сказала она хрипло, уставившись на него. — Должна его увидеть. — За стеклами очков глаза ее казались большими и подозрительно влажными. — Я должна пройти через это, — закончила она.

Он рывком тронул машину с места.

— Надо доказать себе, что можешь стоять и смотреть, как распинают человека, — продолжала она. — Надо пройти через это вместе с ним. Я думала об этом всю ночь.

— Возможно, вы обретете более реальный взгляд на жизнь, — пробормотал Кэлхун.

— Но что я чувствую, вам этого не понять. — Она отвернулась к окну.

— Кэлхун пробивал думать только о Синглтоне. Он мысленно составлял его лицо, собирая отдельные черты, и всякий раз, как это ему почти удавалось, все вдруг рушилось, и он оставался ни с чем. Машину он вел молча, на отчаянной скорости, будто надеялся попасть колесом в выбоину, чтобы посмотреть, как девушка прошибет головой стекло. Время от времени она тихонько сморкалась. Они проехали миль пятнадцать, и дождь поутих, а потом совсем перестал. Деревья по обеим сторонам шоссе почернели, а ноля стали насыщенно-зелеными. Кэлхун подумал — территорию больницы он узнает сразу, едва она покажется.

— Христу пришлось терпеть это всего три часа, — сказала вдруг девушка звенящим голосом, — а он останется здесь до конца жизни.

Кэлхун посмотрел на нее сердито. По ее щеке пролегла мокрая полоска. Он возмущенно отвернулся.

— Если вам это не под силу, — сказал он, — еще раз предлагаю: я отвезу вас домой и вернусь сюда один.

— Один вы не вернетесь, — сказала она, — и мы уже почти на месте. — Она высморкалась. — Пусть он знает, что кто-то на его стороне. Я хочу сказать ему об этом, чего бы мне это ни стоило.

Сквозь гнев он осознал страшную вещь: ведь ему придется что-то сказать Синглтону. Что сможет он сказать в присутствии этой девицы? Она разрушила то, что сближало их.

— Надеюсь, вы понимаете, мы едем, чтобы послушать, — взорвался он. — Я проделал весь этот путь не для того, чтобы глядеть, как вы поражаете Синглтона своей мудростью. Я приехал, чтобы выслушать его.

— Нам надо было взять магнитофон, — воскликнула она, — тогда его слова остались бы у нас на всю жизнь!

— Вы ровно ничего не смыслите, — заявил Кэлхун, — если полагаете, что к такому человеку можно приступиться с магнитофоном.

— Стойте! — взвизгнула, она, наклоняясь к ветровому стеклу. — Вон там!

Кэлхун, нажав ногой тормоз, испуганно поглядел вперед.

Едва приметное пятно низких зданий густой засыпью бородавок показалось на холме справа.

Кэлхун растерянно сидел за рулем, а машина, словно по своей воле, повернула и направилась к воротам. Буквы «Государственная больница Квинси» были выбиты на бетонной арке, под которой она прокатилась тоже как бы сама собой.

— «Оставь надежду всяк сюда входящий», — пробормотала девушка.

Им пришлось затормозить примерно через сто ярдов от въезда, чтобы пропустить толстую няньку в белом чепце которая переводила через дорогу вереницу больных, похожих на престарелых висельников. Какая-то женщина с торчащими зубами, в яркам волосатом платье и черной вязаной шапочке грозила кулаком, а некто лысый энергично махал руками. Иные злобно поглядывали на машину, продолжая ковылять друг за другом по газону к другому зданию.

Потом машина покатила дальше.

— Остановите перед главным корпусом, — распорядилась Мэри Элизабет.

— Нам не разрешат повидать его, — пробормотал Кэлхун.

— Конечно, если этим будете заниматься вы, — сказала она. — Остановите машину и выпустите меня. Я все устрою.

Щека ее высохла, голос был деловит. Он остановил машину, Мэри Элизабет вышла. Он наблюдал, как она входят в здание, и с мрачным удовлетворением думал, что скоро из нее вырастет настоящее чудище: ложный интеллект, ложные эмоции, максимальная работоспособность — все говорило о том, что из нее выйдет солидный и дотошный доктор философии. Еще одна вереница больных потянулась через дорогу, кто-то ткнул пальцем в его машину. Кэлхун, не глядя, чувствовал, что за ним наблюдают.

— А ну давай назад, — послышался голос няньки.

Он поднял глаза и вскрикнул. Чье-то кроткое лицо, обвязанное зеленым полотенцем, улыбалось в окне машины беззубой, во страдальчески нежной улыбкой.

— Пойдем, пойдем, голубчик, — сказала нянька, и лицо исчезло.

Кэлхун торопливо поднял стекло, и сердце у него защемило. Перед ним встало страдальческое лицо человека в колодках, чуть разные глаза, большой рот, открытый в тщетном, сдавленном крике. Оно пригрезилось ему всего лишь на миг, но когда исчезло, то пришла уверенность, что встреча с Синглтоном заставит его самого перемениться, что после этой поездки наступит какой-то странный покой, о котором он, Кэлхун, прежде и не помышлял. Минут десять он просидел с закрытыми глазами. Он знал — откровение близко — и напрягал все силы, чтобы быть к нему готовым.

Дверца вдруг распахнулась, и девушка, согнувшись, села с ним рядом. Она была бледна, с трудом переводила дыхание. В руках она держала два пропуска и показала ему вписанные туда имена: Кэлхун Синглтон — на одном и Мэри Элизабет Синглтон — на другом. Они посмотрели на пропуска, потом друг на друга. Оба, кажется, ощутили, что их общее родство с Синглтоном неизбежно предполагало и родство друг с другом. Кэлхун великодушно протянул руку. Она пожала ее.

— Он в пятом корпусе слева, — сказала она.

Они подъехали к пятому корпусу и поставили машину. Здание было такое же, как и другие, — низкое, из красного кирпича, с зарешеченными окнами — только фасад забрызган чем-то черным. Из одного окна свешивались две руки. Мэри Элизабет открыла бумажный мешок и стала вынимать из него подарки. Она привезла Синглтону коробку конфет, блок сигарет и три книги: «Так говорил Заратустра» из серии «Современная библиотека», «Восстание масс» в дешевом издании и тоненький нарядный томик стихов Хаусмана. Сигареты вместе с конфетами были переданы Кэлхуну, а сама она взяла книги. Выйдя из машины, она двинулась вперед, но на полпути к двери остановилась и, прикрыв рот рукой, пробормотала:

— Не могу!

— Ну, ну, — сказал Кэлхун мягко, слегка подтолкнул ее, и она двинулась дальше.

Они вошли в застланный линолеумом, замызганный холл; какой-то странный запах, подобно невидимому надзирателю, встретил их уже на пороге. За конторкой, напротив двери, сидела щуплая испуганная нянька; глаза у нее так и бегали, будто она ждала, что ее вот-вот стукнут в спину. Мэри Элизабет вручила ей оба зеленых пропуска. Та посмотрела и тяжело вздохнула.

— Вот туда, там подождите. — В ее усталом голосе звучало что-то обидное. — Его надо подготовить. Дают тоже эти пропуска! Откуда им знать, что здесь у нас творится?! Да и врачам наплевать. А по мне, с теми, кто не слушается, и свидание давать не надо.

— Мы его родственники, — сказал Кэлхун. — Мы имеем полное право с ним видеться.

Нянька беззвучно захохотала и вышла, что-то порча себе под нос.

Кэлхун снова подтолкнул девушку, они вошли в приемную и сели рядом на огромный черный кожаный диван, Против которого, на расстоянии пяти футов, стоял точно такой же. Больше в комнате ничего не было, только в углу примостился шаткий стол, и на нем — белая пустая ваза. Зарешеченное окно отбрасывало к их ногам квадраты тусклого света. Казалось, вокруг царит напряженное безмолвие, хотя в доме было совсем не тихо. Где-то вдали не смолкали стенания — звук был слабый, унылый, как уханье совы; с другого конца здания слышались взрывы смеха. А рядом за стеной, с регулярностью механизма, тишину неотступно и монотонно нарушали проклятия. Каждый звук, казалось, существовал сам по себе.

Молодые люди сидели рядом, словно в ожидании чего-то очень для обоих важного — женитьбы или надвигающейся смерти. Казалось, они уже соединены — так предрешено заранее. В один и тот же миг они сделали непроизвольное движение, будто собирались бежать, но было слишком поздно. Тяжелые шаги послышались где-то у самой двери, и механически повторявшиеся проклятия обрушились на них.

Синглтон повис на двух здоровенных санитарах, как паук. Ноги он поднял высоко над полом, заставив санитаров себя нести. От него-то и исходили проклятия. Он был в больничном халате, завязанном сзади, на ногах — черные ботинки с вынутыми шнурками. Черная шляпа — не такая, как носят в деревне, а черный котелок — придавала ему вид гангстера из кинофильма. Санитары подошли к незанятому дивану сзади и через спинку бросили на него Синглтона; потом, не выпуская его из рук, одновременно с разных сторон обошли диван и, расплывшись в улыбке, сели по бокам Синглтона. Их можно было принять за близнецов: хоть один был блондин, а другой лысый, выглядели они совершенно одинаково — воплощением добродушной глупости.

Между тем Синглтон, буравя Кэлхуна зелеными, слегка разными глазами, завопил:

— Чо те надо? Выкладывай! Мне время дорого.

Глаза были почти те же, как на фотографии в газете, только в их пронзительном мерцании было что-то злобное.

Кэлхун сидел как загипнотизированный.

Минуту спустя Мэри Элизабет проговорила медленно, хриплым, чуть слышным голосом:

— Мы пришли сказать, что понимаем вас.

Синглтон перевел пристальный взгляд на нее, и вдруг глаза его застыли, как глаза жабы, заметившей добычу. Казалось, шея у него раздулась.

— А-а-а! — протянул он, словно бы заглотнув нечто приятное. — И-и-и!

— Не заводись, папаша, — сказал лысый.

— Дай-ка посидеть с ней. — И Синглтон выдернул руку, но санитар тут же снова схватил его за рукав. — Она знает, чего ей надо.

— Дай ему посидеть с ней, — сказал блондин. — Это его племянница.

— Нет, — сказал лысый. — Держи его. Чего доброго, скинет халат. Ты ж его знаешь.

Но другой уже выпустил руку Синглтона, и тот подался вперед, к Мэри Элизабет, пытаясь вырваться. Глаза девушки застыли. Синглтон зазывно посвистывал сквозь зубы.

— Ну-ну, папаша, — сказал блондин.

— Не всякой девушке такое везение, — пыхтел Синглтон. — Послушай, сестричка, со мной не пропадешь. Я в Партридже хоть кого обскачу. Там все мое, и гостиница эта тоже. — Рука его потянулась к ее колену.

Девушка приглушенно вскрикнула.

— Да и везде все мое, — задыхался он. — Мы с тобой друг другу под стать. Они нам не чета, ты королева! У меня ты на рекламе красоваться будешь.

Тут он выдернул вторую руку и рванулся к девушке, но санитары кинулись за ним. Мэри Элизабет приникла к Кэлхуну, а тем временем Синглтон, проворно перепрыгнув через диван, стал носиться по комнате. Расставив руки и ноги, санитары с двух сторон пытались схватить его и почти поймали, но он скинул ботинки и прыгнул прямо на стол; при этом пустая ваза полетела на пол.

— Погляди, девочка! — вопил Синглтон, стягивая через голову больничный халат.

Но Мэри Элизабет стремглав бросилась прочь. Кэлхун — за ней, он едва успел распахнуть дверь, не то девушка непременно бы в нее врезалась. Они забрались в машину, и Кэлхун повел на такой скорости, будто вместо мотора работало его сердце; но хотелось ехать еще скорее. Небо было белесое, как кость, и глянцевитое шоссе растянулось перед ними, как обнаженный нерв земли. Через пять миль Кэлхун съехал на обочину и в изнеможении остановился. Они сидели молча, глядя перед собой невидящими глазами, потом повернулись и посмотрели друг на друга. Им бросилось в глаза сходство с «родственником», и они вздрогнули, отвернулись и снова посмотрели друг на друга, будто, сосредоточившись, могли увидеть образ более терпимый. Лицо девушки показалось Кэлхуну отражением наготы этого неба. В отчаянии он потянулся к ней и вдруг застыл перед крохотным изображением, которое неотвратимо встало в ее очках, явив ему его сущность. Круглое, наивное, неприметное, как одно из звеньев в железной цепочке, это было лицо человека, чей талант, пробивавшийся сквозь все преграды, — устраивать праздник за праздником. Подобно отменному продавцу, талант этот терпеливо ждал, чтобы заявить на него свои права.

Перевод Т. Ивановой

Норман Мейлер

КРАТЧАЙШИЙ ИЗ РОМАНОВ

Она думала, что разделается с ним в три дня.

И едва не преуспела. Его сердце едва вынесло тяжкий натиск ее комплиментов.

Она решила, что понадобится три недели. Но он уцелел.

Тогда она поставила себе новый срок — три месяца.

Через три года он еще был жив-здоров. Потому она и вышла за него замуж.

Они женаты уже тридцать лет. Люди говорят о них с большой теплотой. Их считают счастливейшей парой в городке.

Только вот дети у них все умирают и умирают.

Перевод А. Кистяковского

Доналд Бартелм

ВЫШЕ ГОЛОВУ, МАРИ

Генри Маки, Эдвард Ашер и Говард Эттл устроили демонстрацию в защиту человека. Это было в среду 26 апреля, дождь лил как из ведра (эх, Мари, надо было писать несмываемой краской, через полчаса наши транспаранты превратились черт знает во что). Собрались в 13.30 на 69-й улице, у церкви Иоанна Предтечи, подняли лозунги: «Человек гибнет!», «Плоть отвратительна!», «Долой любовь!», «Я мыслю — значит, я ничто!», начали раздавать листовки с объявлениями о лекции Генри Маки в «Плеймор Лейнз», назначенной на завтра. Прохожие проявили к нам живой интерес. Один человек, представившийся как Уильям Рочестер, подбодрил нас: «Так держать!» Примерно в 13.50 из церкви появился староста, разряженный толстяк с трясущимся двойным подбородком, и стал доказывать, что здесь пикетировать запрещено. Вообще неприятный тип.

«Так что проходите, — сказал он. — Проходите, не задерживайтесь, здесь нельзя пикетировать». Он заявил, что раньше около церкви демонстраций никогда не устраивали, что для этого нужно разрешение, что тротуар принадлежит церкви и что он позовет полицию. К счастью, Генри Маки, Эдвард Ашер и Говард Эттл предусмотрительно запаслись разрешением и предъявили ему бумагу из полицейского управления. Староста здорово рассердился и бросился обратно в церковь жаловаться начальству. «Ну, готовься, сейчас гроза разразится», — сказал Генри Маки, а Эдвард Ашер и Говард Эттл засмеялись.

Люди на 69-й улице проявляли все больше интереса к демонстрации, некоторые сами брали у нас листовки и задавали разные вопросы вроде «Чего вы требуете?» или «Молодые люди, вы воспитывались в лоне церкви?» Пикетчики отвечали спокойно, но твердо и не вдаваясь в подробности, сообщали только то, что могло заинтересовать случайных прохожих. Некоторые отпускали колкости — один, помню, сострил: «Я мыслю — иди ты куда подальше!» — но наши вели себя безукоризненно, даже когда положение, как сказал Генри, «начало обостряться». (Мари, ты можешь нами гордиться.) Дело ведь в том, что на права пикетчиков посягает не столько полиция — она не очень пристает, если соблюсти все бюрократические процедуры и получить разрешение, — сколько всякие личности из публики. Они начали рвать у нас из рук транспаранты, а один даже плевался. Тот, что плевался, был, как ни странно, прекрасно одет. Интересно, чем набиты подобные субъекты? Он даже не задал никакого вопроса насчет цели демонстрации, а просто плюнул и пошел. Ни слова не сказал. Странный тип.

Примерно в 14.00 из церкви вышел какой-то главный начальник в черной сутане и спросил, слышали ли мы когда-нибудь о Кьеркегоре. Ливень все продолжался, но он, казалось, не обращал на него никакого внимания. «Ваша демонстрация пропагандирует близкие мне идеи Кьеркегора», — заявил он, после чего попросил нас удалиться. Минут десять Генри Маки увлеченно доказывал ему что-то, а в это время их фотографировали репортеры из «Нью-Йорк пост», «Ньюсуика» и с телевидения, которых Генри предупредил заранее. Репортеры изрядно напугали священника, но нужно отдать ему должное, он до конца держался молодцом и притворялся, что ему интересно.

Он нес сентиментальную чушь вроде «Человек — это данность, защищать его нужно, весь вопрос в том, как это сделать» или «Плоть человеческая всего лишь вместилище души», в ответ на что Генри Маки привел свое знаменитое возражение «Но почему так должно быть?». Этим вопросом он не раз уже ошарашивал разных церковных ортодоксов и философов, и именно поэтому мы, пикетчики, сразу встали под его знамена.

— Почему? — воскликнул священник. Он явно сдавал позиции. — Потоку что это так. Надо считаться с тем, что есть. С реальностью.

— Но почему так должно быть? — повторил Генри Маки. Это был, как всегда, ход конем, на такой вопрос вообще нельзя ответить. Священник покраснел от гнева и растерянности. (Наверно, по телевизору незаметно было, но я был там и все видел — здорово получилось, Мари.)

— Человек — это основа основ, это данность, — провозгласил священник. — Она непреложна, вечна и неизменна. Другими словами…

— Именно поэтому, — заметил Генри Маки, — надо бороться за человека.

— Но ведь на то воля божья, — сказал священник.

— Да, — ответил Генри Маки со значением.

Священник удалился в церковь, что-то бормоча и качая головой. Дождь подпортил наши транспаранты, но лозунги все-таки можно было прочесть, к тому же были запасные в машине Эдварда Ашера. Какие-то люди, очень смахивавшие на агентов ФБР, прошли мимо нас в церковь. Мы предвидели, что нас могут принять за коммунистов, на этот случай мы запаслись листовками, в которых подробно объяснялось, что мы не коммунисты, что Эдвард Ашер и Говард Эттл служили в армии, а у Ашера даже есть медаль за военные заслуги. В листовке говорилось: «Мы такие же американцы, как вы, уважаем законы, конституцию, платим налоги. Но мы протестуем, когда людям навязывается их место в этом мире; они его не заслужили, а избежать его не в состоянии. Почему так должно быть?» Дальше простым языком рассказывалось о различных печальных аспектах существования человека, о неприглядных и унизительных функциях человеческого тела, об ограниченности взаимопонимания и о химере любви. А в конце был раздел, озаглавленный «Что делать?» (Генри Маки говорит, что это знаменитый революционный вопрос), и в этом разделе очень доступно и просто объясняется программа Генри Маки — конкретизировать самые основы существования человека.

Вдруг подходит какая-то женщина, негритянка, берет листовку, внимательно читает и говорит: «По-моему, они просто коммунисты!» Эдвард Апгер сказал на это, что людям бесполезно объяснять, они все равно будут думать, что ты коммунист, раз они вбили это себе в голову. На Майами во время демонстрации против вивисекции беззащитных животных его тоже обзывали нацистом-коммунистом, хотя это вещи прямо противоположные. Он сказал, что хуже всего иметь дело с женщинами.

К этому времени толпа, которая собралась из-за телевизионщиков, разошлась. Поэтому Эдвард Ашер на своей машине перевез пикетчиков с площади Рокфеллера в Центр Рокфеллера. Здесь было много народу, все слонялись без дела, переваривая обед. Мы вытащили запасные транспаранты с новыми лозунгами:

ПОЧЕМУ ТЫ СТОИШЬ ТАМ, ГДЕ СТОИШЬ?

ДУШИ НЕТ!

ДОЛОЙ ИСКУССТВО, КУЛЬТУРУ, ЛЮБОВЬ!

Дождь прекратился, и сразу удивительно запахли цветы. Мы расположились поблизости от ресторана (жаль, что тебя там не было, Мари. Помнишь, мы ездили в Блумингдейл и купили тебе бледно-вишневый купальник, и ты сказала: «Такого цвета бывают новорожденные». Вот и цветы были в точности такие). Туристы снимали нас, будто отродясь не видели демонстрации. Нам было смешно — они снимали нас и нашу демонстрацию, чтобы где-нибудь в Айове, Калифорнии или Мичигане рассматривать эти фотографии в семейных альбомах. А ведь мы не знали их, и они не знали нас, и им было наплевать на нашу демонстрацию да и вообще на положение человека в этом ни ре. Они так глубоко в атом мире погрязли, что уже не могут взглянуть на него со стороны и увидеть, каков он есть на самом деле.

— Эта ситуация, — сказал Генри Маки, — является типичной, поскольку иллюстрирует разницу между теми, кто потенциально способен постичь мир, и теми, кому здравый смысл мешает его постичь, так как он ускользает от них, погруженных в мирские заботы.

В это время (14.45) к демонстрантам подошла группа парней лет шестнадцати-двадцати, в куртках с капюшонами, майках и очень узких брюках. Это была отъявленная шпана, таких создает нездоровая среда, они вырастают в неблагополучных семьях, где не видят любви. Нас окружили, и вдруг стало страшно. Их было человек семь. Их главарь (знаешь, Мари, он не был самым старшим, он был даже моложе некоторых из них, высокий такой, а лицо умное и одновременно без всякого выражения) смотрит на нас и наши лозунги с каким-то преувеличенным любопытством и говорит:

— Вы кто такие, ребята, подонки, что ли?

Генри Маки спокойно объясняет ему, что мы американцы, мирные граждане, и просто пользуемся своим правом устраивать демонстрации, как записано в Конституции. А он посмотрел на Генри и как заорет: «Сволота вы, вот вы кто!» — и выхватывает пачку листовок у Эдварда Ашера. Эдвард попробовал их отнять, но тот успел отскочить, а двое других перехватили Ашера.

— Вы чего тут устраиваете, подонки? Дерьмо собачье!

— Вы не имеете никакого права… — начал было Генри Маки, но главарь притиснулся к нему вплотную.

— А вы, значит, не верите в бога, — говорит. Остальные тоже придвинулись ближе.

— Не в этом дело, — сказал Генри Маки. — Веришь, не веришь, не в этом дело. Веришь или нет, ничего не меняется. Положение человека…

— Вот что, — сказал главарь, — я думал, что вы, мальчики, каждый день ходите в церковь. А вы подонки и в бога не верите. Меня не проведешь!

Генри Маки повторил, что дело не в вере, скорее вопрос в том, что человек беспомощен в когтях самосознания, бессилен преодолеть себя, а это противоречит элементарнейшим гуманистическим представлениям о том, как все должно быть. Пикетчики же просто пытаются радикально пересмотреть положение вещей.

Что-то ты заливаешь, — сказал главарь и размахнулся, чтобы ударить Генри Маки в пах, но Маки вовремя увернулся. Остальные уже набросились на пикетчиков. Свалили Генри Маки на мостовую и долго колотили по голове. С Эдварда Ашера сорвали пальто, били по почкам и вообще. Говарду Эттлу сломали ребро, а парень по кличке Резак швырнул его об стену. Некоторые прохожие пытались вмешаться, но это не помогло. Все случилось в считанные минуты. Кругом валялись листовки и разодранные транспаранты. Позвали полицейского, но парни улизнули через здание Ассошиэйтед Пресс, и он вернулся ни с чем. Приехала «скорая помощь».

— Бессмысленное насилие, — сказал потом Эдвард Ашер. — Они не поняли, что…

— Напротив, — сказал Генри Маки, — они понимают все, и гораздо лучше многих.

На следующий вечер, в 20.00, как и говорилось в листовке, Генри Маки прочел свою лекцию в конференц-зале «Плеймор Лейнз». Народу было немного, но все слушали внимательно и с интересом. Голова у Генри Маки была забинтована. Он читал лекцию, которая называлась «Что делать?». Дикция у него великолепная, говорил он громко, отчетливо и очень красноречиво. Генри Маки считает, что красноречие — единственная наша надежда.

Перевод Г. Девятниковой

Уильям Мелвил Келли

КОННИ

Судорожно сжимая в руках сумочку, Конни Данфилд ждала своего брата Питера у театра на Восточной 84-й улице. Неделю назад она все ему рассказала, и за эту неделю Конни неожиданно обнаружила, что ей почти всегда удается сдержать слезы, если она что-то крепко сжимает в руках. Это могла быть расческа, монетка, скомканный клочок бумаги, яблоко, обрывок тесемки, коробок спичек — Конни, в сущности, было все равно, ибо за любой из этих предметов она способна была ухватиться с одинаковым отчаянием. Час назад Питер позвонил ей домой и попросил встретить его в городе. И вот он идет к ней со стороны Парк-авеню, высокий, нескладный, в распахнутой куртке, с хмурым лицом.

— Пошли, — промолвил он и взял ее за локоть. — У нас есть время выпить кофе. Тебя ждут не раньше, чем без четверти четыре.

И, не дожидаясь ее ответа, он потащил ее за собой. Найдя кафетерий, они вошли.

Она сидела напротив брата, сжимая в руках солонку и впившись взглядом в его лицо. Из двух ее братьев Питер был младшим. Чиг — он был на пять лет старше Конни — жил в Европе. Как ей не хватало его сейчас — лучше бы он этим занимался, чем Питер. Не потому, что она любила Чига больше. Просто он был мягче, добрее и все понимал. Питер, хотя он и исполнял сейчас то, о чем она просила, был из тех, кто, если ему сказать, что в коробке сорок спичек, обязательно пересчитает их, чтобы убедиться в этом.

Пнтер заговорил только тогда, когда кофе был подан и официантка удалилась.

— Предупреждаю, если скажешь кому-нибудь хоть слово, этот человек угодит за решетку. Поняла?

Конни понимала, что ей лучше промолчать, но не выдержала:

— А он… он знающий?

— Лучше нет. — Питер с шумом выпустил воздух из ноздрей. — Хоть ты и дуреха, но я совсем не хочу видеть тебя в гробу.

— Прости, Питер.

Словно не слыша ее извинений, он отхлебнул густочерного кофе, в котором, дрожа и прыгая, отражались огни кафетерия.

— Он запросил немало — тысячу пятьсот.

Конни почувствовала, как все ее тело покрывается капельками пота.

— Но, Питер, где же мы…

Он угрюмо сжал челюсти.

— Я достал две тысячи, для тебя. Как видишь, учеба в привилегированном колледже на что-то все же пригодилась.

Это был камень в ее огород. Она отказалась от такого колледжа и уехала на Юг, чтобы учиться в обыкновенном негритянском колледже. У нее были на то свои причины. Она закончила с отличием одну из лучших частных школ Нью-Йорка. И все эти двенадцать лет она была единственной черной в классе. Когда пришло время выбирать, она твердо объявила родителям свое решение, — впервые ей больше, чем образования, захотелось нормальной жизни, общества и развлечений. Если она будет счастлива, заявила она, образование приложится. Питер не одобрял ее поступка. Кто знает, может, он был прав.

— Я взял эти деньги у однокурсника, — продолжал Питер. — Они ему не скоро понадобятся. Он тратит на пиво не меньше каждую неделю. Вернешь ему долг в ближайшие пятьдесят лет.

Они подождали еще немного, а потом направились сначала на Парк-авеню, а затем в северную часть города, где отыскали дом с длинным темным навесом над входом и с изящной табличкой. Белый швейцар внимательно оглядел их, но не остановил.

У самой двери в приемную врача Конни вдруг начала дрожать; она испугалась, что Питер заметит это.

В приемной было прохладно от кондиционеров. Две пациентки сидели, углубившись в чтение журналов. Изящно и со вкусом одетые дамы лишь мельком взглянули на Конни и Питера.

Подошла сестра в сером шерстяном костюме.

— Констанс Данфорд?

Конни лишь кивнула головой, боясь, что голос выдаст ее волнение. Сестра улыбнулась.

— Садитесь, пожалуйста. Я скажу доктору, что вы здесь. — У нее был отлично поставленный голос, как у английской актрисы. Высокие каблуки ее туфель утопали в толстом ворсе ковра.

Питер, наклонившись к Конни, шепнул:

— Слушай, я, пожалуй, пойду пройдусь. Буду здесь через полчаса.

Он встал. Конни так хотелось попросить его не оставлять ее одну, но она не решилась и только взглядом проводила его до дверей. Дрожь усилилась.

Вошла сестра и попросила Конни следовать за ней. Когда Конни поднялась, ноги совсем не хотели ее слушаться.

Доктор оказался крохотным, щуплым человечком с добрыми голубыми глазами, в темном, хорошо отутюженном костюме и при темном галстуке. Когда он поздоровался с ней, Конни порядком удивилась, ибо ожидала услышать тенор, а он заговорил таким густым басом, какого она еще не слышала.

— Итак, Констанс… Ведь вас, кажется, так зовут? — Он улыбнулся.

— Да, Конни.

Она произнесла свое имя заикаясь.

— Ваш брат сказал мне все. Вы боитесь, что беременны?

— Да, сэр, — промолвила она, и дрожь вдруг прошла. Теперь не только она и Питер, но совсем посторонние люди знают об этом.

* * *

С застывшим лицом Питер уже ждал ее в приемной. Не останавливаясь, Конни прошла прямо к выходу и услышала за спиной недовольное ворчание Питера.

Брат и сестра не промолвили ни слова, пока не очутились на предвечерней улице. Конни так хотелось увидеть солнце, но оно уже скрылось за высокими домами.

— Ты когда собираешься уезжать? — наконец спросил Питер. Он шагал, сунув руки в карманы.

Они дошли до перекрестка. Конни неуверенно ступила на мостовую.

— Я никуда не собираюсь.

— Вот это да! — Питер был ошарашен. Он окинул Конни пытливым взглядом, словно искал в ней какую-то перемену. — Вот это ловко. И ты не чувствуешь ни капли сожаления?

— Нет. Я вообще ничего не чувствую.

Питер вспомнил о деньгах, лежащих в кармане.

— Когда мне надо уплатить ему?

— Тебе не придется это делать. Уже поздно. Слишком опасно.

Питер резко остановился. Но Конни продолжала идти, и ему пришлось догонять ее почти бегом. Поравнявшись, он дал волю гневу:

— О чем ты думала раньше? Почему не написала мне, как только узнала?

— Не знаю почему, — резко ответила Конни.

Она шла почти маршевым шагом, Питер не отставал; время от времени он бросал на нее негодующие взгляды. Наконец, не выдержав, он схватил ее за локоть и, резко дернув, остановил посреди тротуара. Швейцар с любопытством смотрел на них из парадного.

— Что ты собираешься делать? — В голосе Питера слышались почти сочувствующие нотки, но, взглянув на его лицо, вместо сочувствия Конни увидела мрачную гримасу.

— В данный момент я иду домой.

— Это я и без тебя знаю. — Он раздраженно поморщился. — А потом?

— Не знаю. — Она освободила локоть и пошла дальше. Они дошли до следующего перекрестка и остановились перед светофором. Мимо проносились такси, стараясь проскочить, пока не зажегся красный свет. Стоит ступить на мостовую, и шофер уже не успеет затормозить. Но Конни тут же с горечью подумала, что можно остаться калекой, а ребенок все равно родится. Они ждали, когда зажжется зеленый свет.

Ей так хотелось, чтобы Питер положил ей руку на плечо. Чиг обязательно сделал бы это. Какой Питер нечуткий. Ей вдруг захотелось отплатить ему тем же.

— По крайней мере, ты сэкономил свои две тысячи.

Питер неожиданно улыбнулся.

— Это ты их сэкономила, дуреха.

Они стали переходить улицу. Конни вдруг показалось, что платье стало ей тесно. Она с испугом оглядела себя со всех сторон.

— Ты прав. Это я сэкономила.

* * *

После обеда, оставшись одна в своей комнате, Конни вдруг поняла, что больше не хватается за вещи и не сжимает их, как прежде, в руках, ища в этом спасения. Напряжение последних месяцев прошло. Раньше она чего-то ждала, мучилась, думала, что делать дальше. А теперь это будут делать за нее другие. И в этом примирении ей чудился покой.

Она сидела, прислонившись к изголовью кровати, когда, постучавшись, вошел Питер.

— Ну, так что же ты решила? Как-никак это и меня касается. — Остановись в ногах ее кровати, он смотрел на нее.

— Да, конечно. Я совсем забыла, что это ты ждешь ребенка, а не я.

— Я хочу помочь тебе. Ведь ты сама меня просила?

— Спасибо, — ответила Конни каким-то безжизненным голосом. Пальцы теребили бахрому покрывала.

— Этого долго не скроешь. Скоро станет заметно, и тогда как ты всем объяснишь? Скажешь, что просто начала толстеть?

— О господи, заткнись ты и оставь меня в покое! Тоже мне помощник. Если бы ты попал в беду, разве я бы так с тобой разговаривала?

— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я радовался, сказал, что все о'кэй, а ты пай-девочка, да? Ты влипла, как последняя дура. Хоть это постарайся понять! — Питер уже кричал на нее.

— Зачем только я тебе сказала! — тоже кричала она и жалела, что под рукой нет чего-нибудь тяжелого, чтобы запустить в него.

— Ты погубила свою жизнь, ты понимаешь это?

— Убирайся вон! — Теперь она уже всерьез искала, чем бы его ударить.

Питер попятился к двери и чуть не сшиб с ног отца, вбежавшего в комнату.

— Что здесь происходит?

Питер бросил на сестру предостерегающий взгляд.

Конни, вся похолодев, тяжело опустилась на кровать и уставилась на свои сжатые кулаки.

Вслед за отцом в комнате появилась разгневанная мать. Она тяжело дышала, так как почти бегом поднялась по лестнице.

— Вы, кажется, забыли, что вы уже не дети? Из-за чего вы сцепились?

— Пустяки, мама. Просто мы поспорили. — Питер своей высокой фигурой почти полностью заслонил Конни от родителей.

— Могли бы не кричать на весь дом, — услышала Конни голос отца. — Что все-таки произошло?

— Мой брат считает, что я должна учиться в самом лучшем колледже! — крикнула Конни, высунувшись из-за спины брата.

— Когда ты наконец оставишь ее в покое, Питер? — недоуменно произнес отец.

Питер промолчал. И Конни поняла, что он не собирается поддержать ее в этом обмане. Иначе он немедленно что-нибудь бы сказал. И, вдруг почувствовав страх, Конни прошептала:

— Не говори им, прошу тебя, Питер.

— Конни ждет ребенка.

— Ты не имел права, — еле слышно произнесла Конни.

— Стыдись, Питер! Как ты можешь говорить такое о родной сестре? — гневно воскликнула мать. Она не слышала слов Конни.

Обойдя Питера, отец растерянно уставился на Конни. Ей стоило усилий выдержать его взгляд.

— Питер, ты меня слышишь? — требовал голос матери. — Извинись немедленно!

Питер отступил назад, совсем вплотную к Конни. Повернув голову, он сказал ей через плечо:

— Это надо было сделать. — И он попытался было улыбнуться, но улыбка не получилась. Питер посмотрел на родителей: — Конни совершила ошибку. Вот и все тут.

Конни молчала, уставившись на свои крепко сцепленные пальцы. Она чувствовала, что отец и мать смотрят на нее.

— Почему же ты… Я бы тебе помог… — Отец Конни был врачом.

— Она боялась, папа. Она хотела сказать тебе еще на рождество, но побоялась.

— Побоялась? Еще бы! — голос матери дрожал. — Это все равно что сказать ему, что ты стала уличной девкой, да еще попросить на то благословения!

— Не надо, мама. Лучше сказать правду, чем хитрить. Конни не уличная девка. Просто она совершила ошибку. А потом побоялась признаться в этом.

Отец посмотрел сначала на Конни, а потом на Питера.

— Почему она до сих пор ничего не сделала? Почему?

— Чарльз! — голос матери дрожал от возмущения.

— Сделанная опытным врачом, Эл, эта операция совсем неопасна, — попытался оправдаться отец.

— Она хотела, отец. Она была у врача сегодня, но он сказал, что уже поздно. Теперь это опасно. — Питер умолк, словно обдумывал что-то, а потом сказал: — Это стоило бы тысячу пятьсот долларов. Но это был настоящий врач, не какой-нибудь шарлатан.

Теперь Конни видела их всех — растерянного отца у ее кровати, разгневанную и потрясенную мать у дверей и Питера, тоже стоявшего у кровати, только по другую ее сторону. Вид у него был озабоченный, словно он решал какую-то задачу. Они все как будто забыли о ней. И Конни вдруг поняла, почему Питер решил сам все им сказать. Сделай это она, ей бы не избежать расспросов. А что могла она им ответить? Они не оставили бы ее в покое, пока все не выведали. А она просто не вынесла бы этого.

Питер принял удар на себя. Теперь, если они и начнут ее расспрашивать, то, порядком напуганные случившимся, не будут уже так суровы и беспощадны и, может, даже поймут ее.

Но до понимания и сочувствия было, увы, далеко.

— Не собираешься ли ты утверждать, что нет ничего плохого в том, что она ложится в постель с первым встречным? — негодовала мать.

— Я уже сказал тебе, мама. Это не первый встречный. Конни полюбила.

— Тогда где ее муж, если она полюбила?

— В брак не вступают по принуждению.

— Значит, этот молодчик даже не собирается жениться на ней?

— Нет. Он ничего не знает. Конни ему не сказала.

Это заставило мать на время растерянно умолкнуть.

— Что сказал врач, Питер? — руки отца сжимали спинку кровати, глаза были устремлены в пол.

— Что Конии беременна и аборт делать поздно. Теперь, когда вы все знаете, она ждет от вас помощи и совета.

— Она не спрашивала нашего совета, когда связалась с этим типом. — Мать снова обрела дар речи, но теперь в ней заговорили горечь и обида.

— Мама, зачем ты так? — упрекнул ее Питер. — Бедняжка Конни ошиблась. Ведь ты всегда любила ее. Разве ты перестала любить ее теперь, когда она попала в беду?

На мгновение, казалось, матери стало неловко, но чувство обиды было сильнее.

— Я хочу знать, понимает ли она сама, что натворила. Где это принято так рожать детей?

— Вот когда у нее их будет с полдюжины, тогда скажешь ей это. — Питер бросил взгляд на Конни, и та робко улыбнулась. Но озабоченный Питер не заметил этого. — Конни сама горько жалеет об этом, мама. И понимает, насколько все серьезно.

— Ты уверен? — Мать растерянно посмотрела на них обоих. — Конни, ты понимаешь, что погубила себя?

— Почему погубила, мама? — уже не выдержав, заорал Питер. — Подумай лучше, сколько месяцев она мучается одна со своей бедой! Вы собираетесь ей помочь, наконец, или нет?

— Конечно, конечно, Питер, — поспешно закивал головой отец. И, повернувшись к жене, сказал: — Ведь мы поможем ей, Эл, не так ли?

— Да. — Теперь в глазах матери стояли слезы. — Как же может быть иначе?

— Вот и ладно, — успокоенно сказал Питер и, попятившись, сел на батарею. Он обвел всех взглядом, по очереди задерживаясь на каждом, вынул сигарету и, закурив, вдруг как-то безразлично выключился из всего.

Вконец растерявшись, отец и мать не знали, что им делать дальше, и Конни их понимала. Хоть она и была их родной дочерью, но теперь им всем надо заново строить свои отношения. В ее положении могла оказаться любая девушка, но это случилось с ней, с Конни, и ее родителям нелегко примириться с этим. Так же нелегко, как и ей самой.

Конни понимала — первый шаг должна сделать она. И, гладя на обескураженного отца, она тряхнула головой и, наконец решившись, произнесла:

— Прости, отец. — Она слышала, как всхлипнула мать. — Прости меня, мама.

Мать сделала несколько неуверенных шагов к дочери.

— Ничего, ничего, Конни. — Она села на кровать, обняла дочь за плечи и поцеловала ее. — Все обойдется, дорогая.

— Перестань изводить себя, дочка. — Отец положил руку на голову Конни. — Теперь не думай уже ни о чем и постарайся успокоиться, слышишь?

Конни заметила, что Питер даже не смотрит в их сторону.

Наконец отец с матерью ушли, сказав, что обо всем они еще успеют поговорить завтра, но Питер остался.

Конни молчала какое-то время и наконец тихо произнесла:

— Спасибо, Питер.

— Теперь я умываю руки.

— Я думала… — Она растерянно умолкла.

— Ты бы раньше думала, тогда отцу с матерью не пришлось бы ломать голову.

— Но ведь я уже попросила у них прощения. Чего ты еще от меня хочешь?

— Ничего. — Питер вдруг умолк, словно вспомнил о чем-то важном. — Послушай, что-то здесь неладно. Не то что ты влипла, это само собой. Тут что-то другое. Ладно, пусть помогают, только не слишком. Ты меня поняла? — в глазах у него вдруг появилось какое-то странное выражение — не гнев, а скорее отчаяние. — К черту такая помощь! Ты все сама должна решать, слышишь? — Он встал и медленно пошел к двери.

— О чем ты, Питер? Я так хотела поблагодарить тебя, но разве ты позволишь.

— Нужна мне твоя благодарность! — И прежде чем выйти, он обернулся и посмотрел на нее. — Через все остальное ты должна пройти сама. — Он не захлопнул дверь, как она опасалась, а осторожно прикрыл ее за собой.

Оставшись одна в темной комнате, чувствуя на лице прохладу вечернего ветерка и прислушиваясь к затихающему уличному шуму, Конни разглядывала на потолке квадрат света, отбрасываемый фонарем, и раздумывала над последними словами Питера. Конни не понимала, что так встревожило и испугало его. Может, потому, что еще не пришла в себя от всего случившегося. Ее жизнь так круто изменилась. Словно налетел резкий шквал ветра, вырвал из рук зонтик, и она не успела добежать и спрятаться в дверях парадного. Зачем думать? Отец и мать все знают, они все поняли и не оставят ее в беде.

* * *

Конни спала, не просыпаясь, четырнадцать часов. Лишь когда она с трудом высвободилась из мягких, словно ватных, объятий сна без сновидений, она поняла, какую свинцовую тяжесть усталости носила в себе все эти месяцы. Было одиннадцать часов утра. Солнце уже порядком накалило комнату, и под легкой простыней было жарко, словно под стеганым одеялом. Конни подумала, что спала бы еще, если бы не стук в дверь.

— Да! — крикнула она хриплым со сна голосом.

В комнату вошла мать с печальной улыбкой клоуна на лице. Конни поняла, что мать собралась в город.

— Устала, бедняжка. — И, заметив, что Конни щурится от солнца, она опустила штору. — Я не будила бы тебя, но отец хочет тебя посмотреть. Как ты себя чувствуешь? Не тошнит по утрам?

Вначале Конни даже не поняла, о чем мать говорит, но все случившееся вдруг ожило и стало выползать из закоулков памяти, куда мы упрятываем все, о чем хотели бы забыть. Окончательно стряхнув с себя остатки сна, Конни кивнула головой.

— Прости, мама.

— Я понимаю, детка, — печально вздохнула мать. Она присела на краешек постели и потрепала Конни по прикрытому простыней колену. — Можешь ничего не говорить. Мы все понимаем. Теперь только надо решить, что делать. — Мать устремила взгляд в пространство. — Что ты собираешься делать?

Конни, подтянувшись, села, сунув за спину подушку.

— Не знаю, мама. Иногда у меня такое состояние, что я даже не могу сообразить, день это или ночь.

— Я понимаю тебя, девочка. — Мать умолкла в нерешительности. — Мы с отцом беседовали сегодня утром. Нам не хотелось бы решать за тебя, но… но ребенка можно отдать на усыновление. — Она умолкла, ожидая, что скажет Копни, а Конни вдруг поняла, что никогда не думала об этом, и поэтому, не зная, что ответить, молчала.

— Мы подумали, что раз нет надежды, что вы поженитесь, то… Ведь ты сама так сказала, не правда ли? — снова начала мать.

— Да, мама.

— Питер, пожалуй, прав. Если против воли, какой уж тут счастливый брак… — Она умолкла и посмотрела на Конни, чтобы убедиться, что та ее слушает. — Во многих случаях у приемных родителей детям живется гораздо лучше. Ведь такие родители действительно хотят ребенка. Мы можем обратиться в солидное, с хорошей репутацией агентство, и тебе ни о чем не надо будет беспокоиться. Как ты считаешь? — Мать была обескуражена подозрительным спокойствием Конни. Она горестно вздохнула. — Иногда это может испортить девушке жизнь уже в самом начале. Давай подумаем, Конни… — она пристально следила за лицом дочери, пытаясь определить, как она реагирует на ее слова, — …ведь ты и этот парень не собираетесь пожениться?.. У тебя будет ребенок… даже если никто не узнает, что он без отца, тебе все равно будет трудно встречаться с другими молодыми людьми. А потом, ты ведь собираешься закончить колледж, не так ли?

Конни тоже не думала об этом, но все же поторопилась ответить:

— Думаю, что да…

— С ребенком на руках ты просто не сможешь… это так трудно… Даже если мы тебе поможем. — Конни поняла, что мать произнесла последнюю фразу только для того, чтобы не казалось, будто они все уже решили за Конни. Но ей также стало ясно теперь, что ее родители хотят, чтобы она отказалась от ребенка.

Мать вдруг не выдержала.

— Ты слишком молода, чтобы иметь детей! — Произнеся эти слова, бедная женщина вконец растерялась. — Прости, Конни. То, что думаем мы, не так уж важно. — Она выглядела совсем жалко. — Как ты сама считаешь, девочка?

И Конни кивнула в знак согласия.

— Я думаю, вы с отцом правы, мама. Я…

— Что, дорогая?

— Я подумала, что все это не очень романтично, правда? Решать, что теперь делать. Какие уж тут слова о любви и другом… Да и ребенок словно бы не мой. Ведь то, что я его рожу, это еще ничего не означает. Ведь Чиг, Питер, я — мы твои дети совсем не потому, что ты родила нас, а потому, что ты нас вырастила. Ведь так, мама? Да?

Мать совсем не была готова к такому повороту.

— Да, Конни. Да. Именно так. — И хотя дочь соглашалась с ней, мать не покидало беспокойство. — Я знаю, когда-нибудь ты, может, и пожалеешь, что поступила так, но, клянусь тебе, девочка, это самый правильный выход. Клянусь…

— Я знаю, мама. Только я как-то еще не разобралась во всем… Я хочу сказать, что все так сложно и непонятно. Порой я все еще не верю…

— Я понимаю, дорогая. — Мать поднялась. Она казалась усталой и печальной. — Теперь одевайся и иди к отцу. А я позвоню кое-куда… разузнаю об этом агентстве. Тебе не хотелось бы съездить в Калифорнию?

Конни удивилась.

— Зачем?

— Как зачем? Чтобы рожать там, а не здесь. Ты могла бы пожить у дяди Генри. Разумеется, я тоже туда приеду… потом, когда ты будешь на последнем месяце.

Вот это для Конни было совсем уже неожиданностью. Разумеется, ей нельзя рожать в Нью-Йорке, если она собирается потом как-то наладить свою жизнь. Через месяц или два она уже не сможет появиться на улице.

Она мысленно улыбнулась, представив себе лица знакомых, которых она случайно встречает, их замешательство и попытки сделать вид, будто ничего с ней не произошло. Но забавная сценка тут же рассеялась, как дым. Конни вернулась к действительности. Теперь она совсем уже не знала, что ей ответить, и торопливо пробормотала: — Да, да, это будет хорошо, мама. Калифорния — это чудесно. — Она умолкла, вспомнив о дяде, которого видела всего один раз. — А согласится дядя Генри?

— Конечно. Он такой добрый.

— Хорошо, мама. — Она стояла и смотрела матери в глаза — теперь их лица были на одном уровне. И вдруг Конни бросилась ей на шею: — Спасибо, спасибо тебе, мама! Я никогда не устану повторять это.

Мать словно застыла.

— Ну полно, полно, детка. — Она потрепала Конни по спине.

* * *

Прошла неделя. Все было улажено и договорено. Дядя ждал Конни, которая должна была вылететь в Калифорнию в следующий вторник. Мать Конни переговорила с одним из ньюйоркских агентств, имевшим филиал в Лос-Анджелесе, — они возьмут ребенка, как только он появится на свет. И сегодня Конни вместе с матерью собралась в город купить все необходимое, в том числе и соответствующую одежду для Конни.

В эту неделю все складывалось как нельзя лучше. Напряженность первых дней постепенно исчезала, и Конни больше не ловила на себе печальных и сочувственных взглядов родителей. В доме чаще звучал смех.

Только Питер был все таким же мрачным. Он молчал и ничем не выдавал своего негодования, но Конни он решительно избегал. Несколько вечеров его не было дома, он возвращался на рассвете, нетвердой походкой пьяного поднимался по лестнице, тщетно стараясь не шуметь и не разбудить домашних. Конни гнала от себя мысль, что это все из-за нее, но чувство вины не давало покоя.

Торопясь к поджидавшей ее внизу матери, Конни, проходя мимо комнаты Питера, услышала какой-то шум. Она постучалась.

— Кто?

Конни приоткрыла дверь. Питер босиком стоял посреди комнаты. Руки его, наполовину всунутые в рукава, были подняты кверху, а голова закрыта свитером, который он неловко натягивал на себя.

— Я хотела только спросить, не нужно ли тебе чего-нибудь в городе.

Питер замер; он даже не попытался высвободить голову из свитера.

— Питер! Мы с мамой уходим, слышишь?

— Куда? — послышался из-под свитера приглушенный голос.

— В город за покупками, дурачок.

Наконец из свитера показалась голова брата.

— А я-то думал — на пикничок собрались. — В тоне его не было и намека на шутку.

Конни теперь жалела, что не прошла мимо.

— Небось сам знаешь, что городишь чепуху. Разве мне до пикников?

— Тогда к чему это притворство. — Он сел и с таким остервенением начал натягивать носки, словно испытывал к ним лютую ненависть.

— Я не притворяюсь. — Конни сделала шаг в комнату — в нос ударил запах застоявшегося табачного дыма и лосьона для бритья. — Просто я пытаюсь найти наилучший выход.

— Такого нет.

Конни растерянно умолкла.

— Неправда, есть! — не совсем уверенно сказала она наконец.

— Какой же? — Он завязал шнурки и выпрямился.

Конни опустила глаза на носки своих сандалет.

— Для ребенка лучше, если его будут воспитывать двое, отец и мать, а не одна только мать. К тому же это будут родители, которые хотят ребенка.

— А ты не хочешь, так?

До сих пор Конни как-то удавалось избегать этого вопроса.

— У меня ничего не получится.

— Ты в этом уже уверена? — Он продолжал смотреть на нее; лицо его было неподвижным и почти ничего не выражало.

— Да. — Она снова почувствовала гнетущую тревогу и страх, почти забытые за эту неделю. — Что тебе нужно от меня? — Но в ее голосе не было слез.

Он вскочил и, размахивая руками, вдруг закричал:

— Почему ты воображаешь, что всем от тебя что-то нужно?

— Ты словно бы злишься, что я спала с этим парнем.

— Ах вот что! Оказывается, ты еще глупее, чем я думал.

И тут Конни тоже закричала:

— Что ты цепляешься ко мне? Почему ты так груб со мной? Я ни о чем не жалею, слышишь? Ни о чем! — Она смотрела на него в упор и стояла так близко, что ощущала его дыхание на своем лице.

— Ты в этом тоже уверена?

— Черт бы тебя побрал, Питер! Будь ты проклят. Чтоб тебе пережить то, что переживаю я, и пусть к тебе так же кто-то относится, как ты ко мне!

— Не думаю, что мне так повезет, — вдруг сказал он тихо и улыбнулся. Эта улыбка совсем разъярила Копни, и она ударила Питера. Ее ладонь оставила на его щеке красное пятно. Оно вдруг расплылось и потускнело, ибо Копни почувствовала, что пелена слез застилает глаза. А Питер продолжал улыбаться какой-то уже совсем глупой улыбкой.

— Прости, Питер.

— Ты, кажется, собиралась в город за покупками, — пробормотал он и отвернулся.

Она медленно вышла из комнаты.

Мать, заметив заплаканные глаза Конни, поспешила к ней и обняла за плечи.

— Тебе нездоровится, детка?

— Нет, ничего. — Жесткая материя костюма, в который нарядилась мать, царапала плечо, но Конни еще теснее прильнула к матери.

— Ну что, что случилось, детка? — Мать говорила с ней, ласково растягивая слова, словно с обиженным ребенком.

— Ничего.

Но мать уже догадывалась. Она отпустила Конни и, подбежав к подножию лестницы, ведущей на верхний этаж, крикнула:

— Питер! Иди сейчас же сюда!

Конни услышала шаги брата. Питер послушно спустился в кухню, зная, зачем его зовут.

Едва он вошел, как мать накинулась на него:

— Я давно замечаю, что ты груб, резок и неприветлив с сестрой всю эту неделю. Я молчала, поскольку думала, что Копни все равно. Но теперь это перешло всякие границы. Конни нужны внимание, поддержка, чуткость, ласка, и мне стыдно за тебя, Питер. Что с тобой происходит? — Она умолкла, ожидая ответа.

Казалось, ее слова не произвели впечатления на Питера.

— Со мной? Со мной ничего не происходит.

— Ты хочешь сказать — это с нами что-то происходит? — Каждое слово только подливало масла в огонь.

— Послушай, мама, что всем вам до моего настроения? Забудем о нем. Я сожалею, что заставил Конни плакать. Это правда. Я очень ее люблю, может, не меньше вашего, только выражаю это по-другому. И не беспокойтесь больше. Я обещаю вам ни во что не вмешиваться.

— И это все, что ты мажешь сказать! — Мать была слишком рассержена на сына, чтобы на этом закончить разговор.

Но Конни видела глаза брата.

— Мама, довольно. Он уже извинился.

Мать повернулась.

— Хорошо, раз ты так считаешь. Но только, Питер, обещай не мешать нам. Ты понял?

— Да.

Питер повернулся и вышел.

— Я просто не узнаю его. Ведь он никогда не был злым мальчиком.

— Все обойдется, мама. Нам пора в город.

Конни не заметила, как они доехали до центра. Она раздумывала над тем, что сказал Питер. Нет, она не жалела, что была близка с этим парнем, но не могла понять, какое это имеет отношение к тому, что она сейчас делала. И она свежа подумала, что ее решение — единственное из всех возможных.

Они с матерью с удовольствием бродили та магазинам, и это напомнило ей август, когда она готовилась к отъезду в колледж. К концу дня Копни порядком устала и сказала матери, что хотела бы отдохнуть перед обедом.

Дома их уже ждал отец с подарком для Конни. Он купил ей тоненькое обручальное колечко.

— Это спасет тебя от лишних расспросов, когда приедешь в Калифорнию, — сказал он, Конни крепко сжала бархатную коробочку в руках, но не вынула кольцо и не примерила его на палец.

* * *

Час спустя, все так же крепко сжимая в руке коробочку, она медленно сошла вниз. Все это время она просидела у себя в комнате в сгустившейся темноте сумерек, испуганно прислушиваясь к тому, что творилось в ней и над чем она уже утратила всякий контроль. Кое-как взяв себя в руки, она наконец решилась сойти вниз.

Ее уже заждались. Мать стояла в дверях кухни. Конни молча прошла мимо.

— Тебе лучше, детка? — спросила мать, следуя за ней.

Конни не успела ответить, так как отец, с нетерпением дожидавшийся, когда можно будет приступить к еде, развернул салфетку и громко сказал:

— Набегались как следует по магазинам, а?

Конни остановилась у своего стула.

Питер, погруженный в чтение газеты, поднял голову и посмотрел на нее.

Конни села. Бархатную коробочку она положила рядом со столовым прибором. Питор зашуршал газетой, сложил ее и бросил на пол.

— Пожалуй, можно подавать? — промолвила мать и заторопилась к плите, где что-то булькало и шипело в кастрюлях. Вскоре дымящаяся еда стояла на столе в больших судках и мисках. Мать заняла свое место за столом.

— Купила что-нибудь хорошее, Конни? — Отец поливал рис соусом. Коричневая жидкость медленно стекала с горки риса.

— Ты разве не голодна, детка? — мать заботливо наклонилась к Конни.

Конни смотрела в свою пустую тарелку.

— Сейчас, мама. Прежде мне хотелось бы сказать…

— Разве ты не хочешь прежде съесть чего-нибудь, Конни? — Мать так стремительно прервала Конни, будто знала, о чем та хочет сказать, и намеревалась во что бы то ни стало помешать ей.

— Одну минутку, мама, — сказала Конни на этот раз более решительно. Она провела кончиками пальцев по бархатной крышке коробочки, чувствуя, как пружинит ворс.

Взгляд отца остановился на коробочке.

— Кольцо не подошло тебе?

— Я хочу вернуть его, папа. — Она посмотрела на отца долгим, серьезным взглядом.

— Оно тебе мало? — Отец положил вилку на тарелку.

Конни вздохнула. Это будет нелегко. Она еще не знала, зачем делает это, но иначе не могла.

— Я не примеряла его, папа.

Отец откинулся на спинку стула.

— Я не могу принять кольцо. Это нехорошо. — Она протянула к отцу руку. Он в недоумении посмотрел на нее.

— Почему, дорогая? — Мать была встревожена и заметно нервничала. — Это избавит тебя и дядю Генри от всяких расспросов в случае, если тебе придется где-нибудь бывать.

Конни покачала головой. Она видела перед собой кусок стола, пустую тарелку, ложки, вилки и маленькую, обтянутую бархатом коробочку. Сейчас они потребуют объяснений, а она сама еще не во всем разобралась.

— Я не поеду в Калифорнию.

Воцарилась полная тишина. Теперь Конни смотрела на Питера. Но она ничего не увидела на его замкнутом лице, кроме настороженности. Но что думает Питер, теперь уже не имело значения.

— Что случилось, Конни? — Мать видела ее взгляд, обращенный к Питеру. — Питер, я ведь просила тебя оставить Конни в покое!

— Я не видел ее после того, как она вернулась из города. — Питер тоже смотрел на Конни.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — Отец наклонился вперед и положил руки на стол.

Не сводя глаз с Питера, Конни заговорила, но она совсем не собиралась отвечать на вопрос отца.

— Все вы были так добры ко мне. Даже ты, Питер. Я знаю, что сейчас огорчу вас, вы подумаете, что я неблагодарная…

— Не говори так, Конни. — В голосе матери уже не было ни тревоги, ни смятения — он был ровным и бесцветным.

— Что она собирается сказать? — Руки отца вцепились в край стола, и стол легонько задрожал, посуда на нем позвякивала.

— Я решила оставить ребенка.

— Нет, нет! — приглушенно воскликнула мать.

— Но почему, Конни? Мне казалось, мы все уже решили. — Ладонь отца потянулась и накрыла сжатую в кулак руку Конни, и Конни еще крепче сжала пальцы. Отец взял ее за руку.

— Я тоже думала, папа. Но не все просто решается, иногда…

Ей так хотелось, чтобы он ее понял.

Но если он и понимал, то Конни не прочла этого на его лице.

— Ты поступаешь неразумно, девочка. — Голос матери несколько потеплел, а глаза глядели печально.

— Я знаю, мама. Но разве разумно думать, что я смогу так просто оставить ребенка в Калифорнии, вернусь сюда, буду продолжать учиться в колледже и жить, словно ничего не произошло? Разве это возможно?

— Я не это хотела сказать. — Лицо матери снова стало каменным. — Что ты еще собираешься натворить? — Теперь в ее голосе были гнев и отчаяние.

— Не знаю, мама. Может, просто хочу спасти себя. Я сама не знаю. — Она лихорадочно искала нужные доводы.

— Спасти себя от чего, господи боже? — Мать решила пойти в наступление. — Девчонка девятнадцати лет с ребенком на руках, без мужа!.. И это ты называешь спасением? Я не понимаю тебя.

— Я сама себя не понимаю, мама. — И вдруг Конни нашла нужные слова: — Выслушай меня, мама. Я сама решила, что мне нравится этот парень. А теперь у меня будет ребенок, и даже если я никогда не выйду замуж, то все равно уже ничего не изменишь.

— Хорошо, пусть так. Пусть мне не нравится, что моя дочь запросто спит с парнями, запретить тебе это я не могу. Но ребенок? Ведь мы все обговорили?

Конни не ответила. Слова были где-то совсем рядом, но она не находила их.

— Чувство ответственности, — пришел ей на помощь Питер. — Если совершаешь какие-то поступки, надо уметь отвечать за них.

— Помолчал бы! Все это мудреная ерунда, которой вы нахватались в ваших школах. Что с нее толку? — с горечью набросилась на него мать.

— Это не ерунда, мама. — Питер даже не обиделся. — Конни сможет исправить свою ошибку, оставив ребенка. Раз она не жалеет о том, что полюбила, почему она должна отдавать ребенка?

— Ты твердишь об ответственности. Вот и уговорил бы ее отдать ребенка! Это и была бы ответственность и расплата за неразумный поступок.

Соус на тарелках застыл.

— Она не сможет сделать этого. Она не ты, не я, не отец. Она Конни. Конни — простая душа. Нет, не дура, отнюдь нет, а простодушная. Ты ведь сам это не раз говорил, отец.

Отец печально кивнул головой.

— Ну и что из этого? Ведь мы хотим ей помочь, хотим избавить от трудностей, которые ее ждут.

— Почему ты решил, отец, что ее ждут трудности? — Питер в недоумении развел руками. — Конни не строит каких-то особых планов на будущее. Когда-то она хотела стать медицинской сестрой, но это было лет десять назад. Я на ее месте, может, и добился бы своего. А если ей захотелось бы стать кем-нибудь, кто не должен иметь детей, например монахиней, я бы сказал: о'кэй, становись монахиней! Но Конни хочет остаться такой, какая она есть. А такие не отдают своих детей чужим людям.

— Какая ерунда! — Мать вдруг с раздражением дернула Питера за руку. — Если у нее нет сейчас планов, это не значит, что у нее их не будет завтра. А ты готов закрыть перед ней все пути.

Питер неожиданно рассмеялся.

— Разве можно остановить Конни, если она что-то задумала? Разве мы хотели, чтобы она уехала в этот колледж? Но она уехала. Если бы вдрут решила стать ученым-физиком, боюсь, она бы им стала. Ладно, может, ребенок и свяжет ее по рукам, но отдавать его — это все равно что потерять руку. Привыкнуть можно, но забыть нельзя. Как ты не понимаешь этого, мама?

— Не могу! — закричала мать, вскакивая. — Я ничего не понимаю. Все уже было решено, все улажено, пока ты не вмешался. Как ты можешь помогать родной сестре так губить свою жизнь? — Слезы потекли градом. Бросив на Конни взгляд, полный глубокой обиды, она выбежала из кухни.

— Мама! Я сама все решила, сама! — вскочила Конни.

Обескураженный отец бросился к двери. Его взгляд остановился сначала на сыне, потом на дочери, и он растерянно пробормотал:

— Ничего не понимаю. Все было улажено. Все были довольны и счастливы, а сейчас вы просто сошли о ума. — Глядя на Конни, он покачал головой. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — И, повернувшись, вышел.

Конни тяжело опустилась на стул. Протянув руку, она открыла коробочку — золотой ободок тускло блеснул. Коннн была уверена, что поступает правильно. Только ей совсем не хотелось так огорчать родителей.

— Конни? — робко промолвил Питер. И Конни онемела, увидев его лицо. — Конни, ты… — Его глаза сияли. — Я горжусь тобой, сестренка.

Конни улыбнулась и покачала головой.

— Наверное, я самая настоящая дура. И все-таки спасибо тебе, Питер.

— Что ты собираешься делать? — Он кивком головы указал на дверь кухни. — Может, они не захотят…

— У меня будет ребенок. — Она вспомнила о старшем брате. — Может, Чиг согласится взять меня к себе.

— Я уверен, что согласится. Он куда лучше меня… Знаешь, эти две тысячи, пусть они будут твои… Ни о чем теперь не думай. — Какое-то мгновение он изучал ее лицо. — Ты не должна беспокоиться, Конни. Все всегда будет так, как ты решишь.

— Ты думаешь? — Конни отнюдь не разделяла этой уверенности.

— Будет, вот увидишь, — он улыбнулся. — Не беспокойся.

Она кивнула головой в знак согласия и захлопнула крышку бархатной коробочки.

Перевод Т. Шинкарь

Карсон Маккаллерс

ГУБКА

В комнате у нас я был единоличным хозяином. Губка спал со мной в одной кровати, но это никакой разницы не делало. Комната была моя, и я пользовался ею по своему усмотрению. Раз как-то, помню люк пропилил в полу. А в прошлом году, когда я в старшие классы перешел, взбрело мне в голову налепить на стенку портреты красавиц, которые я из журналов повырезывал, — одна аж без платья была. Мать меня особенно не притесняла: ей и с младшими забот хватало. А Губку все, что я ни сделаю, в восторг приводило.

Когда ко мне заходил кто из товарищей, достаточно мне было взглянуть на Губку, и он, чем бы ни занимался, тут же вставал и выматывался из комнаты, только улыбнется мне, бывало, чуть заметно. Своих ребят он никогда не приводил. Ему двенадцать — на четыре года меньше моего, — и мне никогда ему говорить не приходилось, что я не хочу, чтобы всякая мелкота в моих вещах рылась, — сам понимал.

Я как-то и думать забывал, что он не брат мне. Он мой двоюродный, но, сколько я себя помню, живет у нас. Дело в том, что его родители погибли в крушении, когда ему и года не было. Мне и моим младшим сестрам он всегда как родной брат был.

Прежде Губка всегда слушал меня с открытым ртом, каждому моему слову верил безоговорочно, будто впитывал все, что я говорю. Отсюда и прозвище его. Раз как-то, года два назад, я ему сказал, что, если прыгнуть с нашего гаража с зонтиком, зонт сработает как парашют, так что, если даже упадешь, больно не будет. Он попробовал и здорово расшиб себе коленку. Это всего лишь один пример. И самое смешное, что, сколько бы я его ни дурачил, он все равно продолжал мне верить. И не то чтобы он вообще глупый был. Просто это он так ко мне относился. Что бы я ни делал, он смотрит и на ус мотает.

Одно я усек — только от этого совестно как-то и в голове плохо укладывается, — если кто тобой очень уж восторгается, ты начинаешь того человека презирать и на него плюешь, а вот если кто тебя в грош не ставит, так он тебе лучше всех кажется. Шутка ли понять такое. Мэйбл Уотс — она у нас в выпускном классе учится — царицу Савскую из себя корчила и обращалась со мной свысока. И что же? Я из кожи лез, только бы она внимание на меня обратила. День и ночь только и думал, что о Мэйбл Уотс, прямо с ума сходил. С Губкой, когда он маленьким был и до самого того времени, как ему двенадцать стукнуло, я, думается мне, обращался ничуть не лучше, чем Мэйбл Уотс со мной.

Теперь, когда Губка так переменился, не сразу и вспомнишь, каким он прежде был. Вот уж никогда не думал, будто может что-то случиться, отчего оба мы вдруг совсем переменимся. Никогда бы не подумал — для того чтобы разобраться во всем этом, мне понадобится вспоминать, каким он прежде был, и сравнивать, и как-то концы с концами сводить. Знай я заранее, что так получится, может, я себя и не повел бы так.

Никогда я на него особенного внимания не обращал и не думал почти о нем, и, если прикинуть, сколько времени мы с ним в одной комнате бок о бок прожили, просто диву даешься, до чего же мало я о нем помню. Он часто сам с собой разговаривал — это, если думал, что никого поблизости нету, — про то, как он с гангстерами сражается пли ковбоем по ранчо скачет — всякую такую детскую дребедень. Запрется в ванной и сидит там битый час и иной раз так разорется, что его на весь дом слышно. Обычно он, однако, тихий как мышка был. По соседству мало было ребят, с которыми бы он дружбу водил, и на лице у него вечно было выражение мальчишки, который смотрит, как другие играют, а сам надеется — вдруг да и его позовут. Он покорно донашивал свитеры и куртки, из которых я вырос, хотя рукава ему бывали широки и руки высовывались из них худенькие и беленькие, вроде как у девчонки. Вот таким я его и помню — год от году подрастает, а в общем не меняется. Таков был Губка до самого того времени, несколько месяцев назад, когда вся эта канитель началась.

Мэйбл была ко всему, что случилось, до некоторой степени причастна, так что, пожалуй, с нее и следует начать. Пока я с ней не познакомился, я на девчонок много внимания не обращал. Прошлой осенью на общеобразовательных предметах мы с ней на одной парте сидели — вот тогда-то я ее впервые и заметил. Таких ярко-желтых волос, как у нее, я в жизни не видел, она их локонами завивала, смачивая какой-то клейкой жидкостью. Ногти у нее острые, наманикюренные и ярко-красным намазаны. На уроках я только и знал, что на Мэйбл пялился, кроме тех случаев, когда думал, что она может в мою сторону поглядеть, или если учитель меня вызывал. Во-первых, я просто глаз не мог оторвать от ее рук. Они у нее очень маленькие и белые, если, конечно, не считать этой красной краски, а когда она страницы перелистывает, так сначала обмусолит большой палец, мизинчик оттопырит и переворачивает медленно-медленно. Мэйбл описать невозможно. Все ребята по ней с ума сходят. Ну а меня она просто не замечала. Во-первых, она почти на два года меня старше. На переменках я всегда норовил пройти мимо нее по коридору как можно ближе, а она хоть бы улыбнулась когда мне.

Все, что оставалось, это сидеть и таращить на нее глаза на уроках, и иногда мне при этом начинало казаться, что у меня сердце колотится на весь класс, и тогда хотелось заорать или выскочить за дверь и бежать куда глаза глядят.

По ночам в постели я всякое про Мэйбл воображал. Часто от этого уснуть не мог до часу, до двух. Иногда Губка просыпался и спрашивал, чего это я угомониться не могу, и я тогда ему говорил, чтоб он заткнулся. Боюсь, что я частенько его обижал. Наверное, мне просто хотелось третировать кого-нибудь, вроде как Мэйбл третировала меня. И если Губка на меня обижался, это всегда у него на лице было написано. Я уж и не помню всех пакостей, которые успел ему наговорить, потому что, даже когда я их говорил, мысли мои были заняты Мэйбл.

Так тянулось почти три месяца, а потом она вроде бы начала менять тактику. На переменках стала со мной заговаривать и каждое утро списывала у меня домашнее задание. На большой перемене я раз даже потанцевал с ней в гимнастическом зале. А однажды набрался духу и зашел к ней домой с блоком сигарет. Я знал, что она покуривает в девчонческой уборной, а то и на улице. Ну и потом мне не хотелось тащить ей конфеты, потому что, по-моему, это очень уж избитый прием. Она встретила меня благосклонно, и я вообразил, что дела теперь пойдут у нас по-другому.

Вот с того-то вечера все и началось. Я вернулся поздно, и Губка уже спал. Меня прямо-таки распирало от счастья, и я никак не мог уснуть. Все лежал и думал о Мэйбл. А потом она мне приснилась, и я вроде бы поцеловал ее. Просыпаюсь вдруг, а кругом темень. Я не сразу очухался и сообразил, где я и что. Полежал тихонечко. В доме стояла тишина, и ночь была темная-темная.

— Пит!..

От звука Губкиного голоса я чуть не подскочил. Не отвечаю, лежу не шелохнусь.

— Ты меня как родного брата любишь, да, Пит?

Так это все странно было, мне даже показалось, будто это-то и есть сон, а прежде была явь.

— Ты меня всегда как родного любил, правда?

— Ну ясно, — говорю.

— После этого мне пришлось ненадолго встать. Было холодно, и я рад был вернуться в постель. Губка приткнулся к моей спине. Он был такой маленький и теплый, и я чувствовал его теплое дыхание у себя на плече.

— Как бы ты со мной ни обращался, я всегда знал, что ты меня любишь.

Я совсем проснулся, и мысли у меня в голове как-то странно мешались. Радостно было от того, что с Мэйбл будто на лад идет, но в то же время Губкин голос и слова его как-то меня трогали и заставляли думать о нем. По-моему, людей вообще лучше понимаешь, когда сам счастлив, а не когда тебя что-то гложет. Получалось так, будто до того времени я о Губке, собственно, и не думал никогда. Хорошего он от меня ничего не видел, это я теперь ясно понял. Однажды ночью, за несколько недель до этого случая, услышал я, что он ревет в темноте. Оказалось, что потерял чужое духовое ружье и боится признаться. Спрашивает, что ему делать. А я засыпал уж, и мне одного хотелось, чтобы он отстал. Он продолжал приставать, ну я взял да и брыкнул его как следует. Это только один случай, который мне пришел на память. И я подумал, что, в общем-то, мальчишка он очень одинокий, никого у него нет. Стыдно мне стало.

Что-то находит на тебя такое холодной темной ночью, от чего человек, лежащий под боком, особенно близким становится. И когда разговоришься с ним, кажется, будто только вы двое во всем городе без сна лежите.

— Ты отличный парень, Губка! — сказал я.

И вдруг мне показалось, что из всех, кого я знаю, я его и правда больше всех люблю: больше любого из своих приятелей, больше сестренок, в некотором смысле даже больше Мэйбл. И так хорошо мне на душе стало, вроде как когда в кино грустную музыку играют. Захотелось показать Губке, что, в общем-то, я его очень ценю, и загладить как-то свое прежнее дурное с ним обращение.

В ту ночь мы много с ним говорили. Речь у него была торопливая, казалось, все это он долго-долго копил, чтобы когда-нибудь высказать мне. Сообщил, что собирается построить себе байдарку и что соседские ребята не принимают его в свою футбольную команду, и уж не знаю, что там еще. Я тоже разговорился, и такое это было приятное чувство — сознавать, что каждое твое слово он чуть ли не на лету ловит. Я даже ему про Мэйбл немножко рассказал, только я так повернул, будто это она за мной бегает. Он расспрашивал про учение в старших классах и прочее, и голос у него был возбужденный, и он по-прежнему говорил быстро-быстро, будто слова у него за мыслью не поспевали. Я уж засыпать стал, а он так и продолжал говорить, и я все время ощущал у себя на плече его дыхание, теплое и близкое.

Последующие полмесяца я много виделся с Мэйбл. И она так себя держала, что можно было подумать, что я ей не совсем безразличен. От счастья я просто не знал, куда деваться.

Но про Губку я не забыл. У меня в ящике письменного стола скопилось много всякого барахла: боксерские перчатки, приключенческие книжонки, плохонькая рыболовная снасть. Все это я передал ему. Мы с ним еще пару раз поговорили, и у меня было ощущение, что я только теперь его по-настоящему узнал. Когда у него появилась царапина через всю щеку, я сразу же понял, что это он до моей новой бритвы добрался, но я и слова ему не сказал. У него и лицо совсем изменилось. Прежде он поглядывал робко, будто боялся, что его вот-вот по голове шарахнут. Это выражение ушло. Лицо его с широко открытыми глазами, ушами торчком и постоянно полуоткрытым ртом выражало теперь удивление и еще предвкушение чего-то очень хорошего.

Раз как-то я хотел показать его издали Мэйбл и сказать, что это мой братишка. В кино в тот день шла картина про убийство. Я заработал у отца доллар и дал Губке четвертак, чтобы он купил себе конфет или там не знаю чего. На остальные я пригласил в кино Мэйбл. Мы сидели в задних рядах, и вдруг я увидел, что входит Губка. Он как только отдал свой билет, так и впился глазами в экран и даже чуть не растянулся в проходе, споткнувшись. Я хотел было подпихнуть Мэйбл, да засомневался, стоит ли. Вид у Губки был немножко дурацкий — идет как пьяный, не отрывая глаз от экрана. Очки он протирал подолом рубахи, и гольфы у него упорно сползали вниз. Так он и шел, пока не добрался до передних рядов, где обычно вся ребятня сидит. Я так и не подпихнул Мэйбл. Но подумал, что приятно все-таки, что оба они попали на картину на деньги, которые я заработал.

Так, насколько я припоминаю, продолжалось месяц или полтора. Меня просто распирало от счастья, и я не мог ни заниматься толком, ни сосредоточить на чем-нибудь мозги. Мне хотелось быть со всеми в хороших отношениях. Иной раз мне просто необходимо было поговорить с кем-нибудь. И чаще всего говорил я с Губкой. Он был счастлив не хуже моего. Раз он сказал:

— Знаешь, Пит, я больше всего на свете радуюсь тому, что ты мне как брат.

А потом между мной и Мэйбл какая-то кошка пробежала. Я так и не усек, что именно случилось. Разве таких девчонок поймешь! Переменилась она ко мне. Сперва я даже мысли не допускал, старался думать, что все это мое воображение, и ничего больше. Она вроде бы больше не рада была меня видеть. Стала раскатывать с этим, как его, футболистом, у которого желтая машина. Машина была точно под цвет ее волосам. Она укатывала с ним после конца занятий, заливаясь хохотом и заглядывая ему в лицо. Я прямо не знал, что и делать, и день и ночь только о ней и думал. Когда мне все-таки удавалось ее куда-нибудь пригласить, она держалась надменно и смотрела мимо меня. Тут на меня нападал страх, что у меня что-то не так: то ли я слишком громко топаю, то ли ширинка у меня на штанах не в порядке, то ли прыщ на подбородке выскочил. Иногда в присутствии Мэйбл в меня словно бес какой-то вселялся — лицо становилось наглое, я ни с того ни с сего начинал называть взрослых просто по фамилии и вообще грубить. А ночами сам себе удивлялся, что это на меня накатило, и думал обо всем этом, пока от усталости у меня не начиналась бессонница.

Сперва я до того переживал, что начисто забыл о Губке. Но позднее он начинал действовать мне на нервы. Вечно он ждал меня дома после школы, и вид у него вечно был такой, будто он хочет мне что-то сообщить или ждет, что я ему что-то скажу. На уроках ручного труда он смастерил мне полочку для журналов и как-то целую неделю откладывал деньги, которые ему выдавали на завтраки, чтобы купить мне в подарок три пачки сигарет. Будто не понимал, что у меня голова другим занята и что мне не до него. И каждый день одно и то же — возвращаюсь, он в моей комнате, вопросительно смотрит на меня, ждет. Я молчу, а то, бывает, обложу его, и он наконец-то уходит.

Я как-то потерял счет времени и не могу сказать с уверенностью: это случилось тогда-то, а вот это тогда-то. Начать с того, что я окончательно зашился, недели у меня сливались одна с другой, на душе был мрак, и мне было на все наплевать. Во всем была полная неопределенность. Мэйбл продолжала разъезжать с тем парнем в его желтой машине. Иногда мне улыбалась, иногда нет. Каждый день я слонялся по городу в надежде встретить ее. А она то разговаривала со мной почти что ласково, и я начинал воображать, что в конце концов все наладится и она заново в меня влюбится, а то вдруг начнет вести себя так, что, не будь она девчонкой, я бы, наверное, схватил ее за белую шейку и придушил. И чем стыднее мне было своей дурости, тем упорнее я бегал за Мэйбл.

Губка все больше действовал мне на нервы. Он все посматривал на меня с таким видом, будто хотел дать понять, что виноват-то я перед ним виноват, но он-де понимает, что скоро я исправлюсь. Он быстро рос и неизвестно с чего начал заикаться. Иногда ему снились кошмары, а то его вдруг начинало рвать после завтрака. Мать купила ему бутылку рыбьего жира.

А потом у нас с Мэйбл все окончательно рассохлось. Я столкнулся с ней по дороге в аптеку и предложил сходить куда-нибудь. Когда она отказалась, я отпустил какое-то ехидное замечание. Ну а она сказала, что ей до смерти надоело, что я ей проходу не даю и что никогда я ей не нравился, ни капельки. Она мне все это говорила, а я стоял и молчал. Домой шел очень медленно.

Несколько дней я просидел у себя в комнате. Не хотелось мне никуда ходить, не хотелось ни с кем разговаривать. Губка заглядывал ко мне и как-то странно на меня посматривал, а я орал на него, чтобы он убирался. Не хотел я думать о Мэйбл и потому сидел у себя за столом и читал «Технику для всех» или же строгал подставку для зубных щеток, которую еще раньше задумал. Мне казалось, что я довольно успешно выкидываю эту девчонку из головы.

Беда только, что по ночам человек над собой не властен. Это и привело к теперешнему положению вещей.

Понимаете, через несколько дней после нашего разговора с Мэйбл ночью я опять увидел ее во сне. Все как в первый раз, и я сжал Губкин локоть так крепко, что разбудил его. Он взял меня за руку.

— Пит, а Пит, что с тобой?

И вдруг я до того озверел, что чуть не задохнулся — озверел на себя, и на свой сон, и на Губку, и на всех на свете. Вспомнил, как Мэйбл унижала меня и вообще все, что было в моей жизни плохого. Мне вдруг представилось, что никто меня никогда не полюбит, разве что дуреха какая-нибудь вроде Губки.

— Почему мы больше с тобой не дружимся, как прежде? Почему?..

— Да заткни ты свою дурацкую пасть! — я скинул одеяло, вылез из постели и зажег свет. Он сидел посреди кровати, испуганно хлопая глазами.

А на меня накатило. Я уже больше не отвечал за себя. Думаю, в такую ярость можно впасть только раз в жизни. Слова так и сыпались — сыпались помимо меня. Только потом я вспомнил до последнего словечка все, что наговорил ему, и понял по-настоящему.

— Почему мы не дружимся? Да потому, что такого тупого болвана, как ты, еще свет не видал. Кому ты нужен! Я из жалости старался с тобой быть по-хорошему, а ты и вообразил невесть что!

Если бы я кричал или ударил его — это бы еще куда ни шло. Но я говорил медленно и раздельно, будто был совершенно спокоен. Рот у Губки приоткрылся, и лицо приняло обалделое выражение, побелело, и на лбу выступил пот. Он стер пот тыльной стороной ладони, и на мгновение рука его застыла поднятой, будто он хотел заслониться от чего-то.

— Ты что, ничего уж не понимаешь? Жизни вовсе не знаешь? Завел бы себе девчонку вместо меня и радовался. Хочешь совсем уж слюнтяем никчемным вырасти, что ли?

Меня занесло. Я перестал владеть собой, перестал соображать.

Губка замер. На нем была моя старая пижамная куртка, и из воротника торчала шея, худенькая-худенькая. Волосы на лбу были влажные.

— Что ты все липнешь ко мне? Неужели не понимаешь, что не нужен ты мне вовсе.

Впоследствии я вспоминал, как изменилось при этих словах Губкино лицо. Обалделое выражение постепенно сошло с него, рот закрылся. Глаза сузились, и кулаки сжались. Никогда прежде не было у него такого лица. Казалось, будто с каждой секундой он взрослеет. Глаза стали холодными и жесткими, таких я у ребятишек никогда не встречал. Капелька пота покатилась по подбородку, но он этого и не заметил. Он просто сидел вот так, не сводя с меня глаз, и лицо у него было жесткое и неподвижное.

— Ничего-то ты не понимаешь! Потому что ты слишком глуп. Не Губка ты, а Пробка!

Будто что-то во мне прорвалось. Я погасил свет и сел на стул у окна. Ноги у меня тряслись, и я устал до того, что мне хотелось реветь. В комнате было холодно и темно. Долго я так сидел и курил измятую сигарету, которая у меня, на счастье, завалялась. За окном во дворе было черно и тихо. Немного погодя я услышал, что Губка ложится.

Я не чувствовал больше злости, только усталость. Меня вдруг взял ужас — как я мог разговаривать таким образом с двенадцатилетним мальчишкой. Просто понять не мог, как это вышло. Решил, что вот сейчас подойду к нему и попытаюсь как-то все загладить. Но время шло, а я продолжал сидеть на холоде у окна. Силился придумать, что бы предпринять утром. Потом, стараясь не скрипеть пружинами, улегся в постель.

Наутро, когда я проснулся, Губки в комнате уже не было. А позднее, когда я хотел извиниться перед ним, как собирался, он только взглянул на меня своими по-новому жесткими и холодными глазами, и я не смог выдавить ни слова.

Это случилось месяца три тому назад. Все это время Губка рос просто с непостижимой быстротой. Он теперь почти одного роста со мной, и кости у него раздались и окрепли. Он отказался носить мои обноски и купил себе первые длинные брюки на кожаных подтяжках, чтобы не сваливались. Но это лишь те перемены, которые заметны каждому и объяснимы.

В нашей комнате я больше не единоличный хозяин. Он сколотил себе компанию, и эти ребята организовали клуб. Если они не роют окопы где-нибудь на пустыре и не играют в войну, то обязательно торчат у меня в комнате. На двери появилась дурацкая надпись, сделанная киноварью: «Горе тому, кто войдет незваным!» А под надписью скрещенные кости и какие-то там потайные знаки. Они смастерили радиоприемник, который регулярно каждый день извергает дикую музыку. Один раз, подойдя к двери, я услышал, как какой-то мальчишка шепотом рассказывает, что происходило на заднем сиденье в автомобиле его старшего брата. О том, чего я не расслышал, можно было без труда догадаться. «Вот чем она с моим братом занимается. Ей-богу, не вру — прямо в машине». На миг лицо у Губки сделалось озадаченным, почти прежним. Но потом оно снова стало холодным и жестким. «А ты что воображал, болван? Подумаешь, новость узнал!» Меня они не заметили. Губка начал рассказывать, что через два года собирается уехать на Аляску и стать там звероловом.

Но большую часть времени Губка проводит в одиночестве. Хуже всего, когда мы с ним остаемся вдвоем в комнате. Он разваливается поперек кровати все в тех же вельветовых брюках на подтяжках и молча лежит, уставившись на меня своим холодным, полупрезрительным взглядом. Я бесцельно роюсь у себя в столе и ничем не могу толком заняться, потому что мне мешают его глаза. А между прочим, мне надо заниматься. Если завалю английский, на будущий год мне не кончить. А я ведь вовсе не шалопай какой-то, и мне просто необходимо начать серьезно заниматься. Мэйбл больше нисколько меня не интересует, да и никто из девчонок тоже. Теперь все дело в том, что происходит между мной и Губкой. Мы с ним никогда не разговариваем, разве только при домашних, когда иначе нельзя. Мне даже не хочется больше называть его Губкой. Я обычно зову его Ричардом, разве что забудусь иногда. По вечерам я просто не могу заниматься, когда он сидит тут же в комнате, и потому обычно сматываюсь в кафе — курить и трепаться с другими ребятами, которые там вколачиваются без дела.

Больше всего на свете мне хочется, чтобы у меня на душе опять было спокойно. И жалко мне нашей недолговечной дружбы с Губкой — грустно и смешно вспоминать, если бы мне кто раньше сказал, что так будет, я б в жизни не поверил. Но все так переменилось, что мне теперь ничего уж не поправить. Иногда мне кажется, что, если бы мы могли разрешить это в хорошей драке, все пошло бы на лад. Только не могу же я подраться с ним, когда он меня на четыре года младше. И вот еще что — иногда под этим его взглядом я так и чувствую, что дай Губке волю, он бы меня убил.

Перевод М. Мироновой

Вирджиния Морикони

ПРОСТАЯ АРИФМЕТИКА

Женева, 15 января

Дорогой папа!

Ну вот я и возвратился в шкалу, и тоска здесь такая же, как всегда. Мой единственный друг Роналд Флетчер, тот, о котором я тебе рассказывал, больше не вернется в школу. Кто-то внушил его матери, что она зарывает в землю талант своего сына. — ведь у него такое фотогеничное лицо, и вот теперь он собирается стать актёром. Я очень удивило! когда услышал об этом, потому что единственное, что Ронни любил, — так это играть в баскетбол. Он очень застенчивый.

Долетели мы хорошо. То есть никого не пришлось выносить из самолета. Только вот опоздали мы на шесть часов, и нас забыли покормить, так что за четырнадцать часов мы успели здорово проголодаться, но, как ты говоришь, за те деньги, которые сберегаешь, когда летишь вторым классом, нужно быть готовым к некоторым жертвам.

Я сделал все так, как ты мне сказал, и, когда мы приехали в Айдлуайлд, я заплатил шоферу такси по счетчику и дал ему на чай пятьдесят центов. Он был очень недоволен, даже не хотел отдавать мой чемодан. Уж не знаю, чем бы все это кончилось, если бы в разгар спора к нам не подошел какой-то мужчина, который, узнав, в чем дело, дал шоферу доллар, а я взял свой чемодан и успел на самолет как раз вовремя.

Пока я летел, я все время думал об этом случае. И не пришел ни к какому выводу. Я знаю, я очень расточителен и сорил деньгами, и ты очень, хорошо сделал, что разъяснил мне это. Но, сколько я ни думал, как я должен был поступить, я смог себе представить только три варианта. Я мог вовсе не затевать спора с шофером такси и оставить ему свой чемодан, но ведь в этом случае нам пришлось бы снова покупать те вещи, которые были в чемодане, что обошлось бы в пятьсот долларов, не меньше, а это уж никак не назовешь бережливостью. Или я мог продолжать с ним спорить и опоздал бы на самолет, и тогда нам пришлось бы заплатить около трехсот долларов за новый билет. Или же я мог дать ему, кроме тех чаевых, еще двадцать пять центов, но ведь это, как ты говоришь, — сорить деньгами, чтобы пустить пыль в глаза. А как поступил бы ты?

Ну, в общем, я тут — с чемоданом, а это главное. Меня лшнилн прогулки на два следующих воскресенья, потому что я опоздал к началу занятий. Я пытался объяснить мсье Фришу, что я нисколько не виноват, если погода была нелетная и самолет опоздал на шесть часов, но он сказал, что предусмотрительные люди учитывают непредвиденные обстоятельства такого рода и вылетают заблаговременно. Но я не очень расстраиваюсь, потому что первые два воскресенья будут лыжные прогулки, а вставать в шесть часов утра — только для того, чтобы коченеть на морозе и испытывать всевозможные страдания — это всегда казалось мне бессмысленным, даже если спорт и необходим для развития, как ты говоришь. К тому же мы сэкономим двадцать семь долларов, раз я останусь сидеть в своей комнате.

И наконец, я хочу сказать, что у меня были очень хорошие рождественские каникулы, и я очень циню то, что вы старались сделать для меня, и я надеюсь, что не причинил вам много беспокойства. (Марта объяснила мне, что вам пришлось прервать ваш медовый месяц, чтобы взять меня на рождественские праздники, и я очень сожалею об этом, хотя я, по-моему, не виноват, что рождество приходится на двадцать пятое декабря, тем более что это все знают. То есть если бы вы хотели, чтобы ваш медовый месяц не прерывался, то вы с Мартой могли бы пожениться раньше или подождать, пока пройдет рождество. Или же ты мог прямо написать мне, чтобы я не приезжал, и я бы понял и не обиделся.)

Я постараюсь не тратить так много денег, как раньше, и буду записывать все мои расходы и посылать записи тебе. И я постараюсь не забывать об упражнениях для глаз и об упражнениях от плоскостопия, которые прописали мне доктора в Нью-Йорке.

Любящий тебя Стивен

Нью-Йорк, 19 января

Дорогой Стивен!

Благодарю тебя за большое письмо от пятнадцатого января. Я был очень рад узнать, что ты благополучно возвратился, хотя самолет и опоздал. Я не согласен с мсье Фришем, что предусмотрительные люди учитывают «непредвиденые» обстоятельства такого рода — теперь летать на самолете стало обычным делом, и служба эта налажена довольно четко, но ты не должен забывать, что швейцарцы, вообще говоря, самый педантичный народ в мире, и ничто не раздражает их так, как непунктуальность.

Что касается случая с чемоданом, я боюсь, что тут мы оба виноваты. Когда я говорил, чтобы ты дал на чай шоферу пятьдесят центов, я упустил из виду, что за багаж надо платить особо. Но, с другой стороны, ты должен был бы понять из его слов, что он просто хочет, чтобы ты заплатил точно по тарифу, то есть стоимость проезда плюс плата за чемодан, и поступить соответствующим образом. Но так или иначе все обошлось, жаль только, что ты, очевидно, не успел узнать имя и адрес того, кто тебя выручил — мы бы могли вернуть ему деньги и поблагодарить его за его доброту.

Я с нетерпением жду записей твоих расходов, и я уверен, что, когда ты будешь точно знать, сколько и на что ты потратил, ты сумеешь соразмерять желаемое и возможное, а это, в свою очередь, поможет тебе развить чувство подлинного уважения к самому себе. Как я уже говорил тебе, это ошибка многих — сорить деньгами, чтобы компенсировать внутреннюю неуверенность, и ты легко можешь убедиться, что какое-нибудь нелепое приобретение не придает человеку уверенности, а если этот человек к тому же не вылезает из долгов, то едва ли может рассчитывать на душевное равновесие. Месячного содержания, которое определено тебе, более чем достаточно, и если ты научишься сводить концы с концами, это будет значительным шагом вперед. Я горячо верю в тебя и знаю, что якорем спасения для тебя будут занятия, спорт и твои товарищи.

Что касается рождества, то тебе не надо благодарить и «цинить» то, что мы делаем для тебя. Важно, что ты хорошо провел время, и мне кажется, что нам всем троим было очень весело, ведь правда? Пока твоя мать не решит, где она будет жить, твой дом здесь, ты должен всегда помнить об этом. И хотя я женился второй раз, для тебя я все равно отец, и это самое главное. Марта тоже очень тебя любит и хорошо понимает все твои трудности. Возможно, ты этого не сознаешь, но Марта — твой друг, верный и надежный. Хотя, конечно, нужно какое-то время, чтобы привыкнуть и к новым понятиям, и к новым мачехам.

Пожалуйста, постарайся писать мне регулярно, так как твои письма значат для меня очень много, и еще, постарайся заниматься как можно лучше, ведь поступить в колледж становится у нас все труднее и труднее, и каждый год хорошие университеты осаждают тысячи абитуриентов. Обрати особое внимание на орфографию, Я понимаю, «непредвиденые» — трудное слово, но уж совсем непростительно писать «цинить» через «и». И не забывай об упражнениях.

Любящий тебя отец

Женева, 22 января

Милая мамочка!

В прошлое воскресенье я написал отцу, поблагодарил его за рождественские каникулы и сообщил, что благополучно вернулся в школу. Сегодня решил написать тебе, хотя ты сейчас и путешествуешь и, возможно, вовсе не получишь моего письма. По правде говоря, если бы нас не заставляли писать домой каждую неделю, я, наверно, вообще никому не писал бы. Я хочу сказать, что в таком месте, как это, рано или поздно приходишь вот к какой мысли: ты живешь своей жизнью, а у твоих родителей своя жизнь, и связь между вами потеряна.

Во всяком случае, я должен сказать, что папа был ко мне очень внимателен и Марта тоже. Они все заранее продумали, как провести каникулы мальчику моего возраста, и иногда мне приходилось нелегко, как ты можешь себе представить. А в конце каникул на школы пришел счет за первый семестр, где были записаны все дополнительные расходы, которые они разрешили нам сделать, и кажется, сумма намного превышала мое месячное содержание, и к тому же я приобрел в кредит массу вещей, которых совсем не заслужил. Так что произошла ужасная сцена, отец на меня очень рассердился, а Марта плакала и говорила, что если отец всегда относился ко мне по-человечески, то и я должен относиться к нему по-человечески и должен наконец понять, что отец не Рокфеллер и если он жертвует собой, давая мне возможность учиться в одной из самых дорогих школ в мире, то это не дает мне право сорить деньгами и доводить своих близких до нищеты. Так что я должен теперь начать новую жизнь и считать каждый грош и не делать никаких покупок, которые не соответствовали бы нашему уровню жизни.

Если не считать этого одного случая, они были очень добры ко мне и делали все возможное, чтобы мне было хорошо. Без тебя, конечно, было ужасно. Ведь это в первый раз мы не были вместе, и мне все как-то не верилось, что это действительно рождество.

Надеюсь, что у тебя все очень хороню — ведь тебе так нужно было отдохнуть. Напиши мне, пожалуйста, когда сможешь.

Горячо любящий тебя Стивен

Женева, 29 января

Дорогой папа!

На этой неделе я пишу тебе, потому что в прошлое воскресенье я писал маме. (Я уверен, тебе это не будет неприятно, потому что ты всегда говорил, что вы с мамой хотите одного — развестись как цивилизованные люди, чтобы мы все могли остаться друзьями.) Но мама не ответила на мое письмо. Возможно, она недавольна моей орфографией еще больше, чем ты. Я начинаю думать, что будет и проще и дешевле, если я вообще не буду поступать в колледж. И вообще я не понимаю, зачем так уж нужно образование.

У нас в школе произошел грандиозный скандал, который на всех нас произвел сильное впечатление. Одна девчонка, которой только шестнадцать лет, забеременела, и все знают, что в этом виноват учитель физики, редкий подонок. Мы все ждем, женится он на ней или нет, но пока она ходит расстроенная и ее исключили из школы. Она уезжает в пятницу.

Она мне всегда очень нравилась, и вчера вечером мы с ней долго разговаривали. Я хотел сказать ей, что, может, это все и не так страшно, моя мачеха, например, родит в мае, хотя замуж вышла только в декабре, и небо не обрушилось на нее и вообще ничего такого не случилось. Я думал, что, может, ей было бы легче — думать, что и взрослые ошибаются не хуже детей (если только ее можно назвать ребенком), но потом я решил, что, наверное, было бы нехорошо приводить в пример тебя и Марту, и ничего не сказал.

А в остальном у нас все как прежде, чувствую я себя хорошо,

Любящий тебя Стивен

Нью-Йорк, 2 февраля

Дорогой Стивен!

Хотелось бы думать, что твоя мама тоже «недавольна» твоей орфографией, но я уверен, что не в этом причина ее молчания. Она никогда не любила писать письма, и, возможно, теперь ей это еще труднее, чем прежде. Мы действительно, как ты пишешь, хотели разойтись как «цивилизованные люди» — ради всех нас, по развод очень нелегкая процедура для тех, кто имеет к нему отношение, и ты сам мог в этом убедиться. И если ты попытаешься на мгновение поставить себя на место матери, то поймешь, что ей нужно время я нужно побыть одной, чтобы решить многие важные для нее проблемы. Она, конечно, напишет тебе, как только вновь обретет себя, а ты должен набраться терпения и помнить, что она по-прежнему любит тебя.

И еще, если ты действительно сомневаешься, нужно ли тебе образование, я должен сказать: цель его — помочь тебе встать на ноги, когда ты станешь взрослым, и чего-то добиться в жизни. От незнания орфографии проще тебе не будет.

Мне нетрудно понять, почему ты провел параллель между твоей соученицей, попавшей в беду, и Мартой, которая ждет ребенка в мае, но сходство между этими двумя случаями только кажущееся.

Твоя соученица еще сама ребенок или, во всяком случае, была им, и совершенно напрасно переступила границы детства — ты, вероятно, и сам это понял теперь, когда с ней случилась эта неприятность. Марту, с другой стороны, едва ли можно считать ребенком. Она взрослый человек, отвечающий за свои поступки, способный нести ответственность и за ребенка, когда он появится. Кроме того, в отличие от «учитиля» физики я не подонок и отвечаю за свои поступки, а поэтому мы с Мартой поженились, и я сделаю для нее и ребенка все, что от меня зависит.

Кстати, мы подыскали новую квартиру, потому что в теперешней нам с мая уже будет тесно. Она как раз напротив твоей бывшей школы, у нас будет кухня с нишей — столовой, гостиная, две спальни, одна для меня и Марты, другая для маленького, и еще одна комната, которая будет твоей. Марта считает очень важным, чтобы ты, когда приезжаешь к нам домой, чувствовал, что у тебя есть своя собственная комната, и вот в основном благодаря ей мы и будем жить в такой большой квартире. В твое отсутствие эта комната может служить мне кабинетом, но перед твоим приездом мы будем убирать из нее мои книги, бумаги и все прочее. Еще Марта хочет поставить у кровати шелковую японскую ширму, которая тебе понравилась.

Пожалуйста, пиши и, пожалуйста, не забывай об упражнениях.

Любящий тебя отец

Женева, 5 февраля

Дорогой папа!

Мне хотелось бы сказать тебе одну вещь, и вот какую — без тебя я бы никогда не знал, что можно «развестись как цивилизованные люди». Это ты мне объяснил. А мне это всегда казалось страшно нелепым. То есть было бы куда лучше, если бы ты прямо сказал: «Я больше не люблю твою мать и хочу жить с Мартой» вместо того, чтобы утверждать, будто ты и мама собираетесь остаться на всю жизнь самыми близкими друзьями. Потому что сейчас дело обстоит так, что мама, возможно, думает, что ты ее еще любишь, и Марте должно быть неприятно предполагать, что ты еще не сделал окончательного выбора, а я уже совсем ничего не могу понять, хотя, конечно, все это не мое дело.

Ты огорчишься, когда узнаешь, что я какое-то время не смогу делать упражнения. Я не могу делать упражнение для глаз, потому что моему товарищу по комнате до того понравился мой стереоскоп, что он его разбил. (Правда, школьная медсестра считает, что, может быть, это даже и лучше, так как, по ее мнению, от возни со стереоскопом я стал бы косить еще больше.) И я не могу делать упражнения от плоскостопия, то есть не могу делать для обеих ног, потому что, когда в прошлую субботу украшал для танцев актовый зал, я упал со стремянки и сломал лодыжку. Так что я сейчас в лазарете, и школьный бухгалтер спрашивает, кому посылать счет хирурга — тебе или маме, потому что пришлось звать специалиста со стороны, так как наш школьный врач мало в чем разбирается. Вот на меня опять ушло много денег, и мне очень-очень жаль. Но если бы эта школа была хоть немного порядочнее, они купили бы приличное оборудование и не позволяли бы ученикам рисковать жизнью из-за сломанных стремянок. Ты мог бы об этом написать в бухгалтерию, если сочтешь нужным. Я не могу написать, а ты мог бы, и, возможно, это что-то и изменит к лучшему.

Девочка, с которой случилась такая беда, приняла слишком большую дозу снотворного и умерла. Я ужасно переживал за нее, я даже плакал, когда услышал об этом.

Жизнь — жистокая штука, правда?

Я согласен с тем, что ты сказал — она была ребенком, но я думаю, что и она это тоже понимала. Думаю, она поступила так, как поступила, потому что учитиль взрослый человек, и она решила, что поэтому с ней ничего дурного не случится. Ты, может быть, думаешь, что она была плохой или просто глупой и ей уже следовало кое в чем разбираться, но мне кажется, это не только ее вина, ведь в школе нас всех приучают полностью доверять учитилям.

Я очень рад, что вы переезжаете в новую квартиру, и я надеюсь, что ты не будешь переносить все свои книги и бумаги, когда я приеду домой, потому что это только лишний раз напомнит мне, сколько я причиняю вам беспокойства.

Любящий тебя Стивен

Нью-Йорк, 8 февраля

Дорогой Стивен!

Я могу написать тебе только очень короткое письмо, потому что завтра мы переезжаем в новую квартиру и мне нужно помочь Марте упаковать вещи.

Мы были страшно поражены трагической смертью твоей соученицы и очень жалели, что тебе пришлось пережить такое потрясение. Жизнь, бесспорно, может быть очень «жистокой» для тех, кто не научится жить.

Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, я тоже сломал себе лодыжку — я не залезал на шаткую стремянку, а играл в хоккей, — и было чертовски больно. Я до сих пор это помню и очень тебе сочувствую. (Я написал школьному врачу, чтобы узнать, сколько времени ты не сможешь ходить, и постарался убедить его, что тебе следует — и как можно скорее — заняться физкультурой. Счет хирурга пусть пошлют мне.)

Еще я заказал тебе другой стереоскоп, потому что упражнения, вопреки мнению школьной сестры, чрезвычайно важны для тебя, и ты должен свято выполнять их. Пожалуйста, отнесись к этому как можно серьезнее, даже если стереоскоп очень «ндравится» твоему товарищу по комнате.

Марта шлет тебе привет и спрашивает, какой подарок ты хотел бы получить ко дню рождения. Напиши нам, как срастается твоя лодыжка.

Любящий тебя отец

Женева, 12 февраля

Дорогой папа!

Меня очень удивило твое письмо. Меня очень удивило, что ты помогал Марте упаковывать вещи, потому что, когда ты и мама были женаты, я не помню, чтобы ты когда-нибудь упаковывал вещи или делал что-нибудь в этом роде, а это значит, Марта тебя переваспитала. И еще меня удивило то, что ты сказал о девочке, которая умерла. Я хочу сказать, если бы я от кого-нибудь услышал такую историю, то прежде всего разозлился бы на учитиля физики, потому что он, как мне кажется, законченный падлец. Но ты, конечно, гораздо лучше влодеешь собой, чем я.

Я вышел из лазарета, и мне дали костыли, но, боюсь, пройдет много времени, прежде чем я опять смогу заниматься физкультурой.

Надеюсь, новая квартира вам нравится, и я ничего не хочу к своему дню рождения, потому что как-то странно праздновать день рождения в школе, и лучше просто о нем не вспоминать.

Любящий тебя Стивен

Нью-Йорк, 15 февраля

Дорогой Стивен!

Это не только ответ на твое письмо от 12 февраля, но и попытка поговорить с тобой серьезно, как со взрослым.

Тебе почти пятнадцать лет. И скоро, когда ты будешь поступать в колледж, ты столкнешься с жесточайшей конкуренцией, о которой ты даже не подозреваешь. Ни на одного экзаменатора не произведут хорошего впечатления эти «учитиля», «падлецы», «влодеешь», «переваспитала» и подобные ошибки. Тебе придется на опыте убедиться, что успех приходит только к тем, кто его заслужил, а если мы ничего не можем добиться из-за собственной нерадивости, то больше всего страдаем от этого мы сами. Ты еще слишком молод, чтобы до конца осознать все это, но ты уже достаточно взрослый, чтобы почувствовать, как необходимо старание. Люди, которые не завершили свое образование, глубоко страдают всю свою жизнь, потому что оказываются за бортом общества. Если ты не сдашь вступительные экзамены в колледж из-за ошибок в правописании, в этом будешь виноват только ты сам. И это печальным образом скажется на всей твоей дальнейшей жизни.

Всякий раз, когда то или иное слово вызывает у тебя сомнение, ты должен найти его в словаре и твердо выучить, как оно пишется. И это минимум того, что ты должен сделать.

В новой квартире у нас все еще вверх дном, но, когда Марта устроит все так, как она задумала, мне кажется, у нас будет очень хорошо, и тебе, думаю, тоже понравится.

Любящий тебя отец

Женева, 19 февраля

Дорогой папа!

По-моему, мы совсем не понимаем друг друга. Если ты случайно воабразил, что мне нетрудно вооброзить, как пишется слово «воаброзить», не заглядывая в словарь и не обнаруживая, что в действительности оно пишется «вообразить», то ты глубоко ошибаешься. Иначе говоря, если ты получаешь от меня письмо, в котором только две или три ошибки, то это значит, можешь мне поверить, что почти каждое слово я проверил по словарю, вот почему я ненавижу писать эти письма, они отнимают массу времени, и в результате они какие-то вымученые, хотя нет, минуточку, ага, вот оно: вымученные, и поверь мне, что две или три ошибки в моем письме — это одно из семи чудес света. Я хочу сказать, что я очень стараюсь, и ты бы с этим соглосился, если бы увидел мой словарь, который рассыпается на листочки, и, хоть ты говоришь, что я должен заучивать слова, я не могу этого делать, потому что это совершенно беспалезное занятие и всегда было беспалезным.

Любящий тебя Стивен

Нью-Йорк, 23 февраля

Дорогой Стивен!

Очень хорошо, что ты высказал все, что у тебя накипело. Нам всем время от времени нужно давать выговориться. Это разряжает атмосферу.

Ты не думай, я прекрасно понимаю, как нелегко тебе дается правописание. Я знаю, как ты стараешься, и я горжусь тобой. Я только хочу быть уверен, что ты и дальше будешь так же стараться.

Я прилагаю к этому письму чек на небольшую сумму к твоему дню рождения. Даже если ты не хочешь, чтобы тебе напоминали про день рождения, я о нем забывать не хочу, и ты должен знать, что мы помним о тебе.

Любящий тебя отец

Женева, 26 февраля

Дорогой папа!

Здесь, в школе, нам не разрешают получать деньги по чекам, но все равно спасибо.

Я не могу сейчас писать больше, потому что скоро экзамены и я должен заниматься.

Любящий тебя

Стивен

Нью-Йорк, 2 марта

ТЕЛЕГРАММА

ЖЕЛАЮ УДАЧИ ТЧК СООБЩИ РЕЗУЛЬТАТЫ ЭКЗАМЕНОВ ЛЮБЯЩИЙ ОТЕЦ

Женева, 12 марта

Дорогой папа!

Ну вот экзамены и закончились. Я получил тройку по английскому, потому что без словаря я не могу писать без ошибок, но я думаю, что моя тройка не очень тебя удивит. По физике, математике и латыни я получил пятерки, по французскому и истории четверки с плюсом, И теперь я лучший ученик в классе, но это не очень много значит, потому что все наши ученики, как сказал бы ты, не утруждают себя наукой. То есть все они в конечном счете лоботрясы. Что мне делать на пасхальные каникулы? Хочешь ли ты, чтобы я приехал в Нью-Йорк, или мне остаться здесь и отдохнуть хорошенько?

Любящий тебя Стивен

Нью-Йорк, 16 марта

Дорогой Стивен!

Я чрезвычайно доволен результатами твоих экзаменов. Поздравляю тебя. Подтяни теперь орфографию, и все наши тревоги будут позади.

Как раз вчера я получил письмо от твоей матери. Она сняла маленький домик на Майорке — знаешь, это небольшой остров у побережья Испании, и она предлагает тебе приехать к ней на пасхальные каникулы. Мы, разумеется, всегда рады тебя видеть, и ты можешь жить у нас столько, сколько захочешь, но Майорка очень красивое место, и тебе с твоими художественными наклонностями не может не понравиться там. Я написал твоей матери и убедительно просил ее сразу же написать тебе. Кроме того, я посылаю тебе ее адрес — на тот случай, если ты сам захочешь написать ей.

И сообщи мне, как ты решишь.

Любящий тебя отец

Женева, 19 марта

Милая мамочка!

Отец написал мне, что ты приглашаешь меня приехать к тебе на пасхальные каникулы на Майорку. Правда? Вот было бы здорово! Мне без тебя было очень трудно все это время, и как хорошо, что ты захотела меня увидеть. Значит, тебе стало гораздо лучше. Я буду все-все делать для тебя, чтобы ты нисколько не уставала.

Интересно, ты, наверное, найдешь, что я очень изменился с тех пор, как ты меня не видела. А я и в самом деле сильно изменился, потому что я теперь во многом разочаровался. И разочаровался я из-за этой школы.

Я знаю, ты и папа хотели, чтобы я имел некоторое представление и об остальном мире, а не только об Америке, но вы не знали, что Женева это никакой не мир. Я хочу сказать, если бы я родился здесь, я, возможно, и жил бы полноценной жизнью, но я не знаю никого, кто бы родился здесь, и все, кого я тут вижу, оказались в Женеве так же, как и я, и все мы ждём не дождемся, когда выберемся отсюда. Мне кажется, было бы лучше, если бы я остался там, где родился, хотя американцы такие шумные и слишком много думают о деньгах. Сейчас большинство детей в нашей школе американцы, и если говорить правду, их родители, по-моему, не знают, что с ними делать дальше.

Мамочка, я пишу тебе обо всем этом, потому что, кажется, я опять потратил слишком много денег, и мсье Фриш говорит, что у моего отца будет crise de nerfs[2], когда он узнает об этой сумме, и я думаю, может быть, ты поймешь, что мне пришлось пойти на эти расходы, потому что здесь нечем было больше заняться и, может быть, ты как-нибудь сумеешь мне помочь. Во всяком случае, в школе сказали, что по этому счету придется все оплатить.

…..

По текущему счету 295.20

Итого: 869.90 (швейцарских франков);

Понимаешь, вся беда в том, что отец сказал мне, что мои расходы не должны превышать пятидесяти долларов в месяц (таково мое месячное содержание). Пятьдесят долларов в месяц — это примерно двести десять швейцарских франков. У меня, правда, было еще пятнадцать долларов, которые я получил на рождество от бабушки, и, когда я вернулся в школу, я нашел четыре франка в кармане моей кожаной куртки, и после Нью-Йорка у меня еще осталось семьдесят девять центов, но для меня это ничего не решает, да отец еще прислал мне двадцать пять долларов ко дню рождения, но я не мог получить деньги по чеку, потому что в школе нам этого не разрешают, и я не знаю, как мне теперь быть?

Так что положение мое, как видишь, довольно серьезное, и оно станет еще серьезнее, когда отец увидит счет. Но что бы ты ни делала, я тебя умаляю не писать отцу, вся беда в том, что я никогда не знаю, какой суммой я могу распологать, и боюсь, что это вообще невозможно — записывать расходы, не зная, какая сумма у тебя осталась, и больше того, я боюсь, что и за это время счет немного вырос.

Ты хочешь, чтобы я летел на Майорку самолетом? И что мне сказать — кто заплатит за билет?

Пожалуйста, напиши мне как можно скорее, потому что каникулы начинаются 30 марта, и, пока ты не сообщишь, что мне делать, я так и буду висеть в пустате.

Любящий тебя очень сильно Стивен

Женева, 26 марта

Дорогой папа!

Я написал маме неделю назад, чтобы сообщить ей, что я очень хотел бы провести пасхальные каникулы на Майорке. Пока она не ответила на мое письмо, но надеюсь, что у нее все хорошо, и думаю, что она еще напишет, потому что каникулы начинаются во вторник.

Боюсь, мне придется тебя огорчить, потому что счет опять будет очень большой, но в весенний семестр я начну новую жизнь и буду держать тебя в курсе всего.

Любящий тебя Стивен

P. S. Если мама не напишет, что мне делать?

Перевод Л. Васильевой.

Курт Воннегут

ЛОЖЬ

Было самое начало весны.

В слабых солнечных лучах бахрома давнего инея казалась совсем серой. Прутья ив были окутаны золотистой дымкой пухлых сережек. Черный «роллс-ройс» мчался из Нью-Йорка по Коннектикутскому шоссе. За рулем сидел Бен Баркли, черный шофер.

— Не превышайте скорости, Бен, — сказал доктор Римензел. — Как бы ни были нелепы некоторые ограничения скорости, соблюдайте их. Спешить незачем — у нас достаточно времени.

Бен отпустил педаль газа.

— Весной она сама так и рвется вперед, — объяснил он.

— Ну, так не давайте ей воли, хорошо? — сказал доктор.

— Слушаю, сэр, — ответил Бен и добавил уже тише, обращаясь к тринадцатилетнему мальчику, который сидел рядом с ним — к Элу Римензелу, сыну доктора. — Весной ведь не только люди и звери радуются. Машины, они тоже шалеют.

— Угу, — сказал Эли.

— Все радуются, — объявил Бен. — Сам ведь тоже радуешься, верно?

— Радуюсь, конечно, — уныло сказал Эли.

— А как же иначе? Ведь в такую замечательную школу едешь, — сказал Бен.

Этой замечательной школой была Уайтхиллская школа для мальчиков, частное учебное заведение в Норт-Марстоне в штате Массачусетс. Туда и направлялся «роллс-ройс». Эли предстояло зачисление в списки учеников, приступающих к занятиям с осени, а его отец, выпускник 1939 года, должен был присутствовать на заседании попечительского совета школы.

— Что-то мальчик не очень радуется, доктор, — сказал Бен. Он говорил не всерьез. Так, весенняя болтовня.

— В чем дело, Эли? — рассеянно спросил доктор. Его внимание было поглощено чертежами тридцатикомнатной пристройки к дортуару Памяти Эли Римензела, названного так в честь его прапрадеда. Доктор Римензел разложил чертежи на откидном ореховом пюпитре, который был вделан в спинку переднего сиденья. Это был плотно сложенный величественный человек, врач, целитель во имя облегчения страданий, ибо он родился более богатым, чем персидский шах.

— Тебя что-нибудь тревожит? — спросил он Эли, не отрываясь от чертежей.

— Ничего, — сказал Эли.

Сильвия, очаровательная мать Эли, сидела рядом с доктором и читала проспект Уайтхиллской школы.

— На твоем месте, — сказала она Эли, — я была бы просто вне себя от восторга. Ведь сейчас начнутся четыре лучших года твоей жизни.

— Угу, — ответил Эли.

Он не обернулся к ней, предоставляя ей беседовать с его затылком, с жесткой щеточкой каштановых волос над твердым белым воротничком.

— Интересно, сколько Римензелов училось в Уайтхилле? — сказала Сильвия.

— Ну, это все равно что спросить, сколько покойников на кладбище, — заметил доктор и сам ответил на эту старинную шутку, а заодно и на вопрос Сильвии: — Все до единого.

— Если бы пронумеровать всех Римензелов, учившихся в Уайтхилле, то какой номер был бы у Эли? Вот что я хотела бы знать, — объяснила Сильвия.

Этот вопрос вызвал у доктора Римензела легкое раздражение. Он отдавал дурным тоном.

— Это как-то не принято считать, — сказал он.

— Ну хоть примерно, — попросила жена.

— Даже для примерной оценки, — сказал он, — пришлось бы поднять все архивы вплоть до последних десятилетий восемнадцатого века. И прежде надо решить, считать ли как Римензелов также и Шоффилдов, и Хейли, и Маклелланов.

— Так подсчитай, пожалуйста, — сказала Сильвия. — Только тех, кто носил фамилию Римензел.

— Что же… — доктор пожал плечами, чертежи зашуршали. — Человек тридцать, наверное.

— Значит, номер Эли — тридцать первый, — обрадовалась Сильвия. — Ты номер тридцать один, милый, — сообщила она каштановому затылку.

Доктор Римензел снова зашуршал чертежами.

— Я не хочу, чтобы он говорил там всякие глупости вроде того, что он номер тридцать первый, — объявил он.

— Ну, Эли ничего подобного делать не будет, — сказала Сильвия.

У этой энергичной честолюбивой женщины не было своего состояния, и, хотя замуж за доктора она вышла шестнадцать лет назад, ее все еще живо интересовали и восхищали обычаи старых богатых семей.

— Я просто из любопытства, а вовсе не для того, чтобы Эли потом говорил, какой он номер, обязательно побываю в архиве и узнаю, какой он все-таки номер, — сообщила Сильвия. — Вот чем я займусь, пока ты будешь заседать, а Эли — проходить все эти приемные формальности.

— Вот и отлично, — сказал доктор. — Сделай это непременно.

— И сделаю. По-моему, такие вещи очень интересны, хотя ты этого не считаешь.

Она ждала ответной реплики, но не дождалась. Сильвии очень нравились стычки с мужем по поводу отсутствия сдержанности у нее и избытка сдержанности у него, и она с большим удовольствием заявляла под конец: «Ну, наверное, в душе я простая провинциальная девочка и останусь такой навсегда, так что тебе придется к этому привыкнуть».

Но доктор Римензел не хотел играть в эту игру. Чертежи пристройки интересовали его гораздо больше.

— А в новых спальнях будут камины? — спросила Сильвия, вспомнив, что в самом старом крыле здания сохранились великолепные камины.

— Это удвоило бы стоимость постройки, — сказал доктор.

— Я хочу, чтобы Эли, если возможно, получил спальню с камином.

— В таких комнатах живут старшеклассники.

— Я думала, можно найти какой-нибудь ход…

— Какой именно «ход» ты имеешь в виду? — осведомился ее муж. — Ты считаешь, что я должен потребовать, чтобы Эли предоставили комнату с камином?

— Ну, не потребовать… — сказала Сильвия.

— А настоятельно попросить?

— Может быть, в душе я простая провинциальная девочка, — сказала Сильвия, — но вот я листаю этот проспект и вижу все эти здания, названые в честь Римензелов, а потом заглядываю на последнюю страницу и вижу, сколько сотен тысяч долларов Римензелы жертвовали на стипендии, и невольно начинаю думать, что люди, носящие фамилию Римензел, имеют право на малюсенькие привилегии.

— Я хотел бы предупредить тебя самым решительным образом, — сказал доктор Римензел, — что ни о каких привилегиях, ни о каких поблажках для Эли ты просить не будешь. Ни о каких.

— Но я и не собиралась, — сказала Сильвия. — Почему ты всегда ждешь, что я обязательно поставлю тебя в неловкое положение?

— Ничего подобного, — сказал он.

— Но ведь я могу думать то, что думаю?

— Если это тебе так необходимо…

Да, необходимо, — нераскаянно ответила она и с интересом наклонилась над чертежами. — По-твоему, эти комнаты им понравятся?

— Кому «им»?

— Африканцам, — сказала она, имея в виду тридцать мальчиков из разных стран Африки, которых по просьбе государственного департамента только что приняли в Уайтхилл. В связи с этим и расширялся спальный корпус.

— Эти комнаты вовсе не предназначены именно для них, — сказал доктор Римензел. — Они не будут жить отдельно.

— О! — Сильвия задумалась, а потом добавила: — А может так случиться, что Эли будет делить комнату с кем-нибудь из них?

— Вновь поступающие тянут жребий, кому с кем жить, — сказал он. — Все это есть в проспекте.

— Эли! — окликнула Сильвия.

— А? — сказал Эли.

— Как тебе, понравится жить в одной комнате с африканцем?

Эли вяло пожал плечами.

— Ничего? — переспросила Сильвия.

Эли снова пожал плечами.

— Наверное, ничего, — сказала Сильвия.

— Тем лучше для него, — сказал доктор.

«Роллс-ройс» поравнялся со стареньким «шевроле», у которого задняя дверца была для верности прихвачена бельевой веревкой. Доктор Римензел скользнул взглядом по человеку, сидевшему за рулем этого рыдвана, и вдруг с радостным восклицанием приказал Бену Баркли ехать рядом с «шевроле». Потом он перегнулся через Сильвию, опустил стекло и крикнул:

— Том! Том!

Древний «шевроле» вел уайтхиллский одноклассник доктора. На нем был уайтхиллский галстук, и он весело помахал им доктору в знак приветствия. А потом показал на сидевшего рядом с ним симпатичного мальчишку и с помощью гордых улыбок и кивков дал понять, что это его сын, которого он везет в Уайтхилл.

Доктор Римензел указал на трепаный затылок Эли и с помощью сияющей улыбки объяснил, что он едет туда же с той же целью. Перекрикивая вой ветра, они договорились пообедать вместе в «Остролисте», гостинице, чье назначение состояло главным образом в том, чтобы обслуживать посетителей Уайтхилла.

— Ну хорошо, — сказал доктор Римензел, обращаясь к Бену Баркли. — Поезжайте.

— Знаешь, — сказала Сильвия, — кому-нибудь следовало бы написать статью… — И, обернувшись к заднему стеклу, она посмотрела на старую машину, которая тряслась уже далеко позади. — Нет, правда.

— О чем? — спросил доктор.

Он заметил, что Эли впереди ссутулился.

— Эли, — сказал он резко. — Сиди прямо! — И вернул свое внимание Сильвии.

— Как-то принято считать, что частные школы — это приют снобизма, что в них могут учить своих детей только богатые люди, — объяснила Сильвия. — Но это же неправда!

Она полистала проспект и прочла:

— «Уайтхиллская школа исходит из следующей предпосылки: невозможность оплатить полную стоимость уайтхиллского образования никому не должна служить препятствием для поступления в школу. Согласно с этим принципом приемная комиссия отбирает ежегодно из примерно 3000 кандидатов 150 наиболее одаренных и достойных учеников, независимо от того, могут ли их родители полностью внести 2200 долларов, составляющие плату за обучение. И нуждающиеся в финансовой помощи получают ее в надлежащих размерах. В некоторых случаях школа даже оплачивает гардероб и транспортные расходы ученика».

Сильвия покачала головой.

— По-моему, это изумительно. Но как мало людей отдает себе отчет в том, что сын грузчика может поступить в Уайтхилл.

— Если он достаточно одарен, — сказал доктор.

— И этим он обязан Римензелам, — с гордостью произнесла Сильвия.

— А также многим другим, — сказал он.

Сильвия опять начала читать вслух:

— «В 1799 году Эли Римензел положил основание нынешнему Стипендиарному фонду, подарив школе земельный участок в Бостоне площадью в сорок акров. Двенадцать акров этого участка все еще принадлежат школе и оцениваются в настоящее время в 3 000 000 долларов».

— Эли! — сказал доктор. — Сиди как следует! Что это с тобой?

Эли выпрямился, но тут же вновь начал оседать, точно снеговик на адской сковородке. У него была веская причина для того, чтобы оседать, раз уж ни умереть на месте, ни исчезнуть он не мог. А объяснить, в чем дело, у него не хватало духа. Оседал же он потому, что его не приняли в Уайтхилл. Он провалился на вступительных экзаменах. Родители ничего об этом не знали, потому что Эли первым увидел среди утренней почты конверт с ужасным извещением и разорвал его на мелкие клочки.

Доктор Римензел и его супруга ни секунды не сомневались, что их сын будет принят в Уайтхилл. Они просто не могли себе представить, что он не будет там учиться, а потому их не очень интересовало, как он сдал экзамены, и, не получив извещения о результатах, они не обратили на это внимания.

— А в чем, собственно, состоит процедура зачисления? — спросила Сильвия, когда черный «роллс-ройс» пересек границу Род-Айленда.

— Не знаю, — сказал доктор. — Наверное, она теперь крайне осложнилась со всеми этими анкетами, которые надо заполнять в четырех экземплярах, перфокартами, бюрократами… Да ведь и вступительные экзамены — это тоже нововведение. В мои времена достаточно было беседы с директором. Директор смотрел на поступающего, задавал ему три-четыре вопроса и говорил: «Этот мальчик подходит для Уайтхилла».

— А он когда-нибудь говорил: «Этот мальчик не подходит для Уайтхилла»? — спросила Сильвия.

— Ну разумеется, — сказал доктор Римензел. — Если мальчик был очень уж туп или по каким-нибудь другим причинам. Должны быть определенные требования. Так всегда было и будет. Эти африканские мальчики должны отвечать тем же требованиям, что и все остальные. Их приняли вовсе не потому, что государственный департамент пожелал сделать дружественный жест. Мы с самого начала поставили вопрос именно так: эти мальчики должны во всех отношениях отвечать требованиям школы.

— Ну, и оказалось, что они им отвечают? — сказала Сильвия.

— Полагаю, что так, — ответил доктор Римензел. — Насколько мне известно, они все приняты, а они сдавали те же экзамены, что и Эли.

— А экзамены были очень трудные, милый? — спросила Сильвия у Эли. Ей только теперь пришло в голову задать этот вопрос.

— Угу, — сказал Эли.

— Что? — переспросила она.

— Да, — сказал Эли.

— Я рада, что у них высокие требования, — объяснила она и тут же поняла, что это звучит довольно глупо. — Ну, конечно, требования должны быть высокими. Оттого-то эта школа и знаменита. Оттого-то те, кто попадает туда, и делают потом блестящую карьеру.

Сильвия вновь погрузилась в проспект и развернула вклеенную карту Лужайки, как по традиции именовалась территория Уайтхилла. Она произносила вслух названия, увековечивавшие Римензелов: птичий заповедник Сэнфорда Римензела, каток Джорджа Маклеллана Римензела, дортуар Памяти Эли Римензела. А потом она с выражением прочла куплет, напечатанный в верхнем углу карты:

Когда над лужайкой зеленой

Сгущается сумрак ночной,

Уайтхилл, милый Уайтхилл,

Все помыслы наши с тобой.

— Знаете, — сказала Сильвия, — школьные гимны кажутся ужасно неуклюжими, если их просто читать. Но, когда я слышу, как хор мальчиков дружно поет эти слова, они становятся удивительно прекрасными, и мне хочется плакать.

— Гм, — сказал доктор Римензел.

— А гимн написал Римензел?

— Не думаю, — сказал доктор Римензел и вдруг добавил: — Нет… Погоди. Это же новый гимн. Его написал не Римензел, а Том Хилер.

— Тот, в старой машине, которую мы обогнали?

— Ну да, — сказал доктор Римензел. — Его написал Том. Я помню, как он его писал.

— Его написал мальчик, учившийся на пособие? — сказала Сильвия. — По-моему, это очень мило. Он же получал пособие, ведь так?

— Его отец был простым автомобильным механиком в Норт-Марстоне.

— Слышишь, в какой демократической школе ты будешь учиться, Эли? — сказала Сильвия.

Полчаса спустя Бен Баркли остановил «роллс-ройс» перед «Остролистом» — неказистой гостиницей, в прошлом деревенским постоялым двором, который был на двадцать лет старше Американской республики. Гостиница стояла у границы уайтхиллской Лужайки, и из ее окон были видны школьные крыши и шпили, возносящиеся над ухоженной чащей птичьего заповедника Сэнфорда Римензела.

Бена Баркли отослали на полтора часа, и он уехал, а доктор Римензел повел Сильвию и Эли в знакомый мирок низких потолков, оловянной посуды, старинных часов, прелестных деревянных панелей, учтивых слуг, изысканных кушаний и напитков.

Эли, истерзанный страхом перед грядущей катастрофой, задел локтем высокие напольные часы, так что она аастонали.

Сильвия на минутку их оставила, а доктор Римензел с Эли направился к обеденному залу. На пороге с ними, как с добрыми знакомыми, поздоровалась старшая официантка. Она проводила их к столику под портретом одного из тех трех выпускников Уайтхилла, которые впоследствии стали президентами Соединенных Штатов. Портрет был написан маслом.

Зал быстро наполнялся. За столики садились целые семьи, и в каждой обязательно был мальчик примерно одного возраста с Эли. Почти на каждом был уайтхиллский свитер — черный с кантом и с уайтхиллской печатью, вышитой на грудном кармане. Несколько мальчиков, как и Эли, еще не имели права носить такие свитеры и только мечтали сподобиться этой чести.

Доктор заказал мартини, потом повернулся к сыну и сказал:

— Твоя мать убеждена, что тебе тут положены некоторые привилегии. Надеюсь, ты ничего подобного не думаешь?

— Нет, сэр, — сказал Эли.

— Ты поставил бы меня в крайне неловкое положение, — величаво сказал доктор Римензел, — если бы мне пришлось услышать, что ты пытался использовать фамилию Римензел так, словно Римензел — это нечто особенное.

— Я знаю, — тоскливо сказал Эли.

— И прекрасно, — сказал доктор. Больше он не считал нужным говорить об этом. Он обменялся телеграфными приветствиями с несколькими знакомыми и оглядел длинный стол, накрытый у стены. Вероятно, для приезжей легкоатлетической команды, решил он. Появилась Сильвия, и пришлось свистящим шепотом указать Эли, что полагается вставать, когда к столу приближается дама.

У Сильвии было множество новостей. Длинный стол, сообщила она, приготовлен для тридцати мальчиков из Африки.

— Держу пари, тут за все время, пока существует эта гостиница, не ело столько цветных, — добавила она, понизив голос. — Как быстро все меняется в наши дни.

— Ты права, что все меняется быстро, — сказал доктор Римензел, — но в оценке числа цветных, которые здесь ели, ты ошибаешься. В свое время тут была одна из станций «подземной железной дороги»[3].

— Неужели? — сказала Сильвия. — Как интересно! — она огляделась вокруг, по-птичьи наклонив голову. — По-моему, тут все удивительно интересно. Вот если бы на Эли еще был свитер!

Доктор Римензел покраснел.

— Он не имеет права его носить.

— Я знаю, — сказала Сильвия.

— Мне показалось, что ты намерена подросить у кого-нибудь разрешения немедленно надеть на Эли свитер, — сказал доктор.

— Мне и в голову не пришло бы, — Сильвия немного обиделась. — Почему ты все время опасаешься, что я поставлю тебя в неловкое положение?

— Не будем говорить об этом. Извини меня. Забудь, — сказал доктор Римензел.

Сильвия снова повеселела, положила руку на локоть Эли и устремила сияющий взгляд на человека, появившегося в дверях.

— Вот кого я люблю больше всех на свете, если не считать моего сына и мужа, — сказала она, имея в виду доктора Доналда Уоррену директора Уайтхиллской школы. Худощавый и благоооразный доктор Уоррен, которому шел седьмой десяток, стоял в дверях с управляющим гостиницы, проверяя, все ли готово к приему африканцев.

И тут Эли вскочил из-за стола и опрометью бросился воп из зала, стараясь спастись от надвигающегося кошмара, отдалить его, насколько возможно. Он грубо проскочил мимо доктора Уоррена, хотя хорошо знал его, хотя доктор Уоррен окликнул Эли по имени.

Доктор Уоррен печально посмотрел вслед Эли.

— Черт побери, — сказал доктор Римензел, — чем это вызвано?

— Может быть, ему и правда стало нехорошо, — сказала Сильвия.

Но у Римензелов не было времени строить догадки и предположения, потому что доктор Уоррен увидел их и быстро направился к их столику. Он поздоровался, не сумев скрыть недоумения, вызванного встречей с Эли. И попросил разрешения присесть к их столику.

— Ну, конечно, разумеется, — радостно сказал доктор Римензел. — Мы будем польщены. Ну, боже мой!

— Нет, есть я не буду, — сказал доктор Уоррен. — Мне предстоит обедать за длинным столом с новыми учениками. Но мне хотелось бы поговорить с вами. — Он заметил на столе пять приборов. — Вы ждете кого-нибудь?

— Мы обогнали на шоссе Тома Хилера с сыном, — сказал доктор Римензел. — Они должны вот-вот подъехать.

— Отлично, отлично, — рассеянно сказал доктор Уоррен. Он повернулся и посмотрел на дверь, за которой исчез Эли.

— Сын Тома будет с осени учиться в Уайтхилле? — спросил доктор Римензел.

— А? — сказал доктор Уоррен. — О… да, да. Да, будет.

— На стипендию, как и его отец? — спросила Сильвия.

— Об этом не принято спрашивать, — строго сказал доктор Римензел.

— Прошу прощения, — сказала Сильвия.

— Нет-нет, об этом теперь можно говорить свободно, — сказал доктор Уоррен. — Мы больше не храним подобные сведения в секрете. Мы гордимся нашими стипендиатами, и у них есть все основания гордиться собой.

Сын Тома получил такие высокие баллы, каких у нас на приемных экзаменах не получай еще никто. Мы считаем честью, что он будет нашим учеником.

— Мы так и не узнали, какие баллы получил Эли, — сказал доктор Римензел, готовый добродушно смириться с тем, что Эли не особенно блеснул.

— Я полагаю, в целом вполне удовлетворительные, — сказала Сильвия, исходя из отметок Эли в начальной школе, которые варьировались от удовлетворительных до ужасных.

Доктор Уоррен был удивлен.

— Разве я не сообщил вам его баллов? — сказал он.

— Мы ведь не виделись после экзаменов, — заметил доктор Римензел.

— А мое письмо… — сказал доктор Уоррен.

— Какое письмо? — спросил доктор Римензел. — Мы должны были получить письмо?

— Мое письмо, — сказал доктор Уоррен с растущим недоумением. — Самое трудное письмо в моей жизни.

Сильвия покачала головой.

— Мы никакого письма от вас не получали.

Доктор Уоррен расстроенно откинулся на спинку стула.

— Я сам опустил его в ящик, — сказал он, — две недели назад.

Доктор Римензел пожал плечами.

— Почта Соединенных Штатов, — сказал он, — обычно ничего не теряет, но, вероятно, нет правил без исключений.

Доктор Уоррен сжал ладонями виски.

— Боже мой, боже мой, — сказал он. — Я растерялся, увидев Эли. Меня удивило, что он захотел приехать с вами.

— Но он приехал не любоваться пейзажами, — сказал доктор Римензел, — он приехал поступать.

— Я хочу знать, что было в этом письме, — сказала Сильвия.

Доктор Уоррен поднял голову и сжал руки на коленях.

— В письме было следующее, писать это мне было очень трудно. «Исходя из его успехов в начальной школе и из баллов, полученных им на вступительных экзаменах, я вынужден сообщить вам, что ваш сын и мой старый приятель Эли не способен выполнять то, что требуется от учеников Уайтхилла, — голос доктора Уоррена стал тверже, как и его взгляд. — Принять Эли в надежде, что он сумеет справиться с учебной программой Уайтхилла, значило бы поступить и неразумно и жестоко».

В зал вошли тридцать африканских мальчиков в сопровождении учителей, представителей государственного департамента и сотрудников посольств их стран.

А за ними в зале появились Том Хилер и его сын. Не подозревая, какой ужасный удар обрушился на Римензелов, они поздоровались с ними и с доктором Уорреном так весело, словно жизнь была прекрасна И безоблачна.

— Мы поговорим об этом позже, если хотите, — сказал доктор Уоррен, обращаясь к Римензелам, и встал. — Сейчас я должен идти, но потом… — и он быстро отошел от столика.

— Я ничего не понимаю, — сказала Сильвия. — Ничего.

Том Хилер и его сын сели. Хилер посмотрел на лежащее перед ним меню и хлопнул в ладоши:

— Ну, что тут найдется хорошенького? Очень есть хочется. — Потом он сказал: — А где же ваш сын?

— Он на минуту вышел, — ровным голосом объяснил доктор Римензел.

— Надо его найти, — сказала Сильвия мужу.

— В свое время, — сказал доктор Римензел.

— Это письмо… — сказала Сильвия. — Эли знал про него. Он его увидел и разорвал. Ну конечно же! — она заплакала при мысли о страшной ловушке, в которую Эли сам себя поймал.

— В настоящий момент меня не интересует, что сделал Эли, — объявил доктор Римензел. — В настоящий момент меня гораздо более интересует, что сделают некоторые другие люди.

— О чем ты? — спросила Сильвия.

Доктор Римензел величественно встал, исполненный гневной решимости.

— А вот о чем, — сказал он. — Я собираюсь проверить, насколько быстро эти люди способны изменить свое решение.

— Погоди, — сказала Сильвия, стараясь удержать его, успокоить. — Прежде нам надо найти Эли. Это главное.

— Главное, — сказал доктор Римензел, повышая голос, — добиться, чтобы Эли приняли в Уайтхилл. После этого мы его найдем и приведем сюда.

— Но, милый… — сказала Сильвия.

— Никаких «но»! — сказал доктор Римензел. — В настоящую минуту в этом зале находится большинство членов попечительского совета. И каждый из них либо мой близкий друг, либо близкий друг моего отца. Если они скажут доктору Уоррену, что Эли принят, то Эли будет принят. Раз здесь нашлось место для всех этих, то для Эли найдется и подавно.

Он широким шагом направился к соседнему столику, тяжело опустился на стул и заговорил с красивым представительным старцем, который там обедал. Это был председатель попечительского совета.

Сильвия извинилась перед недоумевающим Хилером и отправилась на попеки Эли.

Спрашивая всех встречных, она нашла его. Эли сидел в одиночестве на скамье под сиренью, на которой начали набухать бутоны.

Эли услышал шаги матери на дорожке, но остался сидеть, покорясь неизбежному.

— Ты знаешь? — спросил он. — Или мне надо тебе рассказать?

— О тебе? — сказала она мягко. — Что тебя не приняли? Доктор Уоррен нам сказал.

— Я разорвал его письмо.

— Я понимаю, — сказала она. — Мы с твоим отцом всегда внушали тебе, что ты должен поступить в Уайтхилл, что ни о чем другом не может быть и речи.

— Мне теперь легче, — сказал Эли. Он попробовал улыбнуться и обнаружил, что это не требует никаких усилий. — Совсем легко, потому что уже все позади. Я хотел рассказать тебе, но не мог. Как-то не получалось.

— Это я виновата, а не ты, — сказала она.

— А где папа? — спросил Эли.

Сильвия так спешила утешить Эли, что совсем забыла про намерение мужа, но теперь она вспомнила, где он, и поняла, что доктор Римензел совершает чудовищную ошибку. Эли вовсе не надо поступать в Уайтхилл — это действительно было бы жестоко.

У нее не хватило духу объяснить мальчику, чем занят сейчас его отец, и она ответила:

— Он скоро придет, милый. Он все понимает. — А потом добавила: — Подожди тут, я схожу за ним и тотчас вернусь.

Но ей не пришлось идти за доктором Римензелом. В эту минуту он сам вышел из гостиницы, увидел жену и сына и направился к ним. Вид у него был оглушенный.

— Ну? — спросила Сильвия.

— Они… они все сказали «нет», — ответил доктор Римензел неуверенно.

— Тем лучше, — сказала Сильвия. — У меня словно гора с плеч свалилась.

— Кто сказал «нет»? — спросил Эли. — И что «нет»?

— Члены попечительского совета, — ответил доктор Римензел, отводя взгляд. — Я просил их сделать для тебя исключение — пересмотреть решение и принять тебя.

Эли встал, на его лице недоумение мешалось со стыдом.

— Ты… что? — сказал он, сказал как взрослый. И со вспыхнувшим гневом бросил отцу: — Ты не должен был так делать!

Доктор Римензел кивнул.

— Мне это уже сказали.

— Так не делают! — говорил Эли. — Какой ужас! Как ты мог!

— Да, ты прав, — неловко сказал доктор Римензел, смиряясь с выговором.

— Вот теперь мне стыдно! — объявил Эли, и весь его вид подтверждал истину этих слов.

Доктор Римензел в полном расстройстве не знал, что сказать.

— Я прошу извинения у вас обоих, — выговорил он наконец. — Это было скверно.

— Теперь уже нельзя говорить, что ни один Римензел никогда ничего не просил, — сказал Эли.

— Вероятно, Бен еще не вернулся с машиной? — спросил доктор Римензел, хотя это было ясно и так. — Мы подождем его здесь, — добавил он. — Я не хочу сейчас туда возвращаться.

— Римензел попросил чего-то… словно Римензел — это нечто особенное, — сказал Эли.

— Я не думаю… — сказал доктор Римензел. И не договорил.

— Чего ты не думаешь? — с недоумением спросила его жена.

— Я не думаю, — сказал доктор Римензел, — что мы когда-нибудь еще сюда приедем.

Перевод И. Гуровой

Курт Воннегут

СОБЛАЗНИТЕЛЬНИЦА

Пуританство ныне пришло в такой упадок, что даже самая закоренелая старая дева не подумала бы требовать, чтобы Сюзанну окунули на «ведьмином журавле»[4], а самый древний дед не вообразил бы, что от дьявольской прелести Сюзанны у его коров пропало молоко.

Сюзанна была актрисой на выходах в летнем театрике близ поселка и снимала комнату над пожарным депо. В то лето она стала неотъемлемой частью жизни всего поселка, но привыкнуть к ней его обитатели так и не смогли. До сих пор она была для них чем-то поразительным и желанным, как столичная пожарная машина.

Пушистые локоны Сюзанны и огромные, как блюдца, глаза были чернее ночи, кожа как сливки. Ее бедра походили на лиру, а грудь пробуждала в мужчинах мечты о райском блаженстве без конца и края. На розовых, как перламутр, ушах красовались огромные дикарские золотые серьги, а на тонких щиколотках — цепочки с бубенчиками.

Она ходила босиком и спала до полудня. А когда полдень близился, жители поселка уже не находили себе места, как гончие, сбившиеся в грозу со следа. Ровно в полдень Сюзанна выходила на балкончик своей мансарды. Лениво потягиваясь, наливала она плошку молока своей черной кошке, чмокала ее в нос и, распустив волосы, вдев обручи-серьги в уши, запирала двери и опускала ключ за вырез платья.

А потом, босая, она шла зовущей, звенящей, дразнящей походкой вниз по наружной лесенке, мимо винной лавки, страховой конторы, агентства по продаже недвижимости, мимо закусочной, клуба Американского легиона, мимо церкви, к переполненному кафе-аптеке. Там она покупала нью-йоркские газеты.

Легким кивком королевы она здоровалась как будто со всеми, но разговаривала только с Бирсом Хинкли, семидесятидвухлетним аптекарем.

Старик всегда припасал для нее газеты.

— Благодарю вас, мистер Хинкли, вы просто ангел, — говорила она, разворачивая наугад какую-нибудь газету. — Ну посмотрим, что делается в цивилизованном мире.

Старик, отуманенный ее духами, смотрел, как Сюзанна то улыбается, то хмурится, то ахает над страницами газет, никогда не объясняя, что она там нашла.

Забрав газеты, она возвращалась в свое гнездышко над пожарным депо. Остановившись на балкончике, она запускала руку за вырез платья, вытаскивала ключ, подхватывала черную кошку, опять чмокала ее и исчезала за дверью.

Этот девичий парад с одной-единственной участницей торжественно повторялся каждый день, пока однажды, к концу лета, его не нарушил злой скрежет немазаного винта вертящейся табуретки у стойки с содовой.

Скрежет прервал монолог Сюзанны о том, что мистер Хинкли — ангел. От этого звука у всех зашевелились волосы на голове и заныли зубы. Сюзанна милостиво взглянула, откуда идет этот скрежет, и простила его виновника. Но обнаружилось, что не тот он человек, чтобы его прощать.

Табуретка заскрежетала под капралом Норманом Фуллером, который накануне вечером вернулся после восемнадцати мрачнейших месяцев в Корее. В эти полтора года война уже не шла, но все-таки жизнь была унылая. И вот Фуллер медленно повернулся на табуретке в с возмущением посмотрел на Сюзапну. Скрежет винта замер, и наступила мертвая тишина.

Так Фуллер нарушил заколдованный покой летнего дня в приморском городке, напомнив всем о тех темных, таинственных силах, которые так часто правят нашей жизнью.

Могло показаться, что это брат пришел спасать свою идиотку-сестру из дурного дома или разгневанный муж явился с хлыстом в салун — гнать непутевую жену домой, на место, к младенцу. А на самом деле Фуллер видел Сюзанну первый раз в жизни.

Он вовсе и не собирался устраивать сцену. Он даже и не предполагал, что его табуретка так громко заскрипит. Он просто хотел, сдерживая возмущение, слегка нарушить парадный выход Сюзанны, так, чтобы это заметили только два-три знатока человеческой комедии.

Но табуретка заскрипела, и Фуллер превратился в центр солнечной системы для всех посетителей кафе, и особенно для Сюзанны. Время остановилось и не могло двинуться дальше, пока Фуллер не объяснит, почему на его каменном лице истого янки застыло такое негодование.

Фуллер чувствовал, что лицо у него вспыхнуло, как раскаленная медь. Он чуял перст судьбы. Судьба, как нарочно, собрала вокруг него слушателей и создала такую обстановку, когда можно было излить всю накопившуюся горечь.

Фуллер почувствовал, как его губы сами собой зашевелились, и услышал собственный голос.

— Вы кем это себя воображаете? — сказал он Сюзанне.

— Простите, не понимаю, — сказала Сюзанна и крепче прижала к себе газеты, словно защищаясь ими.

— Видел я, как вы шли по улице — чистый цирк. — сказал Фуллер, — вот и подумал: кем это она себя воображает?

Сюзанна залилась очаровательным румянцем.

— Я… Я артистка.

— Золотые слова, — сказал Фуллер. — Наши американки — величайшие артистки в мире.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала Сюзанна настороженно.

Лицо у Фуллера заполыхало еще пуще. У него в голове замелькали умные, язвительные фразы.

— Да разве я про театры, где представляют? Я про сцену жизни, вот про что. Наших женщин послушаешь, посмотришь, как они перед тобой красуются — как тут не подумать, что они тебе весь мир готовы подарить. А протянешь руку — тебе бросят ледышку.

— Правда? — растерянно спросила Сюзанна.

— Да, правда, — сказал Фуллер, — и пора высказать им эту правду прямо в глаза. — Он вызывающе обвел взглядом посетителей кафе, и ему показалось, что он видит сочувствие на их лицах. — Это нечестно!

— Что «нечестно»? — растерянно спросила Сюзанна.

— Вот вы, например, приходите сюда с бубенчиками на ногах, заставляете меня смотреть на ваши хорошенькие розовые ножки, вы свою кошку целуете, чтобы я представил себя на месте этой кошки. Старого человека называете ангелом, а я думаю — хоть бы она так назвала меня! — сказал Фуллер. — А ключ вы при всех так прячете, что невозможно не думать, куда вы его засунули.

Фуллер встал.

— Мисс, — сказал он страдальческим голосом, — вы нарочно все делаете так, что одиноким простым людям вроде меня от вас одно расстройство, у них в голове мутится. А сами руки мне не протянете, даже если бы я в пропасть катился.

Он направился к выходу. Все уставились на него. Но едва ли кто-нибудь заметил, что его обвинения окончательно испепелили Сюзанну, и ничего от нее, прежней, не осталось. Сюзанна стала тем, чем она и была на самом деле — девятнадцатилетней шальной девчонкой, цепляющейся за крохотный обрывочек житейского опыта.

— Нечестно это, — сказал Фуллер. — Надо бы преследовать по закону девиц, которые одеваются, как вы, ft так себя ведут. От них больше горя, чем радости. А знаете, что я вам скажу?.. Вот вы тут так прохаживаетесь, что каждому охота с вами целоваться.

— Не знаю, — пискнула Сюзанна, у которой все пробки внутри перегорели.

— А скажу я вам то же самое, что вы бы мне сказали, вздумай я вас поцеловать, — величественно произнес Фуллер. Он сделал широкий жест, означающий: «вон отсюда». — Идите вы к черту! — сказал он.

И вышел, хлопнув дверью.

Он не оглянулся, когда позади снова хлопнула дверь, затопали на бегу босые ноги и неистовый звон бубенчиков затих у пожарного депо.

В этот вечер вдовая мамаша капрала Фуллера зажгла свечу на столе и накормила сына отличным бифштексом и земляничным тортом — в честь возвращения домой. Фуллер ел ужин так, словно жевал мокрую промокашку, и мертвым голосом отвечал на радостные вопросы матери.

— Рад, что ты наконец дома? — спросила мать после кофе.

— Угу, — сказал Фуллер.

— Что ты делал сегодня?

— Гулял.

— Повидался со старыми друзьями?

— Нет у меня друзей, — сказал Фуллер.

Мать всплеснула руками.

— Нет друзей? — спросила она. — У тебя-то?

— Времена меняются, ма, — сказал Фуллер медленно. — Восемнадцать месяцев — время немалое. Люди уезжают. Люди женятся.

— Но от женитьбы никто еще не помирал, — сказала она.

Фуллер даже не улыбнулся.

— Может, и нет, — сказал он. — Но женатым трудно найти время для старых приятелей.

— Но ведь Дуги не женился?

— Он на западе, ма, в стратегической авиации, — сказал Фуллер.

Маленькая столовая показалась ему оторванной ото всего, как бомбардировщик в холодной разреженной стратосфере.

— Ну-у, — сказала мать. — Но хоть кто-нибудь остался?

— Никого. Все утро провисел на телефоне, ма. Никого не застал. Как будто я опять в Корее сижу.

— Нет, что-то не верится, — удивилась она. — Да стоило тебе выйти на улицу, как от друзей отбою не было!

— Ма, — сказал Фуллер глухо, — знаешь, что я сделал, когда всех обзвонил в алфавитном порядке? Пошел в кафе, ма, сел к стойке с содовой, думал — может, кто знакомый войдет, пусть хоть малознакомый. Ма, — сказал он с тоской, — никого, кроме этого несчастного Бирса Хинкли, я не увидел. Я тебя не обманываю, честное слово! — Он встал, комкая салфетку. — Ма, можно мне уйти?

— Конечно, конечно, — сказала она, просияв. — Собираешься заглянуть к какой-нибудь хорошей девушке?

Фуллер швырнул салфетку.

— Пойду куплю сигару, — сказал он. — Какие там хорошие девушки! Все повыходили замуж.

Его мать побледнела:

— Да, да, понимаю. А я и не знала, что ты куришь.

— Ма, — сказал Фуллер с усилием, — неужели ты не можешь понять? Меня тут не было восемнадцать месяцев, ма, полтора года!

— Да, это долго, — сказала мать, подавленная его вспышкой. — Ну, иди, иди за своей сигарой. — Она погладила его по плечу. — И пожалуйста, не грусти. Наберись терпения. В твоей жизни еще будет столько друзей, что у самого голова кругом пойдет. А потом опомниться не успеешь, как встретишь милую, хорошенькую девушку и сам женишься.

— Нет, мама, я еще не собираюсь жениться, — чопорно сказал Фуллер. — Во всяком случае, пока не окончу духовную семинарию.

— Духовную семинарию? — удивилась мать. — Когда же ты это надумал?

— Сегодня в полдень, — сказал Фуллер.

— А что случилось сегодня в полдень?

— Знаешь, ма, я испытал какое-то религиозное переживание, — сказал Фуллер. — Какая-то сила заставила меня влетать.

— Против чего? — спросила она растерянно.

У Фуллера зашумело в голове, перед ним закружился целый хоровод сюзанн. Он снова увидел всех профессиональных соблазнительниц, мучивших его в казарме, манивших его с простынь, наспех натянутых вместо экранов, с покоробленных картинок, налепленных на отсыревшие стены палаток, со страниц потрепанных журналов в окопах, укрытых мешками с песком. Эти сюзанны разбогатели на том, что повсюду дразнили одиноких капралов фуллеров, своей дурманящей красотой манили их в Никуда.

И дух предка-пуританина, жестковыйного, в черной одежде, вселился в Фуллера. И Фуллер заговорил голосом, идущим из глубины веков, голосом вешателя ведьм, голосом, полным обиды и праведного гнева:

— Против чего я восстал? Я восстал против со-блаз-на!

Сигара Фуллера факелом вспыхнула во тьме, распугивая легкомысленных беззаботных прохожих, сигара, пышущая гневом. Ночные бабочки и те понимали, что надо держаться подальше. Словно беспокойное огненное око, взыскующее правды, метался огонек сигары по всем улицам поселка и наконец затих мокрым изжеванным окурком перед пожарным депо.

Бирс Хинкли, старик аптекарь, сидел у руля пожарной машины, в глазах его застыла тоска — тоска по незабвенным дням молодости, когда он еще мог водить эту машину. И по его лицу было видно, что он мечтает о какой-нибудь новой напасти, когда всех молодых угонят и некому будет, кроме него, старика, еще раз повести пожарную машину к славе. Уже много лет подряд в теплые летние вечера старик отдыхал, сидя за рулем.

— Дать огонька? — спросил он у капрала Фуллера, увидев потухший окурок у него в зубах.

— Спасибо, мистер Хинкли, не надо. Все равно от нее никакой радости.

— Никогда я не понимал, что за радость от этих сигар, — сказал старик.

— Дело вкуса, — сказал Фуллер. — О вкусах не спорят.

— Да, что одному здорово, другому — смерть, — сказал Хинкли. — Живи и давай жить другим, вот что я всегда говорю. — Он поглядел на потолок — там, наверху, в душистом гнездышке, скрывалась Сюзанна со своей черной кошкой: — А мне что осталось? Одно удовольствие — смотреть на то, что когда-то доставляло удовольствие.

Фуллер тоже взглянул на потолок, честно принимая скрытый вызов:

— Будь вы помоложе, вы бы поняли, почему я ей сказал то, что сказал. У меня все нутро переворачивается от этих красоток, этих воображал.

— А как же, — сказал Хинкли, — помню, помню. Не так уж я стар, чтобы не помнить, как от них все нутро переворачивается.

— Если у меня будет дочка, — сказал Фуллер, — так лучше пусть некрасивая. Со школы помню этих красивых девчонок: ей-богу, они считали, что лучше их ничего на свете нет!

— Да и я так считаю, ей-богу, — сказал Хинкли.

— Они в твою сторону и не плюнут, если у тебя нет машины и лишних двадцати долларов, чтобы их угощать, ублажать, — сказал Фуллер.

— И правильно! — весело сказал старик. — Будь я красоткой, я бы тоже так себя вел. — Он подумал, покачал головой: — Ну что ж, вы вот вернулись с войны и сразу свели с ними счеты. По-моему, вы все ей сказали.

— Э-ээ-эх! — сказал Фуллер. — Да разве их проймешь?

— Как знать, — сказал Хинкли. — Есть в театре добрая старая традиция: представление продолжается. Понимаешь, пусть у тебя хоть воспаление легких, пусть твой младенец помирает — все равно: представление продолжается.

— А мне что? — сказал Фуллер. — Я разве жалуюсь. Мне хоть бы что.

Старик высоко поднял седые брови.

— Да я разве про вас? Я про нее говорю. Фуллер покраснел, устыдившись своего эгоизма.

— Ничего с ней не сделается.

— Да? — сказал Хинкли. — Вполне возможно. Я только одно знаю: спектакль в театре начался, и давно. Ей выступать, а она до сих пор сидит у себя наверху.

— Сидит? — растерялся Фуллер.

— С тех пор и сидит, — сказал Хинкли, — с тех самых пор, как вы ее осрамили и прогнали домой.

Фуллер попытался иронически усмехнуться.

— Подумаешь, беда какая! — сказал он. Но усмешка вышла кривая, неуверенная. — Ну, спокойной ночи, мистер Хинкли.

— Спокойной ночи, солдатик, — сказал мистер Хинкли. — Спи спокойно.

Назавтра, к полудню, вся главная улица словно одурела. Лавочники-янки сдавали сдачу кое-как, как будто им плевать на деньги. Все их мысли сосредоточились на мансарде, ставшей для них чем-то вроде часов с кукушкой. Всех мучил вопрос: сломал ли капрал Фуллер эти часы вконец, или дверца в полдень раскроется и оттуда явится Сюзанна?

Бирс Хинкли возился с нью-йоркскими газетами, изо веех сил стараясь разложить их попригляднее — приманкой для Сюзанны.

Под самый полдень капрал Фуллер — вандал — собственной персоной явился в кафе. Лицо у него было странное — полувиноватое, полуоскорбленное. Почти всю ночь он не спал, мысленно перебирая все свои обиды на красивых девушек. «Только и думают — ах, какие мы раскрасавицы, даже поздороваться с человеком и то гнушаются».

Проходя мимо табуреток у стойки с содовой, он будто мимоходом крутил невзначай каждую табуретку. Дойдя до табуретки со скрипом, он уселся на нее — монумент добродетели. Никто с ним не заговорил.

Пожарный гудок сипло возвестил полдень. И вдруг к депо, словно катафалк, подъехал грузовик транспортной конторы. Два грузчика поднялись по лесенке. Голодная черная кошка Сюзанны, вскочив на перила, выгнула спинку, когда грузчики скрылись в мансарде. Увидев, как они, согнувшись, выносят кофр, кошка зашипела.

Фуллер растерялся. Он взглянул на Бирса Хинкли и увидел, что взволнованное лицо старого аптекаря исказилось, как у больного двусторонним воспалением легких — слепну, падаю, иду Ко дну…

— Что, капрал, доволен? — спросил старик.

— Я же ее не просил уезжать, — сказал Фуллер.

— Другого выхода вы ей не оставили, — сказал Хинкли.

— А какое ей дело, что я думаю? Почем я знал, что она такая недотрога?

Старик слегка коснулся руки Фуллера.

— Мы все такие, капрал, все до одного. А я-то думал, что армия хоть в этом пойдет вам, ребятам, на пользу. Думал — там каждый поймет, что он не единственная недотрога на Земле. А вы этого так и не поняли?

— Я-то никогда себя недотрогой не считал. Жаль, конечно, что все так вышло, но она сама напросилась.

Он не поднимал головы. Уши у него горели.

— Видно, она вас до смерти напугала, а? — спросил Хинкли.

Вокруг заулыбались: под тем или иным предлогом посетители придвинулись к стойке и внимательно слушали разговор. По этим улыбкам Фуллер понял общее настроение и решил, что старик оставил ему только одно оружие: держаться как достойный гражданин, без тени юмора.

— Это кто ж боится? — сказал он высокомерно. — Никого я не боюсь. Просто я считаю, что эту проблему давно пора обсудить.

— Да, уж эта проблема никому пока еще не надоела.

Взгляд Фуллера забегал по сторонам и вдруг скользнул по иллюстрированным журналам. Ряд за рядом, ярус за ярусом шли сюзанны, тысяча квадратных футов влажных улыбок, кожи белее сливок, глаз чернее сажи. Фуллер напряженно искал слова в защиту своей благородной миссии:

— Я имею в виду юношескую преступность, — сказал он, широким жестом указывая на журналы. — Ясно, что мальчишки голову теряют.

— И я такой был, — спокойно сказал старый аптекарь. — Вот так же трусил, как вы.

— Сказано вам, что я ее не боюсь, — возразил Фуллер.

— Отлично! — сказал Хинкли. — Значит, кому как не вам снести ей газеты. За них ведь вперед уплачено. — И он бросил газеты на колени к Фуллеру.

Фуллер открыл было рот, хотел что-то сказать, но сжал губы. Горло у него перехватило, и он понял, что, если заговорит, его голос будет похож на кряканье.

— Раз вы ее действительно не боитесь, сделайте доброе дело, капрал, поступите по-христиански, — сказал старик.

Поднимаясь по лестнице в Сюзаннино гнездышко, Фуллер так старался казаться непринужденным, что его чуть судорога не свела.

Дверь к Сюзанне была не заперта. Фуллер постучал, и дверь сама открылась. Воображению Фуллера «гнездышко» рисовалось темным и тихим, пахнущим духами, в путанице тяжелых драпировок и зеркал, с турецким диваном у стены и пышной постелью в виде лебедя у другой.

А увидел он Сюзанну и ее комнатку, какими они были на самом деле. На самом деле это была невзрачная комнатенка, какие сдают на лето предприимчивые янки, — голые фанерные стенки, три крючка для платья, линолеум вместо половичка. Газовая плитка с двумя горелками, железная койка, холодильничек. Узенькая раковина с голыми трубами, пластмассовые стаканчики, две тарелки, мутное зеркало. Сковородка, кастрюлька, банка с мыльным порошком…

Единственный намек на гарем — белое кольцо пудры на полу, перед мутным зеркалом, и посреди кольца — отпечаток двух босых ступней. Отпечатки пальцев были не больше жемчужин.

Фуллер взглянул на эти жемчужины, потом — на Сюзанну, которая укладывала последние вещи в чемодан, стоя спиной к двери.

Одета она была по-дорожному, под стать любой жене миссионера.

— Газеты, — крякнул Фуллер, — мистер Хинкли прислал.

— Как это мило с его стороны, — сказала Сюзанна. — Передайте ему… — Она обернулась и больше ни слова не сказала. Она узнала Фуллера. Она надула губки, и ее точеный носик покраснел.

— Газеты, — повторил Фуллер тусклым голосом, — мистер Хинкли прислал.

— Я слышала, — сказала она. — Вы это уже говорили. Больше вам нечего мне сказать?

Фуллер беспомощно опустил руки.

— Я вовсе не хотел, чтобы вы уезжали, — сказал он. — Вовсе не хотел.

— Предлагаете мне остаться? — сказала Сюзанна несчастным голосом. — После того как меня публично назвали падшей женщиной? Распутницей? Блудницей?

— Будь я неладен! Да я никогда вас так не обзывал!

— А вы пытались стать на мое место? — спросила она, и она хлопнула себя по груди. — Я тоже живой человек, понятно?

— Понятно, — сказал Фуллер, хотя до сих пор он этого не понимал.

— У меня есть душа.

— Ясно, есть, — Фуллер весь дрожал. А дрожал он потому, что теперь у него вдруг возникло ощущение глубокой близости к ней: Сюзанна, девушка его золотой мучительной мечты, сейчас страстно и откровенно говорила о своей душе — и с кем? С ним, с Фуллером, таким одиноким, таким неприметным, таким сереньким.

— Я ночь не спала, и все из-за вас, — сказала Сюзанна.

— Из-за меня? — Он хотел одного: чтобы она опять ушла из его жизни. Он хотел, чтобы она превратилась в черно-белое изображение толщиной в тысячную долю дюйма на журнальной страничке, и чтобы он мог перевернуть эту страницу и читать про бейсбол или международную политику.

— А вы что думали? — сказала Сюзанна. — Я всю ночь с вами разговаривала. Знаете, что я вам сказала?

— Нет, — сказал Фуллер, отступая от нее. Но она двинулась за ним, и ему показалось, что от нее пышет жаром, как от огромного радиатора. Она стала до ужаса живой.

— Я вам не Йеллоустонский парк! — сказала она. — За меня с вас не дерут налоги! Я не общественная собственность! Вы не имеете права делать мне замечания за мой вид!

— Мать честная! — сказал Фуллер.

— Мне надоели дураки-мальчишки, вроде вас, — сказала Сюзанна. Она топнула ногой, и лицо у нее вдруг осунулось. — Что мне делать, если вам хочется меня поцеловать? Кто виноват?

Все, что касалось его лично, уже виделось Фуллеру смутно, как водолазу видится солнце со дна океана.

— Да я только хотел сказать — лучше бы у вас вид был посолиднее.

Сюзанна широко развела руками.

— А теперь у меня вид солидный? Так вам больше нравится?

От ее вопроса у Фуллера заныли кости. Вздох оборвался в его груди, как лопнувшая струна.

— Да, — сказал он и шепотом добавил: — Не обращайте на меня внимания.

Сюзанна тряхнула головой.

— Не обращать внимания на грузовик, который тебя переехал? Ну почему вы такой вредный?

— Просто говорю то, что думаю, — сказал Фуллер.

— И у вас такие гадкие мысли? — растерянно сказала Сюзанна. Глаза у нее расширились. — На меня иногда и в школе так смотрели, будто хотят, чтобы меня на месте громом убило. Такие меня и на танцы не звали а никогда со мной ни словом не обмолвились — я им улыбнусь, а они не отвечают. — Она вся передернулась. — Ходят вокруг меня крадучись, как полисмены в маленьком городишке. И смотрят, вот как вы сейчас, словно я преступница какая.

У Фуллера мурашки пошли по коже — так правдиво звучало это обвинение.

— Да они, может, совсем про другое думали, — сказал он.

— Вряд ли! — сказала Сюзанна. — Вы-то наверняка не про другое думали. Вдруг заорали на меня там, в кафе, а я вас никогда и в глаза не видала. — Она вдруг расплакалась. — Ну почему вы такой?

Фуллер уставился в пол:

— Никогда мне не везло с девушками вроде вас, вот и все. Обидно очень.

Сюзанна изумленно подняла на него глаза.

— Вы просто не понимаете, что нужно, чтобы повезло.

— Машина последней марки, новый костюм да двадцать долларов, — сказал Фуллер.

Сюзанна повернулась к нему спиной и захлопнула чемодан.

— Сама девушка — вот что важнее всего. Вы ей улыбнитесь, поговорите с ней поласковей, порадуйтесь, что она такая, какая есть. — Она обернулась и снова широко раскрыла руки. — И я такая. Мы все так созданы. И если мужчина со мною мил и ласков, если мне с ним весело, может, я его и поцелую. Вам это подходит?

— Да, — сказал Фуллер смиренно: она ткнула его носом в ту прекрасную первопричину, которая правит миром. — Я, пожалуй, пойду. Прощайте!

— Погодите! — сказала она. — Нельзя так. Вы уйдете, а я останусь с таким чувством, что я плохая. — Она встряхнула головой. — А я не желаю чувствовать себя плохой. Я этого не заслужила.

— Ну что же я могу поделать? — беспомощно спросил Фуллер.

— Можете пройтись со мной по главной улице, как будто вы мной гордитесь, — сказала Сюзанна. — Можете сделать так, чтобы меня опять считали человеком. — Она утвердительно кивнула самой себе. — Вы обязаны сделать это для меня.

Капрал Норман Фуллер, который только два дня как прибыл домой после унылых восемнадцати месяцев в Корее, ждал на балкончике перед гнездышком Сюзанны, на глазах у всего городка.

Сюзанна велела ему выйти, пока она переодевается — переодевается для того, чтобы ее снова считали человеком. Кроме того, она уже позвонила в транспортную контору и велела привезти багаж обратно.

В ожидании Фуллер гладил кошку.

— Ах ты, котя, котя, котя! — повторял он без конца. Эти слова: «котя, котя, котя, котя» — успокаивали его, как спасительный наркотик.

Он повторял их, когда Сюзанна выпорхнула из гнездышка. И никак не мог остановиться, так что ей пришлось решительно отнять у него кошку, чтобы он посмотрел на нее, на Сюзанну, и предложил ей руку.

— Прощай, котя, котя, котя, котя, котя, котя, — сказал Фуллер.

Сюзанна была босиком, в своих дикарских серьгах, на щиколотках звенели бубенчики. Слегка опираясь на руку Фуллера, она повела его вниз по лесенке и пошла своей зовущей, звенящей, дразнящей походкой мимо винной лавки, страхового агентства, конторы по продаже недвижимости, мимо закусочной, клуба Американского легиона и церкви к переполненной аптеке.

— Теперь улыбайтесь, будьте со мной милы, — сказала Сюзанна. — Покажите, что вы меня не стыдитесь.

— Не возражаете, если я закурю? — спросил Фуллер.

— Как предупредительно с вашей стороны спрашивать разрешения, — сказала Сюзанна. — Нисколько не возражаю.

И, подпирая для устойчивости правую руку левой, капрал Фуллер наконец-то смог раскурить сигару.

Перевод Р. Райт-Ковалевой

Джеймс Болдуин

СНОВА КАК ПРЕЖДЕ

Я проснулся дрожащий, один в своей комнате, весь в липком холодном поту; простыня и матрац подо мною взмокли. Простыня стала серая, скрутилась в веревку. Дышал я как после бега.

Долгое время я был не в силах шевельнуть пальцем. Я лежал на спине, раскинув руки и ноги, уставившись в потолок, и слушал, как пробуждается дом, трезвонят будильники, льется вода, открывают и закрывают двери и доносятся с лестницы звуки шагов. Я точно знал, когда уходили на работу; дверь парадного отворялась со вздохом и скрежетом и закрывалась со странным тройным звуком: один глухой удар, за ним другой, погромче, а под конец короткий щелчок. Пока дверь была открыта, до меня доносились также звуки улицы: цоканье копыт, громыханье фургонов, голоса людей, тормоза грузовиков и легковых машин.

Мне что-то снилось. По ночам я видел сны, а когда просыпался утром, меня била дрожь, но снов я не помнил, а помнил только, что убегал. Я не мог вспомнить, когда я впервые увидел этот сон (или сны); во всяком случае, давно. Подолгу я не видел никаких снов вообще. Потом они возвращались каждую ночь, и я боялся ложиться, засыпал в страхе и в страхе просыпался, и кошмар ходил за мною по пятам весь день. Сейчас я вернулся из Чикаго, без гроша в кармане, и жил за счет друзей в грязной меблирашке в центре. Спектакль, в котором я был занят в Чикаго, провалился. Роль была не бог весть какая — да, по правде говоря, и не бог весть какая пьеса. Я играл дядю Тома, только интеллигентного — студента колледжа, работающего во имя своей расы; наверно, драматург хотел показать себя либералом. Но, как я уже говорил, спектакль провалился, и вот я снова в ненавистном Нью-Йорке. Я знал, что надо искать работу, ходить и ходить, обивать пороги, но ничего этого не делал — не мог заставить себя. Стояло лето. Я был как выжатый лимон и с каждым днем ненавидел себя все больше. Актерская жизнь не из легких, даже для белого. Я не высокий, не красавец, не умею петь, танцевать, и к тому же я черный; так что большого спроса на меня не бывало даже в самые лучшие времена.

Комната, в которой я жил, была квадратная, с низким потолком, а стены были цвета засохшей крови. Ее нашел для меня молодой еврей Жюль Вайсман. В этой комнате можно спать, сказал он, и умирать можно, но жить — бог свидетель — никак нельзя. Возможно, потому, что она такая страшная, в ней разместили бесчисленное множество светильников: один на потолке, один на левой степе, два на правой и лампа на столе у кровати. Кровать моя стояла перед окном, через которое не проникало ничего, кроме пыли. Обыкновенная меблированная комната, а напихали в нее столько всякой всячины, что хватило бы на меблировку трех таких же. Два кресла, бюро, кровать, стол, стул с прямой спинкой, книжный шкаф, платяной шкаф из прессованного картона; мои книги и мой чемодан, нераспакованные, и мое грязное белье в углу. Комната из тех, что тебя уничтожают. Был в ней и камин с тяжелой мраморной каминной доской, и большое тусклое зеркало над ним. Разглядеть что-нибудь в зеркале было трудно — что, в общем-то, меня не трогало — и не хватило бы жизни на то, чтобы разжечь огонь в этом камине.

— Ну, долго тебе пребывать здесь не придется, — сказал Жюль, когда мы вошли. Он провел меня тайком, когда уже стемнело и все спали.

— Будем надеяться.

— Скоро переезжаю в роскошные апартаменты, — утешил меня Жюль, — сможешь тогда перебраться ко мне.

Он включил все светильники.

— Сойдет пока? — спросил он извиняющимся тоном, как будто это он был ответствен за вид комнаты.

— Ну что ты, конечно! Дадут мне жить, как ты думаешь?

— Дадут. Деньги заплачены, выставить тебя она не может.

Я промолчал.

— Ты затаись, — посоветовал Жюль. — Сам знаешь.

— Вас понял.

И вот я живу в ней третий день. Выхожу, когда все уходят, возвращаюсь, когда все уже спят. Но я знаю — это не поможет. Кто-то из жильцов встретился мне на лестнице, потом я столкнулся с какой-то женщиной, когда выходил из сортира. Каждое утро я жду: вот-вот загрохочет в дверь домохозяйка. Я не знаю, что тогда будет — может, все обойдется, а может, и нет. Но только ожидание это укорачивает мне жизнь.

Пот становился все холодней! Где-то внизу радио передавало симфоническую музыку. Играли Бетховена. Я приподнялся, сел, закурил сигарету, «Питер, — сказал я себе, — ты тоже человек, не давай им запугать тебя до смерти». Я слушал музыку и смотрел, как дым поднимается к грязному потолку, и я ждал: вот-вот сквозь барабаны и трубы Людвига услышу на лестнице шаги.

Я много попутешествовал за свою жизнь, толкался по Сент-Луису, Фриско, Сиэтлу, Детройту; Новому Орлеану, и кем только не работал! От старушенции я убежал, когда мне было лёт шестнадцать. Ей со мной сладу не было. «Ничего путного из тебя не выйдет», — твердила она. Жили мы в негритянской части маленького городка в Нью-Джерси, в старой развалюхе — такой, в каких цветные ютятся повсюду в Штатах. Я ненавидел мать за то, что мы там живем. Я ненавидел всех в нашей округе. Они ходили в церковь, пьянствовали; а с белыми были тише воды, ниже травы. Когда появлялся домовладелец, они платили ему и терпели от него все.

Мне было семь лет, когда меня впервые назвали черномазым. Назвала меня так маленькая белая девочка с длинными черными локонами. Я не любил играть около дома и уходил бродить по городу. Девочка играла одна в мяч, я проходил мимо и увидел, как мяч закатился в канаву.

Я достал его и бросил ей.

— Давай поиграем.

Но она прижала мяч к груди и скорчила гримасу.

— Мама не велит мне играть с черномазыми.

Я не знал, что означает это слово, но моя кожа стала горячей. Я показал ей язык.

— Ну и не надо, играй одна со своим дрянным мячом. — И я пошел дальше.

Она завизжала мне вслед:

— Черномазый, черномазый!

Я обернулся и закричал:

— У тебя мать черномазая!

Вернувшись домой, я спросил у своей матери, что означает это слово.

— Кто тебя так назвал?

— Один человек.

— Кто?

— Просто один человек.

— Иди умойся, — сказала она. — Грязный как поросенок. Ужин на столе.

Я пошел в ванную, умылся без мыла и вытер полотенцем лицо и руки.

— И это, по-твоему, умывание? — сердито закричала мать. — Иди-ка сюда!

Она потащила меня назад в ванную и принялась намыливать мне лицо и шею.

— Будешь ходить таким грязнулей, так тебя все будут звать черномазым!

Она ополоснула мне лицо водой, проверила мои руки и вытерла меня досуха.

— А теперь иди ужинай.

Я молча пошел на кухню и сел к столу. Помню, как мне хотелось плакать. Мать села напротив.

— Мама, — сказал я. Она посмотрела на меня. Я заплакал.

Она бросилась ко мне и обняла меня.

— Не плачь, малыш. В другой раз, если кто назовет тебя черномазым, скажи ему: лучше быть черным, чем таким подлым и злым, как некоторые белые.

Когда я подрос, мы, мои друзья и я, стали ходить вместе. Когда мы видели где-нибудь за забором белых мальчиков с их друзьями, мы швыряли камни и жестянки в них, а они в нас.

Я приходил домой в крови. Мать шлепала меня, бранила и плакала.

— Хочешь, чтобы тебя убили? Хочешь кончить, как твой отец?

Мой отец был непутевый, я не видел его ни разу. В его честь меня и назвали Питером.

У меня были бесконечные неприятности — со школой (из-за прогулов), с общественностью и со всеми жителями городка.

— Нет, не выйдет из тебя ничего путного! — повторяла мать.

Один за другим ребята постарше кончали Школу, шли на работу и обзаводились семьями. Обзаведутся семьей, произведут на свет новых чернокожих младенцев, вносят ту же самую плату за те же самые развалюхи — и так без конца…

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я убежал. Я оставил записку, в которой написал, чтобы мама не волновалась — когда-нибудь я вернусь и все будет хорошо. Но, когда мне исполнилось двадцать два, она умерла. Я вернулся Похоронить ее. Все было такое же, как прежде. Наш дом за эти годы не красили, крыльцо осело, а разбитое окно было заткнуто чьим-то дождевиком: въезжала другая семья. Их мебель стояла в беспорядке у стен, их дети с визгом носились по всему дому, на кухне кто-то жарил свиные отбивные. Старший мальчик прибивал зеркало.

В прошлом году Ида взяла меня прокатиться на своей большой машине, и мы проехали через пару глухих городишек. Мы ехали и увидели на левой стороне дороги несколько полуразвалившихся домишек; ветер развевал на веревке белье.

— Неужели здесь живут? — спросила Ида.

— Всего лишь негры, — ответил я.

Ида поехала дальше, сердито молотя кулаком по гудку.

— Питер, ты понимаешь, что становишься параноиком?

— Хорошо, хорошо, знаю: с голоду умирает также много белых.

— Представь себе — да. О бедности я кое-что знаю.

Ида — из семьи ирландских бедняков. Выросла в Бостоне. Очень красивая женщина, вышедшая замуж рано, к тому же ради денег («Так что теперь я сама могу содержать привлекательных молодых людей», — со смехом говорила она). Ее муж был балетный танцовщик — вечно в разъездах; Ида подозревала, Что его интересуют мальчики. «Вообще-то мне наплевать, — говорила она, — лишь бы меня не трогал». Когда мы познакомились в прошлом году, ей было тридцать, а мне — двадцать пять. Связь была довольно бурная, но прочная. Когда я приезжал, я всегда ей звонил; если где-нибудь в другом городе оказывался на мели, всегда обращался к ней за помощью. Вылиться нашим отношениям во что-то серьезное мы не позволяли: она шла своей дорогой, я — своей.

В бесконечных скитаниях я кое-чему научился. Как боксер научается принимать удары или танцор падать, так я научился жить. В частности, научился никогда не спорить с полицейскими. Я понял, что всегда окажусь неправым. То, что в ком-нибудь другом будет воспринято как добрая старая американская независимость, во мне посчитают недопустимой наглостью. После нескольких инцидентов такого рода я понял: надо ловчить, надо играть роль, которой от тебя ждут. Голова у меня одна, и потерять ее слишком легко. Когда передо мной вырастала фигура полицейского, я прикидывался дурачком, опускал нижнюю челюсть и широко открывал глаза. Я не умничал с ним: никаких глупостей насчет прав. Соображал, каких он ждет от меня ответов, и их ему и выдавал. Не допускал, чтобы он хоть на секунду перестал чувствовать себя властелином. Если речь шла не об обычной проверке, если задерживали меня по подозрению в грабеже или убийстве, случившихся в округе, я становился таким тихоней, что дальше некуда, помалкивал в тряпочку и молился. Пару раз меня избили, но до тюрьмы дело пока не доходило. Как заметила однажды Ида, помимо прочего мне просто везло,

— Может, лучше было бы, если бы тебе везло немного меньше. Человека могут постигнуть вещи худшие, чем тюрьма. С некоторыми ты знаком.

В ее голосе было нечто такое…

— Ты это о чем? — спросил я.

— Не лезь в бутылку, я сказала — могут.

— Ты хочешь сказать, что я трус?

— Я не говорила этого, Питер.

— Но именно это имела в виду, разве не так?

— Нет, не так, и вообще никак. Не будем ссориться.

В некоторых ситуациях негр может пользоваться цветом своей кожи как щитом. Может спекулировать на подспудном чувстве вины англосакса и таким путем получать то, что хочет, целиком или, на худой конец, частично. Может спекулировать на себе как источнике неудобств или запретном плоде; может действовать цветом кожи как ножом, поворачивая его то так, то эдак, и таким путем мстить. Все эти истины я знал задолго до того, как понял, что я их знаю, и сначала пользовался ими, не понимая, что делаю. Потом, когда начал понимать, у меня возникло чувство, будто меня предали, чувство, что я побит как личность, лишен честной позиции.

Это произошло за год до знакомства с Идой. Я играл в паевых труппах и небольших театриках иногда неплохие роли. Народ ко мне относился хорошо. Говорили, что у меня талант, но говорили печально, словпо думая: «Как жаль, ведь он ничего не добьется». Я дошел до того, что мне стали невыносимы похвалы и невыносима жалость, и меня все время мучил вопрос: что думают люди, когда пожимают мне руку? В Нью-Йорке я цопал в очень приятную компанию — свойские, не дураки выпить, богема, я пришелся им по нраву: но доверял ли я им, был ли я вообще в состоянии доверять кому бы то ни было? Не на поверхности, доступной взгляду каждого, а под ней, где все мы живем.

Надо было вставать. Я заслушался музыкой Людвига. Он сотрясал маленькую комнату поступью великана, шагающего за мили отсюда. Летними вечерами (может, побываем там и этим летом) Жюль, Ида и я отправлялись в летний театр в Бронкс и садились под колоннами на холодные каменные ступени напротив эстрады. Оттуда небо казалось мне далеким-далеким, и я был не я — я парил где-то высоко над землей. Мы молча сидели и смотрели на кольца синего дыма, на оранжевые кончики сигарет. Время от времени по крутым ступеням взбегали, громко переговариваясь, мальчишки, торгующие лимонадом, воздушной кукурузой и мороженым. Ида чуть меняла позу и поправляла свои иссиня-черные волосы; Жюль хмурился. Я сидел, уткнувшись подбородком в колени, и смотрел на полумесяц света внизу, на извивающегося дирижера в черном фраке, на безлицых людей под ним, колышущихся в ритме моря. Временами музыка оркестра стихала, словно уступая дорогу набегающему, зовущему, запинающемуся роялю. Умолкало все, кроме карабкающегося ввысь соло; наконец, оно достигало вершины, и все присоединялись к нему, сначала скрипки, а за ними медные; а потом глубокий, печальный контрабас, и флейта, и яростно топчущие все на своем пути барабаны, бьющие, бьющие, взбирающиеся все выше и останавливающиеся вдруг с грохотом, подобным рассвету. Я был один, когда в первый раз услышал «Мессию»; моя кровь вскипела вином и пламенем; я плакал как ребенок, просящий материнского молока, или как грешник, бегущий навстречу Иисусу.

Сквозь музыку я услышал шаги на лестнице. Я вынул изо рта сигарету. Сердце билось так, что, казалось, еще немного, и оно вырвется из груди. В дверь постучали.

«Не отвечай — может, она уйдет», — сказал я себе.

Но постучали снова, уже сильнее.

— Одну минутку!

Я спустил ноги с постели и надел халат. Я дрожал как последний дурак Бог с тобой, Питер, разве все это тебе незнакомо? Чего бояться? Самое худшее — останешься без комнаты; так ведь в мире полно комнат!

Я открыл дверь. За ней стояла домовладелица, ее лицо покрывали красные и белые пятна; она была почти в истерике.

— Кто вы такой? Эту комнату я сдавала не вам.

Во рту у меня пересохло. Я попробовал было что-то сказать.

— Здесь цветным не место, — перебила она. — Всё квартиросъемщики жалуются. Женщины боятся возвращаться по вечерам.

— Нечего им меня бояться.

Мне никак не удавалось овладеть своим голосом, он срывался и дребезжал в моей гортани, и во мне начала подниматься злоба. Хотелось совершить убийство.

— Эту комнату снял для меня друг.

— Извините, он не имел никакого права, я лично против вас ничего не имею, но вы должны освободить помещение.

Ее очки поблескивали; в свете, падающем на площадку, они казались мутными. Она была напугана до смерти, она боялась меня, но еще больше боялась потерять своих квартиросъемщиков. Лицо ее покрывала, как сыпь, злоба и страх, дышала она прерывисто, а в углах рта пузырилась слюна; дыхание ее отдавало зловонием шницеля, гниющего в июльский день.

— Вы не можете меня выгнать, — сказал я. — Комнату сняли на мое имя.

Я начал закрывать дверь, как будто вопрос был исчерпан.

— Я здесь живу, понятно вам, это моя комната, выгнать меня вы не можете.

— Вон из моего дома! — завопила она. — Я имею право знать, кто у меня живет! Это белый район, я цветным не сдаю. Почему вы не отправитесь в Гарлем, к своим.

— Я не выношу черномазых, — ответил я и снова попытался закрыть дверь, но она просунула ногу. Мне хотелось убить ее, я смотрел на ее тупое, испуганное, морщинистое белое лицо, и мне хотелось взять в руки дубину или топор и ударить с размаху по ее голове, расколоть ее череп по пробору, делившему надвое седые, отливающие сталью волосы.

— Отпустите дверь, — сказал я, — мне надо одеться.

Но я знал уже, что победа за ней, что придется уйти.

Мы стояли не шевелясь и глядели друг на друга немигающими глазами. Она источала ярость и страх, и еще что-то. «Падаль вонючая», — подумал я и с нехорошим смешком сказал:

— Что, хочется войти на меня посмотреть?

Выражение ее лица не изменилось, ногу она не убрала.

Мою кожу покалывало, тело пронзали тоненькие раскаленные иглы. Я чувствовал свое тело под халатом; и почему-то казалось, будто годы назад я совершил какой-то немыслимо чудовищный проступок, и все о нем помнят, и меня за него убьют.

— Не уберетесь сами, — пригрозила она, — приведу полицейского, он вас выгонит.

Я судорожно вцепился руками в дверь — только бы удержаться, не ударить ее — и сказал:

— Хорошо, хорошо, подавитесь своей проклятой комнатой. А сейчас выметайтесь, мне надо одеться.

Она отвернулась. Я захлопнул дверь. Услышал, как еда спускается по лестнице. Пошвырял в чемодан свое барахло. Я старался делать все не спеша, но когда брился, порезался, потому как боялся, что она приведет полицейского.

Когда я пришел к Жюлю, он заваривал кофе.

— Привет, привет! Что случилось?

— Все номера заняты, — пошутил я. — Налейте чашку кофе незадачливому сыну человеческому.

Я разжал руку, чемодан упал на пол; я сел.

Жюль посмотрел на меня.

— Так вот, значит, что… Кофе сейчас будет.

Он достал чашки. Я закурил. Я не знал, что сказать. Я понимал, как пакостно у него на душе, и мне хотелось сказать ему, что он не виноват.

Он поставил передо мной кофе, сахар, сливки.

— Не горюй, детка. Мир велик, а жизнь… она долгая.

— Перестань, я твоей никудышной философией сыт по горло.

— Извини.

— Я хочу сказать — не будем говорить о добре, истине и красоте.

— Хорошо. Но не сиди, не демонстрируй, что ты умеешь держать себя за столом. Если хочется кричать — кричи.

— Криком делу не поможешь. А потом… Я уже большой мальчик.

Я помешал кофе.

— Устроил ей веселую жизнь? — спросил Жюль.

Я покачал головой.

— Нет.

— Ну почему, черт возьми?

Я пожал плечами: теперь мне стало немножко стыдно.

— Все равно бы мне с ней не справиться — так какого дьявола?

— А может, справился бы или хоть доставил ей несколько неприятных минут.

— Да гори она огнем! С меня хватит. Неужели ради крыши над головой я должен таскаться по судам? Я устал грызться как собака с каждым Томом, Гарри и Диком за то, что все прочие имеют, не затрачивая на это никаких сил, — устал, слышишь, устал! Испытывал ты к чему-нибудь смертельное отвращение? Я его испытываю. И мне страшно. Я так давно грызусь и воюю, что перестал быть личностью. Я не Букер Т. Вашингтон, я не мечтаю о равноправии для всех — мне нужно равноправие хотя бы для меня одного. Если так будет продолжаться дальше, меня отправят в Бельвю[5], я не выдержу, разобью кому-нибудь голову. Эта жалкая комнатушка меня не волнует — меня волнует, что творится у меня внутри. Я не хожу по улицам, я крадусь. Так со мной еще никогда не бывало. Когда я иду в незнакомое место, я все время думаю, как там будет, буду ли я принят как равный, а если буду, то смогу ли сам относиться к ним так же?

— Ты не переживай.

— На мне живого места нет.

— Не согласен. Пей кофе.

— О, знаю, тебе кажется, что я делаю из мухи слона, что я параноик и все придумываю. Иногда, может, и так — откуда мне знать? Когда тебя бьют и бьют, кончаешь тем, что все время ждешь удара. О, я знаю, ты еврей, на тебя тоже сыплются пинки, но ты можешь войти в бар, и ни одна душа в нем не будет знать, что ты еврей, а если ты пойдешь искать работу, тебе дадут лучшую, чем мне! Не знаю, как это описать. Знаю, нелегко всем, у каждого свое, но как объяснить, чтобы ты понял, что это такое — быть черным, когда сам я этого не понимаю и понимать не хочу и все время стараюсь об этом забыть? Я никого не хочу ненавидеть… хотя и любить теперь никого не могу… друзья ли мы с тобой? И можем ли мы вообще быть друзьями?..

— А мы все-таки друзья, пусть тебя это не волнует. — И Жюль нахмурился. — Если бы я не был евреем, я спросил бы тебя, почему ты не живешь в Гарлеме.

Я посмотрел на него. Он поднял руку и улыбнулся.

— Но я еврей, и поэтому мне незачем спрашивать. Ох, Питер, — вздохнул он, — чем мне помочь тебе? Поди пройдись или напейся вдрызг. У нас с тобой одинаковая судьба.

Я встал:

— Я вернусь потом. Прости меня.

— Чего прощать-то? Ночуй у меня, дверь будет открыта.

— Спасибо.

Я чувствовал, что погибаю; что ненависть, как рак, разъедает меня до кости.

Я обедал с Идой. Местом встречи был ресторан в Гринвич Виллидж, итальянский, в мрачноватом подвале, со свечами на столах.

Народу было мало, а это меня очень радовало. Когда я вошел, я увидел только две пары, обе в противоположном конце зала. На меня никто не взглянул. Я сел в угловой кабинке и заказал «старомодный»[6] Ида запаздывала, и до ее прихода я успел взять еще два.

Она пришла очень элегантная, в черном платье с высоким воротом, заколотым жемчужной брошью, с волосами почти до плеч, как у пажа.

— Детка, ты необыкновенно мила.

— Спасибо. Заняло на пятнадцать минут больше обычного, но я надеялась, что время окупится.

— Окупилось. Что будешь пить?

— Ммм… Ты что пьешь?

— «Старомодный».

Она повела ноздрями и посмотрела на меня:

— Сколько?

— Три.

— Ну что ж, надо же было тебе как-то убить время.

Подошел официант. Мы решили взять один «манхэттен»[7], одну лазанью[8], одно спагетти и еще один «старомодный» для меня.

— Ну как, удачный сегодня день? Нашел работу, милый?

— Нет, — ответил я, поднося огонь к ее сигарете. — «Метро»[9] обещало мне целое состояние, если я поеду в Голливуд и возьму главную роль в «Сыне Америки», но я отказался. Типаж для них, видите ли, подходящий! Да, трудно найти хорошую роль.

— Если в ближайшее время они не предложат тебе что-нибудь приличное, скажи им, что вернешься к Селзнику. Уж он раздобудет тебе острую роль. Подумать только, тебе — «Сына Америки»! Я против.

— Мне ты это можешь не говорить. Я сказал им: если за две недели они не подберут для меня пристойного сценария, я отчаливаю.

— Это уже другой разговор, Питер, мой мальчик!

Принесли коктейли, и на минуту или две мы умолкли.

Половину своего я проглотил сразу и стал играть зубочистками, лежавшими на столе. Я чувствовал на себе взгляд Иды.

— Питер, тебя развезет.

— Деточка, первое, чему учится джентльмен-южанин, — это пить не пьянея.

— Эта выдумка стара как мир. К тому же ты из Нью-Джерси.

Я одним глотком допил коктейль и зло огрызнулся:

— Стоит Юга, можешь мне поверить.

Через стол я наблюдал, как она готовит себя к возможному неприятному разговору: очертания ее рта стали жестче, подбородок посередине рассекла неглубокая продольная ложбинка.

— Что сегодня случилось?

Все восставало во мне против ее заботы, против моей нужды.

— Ничего особенного, — процедил я сквозь зубы, — просто такое настроение.

И попытался улыбнуться ей, изгнать из сердца наболевшее.

— Теперь я точно знаю: что-то случилось. Пожалуйста, расскажи мне.

Прозвучало это как-то очень тривиально:

— Помнишь, Жюль нашел мне комнату? Так сегодня домовладелица меня выгнала.

— Боже, спаси американский народ! У тебя нет желания порастратить сколько-нибудь денег моего мужа? Мы можем подать на нее в суд.

— Забудь об этом. Дело кончится тем, что мне придется подавать в суды всех штатов до единого.

— Все-таки как жест…

— К черту жесты! Как-нибудь обойдусь.

Принесли еду. Есть не хотелось, при первом же соприкосновении с пищей желудок завибрировал как гонг. Ида начала резать лазанью.

Питер, — заговорила она, — постарайся не переживать так. Это наша, всего мира общая судьба. Не дай этому себя свалить. С тем, чего нельзя изменить, надо уживаться.

— Тебе легко говорить.

Она взглянула на меня и быстро отвела глаза в сторону.

— Я вовсе не думаю, что это просто, — ответила она.

Я не верил, что она может это понять; и сказать ей мне было нечего. Я сидел как ребенок, которого отчитывают, смотрел в тарелку, не ел, молчал. Мне хотелось, чтобы она перестала говорить, перестала быть такой понимающей, такой спокойной и взрослой; о боже, никто из нас не взрослеет и не повзрослеет никогда.

— Нигде не лучше, — говорила она. — В Европе повсюду голод и болезни, в Англии и во Франции ненавидят евреев… Никакого просвета, милый, слишком пустые головы у людей, слишком пустые сердца; люди всегда стараются уничтожить то, чего не понимают; а так как понимают они очень мало, то ненавидят почти все на свете…

Я у своей стенки начал потеть. Мне хотелось остановить ее, хотелось, чтобы она ела молча и меня не трогала. Я поискал глазами официанта, чтобы заказать еще коктейль, но он в другом конце ресторана обслуживал новых гостей: пока мы сидели, народу поприбавилось.

— Питер, — сказала Ида, — Питер, прошу тебя, не смотри так.

Я улыбнулся намалеванной улыбкой клоуна-профессионала.

— Не переживай, детка, все будет в порядке. Я знаю, что я сделаю: вернусь к своим, туда, где мое место, найду себе хорошую, черную, как сажа, девку и заведу кучу детей.

У Иды была одна дурная привычка, что встречается обычно у старых воспитательниц, и теперь, введенная в заблуждение моей улыбкой, она снова обратилась к ней — подняла вилку и сильно ударила ею мне по пальцам.

— А ну-ка прекрати! Большой уже!

Я взвыл и, вскочив, перевернул свечу.

— Никогда, слышишь, ты, сука, никогда больше не делай этого!

Она подхватила свечу, и поставила на место, и обожгла меня гневным взглядом; лицо ее стало белым как мел.

— Сядь сейчас же!

Я мешком плюхнулся на свое место; желудок мой словно наполнился водой. Все смотрели на нас, Во мне все похолодело, когда я понял, что они видят: черного юношу и белую женщину, одних, вместе. Я знал: этого более чем достаточно для того, чтобы их зубы сомкнулись на моем горле.

— Прости, — залепетал я, — прости…

За моей спиной уже стоял официант.

— Все в порядке, мисс?

— Да, абсолютно, благодарю вас, — произнесла она тоном принцессы, разрешающей рабу удалиться. Я не поднимал глаз. Тень официанта скользнула прочь.

— Детка, — сказала Ида, — извини, пожалуйста, извини меня.

Я не отрывал взгляда от скатерти. Ида положила свою руку на мою — свет и тьма.

— Пойдем, — попросил я, — мне очень стыдно.

Она сделала знак рукой, чтобы дали счет; не глядя на официанта, протянула ему десятидолларовую бумажку и взяла сумочку.

— Пойдем в ночной клуб, в кино или еще куда-нибудь?

— Нет, дорогая, не сегодня, — и я посмотрел на нее. — Я устал и, пожалуй, мне надо двигаться к Жюлю. Пока буду спать у него на полу. За меня не волнуйся, со мной все благополучно.

Она пристально посмотрела на меня.

— Но я могу зайти к тебе завтра?

— Да, детка, приди, пожалуйста.

Официант принес сдачу, и она дала ему на чай. Мы поднялись; пока мы, не глядя на людей, шли мимо столиков, мне казалось, что земля подо мной проваливается, казалось, что до выхода недостижимо далеко. Все мышцы мои были напряжены до предела; я был как сжатая пружина, я ждал удара.

Я сунул руки в карманы, и мы пошли вдоль квартала. Огни, зеленые и красные, огни кинотеатра на той стороне улицы, взрывались желтым и голубым, вспыхивали и гасли.

— Питер.

— Да?

— Так я приду завтра?.

— Угу. К Жюлю. Я буду ждать. Спокойной ночи, милый.

— Спокойной ночи.

Я зашагал, чувствуя на своей спине ее взгляд. На ходу пнул бутылочную пробку.

Боже, спаси американский народ.

Я спустился в метро и сел на поезд, идущий из центра, не зная, куда он идет, и не желая знать. Меня окружали неизвестные люди-острова, скрывающиеся за раскрытыми газетами, за косметикой, за жирными мясистыми масками с неживыми глазами (на меня не смотрел никто). Я рассматривал рекламу, неправдоподобных женщин и розовощеких мужчин; они продавали сигареты, сладости, крем для бритья, ночные сорочки, жевательную резинку, кинофильмы; секс; секс без органов, суше песка и затаеннее смерти. Поезд остановился. Вошли белые юноша и девушка. Она — привлекательная, небольшого роста, стройная, точеные ноги. Она висела на его руке. Он — тип футболиста, блондин, румяный. Оба были одеты по-летнему. Ветер из дверей поднял подол ее штапельного платья, она взвизгнула, прижимая платье к коленям, и захихикала, и поглядела на него. Он сказал что-то, чего я не расслышал, и она взглянула на меня, и ее улыбка растаяла. Она повернулась лицом к нему и спиной ко мне. Я опять стал рассматривать рекламу и почувствовал, как меня захлестывает ненависть. Мне хотелось сделать что-то такое, что причинило бы им боль, такое, что разбило бы вдребезги розовощекую маску. Белый юноша и я больше ни разу не взглянули друг на друга. Они сошли на следующей станции.

Хотелось напиться. Я сошел в Гарлеме и первым делом направился в захудалый бар на Седьмой авеню. Мой народ, мой народ… На углу околачивались, поджидая кого-то, стиляги. Проплывали, покачиваясь на высоких каблуках, женщины в летних платьях: цок-цок, цок-цок. По улицам разъезжала конная полиция — белые. На каждом углу торчало по пешему полицейскому. Я увидел одного полицейского негра.

Боже, спаси американский народ.

Из музыкального автомата неслось «Хэмпс бути». Казалось, бар подпрыгивает. Я подошел к стойке.

— Виски.

Рядом со мной стояла чья-то бабушка.

— Хэлло, папаша, что закладываешь?

— Что закладываю, детка, то тебе все равно не достать, — ответил я. Мое виски подали, и я прильнул губами к стакану.

— Черномазый, — сказала она, — воображает о себе невесть что.

Я не ответил. Она отвернулась к своему пиву, отбивая ногой ритм; лицо ее было озабоченное и угрюмое. Я искоса наблюдал за ней. Когда-то она была миловидной, даже хорошенькой, — до того, как начала прикладываться к бутылке и кочевать из постели в постель. Теперь ее тело стало дряблым, тонкое платье распирал жир. Интересно, какая она в постели, подумал я, и понял, что она немного возбудила меня; я засмеялся и поставил стакан на стойку.

— Еще одно с прицепом.

Автомат играл теперь что-то другое, духовое и популярное, что мне не нравилось. Я пил и пил, вслушиваясь в голоса, вглядываясь в лица (боже, помилуй нас, перепуганных американцев). Я жалел, что рассердил женщину — она все еще сидела со мною рядом; теперь она была поглощена разговором с женщиной помоложе. Все мое существо молило, чтобы стена вокруг меня расступилась, молило о каком-то знаке, о чем-то, что позволило бы мне влиться в кипящую вокруг жизнь; но не было ничего, кроме цвета моей кожи. Какой-нибудь белый, заглянув сюда, увидел бы молодого негра, пьющего в негритянском баре, в своей стихии, на своем, как говорится, месте. Но люди, сидевшие в баре, а с ними и я, знали другое: для меня среди них места нет.

И потому я пил в одиночестве и после каждого стакана говорил себе: «Вот сейчас я уйду». Но я боялся уйти; я не хотел спать на полу у Жюля; я не хотел спать вообще. Я пил без конца и слушал пластинки. Сейчас пела Элла Фицджеральд «Кау-Кау буги».

— Разрешите угостить вас, — обратился я к женщине.

Она посмотрела на меня, озадаченная, ожидающая подвоха, готовая в любой момент дать отпор.

— Серьезно, — сказал я и попытался улыбнуться. — Вас обеих.

— Мне пиво, — сказала та, что помоложе.

Меня трясло как в лихорадке. Я допил стакан одним махом.

— Что угодно. — И я повернулся к стойке.

— Детка, — спросила старшая, — что у тебя за история?

Перед нами поставили три пива.

— У меня нет истории, мамаша.

Перевод Р. Рыбкина

Теннесси Уильямс

МАМИН ДОМ С ЛЕПНЫМ ФАСАДОМ

М-p Джимми Крениинг приплелся в кухню выпить свой утренний кофе и вступил в слепяще-яркий полуденный зной в одних трусах, в которых он спал. За это лето он так похудел, что трусы едва держались на его узких бедрах и тощем животе. Бринду, цветную служанку, подменявшую в последнее время у Креннингов свою мать, которая елегла в постель, сперва смущало и оскорбляло, что он расхаживает перед ней в таком вот виде, словно она не девушка и вообще не человек, а собака какая. А была она хорошенькая застенчивая девушка, усвоившая правила хорошего тона лучше многих белых девушек города Мэкона штата Джорджия. Поначалу Бринда думала, что так беспардонно он ведет себя потому, что она цветная, и это оскорбляло ее. А теперь поняла, что м-р Джимми вел бы себя точно так же, окажись перед ним белая девушка или любой другой человек любого возраста, расы и воспитания: входя в кухню, он настолько не замечал присутствия других людей, что она диву давалась, как это он еще улыбается и вообще что-то говорит. М-р Джимми вел себя так из-за того, что творилось тут по ночам. Утром он вставал совсем очумелый и бродил с отсутствующим видом, словно единственный человек, уцелевший после авиационной катастрофы, в которой погибли все, кроме него. И когда Бринда поняла это, его поведение больше не оскорбляло ее, но ощущение неловкости осталось, и, чтобы не смотреть на него, она старательно отводила глаза в сторону. Но это было нелегко: он сидел на краешке кухонного стола в лучах слепящего полуденного солнца, потягивая кофе не из чашки, которую она для него поставила, а прямо из кофейника.

Бринда спросила м-ра Джимми, достаточно ли горяч для него кофе — она уже полчаса, как сняла его с огня, услышав что м-р Джимми встал с постели. Но в это утро он был до того рассеян, что решил, будто она толкует про погоду, и сказал:

— Господи, жутко; у меня просто яйца сейчас лопнут.

Мать учила Бринду не обращать внимания, когда он так говорит. Он ничего такого не хочет сказать, объясняла мать Бринде. Просто пижонит, когда так выражается. Или выпил лишнего. А чтоб перестал, лучше не обращать на это внимания. Вот ужо выберусь к Креннигам снова, так направлю мальчишку на путь истинный.

Мама Бринды все еще надеялась — или делала вид, что надеется — снова вести хозяйство у Креннингов, но Бринда знала, что мама лежит на смертном одре. Чудно: и ее маму, и мать м-ра Джимми в одно и то же лето свалил смертельный недуг, только мать м-ра Джимми разбил паралич, а ее собственная слегла от хронической болезни печени, которая сейчас перешла в такую стадию, что мама навряд ли вновь поднимется на ноги. Но ее положение все равно было лучше, чем у матери м-ра Джимми, которая без движения лежала у себя наверху, в своей огромной старинной, медной кровати, не в состоянии вымолвить ни слова, так что никто и не знал даже, в сознании она или нет. Это продолжалось уже три месяца, начиная с первой недели июня, и, хотя мама Бринды не знала о своем собственном конце, она знала, что старой миссис Креннинг пришел конец, и жалела ее, и каждый вечер спрашивала Бринду, не появлялось ли за день у миссис Креннинг каких признаков сознания. Иногда было совсем не о чем рассказывать, а иногда глаза миссис Креннинг казались не такими безжизненными, как всегда, и несколько раз она будто силилась что-то сказать. Бринда или ночная сиделка кормили ее с ложечки, и порой она сжимала зубы и не пропускала ложку, а в другие дни пропускала и успевала съесть половину того, что ей предназначалось, прежде чем начинала отказываться от пищи и кашица растекалась по ее запавшему землистому подбородку.

Еще Бринда готовила для м-ра Джимми ленч и обед, но он редко что-нибудь ел. Она говорила маме, что готовить на него — пустой перевод продуктов и времени, но мама все равно велела готовить и накрывать на стол, хоть он приходит, хоть нет, когда позвонит колокольчик к обеду. Теперь Бринда ограничивалась только холодными блюдами, вроде тонюсеньких сандвичей. Она заворачивала их в вощеную бумагу и ставила в холодильник. Холодильник был забит завтраками и обедами м-ра Джимми; его загромождали стоявшие одно на другом блюдечки и мисочки, а потом, придя утром, она вдруг находила его опустошенным — огромные запасы исчезали, словно ночью на холодильник совершила набег орава голодных гостей, а весь стол был заставлен тарелками и блюдами с остатками пищи, и Бринда знала — да, так оно и было, м-р Джимми пригласил к себе целую толпу, разграбившую холодильник и уничтожившую все съестные припасы м-ра Джимми, к которым сам он не прикоснулся. Но Бринда больше не рассказывала маме, что творилось у Креннингов, потому что однажды мама все-таки поднялась с постели и отправилась к Креннингам, чтобы наставить м-ра Джимми на путь истинный. Но к тому времени, как она добралась туда, она слишком ослабела и запыхалась, чтобы вести с ним разговоры. Она посмотрела на него, покачала головой и залилась слезами — вот и все, что она смогла сделать. Даже не смогла подняться по лестнице навестить миссис Креннинг, и м-ру Джимми пришлось проводить ее к своей машине и отвезти домой. В машине она пыхтела, словно старый пес, и только и смогла произнести:

— Ах, мистер Джимми, зачем вы так делаете?

В это утро Бринда довольно долго ждала во Дворе, пока м-р Джимми кончит свой утренний кофе. Иногда после кофе он, мигая и щурясь, выходил через затянутую сеткой дверь во двор и шел в «студию», маленькое, побеленное строение со стеклянной крышей, куда никто, кроме него, никогда не входил. В стенах этого дома не было ни одного окна, через которое можно было бы заглянуть туда, но однажды, уехав в город, он оставил дверь открытой, Бринда пошла затворить ее и увидела там жуткий разгром, словно в студии был заперт ураган или какой-нибудь демон; но в тот момент там стояла полная тишина — только жужжала муха, — а ураган, или демон, или еще кто там такой, сокрушив и перевернув вверх дном все, что находилось под огромным голубым глазом стеклянного окна в потолке, рухнул в изнеможении или умер. Сперва Бринда подумала пойти прибрать там, но было в этом беспорядке что-то такое, какая-то внушавшая ужас неестественность, что она только захлопнула дверь и вернулась к занятию, которое успокаивающе действовало на нее: к уборке постелей. Ей всегда было нужно застлать несколько постелей; исключение составляла кровать миссис Креннинг. Ее кровать стелила ночная сиделка, выбрасывавшая испачканные простыни в коридор — Бринде на стирку. С тех пор как Бринда сменила здесь маму, в доме перебывало пять сиделок, и все они ушли по одной и той же причине, жалуясь, что по ночам тут творятся несусветные дела, терпеть которые никак невозможно. Сейчас ночной сиделкой при миссис Креннинг работал мужчина, омерзительно вульгарный и грубый рыжий парень, с огромными, величиной с окорок ручищами, покрытыми густой порослью белых волос. Бринда была слишком шокирована этой переменой, чтобы рассказать о ней маме. До одиннадцати часов, пока не придет дневная сиделка, она боялась подниматься наверх. Однажды ей все-таки пришлось подняться наверх, чтобы разбудить м-ра Джимми, которому позвонили по междугородному из Нью-Йорка, и, когда она спускалась по лестнице, парень, служивший ночной сиделкой, присев на корточки, ухмыляясь и показывая ей язык, преградил ей дорогу.

— Разрешите, пожалуйста, пройти, — сказала она и попыталась прошмыгнуть мимо, но он вскочил ей вдогонку и одной рукой, похожей на оживший красный окорок, повалил ее, а другой грубо и нагло стал хватать ее за грудь и живот, так что она закричала и кричала до тех пор, пока м-р Джимми и его ночной гость нагишом не выскочили из комнаты, и парню пришлось отпустить ее, сделав вид, что он просто пошутил. Он называл м-ра Джимми «хмырь», а миссис Креннинг — «моя благоверная», и по всей комнате, где она лежала, разбрасывал конфетные обертки, пустые пивные бутылки и комиксы в ярких цветных обложках. С тех пор как он принял ночное дежурство, Бринда, принося по утрам миссис Креннинг яйца всмятку, вроде бы замечала в глазах парализованной женщины выражение, похожее на крик ужаса.

Но в то утро на крыльцо перед кухней вышел, мигая и щурясь, не м-р Джимми, а парень, служивший сиделкой.

— Эй, Белоснежка, — заорал он, — иди сюда! Тебя хмырь зовет!

Бринда вынесла во двор только что выстиранные простыни миссис Креннинг и нарочно как можно дольше развешивала на веревке тяжелые мокрые полотнища, чтобы парень ушел прежде, чем ей возвращаться в дом, но в то утро, когда он вышел на крыльцо позвать ее, он задержался на час позже обычного. Вернувшись в кухню, Бринда застала там м-ра Джимми, только он перешел с кофе на виски и с края стола на кухонный стул.

— Мисс Бринда, — сказал он, моргая и щурясь, словно она была полуденным солнцем, — этот сукин сын, что работает ночной сиделкой, говорит — мама только что умерла.

Стоя перед м-ром Джимми, Бринда непроизвольно, но искренне заплакала. Он мягко сжал ее руку в своей, и тогда, к своему ужасу и стыду, Бринда на шаг подвинулась к нему и обвила руками его голые плечи, словно заключив в объятие своих темных, голых, медвяного цвета рук заблудившееся дитя. Его голова упала к ней на плечо и какой-то миг так и лежала, покоясь… и, к еще большему своему ужасу, мисс Бринда почувствовала, как рука ее охватила его коротко стриженный затылок и крепче прижала его голову, словно хотела вдавить ее себе в плечо. Минуту-другую он терпел, ничего не говоря и не шевельнувшись, потом уперся руками в ее талию, легонько оттолкнул ее от себя и сказал:

— Пожалуйста, мисс Бринда, подите приберите там, а то за мамой придут…

Бринда постояла внизу, у лестницы, пока не удостоверилась, что работавший ночной сиделкой парень ушел, и тогда только поднялась наверх и вошла в комнату старой миссис Креннинг. С одного взгляда было ясно, что старая леди скончалась. У Бринды перехватило дух. Она забегала по комнате, быстро собирая липкие конфетные бумажки, пивные бутылки и измазанные шоколадом комиксы — весь тот мусор, среди которого миссис Креннинг, как всегда безмолвная, неспособная даже вскрикнуть, покинула этот мир. Потом Бринда побежала вниз, на кухню, и, отдавая там приказания м-ру Джимми, заметила, что накричала на него.

— Отправляйтесь наверх, м-р Джимми, примите холодный душ, побрейтесь и наденьте чистый белый костюм, м-р Джимми, потому что умерла ваша мама!

М-р Джимми что-то невнятно буркнул в знак согласия, протяжно вздохнул и отправился наверх, а Бринда стала звонить в похоронное бюро для белых, номер и имя владельца которого она, по совету мамы, написала карандашом на последней странице маленькой черной телефонной книжки м-ра Джимми. По стоявшему внизу аппарату ей было слышно, как наверху м-р Джимми тихим спокойным голосом сообщал кому-то по телефону о случившемся, и наконец в дверь позвонили, и в доме начали собираться друзья м-ра Джимми, по виду трезвые, с непривычно тихими на этот раз голосами. Бринда надела простую чистую белую шляпу и побежала к маме. Она знала, что мама непременно опять попытается встать с постели и приехать сюда, иначе и быть не могло. Она не ошиблась. Мама поплакала немного, а потом сказала:

— Помоги мне подняться, Бринда. Мне нужно пойти туда присмотреть, чтобы все было как надо.

В этот раз она выглядела гораздо крепче, хотя подняться ей стоило, пожалуй, больших усилий. Бринда взяла для мамы такси. Обняла за талию и почувствовала, как она похудела, кожа да кости, но до такси мама шла твердым медленным шагом и сидела там очень прямо. Когда они наконец добрались до большого, с облупившейся штукатуркой дома Креннингов, там уже битком набилось друзей м-ра Джимми, среди которых затерялись двое-трое пожилых людей, друзей, или бывших друзей, старой миссис Креннинг. Как и положено в такой ситуации, атмосфера в доме была подавленная, и гости хранили вид учтивого сочувствия, не стараясь ничего изобразить напоказ, но соблюдая освященное традицией почтение к смерти. Тут собралось немало молодых людей с местной авиабазы, но они тоже вели себя скромно, тихо разговаривали и держались с подобающей случаю сдержанностью. В руках у всех были бокалы, но никто не напивался, и, когда прибыли из похоронного бюро и на покрытых простыней носилках спустили миссис Креннинг вниз по лестнице и вынесли из дому, они хранили полное молчание, кроме одной девушки, которая, разрыдавшись, вдруг вскочила со своего места и, обхватив за плечи м-ра Джимми, с наслаждением предалась этой вспышке чувств.

Но, как только за людьми, уносившими останки его матери, захлопнулась дверь, с м-ра Джимми тотчас же слетел удрученный вид.

— О'кэй, убралась! А теперь я расскажу вам про мою маму! Тверда была, что мой кулак.

— Ах, Джимми, — взмолилась рыдавшая девушка.

Оттолкнув ее, он с такой силой ударил кулаком по журнальному столику, что его бокал, стоявший тут, свалился на пол.

— Тверже, чем мой кулак! И никогда меня никуда не пускала, ни разу за всю мою жизнь, ни разу! Тверда была, что мой кулак, все равно что мой чертов кулак на этом самом столе! Вот где правда. Но теперь убралась из этого дома и никогда не вернется. Дом теперь мой. Так вот, я принадлежал ей, принадлежал так же, как этот вот дом, и она была твердая, что мой кулак, и такая же прижимистая. Сидела на своих чертовых деньгах, точно старая клуша на стеклянных яйцах. Прижимистая была. И твердая. Что мой кулак. Я один-единственный раз и вырвался, только и было, что за всю жизнь только раз и вырвался от нее — один старый педераст прихватил меня с собой в Нью-Йорк. Там я ему надоел, и он велел мне убираться, идти на улицу, что я и сделал. Так-то, братцы!

Хотите, я вам кое-что скажу? Даже когда я вернулся сюда, у меня никогда не было собственного ключа, никогда не было своего собственного ключа от дома. Это только когда ее паралич разбил, у меня завелся собственный ключ!

После ужина она запирала дом и, если я куда пойду, дожидается тут, на этом самом стуле. А знаете, отчего у нее удар? Возвращаюсь я как-то ночью и вижу — сидит тут, дожидается, чтобы впустить меня в дом, когда я позвоню под дверью в ее дурацкий звонок. Только я не стал звонить. И не постучался. И не позвал. А просто вышиб эту чертову дверь. Вышиб дверь, а она как закричит, будто недорезанный поросенок. И когда я вошел, когда я вошел в дом через эту вот дверь, которую вышиб, она лежит на полу, на этом самом полу, в этой самой комнате, парализованная. С тех пор старуха не могла двигаться и не могла ничего сказать. Вот как ее разбил паралич. Ну а теперь глядите. Глядите, что это у меня в кармане? Видали? Вот они, эти чертовы ключики в мамин дом с лепным фасадом.

Он вытащил из кармана брюк громадную связку ключей на медном кольце, украшенном парой брелоков в виде красных игральных костей, и, позвякивая, поднял над головой.

Тут чей-то голос тихонько окликнул его:

— Мистер Джимми! — и он остановился.

Это была мама Бринды, она звала из полутемной соседней комнаты. Он чуть заметно кивнул, и его вспышка прекратилась так же внезапно, как и разразилась. Он подбросил ключи в воздух, поймал, сунул в карман и снова опустился на стул, все как будто одним движением, и в этот самый момент и, по счастью, ни минутой раньше, в дверях появился священник с женой и прежнее благочестие вновь воцарилось в гостиной, словно, поднявшись к потолку, оно просто висело там до тех нор, пока не кончилась вспышка Джимми, и тогда как ни в чем не бывало вновь опустилось вниз.

Бринда поражалась, откуда у мамы брались силы. Казалось, силы вернулись к старушке словно по волшебству, и она принялась за дело: нарезала в кухне огромное блюдо тоненьких сандвичей, сварила два кофейника кофе, перелила его в большой серебряный кофейник с ситечком, красиво накрыла в столовой, словно для званого ужина, — она знала, куда что положить, чтоб выглядело красивее; выложила и выставила все лучшее: лучшую скатерть, лучшее серебро, подсвечники с пятью рожками, даже набор полоскательниц и кружевные салфетки.

Однако м-р Джимми оставался в гостиной и все пил и пил почти до самого вечера, не обращая внимания на угощение, которое мама Бринды приготовила для тех, кто приходил выразить соболезнование. Только священник да несколько престарелых дам забрели в столовую и отведали ее угощения. Потом солнце село, и компания разошлась; удалился и м-р Джимми. Мама Бринды с сосредоточенным и строгим выражением лица, которое было чуточку темнее, чем у дочери, прилегла в подвале на койку, положив руку на бок, в том месте, где больно. Бринда посидела с ней немного, поговорили о том о сем в сгущавшихся сумерках, перескакивая с пятого на десятое, пока в маленьких окнах под потолком постепенно истаивал свет.

Разговор их совсем исчерпался, когда они услыхали, что м-р Джимми вернулся. Свет почти померк. Мама Бринды, казалось, дремала, но тут же открыла свои темные глаза, откашлялась и, обернувшись к Бринде, по-прежнему сидевшей рядом с ней, велела сходить за м-ром Джимми и привести его на минутку вниз, чтобы она могла перед уходом поговорить с ним.

Бринда передала ее просьбу м-ру Джимми, и тот ответил:

— Приведи маму, я отвезу вас домой.

Силы вновь оставили маму, и Бринде стоило большого труда подняться с ней по лестнице из подвала. Тяжело дыша, мама сидела у кухонного стола, пока м-р Джимми принимал наверху душ. Несколько раз, резко дернувшись, она падала вперед вниз головой, и Бринда ловила ее, чтобы она не свалилась. Но, когда м-р Джимми спустился вниз, мама снова собрала все силы и поднялась со стула. Они молча проехали через весь город в негритянский квартал, и чуть ли не в тот миг, когда м-р Джимми собирался уже останавливать машину у двери их дома, мама начала разговор. Она сказала:

— Во имя господне, м-р Джимми, что с вами стряслось? Что за жизнь такую вы сейчас ведете?

Он мягко ответил:

— Да, знаю. У меня не вышло в Нью-Йорке…

— И то правда, — сказала мама Бринды печально и убежденпо. — Связались с плохими людьми, вот и набрались дурного… И чего это вы забросили свое рисование?

Когда мама задала этот вопрос, Бринда испугалась. Вскоре после того, как она стала работать за маму у Креннингов, как-то утром, подавая м-ру Джимми кофе, она сказала:

— М-р Джимми, мама все спрашивает, занимаетесь ли вы после завтрака в студии, и, когда я говорю ей, что нет, очень расстраивается, и теперь я стала говорить, что да, только мне противно врать маме — по-моему, она всегда знает, когда я вру…

В то утро м-р Джимми единственный раз разозлился на Бринду, не просто разозлился — пришел в ярость. Схватил кофейник и запустил его в стену, и с тех пор в кухне, в том месте, где стеклянный кофейник ударился об стену, было коричневое пятно. Тогда он еще и выругался, а потом уронил голову и обхватил ее трясущимися руками.

Поэтому после маминого смелого вопроса Бринда ожидала чего-то ужасного, но м-р Джимми только проехал через перекресток на красный свет.

— Вы проехали на красный сигнал, — сказала мама Бринды.

— Да, разве? Ну ничего…

Путь от Креннингов до их дома был немалый, и через несколько кварталов после того, как м-р Джимми проехал на красный свет, он снова притормозил машину, и разговор возобновился.

— Кто знает, когда я сам не знаю? — сказал м-р Джимми.

— Ну так вот, — сказала мама Бринды, — если даже бросить работу, все равно нельзя ничего не делать, совсем ничего, надо же что-то делать, правда?

— Да я делаю, — сказал м-р Джимми.

— И что вы делаете?

— Ну я вечером, примерно в такое вот время, выезжаю к авиабазе. Проеду мимо, чуть подальше, и поверну назад, а на обратном пути, по дороге в город, то и дело попадаются молодые пилоты, выставляют руку — просят подвезти. И я выбираю, которого прихватить, и везу его в город. Мы приходим домой, пьем, рассказываем о себе и пьем и, может, через какое-то время становимся ну вроде друзьями, а может, и не становимся. Вот, видите, что я теперь делаю…

Приближаясь к дому, он поехал совсем медленно и, глубоко потянув в себя воздух, остановил машину прямо перед дорожкой, ведущей к веранде, и выпустил руль. И запрокинул голову назад, словно у него была перебита шея.

Мама Бринды тоже вздохнула, и голова ее не только запрокинулась назад, на подушку сиденья, но и перекатилась немножко набок. Они напоминали двух людей с перебитыми шеями, и Бринда просто сидела и с неразумным терпением собаки ждала, когда они оживут снова.

Потом наконец м-р Джимми опять вздохнул, долго втягивая воздух, вышел, пошатываясь, из машины и обогнул ее, чтобы, словно для двух белых леди, открыть им дверцу.

Он не только помог маме Бринды выйти из машины, но и, крепко держа ее, повел по дорожке к дому. Она, наверное, упала бы без него, Но Бринда чувствовала, что тут не просто физическая помощь одного человека другому. И когда они поднялись по ступенькам, м-р Джимми опять не ушел от них. Он вновь потянул в себя воздух, громко, как и два раза до этого. Последовала долгая, исполненная сомнений и колебаний пауза, которая показалась Бринде неловкой и тревожной, но ни мама, ни м-р Джимми никакой неловкости не испытывали. Словно для них это было привычным делом, и они все время знали, что так и будет. Они стояли на верхних ступеньках лестницы, которая вела на веранду, и было непонятно, собираются они расстаться или еще побыть вместе.

Они напоминали людей, которые сначала поссорились, а теперь помирились, но не потому, что пришли к согласию, а потому, что оба поняли какую-то грустную неизбежную истину, и это сблизило их, даже если они и расстроены оттого, что примирение невозможно.

— М-р Джимми, — сказала мама Бринды, — присядьте. Посидите с нами немножко.

И он послушал ее. На веранде стояло два стула-качалки. Бринда села на ступеньки. М-р Джимми качался, а мама Бринды сидела спокойно.

Немного погодя мама Бринды сказала:

— М-р Джимми, что вы собираетесь теперь делать?

— Я не строю никаких планов, просто живу да живу…

— И как долго вы собираетесь так жить?

— А сколько удастся. Пока что-нибудь не вынудит меня остановиться, я полагаю.

Как будто внутренне взвешивая, сколько времени может на это понадобиться, мама Бринды кивнула и погрузилась в молчание. Молчание длилось так долго, что она могла бы найти решение этой задачи, потом она встала.

Я умираю, — сказала она с таким спокойствием, словно сообщала о том, что сейчас войдет в темный дом. М-р Джимми встал, будто это поднялась белая леди, и сетку, которой была затянута дверь, перед ней подержал пока она отпирала замок.

Бринда двинулась было за ней, но мама преградила ей путь.

— А ты ступай к Креннингам, ступай сегодня назад и прибери там весь беспорядок в доме, и вы двое оставайтесь там вместе и смотрите друг за другом. И ты, Бринда, не допускай, чтобы белые парни привязывались к тебе, а как услышишь, что они идут, ступай вниз, в подвал, запрись на ключ и оставайся там до света, если только тебя не позовет м-р Джимми, а если позовет, тогда иди к нему и узнай, что ему нужно.

Потом она обернулась к м-ру Джимми и сказала:

— Я думала, что у белых, таких, как вы, есть хоть какой-то шанс в этом мире!

Потом она закрыла и заперла дверь. Бринда поверить не могла, что мама оставила ее на улице, но это было так. Бринда так и осталась бы там, бессмысленно поджидая у запертой двери, но м-р Джимми нежно взял ее за руку и повел к машине. Он открыл для нее заднюю дверцу, словно она была белой леди. Она села в машину, и, возвращаясь домой, м-р Джимми все время безмятежно ехал на красный свет, будто дальтоник. Он ехал домой быстро, прямой дорогой, и, когда они подъехали к дому Креннингов, Бринда заметила внизу, в нижнем холле, мягкий свет, и, казалось, свет этот говорил то, чего никто, измочалив так много слов, так и не смог выразить за весь день: у бога, как и у всех людей, две руки: одна — чтоб карать, другая — чтоб утешать и лелеять.

Перевод М. Кореневой

Джесс Стюарт

СОВСЕМ НЕ ГЕРОЙ

Когда я издали увидел яркие огни Лэндсбурга, я остановился, чтобы отдышаться и немного подумать. За мной лежали темные бесплодные холмы, на которых погиб мой урожай. А в хижине за этими холмами я оставил Молли с нашими тремя малышами.

— Хэстер, нам нужно достать хлеба… Мы дня не выдержим.

Таковы были ее последние слова в этот вечер. А когда я собрался идти в Лэндсбург, она не понимала, зачем мне это, и я не смог сказать ей, что я задумал.

Дело в том, что природа вооружилась против меня.

Нельзя сказать, чтобы я не хотел работать. Я хотел. Но засуха убила мой урожай, потому что я не мог сделать так, чтобы пошел дождь. Я просто ничего не мог сделать. Мог только смотреть, как мой сад, моя кукуруза, картошка и табак вянут под жарким июньским и июльским солнцем. Все, над чем я работал, пропало!

Природа была против меня и в другом отношении; и тут я тоже ничем не мог помочь. Я вырос высоким, как палка для бобовых побегов, и тонким, как молодой тополь. В августе я попытался наняться на поденную работу, когда железнодорожная компания нуждалась в людях. Десятник только раз глянул на меня и сказал: «Слишком уж ты тонок для такого роста. Сломаешься пополам, поднимая шпалу или рельс».

Потом я попробовал пойти на металлозавод в Окленде, где тоже требовались рабочие. Меня осмотрели и поставили на весы.

— Пониженный вес, — сказал доктор. — Мы не можем использовать вас.

И так было всюду, где я пытался получить работу.

А вот сейчас я должен был еще подумать о Молли и трех малышах, прежде чем решиться привести в исполнение то, что я задумал.

Джек Херси рассказал мне об одном предприятии в Лэндсбурге. Там требовался мужчина, и очень трудно было его подыскать. Хотя это предприятие было для людей большой забавой, но, как сказал Джэк, лэндсбургские власти пригрозили закрыть его после того, как некий Хоук Уивер попал в больницу.

Внизу, под горой, я видел яркие огни вдоль улиц и одно особенно ярко освещенное место в городе. Это было то самое место, куда я направлялся, то есть ярмарочная площадь. До меня доносились веселые возгласы людей, расходившихся с этой площади, и музыка, игравшая возле карусели.

— Сюда! Сюда! — кричал какой-то человек. — Три мячика всего за маленькую монетку в десять центов. Сбейте ими трех котят и получите двадцать пять центов.

Это было не то, что собирался делать я. Мне предстояла гораздо более трудная задача, чем бросание мячиков в котят. За нее боялись браться самые храбрые ребята. Я же вовсе не храбрец. Мне просто нужны были деньги, хоть немного денег. Я должен был достать их!

И когда я думал о том, что мне предстоит, сердце мое готово было выскочить из груди.

«Все равно надо попытать счастья, — думал я, — надо попробовать… только бы мне позволили это, когда увидят, что я такой высокий и притом такой невесомый».

Я зашагал к самому ярко освещенному месту в Лэндсбурге. Мои длинные, как палки, ноги быстро преодолели нужное расстояние, и за несколько минут я достиг той светлой площади, которую видел с гребня горы.

Всю ярмарочную площадь заполняли жители округа Гринвуд и горожане Лэндсбурга. Люди толпились, почти налезая друг на друга. Стояли в очереди, чтобы купить мячики для бросания в котят или кольца для накидывания на столбы, к которым были привязаны ножи, будильники, платки и кастрюли. Ждали очереди, чтоб покататься на карусели или на веселом колесе. Стояли, сжавшись как сардины в коробке, перед навесом, под которым танцевали две женщины, а мужчина бил в барабан. Когда барабанщик и танцовщицы удалились внутрь балагана, ведущий программу объявил, что там состоится самое замечательное в мире представление, и люди устремились вперед, толкаясь и спеша получить билеты, пока балаган еще не переполнился. Деньги текли в кассу, как вода, и все были счастливы. Как мне хотелось получить хоть крошечную долю тех денег, что на моих глазах вынимались из толстых бумажников. Но мое время еще не пришло… Пока еще нет, потому что на помост перед балаганом вылез местный парень Лефт Симмонс, одетый в спортивные трусы, чтобы вступить в бой с боксером Слаггером Стивенсоном.

— Дамы и господа! Вчера схватка Лефта Симмонса и Слаггера Стивенсона окончилась вничью! — прокричал в мегафон ведущий. — Сегодня они будут биться до победного конца. Ваш местный парень Лефт Симмонс встречается с знаменитым могучим Слаггером Стивенсоном. Входите, входите скорее, дамы и господа, и вы увидите одну из величайших битв нашего времени!

Когда Слаггер и Лефт вошли в балаган, толпа бросилась за билетами. Я знал, что дальше наступит моя очередь, потому что любители всяких сражений захотят увидеть и то, что попытаюсь сделать я. Некоторым ведь интересно посмотреть, как убивают человека. Но я не хотел умирать. Я хорошо все продумал, зная, что для меня это единственный способ добыть хоть немного денег. Я всю жизнь слышал, что «было бы желание, а способ найдется». Желание у меня было, а способ я обдумал.

Я стоял возле балагана и ждал окончания схватки между Лефтом и Слаггером, и до меня доносились изнутри крики публики: «Убей его, Лефти! Убей!»

Должно быть, боксеры дрались здорово, а публика, видимо, была в страшном возбуждении, потому что вскоре в балаган прошествовали начальник полицейского участка и два помощника шерифа. Но наконец менеджер вывел боксеров из балагана на помост, поднял их руки и заявил, что опять получилась ничья, и они будут сражаться еще раз завтра, в последний день Лэндсбургской ярмарки.

— Ваш парень Лефти недурной боксер, — сказал ведущий, — он пять вечеров подряд выстоял против могучего Слаггера.

Раздался гром аплодисментов. Лицо Лефти было красно, из губ и ноздрей его сочилась кровь.

— Не расходитесь, люди, не расходитесь! — закричал ведущий в свой мегафон. — Выслушайте важное сообщение!

И я понял, что сейчас произойдет.

— Мы ищем человека, который смог бы пробыть пять минут в клетке со стариком Бруином. Найдется ли среди вас кто-нибудь, кто рискнет бороться с медведем, весящим триста восемьдесят шесть фунтов? Если такой человек найдется и пробудет в клетке пять минут, то он получит за это двадцать пять долларов. Если пробудет десять минут, получит пятьдесят долларов. По двадцать пять долларов за каждые пять минут, проведенных с Бруином. Это большие деньги, друзья! А если ему удастся побороть Бруина, то он получит еще сто долларов премии.

— Я попробую сделать это, сэр! — крикнул я, высоко подняв руку над толпой. Больше ни одна рука не поднялась.

— Убьет тебя, парень, этот медведь! — сказал мне какой-то высокий человек. — Хоук Уивер слег в больницу после того, как попробовал сразиться с ним. Ты что, не боишься?

— Боюсь, — сознался я.

— Так зачем же тебе лезть к нему в клетку?

Я ничего не ответил. Кругом слышались вздохи.

— Еще одна жертва, — произнес стоявший рядом со мной маленький человечек.

— Ну так влезай сюда! — крикнул ведущий. — Дай публике взглянуть на тебя!

Когда я взошел на помост, раздался дружный смех. Ведущий оглядел меня и тоже засмеялся. Может быть, его смешили мои огромные ступни и длинные руки. Толпа с хохотом придвинулась поближе.

— Какой у тебя рост и какой вес? — спросил ведущий.

— Шесть с половиной футов, а рост — сто тридцать пять, — ответил я.

— Боролся когда-нибудь?

— Никогда.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь?

— Я сейчас безработный.

После этого ведущий спросил, какое мое полное имя и где я живу, и я на все ответил.

— Это Хэстер Кинг из Бакрен Холлоу в округе Гринвуд! — прокричал ведущий в свой мегафон. — Рост шесть с половиной футов, вес сто тридцать пять. Борьбой не занимался. В настоящее время безработный.

— Получит работку, когда его сцапает старик Бруин! — крикнул кто-то в толпе.

— Затопчи старика Бруина своими ножищами, парень! — крикнул другой.

— Всыпь ему по морде своими лопатами-ручищами! — пронзительно взвизгнул еще один. Все опять засмеялись. Подходило все больше народа, чтобы взглянуть на меня. Я впервые очутился перед такой толпой. Кажется, все находившиеся на ярмарочной площади теснились теперь у балагана.

— Никто еще не оставался с этим медведем даже три минуты, — сказал высокий человек, стоявший прямо подо мной, положив руку на помост. — Это ловушка. Ты же понимаешь, что ничего не получишь, если пробудешь в клетке меньше пяти минут. Хогг Морттон выдержал дольше всех — две минуты, сбил этого медведя с ног разок, а потом тот чуть не убил его, прежде чем рефери успел вмешаться. Для нынешней ярмарки этот фокус — золотое дно!

— А вот Бадди Уокер не пробыл в клетке и десяти секунд, — вмешался другой зритель, — медведь только раз стукнул его о клетку, и на этом все кончилось.

— Как ты думаешь, сколько времени ты можешь пробыть с Бруином? — спросил меня ведущий.

— Пять минут, — сказал я, — а может быть, и больше.

— Хэстер Кинг говорит, что может пробыть с медведем пять минут, а может быть, и больше! — радостно объявил толпе ведущий.

— Это Хэстер Кинг так думает, — крикнул кто-то в толпе, — но Бруин — человекоубийца, и ему не следует позволять бороться с цивилизованными существами!

— Значит, несмотря на то, что мистер Кинг утверждает, что пробудет с медведем пять минут или даже больше, вы говорите, что это у него не получится? — сказал ведущий. — Ну что же, посмотрим, кто будет прав. Может быть, этот высокий парень удивит сегодня нас всех.

— Видно, уж очень ему хочется побороться, — крикнул высокий, — или деньги до зарезу нужны!

— Подождите, посмотрим сперва, как этот парень выглядит в спортивных трусах, — сказал ведущий. — Будет на что посмотреть! Это стоит входной платы, друзья!

Я последовал за ведущим внутрь балагана. Толпа заволновалась, стремясь получить билеты. Когда я вошел в маленькую раздевалку и начал снимать одежду, я подумал о Молли и малышах: Найоми, Софи и Хэстере-младшем. Потом подумал о том, как я войду в клетку к медведю. Интересно, что там произойдет? А вдруг я пробуду там пять минут? Или десять минут, пятнадцать, двадцать, двадцать пять минут! Это ведь сто двадцать пять долларов. Целое состояние!

Пока я всовывал свои тощие ноги в широкие спортивные трусы, публика заполняла балаган, как пчелы улей, только ее жужжание было громче. Я не мог расслышать, что говорили, но несколько раз донеслось: «Убьет!»

Когда я был готов, ведущий сказал мне, что рефери Джонни Норисс — это владелец медведя — будет следить за тем, чтобы медведь не поранил меня, так как сам он умеет с ним справляться. Ведущий предупредил меня, чтобы я не очень трусил и по возможности пробыл бы с Бруином не меньше двух минут.

— Я должен пробыть дольше, — сказал я, — во всяком случае, пять минут.

Ведущий засмеялся, откинул полотнище балагана, и мы вышли на арену под большим тентом, где публика расположилась вокруг клетки. В ней был большой черный медведь, который бродил по кругу, поглядывая на людей сквозь железные прутья. Время от времени он хватался за прутья лапами.

— Должно быть, ему хочется пробраться сюда, к нам, — сказала нарядно одетая женщина. — Бог ты мой! Будь я мужчиной, ни за что не стала бы бороться с этим уродом.

Пока я пробирался через толпу, все взвизгивали ох смеха. Смотрели на мои длинные тощие ноги и вслух удивлялись, как они держат меня.

— Взгляните-ка, какие у него громадные ступни и ладони! — заметил кто-то.

— Медведю на это наплевать, — произнес веснушчатый человек с галстуком-бабочкой. Галстук этот двигался вниз и вверх вместе с его кадыком.

— Ужасно, если с этим несчастным случится то же, что с Хоуком Уивером, — прошептал кто-то, когда я был уже у дверцы клетки.

— Хронометристы здесь? — спросил ведущий.

— Да, мы здесь, — отозвался высокий парень. — Ким Кайфер из Лэндсбурга будет помогать мне.

— Хорошо, Эл, — сказал рефери. — И вы, и Ким Кайфер можете пустить ваши часы.

Он отворил дверцу клетки, и у меня последний раз мелькнула мысль о Молли и наших трех малышах.

— Поздоровайся с Бруином, пожми ему лапу. Он ждет этого, — сказал рефери Джонни Норрис. — Если ты это сделаешь, тебе будет потом легче.

Бруин отлично знал свои обязанности, потому что пошел мне навстречу, и Джонни отступил в сторону, когда он протянул мне свою лапу. Я осторожно пожал ее, и все в балагане так притихли, что можно было бы услышать звук упавшей на пол булавки.

Мое нежное пожатие лапы Бруина нисколько не помогло делу. Он слегка отступил, потом неуклюже двинулся на меня, угрожая мне мощью своего более чем трехсотфунтового веса… Сильным ударом он оттолкнул меня на прутья клетки, и вел он себя так, словно торопился скорее прикончить меня.

— Дело недолгое! — сказал веснушчатый с галстуком-бабочкой.

Он почти прижался лицом к клетке, внимательно глядя внутрь через прутья. К его удивлению, я встал на ноги и скользнул к медведю, проскочив между его протянутыми вперед лапами. В это положение не хотел попадать ни один из борцов.

Старый Бруин попытался стиснуть меня, но я был слишком тощ для того, чтобы он мог придавить меня между своими толстыми лапами. Я плотно прижался к нему и положил руки на его загривок. Он оттолкнул меня, снова ударил и отшвырнул. Но я не ушибся и, не медля, кинулся опять к нему в объятия.

— Три минуты, — вдруг воскликнул Ким Кайфер, — столько никому еще не удавалось пробыть в клетке.

— Выдержит ли он пять минут? — послышался беспокойный голос одного из болельщиков.

«Я должен выдержать пять минут, — подумал я, — и если только…»

Но в этот момент старый Бруин ошарашил меня страшным ударом, я стукнулся о прутья клетки, и звезды посыпались у меня из глаз.

— Четыре минуты, — возвестил Ким Кайфер.

— Три минуты, пятьдесят секунд, — поправил его Эл.

— Твои часы отстают, — заявил Ким, — вот мои правильные.

Я снова сцепился с Бруином и начал осторожно водить рукой вверх и вниз по его загривку. Бруин уже не был настроен ко мне так враждебно, как раньше. Джонни с удивлением смотрел, как мы прижались друг к другу и как я упирался подбородком в голову медведя. Это выглядело так, как будто каждый из нас старался свалить другого на пол клетки.

— Пять минут! — крикнул Ким Кайфер.

— Без нескольких секунд, — сказал Эл.

Мы все обнимались с медведем, а время бежало. Джонни обошел вокруг нас с встревоженным видом. Я следил за ним, чтобы увидеть, не попытается ли он подстрекнуть медведя, чтобы тот прикончил меня. Зрители тоже наблюдали за ним. Женщины влезли на плечи к мужчинам, чтобы лучше видеть. Сотни глаз были направлены на Джонни, пока он кружил по клетке с загадочным и беспокойным видом.

— Девять минут, — воскликнул Ким Кайфер.

«Еще минуту, — подумал я, — только одну минуточку».

Бруин начал опять потихоньку отталкивать меня, но я крепко уперся ногами и, будучи очень высоким, являл собой как бы опорную стойку и продолжал прижиматься подбородком к голове медведя.

— Десять минут! — объявил Ким Кайфер.

— Без десяти секунд десять, — проворчал Эл.

Бруин вдруг высунул свой красный язык, словно усталая собака. Его горячее дыхание обжигало мне ухо. Пот катился с моего лица и тоненькими ручейками струился по телу. Удерживать такого крупного зверя, как Бруин, было совсем не легко.

— Он загипнотизировал этого медведя! — крикнул кто-то.

Почти в ту же секунду Бруин повалил меня на пол, но не набросился на меня. Я встал не сразу, чтобы немножко передохнуть. Медведь дышал теперь еще тяжелее, и всем были видны его длинный красный язык и великолепные белые зубы. Он стоял посреди клетки, как сильно уставший борец.

— Четырнадцать минут! — сказал Ким Кайфер.

В публике раздались удивлённые возгласы.

Я поднялся на ноги, и Бруин пошел мне навстречу, легонько похлопывая передними лапами. Я прошелся немного по клетке, пока он не раскинул лапы в стороны. Тогда я кинулся к нему и опять обхватил его за шею, прижимаясь к нему всем телом.

— Пятнадцать минут! — крикнул Ким Кайфер.

«Семьдесят пять долларов, — подумал я — хоть бы еще пять минуток!».

Я снова уперся ногами в пол, а подбородком в лоб медведя и соединил руки у него на загривке. И Бруин вдруг лег на пол, а я оказался лежащим рядом с ним. Джонни Норрис бросился к нам, чтобы определить положение наших лопаток. Эл приник к клетке и стал смотреть на нас сквозь прутья. А толпа начала так вопить, что чуть не сорвала тент. Бруин давил своей тяжестью на мою левую руку, а правой я обнимал его за шею, не отнимая подбородка от его темени. Так мы и лежали, прижавшись животом к животу в тесном объятии.

— В чем тут загвоздка? — обратился рефери к Элу. — Пойди позови хозяина.

— А кто же будет следить за временем?

— Я, — сказал Джонни, и Эл ушел, протискиваясь через толпу.

— Рефери не может выполнять сразу две обязанности, — произнес высокий мужчина с усами, похожими на руль велосипеда. В толпе опять раздались крики.

— Девятнадцать минут, — сказал Ким Кайфер.

— Без десяти секунд, — возразил Джонни Норрис.

— Кто говорил, что этот долговязый не умеет бороться? — спросил человек с большим кадыком. — Он еще положит медведя на обе лопатки!

Никто, кроме меня, не знал, что Бруин готов теперь хоть целый день отдыхать на полу, даже так, в крепком боксерском захвате.

Когда хозяин балагана Солвей Медоуз вбежал и увидал, заглянув в клетку, как мы лежали там рядышком, у него сделался такой кислый вид, точно он куснул недозрелую хурму.

— Двадцать минут! — крикнул Ким Кайфер.

— Что здесь происходит, Джонни? — сердито спросил Солвей Медоуз.

— Старик Бруин не может одолеть его…

— Бросьте вы болтать! — крикнул кто-то в толпе. — Этот долговязый сам сейчас одолеет медведя! Он борец хоть куда.

— Двадцать четыре минуты! — объявил Ким Кайфер.

И в этот момент медведь спокойно перевернулся на спину. В толпе поднялся неистовый шум: люди орали, визжали, свистели…

— Давайте счет, рефери! — требовали болельщики. — Бруин положен на лопатки!

Бруин даже не собирался вставать. Его огромная пасть была открыта так, что можно было сосчитать все его сверкающие белые зубы.

— Ты, наверное, применил какой-нибудь запрещенный прием! — крикнул Джонни Норрис.

— Нет, — едва переводя дух, ответил я. — Можете убедиться, что ваш медведь не ранен и не ушиблен. Он устал, но очень доволен.

— Это первый случай, чтобы кто-то поборол Бруина, — сказал Солвей Медоуз.

— Первый случай, чтобы кто-то пробыл с ним более двух минут, — заметил Эл.

Из-за криков публики трудно было расслышать, что еще они говорили. Джонни Норрис заставил Бруина покинуть мои объятия и сразу же убедился, что он невредим. Бруин хлопнул его по голове с такой силой, что Джонни отлетел к противоположному углу клетки, споткнулся, помотал головой и, потанцевав на месте на дрожащих ногах, тяжело шлепнулся на пол.

— Ну что вы на это скажете! — удивился Эл.

— Вы видите, что я не причинил старичку Бруину никакого вреда! — сказал я Солвею Медоузу. — Но справиться с таким медведем нелегко!

— Двести двадцать пять долларов… — сказал человек с галстуком-бабочкой. — Подумать только!

Солвей Медоуз вывел меня из клетки, а Эл при помощи кого-то еще вытащил оттуда Джонни, чтобы тот мог отлежаться в более удобном месте.

— Вот так же старый Бруин расправился с Хоуком Уивером, — сказал, глядя на Джонни, высокий бородач. А усатый болельщик, веснушчатый человек с галстуком-бабочкой и многие другие окружили меня, подхватили к себе на плечи и торжественно вынесли из балагана. Меня пронесли по всей ярмарочной площади Лэндсбурга с ликующими выкриками: «Вот он, знаменитый борец! Он положил медведя на обе лопатки!»

И все смеялись, кричали и махали руками. Женщины подбрасывали вверх свои носовые платки. Я был героем в этот вечер, но никто не знал, как я этого добился. Мне уплатили деньги, но предупредили, что медведь больше бороться не будет.

Я не рассказал никому, какого друга обрел в Бруине. Не рассказал также и о том, что у меня когда-то был ручной медведь на одном мысе на Мичигане, где я пытался заняться рубкой леса. Поэтому я знал, что медведи очень любят, когда им почесывают промежду ушей или поглаживают живот.

Вероятно, я поступил не совсем честно, но ведь Молли и ребятишкам надо было есть! Я приласкал старого Бруина и за это обрел достаток.

Перевод М. Копелянской и А. Шапошниковой

Уильям Истлейк

ПОСЛЕ КАСТЕРА ТАКОГО НЕ БЫВАЛО

Вертолет снизился над тем, что осталось от подразделения Клэнси. Внизу, кажется, одни покойники. Смирные, словно ягнята. Иногда виднелось что-то похожее на дым, поднимающийся от огня. Но это был всего лишь стелющийся по земле туман. Погибли все люди Клэнси. Вся первая рота. С давних времен, после Кастера[10], такого не бывало.

Майк, корреспондент, должен был следить за собой. Корреспондент был склонен вставать на сторону краснокожих. Не следует забывать, что это не Литл Биг Хорн. Это Вьетнам. Вьетнам. Вьетнам. Все они погибли во Вьетнаме. Далеко от дома. Что делали здесь американцы? То же, что и на землях индейцев. На территории сиу. Защищали американцев. Защищали американцев от Красных орд. Боже, помилуй Клэнси. Сверху ясно видно, в чем ошибка Клэнси. Прежде всего в том, что он оказался во Вьетнаме.

Вертолет низко кружил над мертвым полем. Ошибка Клэнси в том, что он не удержал высоту. Ошибка Клэнси в том, что он позволил загнать себя в долину. Классическая ошибка американцев во Вьетнаме — предоставлять красным прикрытие. Враг сражался из-под прикрытия джунглей. В Америке американцы прежде всего вырубали леса и строили города.

Сосредоточь внимание на сражении внизу. Не становись всегда на сторону индейцев. Отсюда, сверху, тебз ясно видно, как Клэнси проиграл бой. В гористой части Вьетнама, неподалеку от границ Камбоджи и Лаоса, где нет открытого пространства. Только небольшие прогалины. Тебе видно, где головное отделение Клэнси завязало бой с врагом. Тебе видно, ты можешь догадаться по этим проклятым признакам войны, где Клэнси удерживал, вернее, пытался удержать гребень высоты, потом его оборона была смята, и он отступил в долину. И последняя перегруппировка Клэнси в долине, где лежат все эти тела.

Клэнси должен был удержать эту высоту любой ценой. Если приходится сражаться в открытом месте, занимай высоты. Тогда у врага только одна возможность — накрыть тебя навесным огнем, минометным огнем. А против минометного огня можно окопаться. Если тебя загонят в долину, тогда крышка. По расположению тел убитых было видно, что Клэнси предпринял три контратаки, чтобы вернуть высоту, которую оставил слишком рано. Атакующие действовали разрозненно. Он не бросил их вперед одновременно. На высоте должно было остаться гораздо больше убитых американцев. Клэнси должен был отбить высоту любой ценой. Эта высота была его единственным спасением. Долина была гибелью. Но ведь долина была таким удобным местом. Сражаться на склоне холма нелегко, и люди выбились из сил, истекали кровью. Посмотри — вон там они столкнулись с врагом и были отброшены огнем. Посмотри — вон там они отступили. Посмотри — вон там они пытались лезть вверх снова, снова и снова. И были отброшены. Посмотри на эти яркие кровавые следы, которые они оставляли за собой. Война милосердна. Посмотри — Клэнси с саблей указывает им путь. Этот сукин сын держал в руках саблю, как в старом кинофильме. Посмотри — Клэнси указывает им вверх. Еще раз. Еще раз, ребята. За бога, за отчизну, за первую роту. Я отдал высоту. Отобьем ее. За Клэнси, вперед! Вперед, Смит, вперед, Донович, вперед, Льюис. Отобьем эту… Она так нужна мне. Давай, Шеплен, давай, Маршалл, давай, Ирвин, отбейте мне эту… За мной, ребята. Все, как один, за мной.

Куда же все подевались? Почему этот туземец убивает меня? Почему, Шеплен? Почему, Маршалл? Почему, Ирвин? Все убиты. Долина прекрасная, теплая, в это время года (во Вьетнаме) сыроватая от муссона. Задумчивая, отрешенная, тихая, а теперь пестрая, усеянная трупами. Окропленная алым. Оживленная мертвецами.

Вертолет, на котором находился корреспондент, сделал еще один большой круг, чтобы проверить, не обстреляют ли его с земли, а потом мягко приземлился среди мертвых тел.

Первыми из вертолета выскочили солдаты похоронной команды. Они посыпались из вертолета; как все солдаты — еще до того, как вертолет приземлился, и бросились бежать что есть мочи, чтобы не попасть в струю страшного ветра. Они выскочили за пределы круга мертвецов первой роты и резко остановились, словно перед ними выросла скала, и потом стали медленно возвращаться, обходя мертвых, смущенные, озадаченные, обдумывая, что же со всем этим делать. Вышел лейтенант и сказал, чтобы никто не дотрагивался до мертвых, пока армейские фотографы не заснимут расположения убитых в момент гибели. Это важно, сказал он, для разведотдела — по этим фотографиям определят, как был проигран бой. Или выигран, сказал он. Мы здесь не для того, чтобы делать поспешные выводы. Лейтенант — очень молодой рыжий парень. Солдаты похоронной команды молча стояли среди мертвых, перекинув через руку мешки для трупов, как официант салфетку.

Потом сошли на землю армейские фотографы. Высоко, словно оружие, держа в руках фотоаппараты, они начали молча снимать тела убитых солдат. Казалось, они делают это наугад, но, начав фотографировать в центре, они продолжали снимать, постепенно расширяя круг) — таков был их метод съемки. Молодой лейтенант повторял, чтобы не дотрагивались до мертвых. Фотографам было трудно снимать — многие трупы лежали в неудобном ракурсе. Солдаты падали замертво не для того, чтобы военные фотографы могли сфотографировать их должным образом. Важно было сфотографировать все эти трупы так, чтобы разведотдел мог определить, в какую сторону они падали, когда пуля настигла их, у скольких солдат отказало оружие, сколько сбросили амуницию, каково положение каждого убитого по отношению к лежащему рядом, и его положение ко всей близлежащей группе. Каково расположение одной группы тел по отношению к соседним группам? Ко всем группам? Тела должны быть сфотографированы так, чтобы была ясна картина последних действий солдат, чтобы можно было установить, какова была реакция первой роты на сдачу высоты. О чем свидетельствует положение убитых по отношению к высоте — об атаке или отступлении? В каких местах лежат тела солдат и офицеров? Свидетельствует ли положение тел младших командиров о том, что они осуществляли руководство своими отделениями? А в соседних отделениях? Фотограф по возможности должен засвидетельствовать, как управлял боем офицер в сложившейся ситуации. Говорит ли положение тела о том, что офицер управлял боем? Или не управлял? Свидетельствует ли положение тела о наличии плана боя? Или об его отсутствии? Найдите Клэнси. Фотографы должны снимать все увечья. Видно ли по трупу Клэнси, что он был просто убит? Нет ли особых увечий? Подвергались ли офицеры большим увечьям, чем охотники за ушами? Пытались ли охотники за ушами выбрасывать их, когда обстановка в бою ухудшалась? Прятали эти уши? Или выставляли их напоказ?

— Не трогать, — сказал лейтенант.

Корреспондент осматривал трупы. Такого он никогда не видел.

— На вашем месте я не стал бы писать об этом, — сказал лейтенант.

— Вы что, лишили бы меня допуска?

— Да.

— Я все-таки взгляну, — сказал корреспондент.

— Не трогать, — сказал лейтенант.

Корреспондент склонился над телом юноши с нежным, почти детским лицом, его М-16, видно, заело. Парень не брился ни разу в жизни. Он был так молод…

— Не трогать, — сказал лейтенант.

— Почему вы не кладете его в мешок?

— Разведотделу нужны фотографии.

— Кладите их всех в мешки и мотайте отсюда подобру-поздорову, — сказал корреспондент.

— Сейчас закончим, — сказал лейтенант.

— А если я напишу об этом, вы лишите меня допуска?

— Не знаю, как посмотрят на это в штабе, — сказал лейтенант, — но знаю наверняка: там, дома, это придется не по вкусу.

— Они смогут остановить вашу войну, — сказал корреспондент.

— Они не понимают, что такое партизанская война, — сказал лейтенант.

— Тебя ничем не проймешь, — сказал корреспондент.

— Послушай, — сказал лейтенант и дотронулся до корреспондента.

— Не трогать, — сказал корреспондент.

— Послушай, — сказал лейтенант, — меня выворачивает наизнанку от всего этого. Надеюсь, я никогда не смогу привыкнуть к этому.

Корреспондент встал. До него донесся запах трупов, которого он не замечал, пока работал винт вертолета. Теперь вертолет замер. В джунглях стало очень тихо.

— Как Клэнси попал в эту кашу?

— Сам напросился, — сказал лейтенант.

— Я слышал другое.

— Тебя неверно информировали, — сказал лейтенант.

— Я слышал, ему приказано было отойти.

— Он сам себе приказал. А Клэнси старый охотник за ушами. Первая рота всегда имела такую репутацию. Клэнси — старый охотник за ушами.

Когда лейтенант сердился, его белая, не выносящая солнца кожа становилась одного цвета с его волосами.

— Клэнси хотел раззадорить партизан. Он хотел добыть для своей коллекции побольше ушей.

— Не верю, — сказал корреспондент.

Лейтенант наподдал что-то сапогом.

— Почему не скальпы? — спросил корреспондент.

— Потому что их слишком трудно снимать. Ты пробовал когда-нибудь снять скальп?

— Нет.

— Трудно снимать, — сказал лейтенант.

— А ты почему решил, что первая рота сама напросилась?

— Потому что Клэнси мог бы отбить эту высоту, — сказал лейтенант, указывая на нее пальцем. — Но он остановился ниже, на узкой полоске земли, в надежде, что враг станет атаковать. Посмотри, — осторожно сказал лейтенант. — Видишь, эту полоску отделяют от высоты каких-нибудь сто метров, она неприступна. Это ясно. Клэнси знал, что враги тоже отлично понимают это, и они сюда не ударят. Вот почему Клэнси там остановился. Хотел, чтобы враг попытался захватить его.

— Целым батальоном?

— Клэнси не знал, что у врага целый батальон.

— Откуда тебе это известно?

— У нас была связь с Эплфингером, его радистом, пока рация не вышла из строя. Клэнси полагал, что у недруга усиленная рота.

— У недруга?

— У северовьетнамской армии.

— Клэнси их узнал издалека. Это настоящие солдаты, — тихо сказал лейтенант, задумчивый и печальный, окидывая взглядом мертвых.

— Живого нашли, лейтенант, — окликнул кто-то.

В джунглях стояла тишина, и люди двигались между мертвыми телами осторожно, почти бесшумно, так что этот оклик прозвучал резко, требовательно и грубо, почти неуместно.

— Не трогать, — сказал лейтенант. Он поднял руку, подзывая врача, и направился к окликавшему, огибая тела с змееподобной молчаливой грацией. Человек, сделавший это открытие, был из похоронной команды. Он спокойно стоял с мешком для трупов, перекинутым через руку, и терпеливо дожидался, пока другие закончат работу; и вдруг, совершенно неожиданно, он заметил какое-то движение там, где не должно было его быть.

— Не трогать, — сказал лейтенант, останавливаясь перед раненым.

— Попытайтесь сделать что-нибудь, — сказал он, обращаясь к врачу.

Каждый мертвый американец получал пулю в голову. Враги, захватив позицию, педантично стреляли в каждого солдата, чтобы наверняка знать, что живых не осталось. Этот солдат также получил свою пулю в голову, но каска ослабила удар, и, когда врач снял ее с головы молодого мексиканца, было видно, что пуля прошла сквозь его густые черные волосы и застряла в кости черепа. Солдат умирал от ран, полученных в бою, это стало видно, когда врач умело вспорол ножом его рубашку. Мексиканца хлестнуло очередью вражеского пулемета, восемь нуль прошили его смуглое, оливкового цвета тело. Тело мексиканца в оливкового же цвета форме, какую носят в джунглях, было рассечено пополам. Но он еще был жив и судорожно хватал воздух так, словно каждый вздох был последним.

— Сделать ничего нельзя, — сказал врач. Его руки замерли над телом. Не в силах помочь, они были неподвижны, застыли нелепо и беспомощно, как руки остановившейся марионетки.

— Воды? — спросил лейтенант.

Врач отрицательно покачал головой.

— Если он отходит, ему станет легче, — сказал лейтенант. — Он, кажется, просит у нас воды.

Врач кивнул головой. Все едино.

Тогда один из фотографов попытался дать мексиканскому парню воды из своей фляги, вода не попала в рот, она стекла по подбородку мексиканца на его грудь, а потом вниз к животу, где смешивалась с кровью.

— Кажется, и этот сукин сын уже мертвый, — сказал один из армейских фотографов, не тот, который давал воду.

— Нет, — сказал один из похоронной команды. — Дайте я попробую.

— Все, — сказал врач, опуская тело на землю, — думаю, что теперь и этот мертв.

— Как мог этот сукин сын тянуть так долго, когда он рассечен пополам?

— С такими странными вещами мы сталкиваемся постоянно, — сказал врач. — Я видел мертвых парней и без единой царапины.

— Контузия? Но тогда из ушей всегда выступает немного крови. Не так ли?

— Нет. Я видел умерших без всяких причин, — сказал врач, обмывая лицо мексиканца водой, которую тот так и не смог проглотить. — Если вы внимательно присмотритесь ко всем этим ребятам, лежащим вокруг, бьюсь об заклад, вы найдете среди них, по крайней мере, одного без единой царапины. Странная вещь — некоторые парни умирают без всяких основашга, а другие остаются жить без всяких оснований. — Врач выглядел озабоченным. Потом он опустил голову умершего на смятую каску. — Вы найдете здесь парней всего лишь с одной-единственной пулей, всаженной врагами в их головы после разгрома первой роты.

— Некоторые стараются притвориться мертвыми, — сказал один из армейских фотографов. — Надеются, что сойдут за мертвых среди мертвых.

— У них это нечасто проходит, — сказал врач. Казалось, он не слышит собственных слов. Он все еще никак не мог понять, как удавалось этому мексиканцу тянуть так долго, когда он был рассечен пополам. — Непостижимо.

— Вы хотите, чтобы они все умирали?

— Я не хочу, чтобы они мучились, — сказал врач.

— Еще один живой, — позвал кто-то.

— Не трогать, — сказал лейтенант.

Никто не сдвинулся с места. На мгновение все в джунглях застыли в неподвижности. «Никто не хочет разочаровываться, — подумал корреспондент. — Никто не хочет еще одной иллюзии. Ведь вся первая рота истреблена. Это было ясно с первого взгляда. Каждому было очевидно, что все эти ребята подготовились к тому, чтобы их сфотографировали и уложили в мешки. Возвращение к жизни не было запланировано ни для одного из них. Это придавало бы мертвым слишком большое сходство с живыми. Мертвые должны оставаться мертвыми».

— А может, он действительно мертв? — сказал кто-то. Люди словно очнулись и медленно направились к окликнувшему их.

— Не трогать, — сказал лейтенант.

Корреспондент вскоре подошел туда. Это был негр.

Было непохоже на то, что он сбит пулей. Он лежал на земле на ложе из бамбука. Казалось, ему было удобно. Лицо негра освещала легкая улыбка. Но улыбка была застывшей. Глаза также были неподвижны. Взгляд парня был устремлен мимо корреспондента куда-то вверх, туда, выше, к небольшому просвету в своде джунглей. Там, у самой вершины свода, переплетались огромные листья двух высоких пальм. Может быть, на них смотрел негр. А может быть, он смотрел в никуда. Негритянский парень говорил что-то. Но, что именно, разобрать было невозможно. Его губы двигались, он пытался сказать что-то, и слова, казалось, обретали форму, но ничего членораздельного не получалось. Может быть, он хочет сказать, подумал корреспондент, что ему пришлось проделать длинный путь из своего кишащего крысами гетто. Он никогда не сталкивался с белыми так близко. Разве только с теми, кто раздавал пособие по безработице. И вот теперь он вступил в их клуб. Смерть объединяет всех.

Юноша негр перестал дышать. Белый врач склонился над ним. Словно влюбленный, он обхватил черное тело своими белыми руками и прижался белыми губами к черным губам, пытаясь вдохнуть белую жизнь в черную смерть. Негр не отвечал ему. Было поздно. Белый опоздал. Глаза негра закрылись. И вдруг, совершенно неожиданно, грудь молодого негра стала вздыматься. Глаза открылись. «Но не для жизни, — подумал корреспондент, — а для протеста или своего рода дикого изумления перед всем происходящим». Казалось, негр покорно отдал себя смерти, безропотно принял небытие и вот теперь снова возвращался к любящим губам белого врача.

Врач отстранился от губ молодого негра и попытался своими руками придать прерывистому дыханию жизненный ритм. Он приподнял парня и стал ритмично надавливать на его черную грудь.

— Ах! — сказал негр.

— Ах! — сказал белый.

— Ах! Ах! Ах! — сказали оба.

Теперь врач предоставил негру дышать самостоятельно.

— Ах! — сказал лейтенант.

— Ах-х-х! — сказали все присутствующие.

Джунгли снова наполнились звуками. Устрашающая тишина уступила место шумам, обычно сопровождающим американские фильмы. Вопль ослепительно ярких птиц казался неестественным. Издалека едва доносились стенания маленьких зверьков, словно шумы стершейся звуковой дорожки от какого-то другого фильма. Так что можно было не только ожидать, что в следующей части фильма обнаружится эта ошибка, что эта война должна будет начаться заново, но и что придет конец всей этой проклятой бессмыслице и тем, кто несет ответственность за это бедствие здесь, в Дак То, за весь этот невероятный кошмар, за этот ужас, за эту безвестную гибель Клэнси и его людей. Более того, думал корреспондент, это конец, конец человека в этом просвете в джунглях, конец самого человечества и планеты Земля, на которой оно обретает. «Черт побери! — думал корреспондент. — Ах!» И тут он услышал свое собственное восклицание. Вместе со всеми другими он праздновал воскрешение черного человека, воскрешение и возрождение после распятия самого человечества. «Дерьмо! — подумал корреспондент. — Все они, вся эта первая рота, эти охотники за ушами! А может быть, и не такое уж дерьмо, потому что вся эта первая рота мало чем отличается от нас, человекоподобных. Все мы охотники за ушами!»

— Он выживет? — спросил молодой лейтенант.

Врач выглядел озадаченным. Это было обычное и постоянное выражение его лица. Потом он осторожно склонился над негритянским парнем, чтобы послушать его сердце.

— Нет, — сказал он, прислушиваясь к сердцу черного. — Нет.

— Почему?

— А потому, — сказал врач. — Потому, что всем им положено быть мертвыми. В вертолете есть место для трупов. Там нет места для всякого моего дерьма.

— Требуется кровяная плазма?

— Мы не взяли ее с собой, — сказал врач.

— Он может говорить?

— Да. — Врач медленно провел над черным лицом белой рукой. Взгляд черных глаз не последовал за ней.

— Спросите его, куда девалось тело Клэнси. Его здесь нет.

Врач осторожно дотронулся руками до черного горла негра и ласково прошептал:

— Что случилось с капитаном?

— Погиб.

— А где его тело?

— Радист…

— Эплфингер вынес его, — сказал врач.

— Вы можете сделать укол морфия? — сказал лейтенант.

— Мне не нравится его сердце, — сказал врач.

— Рискованно?

Да.

— Он может говорить дальше?

— Не думаю, что это пойдет ему на пользу, — сказал врач.

— Тогда пусть помолчит, — сказал лейтенант.

— Они были так добры к нам, — сказал негр.

— Пусть помолчит, — сказал лейтенант.

— Каждый из нас получил по выстрелу, — сказал негр, — они были так добры.

— Пусть он помолчит, — сказал лейтенант.

— Они были так добры…

— Я сказал, пусть он помолчит. — И лейтенант подумал о том, что война так милосердна. Глядя на всех этих мертвых парней, он думал о том, что призванные из запаса никогда не поступили бы так. И еще он думал о том, что на этой войне все дозволено, поэтому нет ничего заслуживающего прощения. И еще он подумал об ушах, за которыми охотился Клэнси. А также о том, что человек может читать, читать и читать, думать и думать и при всем этом оставаться злодеем. И еще он подумал о том, что злодеев не существует — существуют одни лишь войны. — Если фотографы закончили, укладывайте тела в мешки, — сказал он.

А потом снова воцарилась тишина в этих проклятых джунглях; ужасающее суровое предостережение, угроза возмездия Азии белым пришельцам.

«Все это абстракция, — подумал лейтенант. — Бояться следует лишь одних вьетконговцев; больше того, бояться надо самих себя. Надо бояться одного лишь Клэнси. А Клэнси мертв».

— Когда обнаружите отдельные части тела, — сказал лейтенант, — старайтесь, чтобы они подошли друг к другу. Собирайте части одного тела в один мешок. И при этом не забывайте, что у человека всего лишь две руки, две ноги и одна голова. Мне не хотелось бы обнаружить в одном мешке две головы.

«Клэнси мертв, — подумал лейтенант, — но совершенные им преступления продолжают жить. То же было с Кастером. Тот также стремился уничтожать деревни и истреблять туземцев. Послушай меня, — лейтенант мысленно обратился к Клэнси, — не все время я торчал в частях переподготовки. Иногда я бывал в библиотеках. То, что ты творил во вьетнамских деревнях, не новость. Охота за ушами не новость. Послушай, Клэнси, что говорил лейтенант Джеймс Коннорс после резни индейцев в Сэнд Крике: «…На следующий день я не мог найти ни одного мужчины, женщины или индейского ребенка, которые не были бы скальпированы нами. Многие тела были изувечены самым чудовищным образом. Были вырезаны половые органы мужчин, женщин и детей. Я видел одного из наших, который нес эти трофеи на высоко поднятой палке. Некоторые отрезали женские половые органы, груди и выставляли их напоказ…» Не думаю, чтобы тебе удалось переплюнуть все это, Клэнси. Не думаю, что война с тех пор сильно изменилась. Не думаю, что твоя коллекция ушей может перекрыть все это, Клэнси».

— Что случилось, лейтенант? — сказал корреспондент.

— Ничего не случилось, — сказал лейтенант. — Я задумался.

— Этот человек скончался, — сказал врач, указывая на негра.

— Положите его в мешок, — сказал лейтенант.

— О чем ты думаешь? — сказал корреспондент.

— Меня выворачивает наизнанку.

— Ты видел когда-нибудь такое паскудство?

— Нет, такого паскудства я не видел никогда, — сказал лейтенант, отчетливо произнося слова, так, словно корреспондент записывал каждое слово в отдельности. — Такого паскудства я не видел никогда. За всю свою короткую жизнь я никогда не видел такого паскудства. Нет, я никогда не видел такого паскудства, — именно этих слов ты ждешь от меня?

— Успокойся, — сказал корреспондент.

— О'кэй, — сказал лейтенант. — Прошу прощения, — А потом лейтенант услышал какой-то звук. Это был звук снаряда, досылаемого в орудие где-то в джунглях. Лейтенант слишком часто слышал такой звук. Затем звук выстрела, когда вражеский снаряд вылетает из ствола. Затем вой приближающегося к ним снаряда. Симфония. Музыка Вьетнама.

— Берегись! — лейтенант заорал во все горло. Берегись? Чего? Где? Почему? Снаряд попал прямо в их вертолет, и вертолет взорвался, превратился в оранжевый столб огня, вознесшийся в джунглях.

— Загородиться телами убитых. Попытайтесь окопаться! Используйте тела как укрытие! — орал лейтенант. Потом он тихо сказал корреспонденту: — Прости, что я втянул тебя в эту…

— Нет, не ты, — сказал корреспондент.

— Попытаюсь вызвать по радио спасательный отряд.

— Попытайся, — сказал корреспондент.

Перевод Ф. Лурье

Роналд Фэр

Я И КРАСНЫЙ

У нас с Красным квартирёнка на двоих. Две комнаты в районе Черт-те-нигде, мы вселились сюда два года назад и никуда, я думаю, перебираться не будем, пока не повысится квартирная плата или пока наш дом не сломают, чтобы проложить тут какой-нибудь проспект. Тому, кто любит древние развалины и жизнь без излишеств, наш район понравится. Было у нас, правда, одно излишество — кошка, да крысы ее быстренько выжили. Раньше мы иногда убирались в квартире, так ведь потом опять все зарастает грязищей, ну и нечего зря стараться.

Помнится, когда мы сюда вселились, то попытались избавиться от всякой нечисти и вечерами, прежде чем залезть в кровати, рассыпали по полу «Черный флаг», но нашим соседям это явно не понравилось, и они пообещали выкинуть нас из дома — за нарушение тараканьего равновесия и аристократизм. Нам вовсе ни к чему было ссориться с соседями — мы подчинились демократии и привыкли к тараканам. Только вот жрать мы их еще не привыкли. Вообще-то, мы жрем все, что попадается, но этих склизких тварей — не можем.

Красный — мой приятель, и, уж конечно, он негр. Я позабыл его настоящее имя. Про таких парней говорят «симпатяга»; он хорошего роста, без лишнего веса, медно-рыжие, почти красные волосы, всегда подстриженные аккуратным ежиком, немного раскосые серые глаза и гладкое лицо — борода у него не растет. Для своего возраста он в полном порядке, и они, ясное дело, к нему липнут. Он говорит, что никогда им не платит.

Мне бы так — хоть не всегда, а через раз. Я-то ведь вечно сижу без гроша: винишко там, чулочки, вот деньги и уходят. Кое-что я потом получаю обратно, а придет время, мы все с них получим. Красный им нравится, нас частенько навещают, ну и приносят того да сего.

Я домосед — не то что Красный. Иногда он целыми днями где-то шляется. А однажды и вовсе на полмесяца исчез: его загребли как главного свидетеля по делу об убийстве и держали в тюряге. Я и решил, что Красный помер. Это же логика: раз парня нет — значит, он наверняка помер. Я немного расстроился, когда он появился, потому что растратил почти все его пособие. Ну и ему, конечно, неприятно. А все-таки, по-моему, он слишком уж разъярился. Любит он делать из мухи слона. Мне пришлось потом две недели вкалывать — только для того, чтоб отдать ему деньги; да еще он и за квартиру полмесяца не платил.

Но обычно мы с Красным живем в ладу — умеем находить общий язык.

Красный не горожанин, не потомственный горожанин. Хотя, если подумать, кто из нас потомственный? Ну а Красный-то и родился на ферме: он сын черного издольщика, сына издольщика, сына сукина сына. Ему удалось вырваться из дому во время последней большой войны — он служил в действующей армии поваром, а когда освободил весь мир и вернулся, то стал рабом на новомодный лад в великих и свободных Соединенных Штатах.

Сперва он пытался бороться по старинке — вступал во всякие там разные общества, которые обещали ему свободу и равенство, да только всегда это кончалось одинаково: их живенько вынюхивали федеральные ищейки и тут же объявляли, что, мол, общество подрывное. Любую организацию — только назови ее сокращенно — власти сразу объявляют прокоммунистической, а на любую попытку что-нибудь изменить в «доброй старой американской жизни» (тоже мне, дерьмо!) вешают ярлык коммунизма. И Красный был самым крутым коммунистом из всех коммунистических некоммунистов в Штатах.

Ну и под конец его так затравили, что он боялся написать свое имя на членской карточке церковного прихода. Красный здорово пробивной парень, и он уверенно продирался наверх — хорошая работа и всякое такое, — так ведь ему зудилось быть знаменосцем, идти впереди борцов за свободу, — он и пошел, а когда оглянулся, то увидел, что борцы топчутся где-то позади… тут на него одного и навалились, затоптали вместе со знаменем в грязь, а когда решили, что он сдох, бросили, бросили подыхать, раздавленного, затоптанного… и больше уж он не подымался.

Потом он сколько-то болтался по стране, жил как придется и издыхал окончательно.

И вот тогда-то я с ним и познакомился. Мы оба стояли у винного магазинчика, торгующего по дешевке уцененным пойлом, и ждали, что кто-нибудь поднесет нам выпить, а как раз в это время трое мальцов приперли ящик с пустой посудой, чтоб урвать свою долго от великого бизнеса. Я видел, как шпанята сдавали бутылки, и тоже решил попытать счастья — подобрал их ящик и отправился на поиски. Ну а за мной потащился и Краспый. Как-то так вышло, что мы разговорились — да и промышлять на пару было сподручней, — мы полдня рыскали по окрестным переулкам, собирали бутылки и трепались ни о чем.

Но те мальцы потрудились на славу: мы нашли всего полдюжины бутылок — на глоток вина да кусок хлеба. Когда мы снова возвратились к магазину, у обочины тротуара стоял грузовик с ящиками пустых бутылок из-под шипучки. Ни шофера, ни грузчика видно не было, и мы решили подоблегчить грузовик. «Ты таскай, а я постою на стреме», — сказал мне Красный, и дело пошло. Я прятал ящики на свалке за углом. Мне удалось вытащить двадцать штук, прежде чем шофер вышел из магазина.

Позже, когда грузовик уехал, мы унесли ящики в укромное место, а часть бутылок взяли с собой и обменяли их в магазине на две пинты вина. Потом зашли в продуктовую лавку, чтоб купить хлеба и копченой колбасы. Это Красный придумал покупать жратву. Я-то собирался все деньги пропить, но у Красного вечно в брюхе непорядок, и ему приходится заботиться о харчах. Я и сам понимал, что подкрепиться бы не худо, да это же смехотища — покупать жратву: ведь кусок хлеба всегда можно выклянчить. Харчись на подаяние, веселись за деньги — так у нас ведется испокон веков, И пока еще с голоду никто не умирал. Ну на кой черт покупать жратву, если можно попридуряться перед добреньким фраером, и она сама свалится тебе в рот?

У нас тут всегда найдется благодетель, который мечтает кого-нибудь накормить. Но сперва он прочитает тебе проповедь, ублюдок. Ему мало услышать «благодарю вас, сэр». Нет, он, подлюга, должен быть уверен, что ты не собираешься на его деньги выпить. Ему ведь надо успокоить свою совесть, и, уж конечно, он хотел бы отвести тебя пообедать — так ведь ему пришлось бы сидеть там с тобой, — ну а на такое он просто не способен. И все же ему хочется себя уверить, что вот, мол, хоть один несчастный да накормлен, и поэтому, прежде чем бросить мелочь (во-во, они ее всегда бросают, к руке твоей они ни за что не прикоснутся!), такой доброхот обязательно пробубнит: «А вы не будете покупать вино?», или: «Истратьте эти деньги на еду», — ничего другого они придумать не могут.

И вот ты стоишь, значит, и врешь, и улыбаешься, и соглашаешься с любой его тягомотиной, и ждешь, когда он наконец раскошелится и бросит в твою черномазую руку какую-нибудь никелевую доброхотную мелочишку, а потом идешь и покупаешь жратву — хлеба с колбасой да чашку кофе, а чаще какого-нибудь нормального питья.

Хотя на нормальное-то редко хватает, потому что совестишка у них тоже никелевая.

Иногда они требуют, чтобы ты им отслужил — один раз меня какой-то дух попросил переспать с его сестрой, да еще и при нем. Она у него чиканулась на неграх — или вообще на всех мужиках, — ну а он чокнулся на ее чиканутости. У нас каких только выродков не встретишь… Вспомнить хотя бы ту древнюю старуху — ей, наверно, сотен за девять перевалило, — или того педика (как же без педика? — педики, они многим у нас отдушина)… да разве их, выродков-то, всех упомнишь?

В общем, мы с Красным непогано устроились. Нам обоим дали пособие по безработице, как раз когда мы вселились в наш тараканник, и теперь нас отсюда не выманишь. Раньше я подряжался на случайные работенки, да ведь сколько ни налегай, всех денег не заработаешь, — так что я вскорости бросил это дело. Сижу себе дома. Иногда пописываю. Иногда почитываю. Ну а пью по возможности всегда — под кайфом в жизни даже и смысл находишь.

Красный тоже сперва подрабатывал, да об этом пронюхал инспектор по пособиям и полпособия стал забирать себе, ну и Красный решил — да пошло оно, на кой ему сдалось прикармливать белого? Он бросил работу и кантуется теперь дома, а по ночам околачивается в одном из заведений — по-моему, он подыскивает девочкам клиентов и следит, чтобы все прошло как положено. Поэтому ему и не приходится платить. Он-то говорит, что ничего, мол, подобного, да я знаю, что так оно и есть. Не стал бы он ошиваться там за просто так. Никто ничего за так не делает. Всем за все приходится платить. Не раньше, так позже, а как же иначе-то?

Мы живем здесь по-тихому, без всяких волнений: ни тебе радио, ни телевизора, — спим, да пьем, да обдумываем свои делишки. В ту неделю, когда мы получаем пособие, у нас начинается шикарная жизнь: денег навалом, делай, что хочешь, пока — недельки через две — они не кончатся. В понедельник утречком, только что вставши, мы идем в продуктовую лавку Маровица, чтобы узнать о субботних и воскресных новостях; и вот мы стоим у мясного прилавка и слушаем обстоятельные рассказы хозяек — к примеру, о том, как избили Сьюзен (речь, натурально, идет о взрослых: про детские драки у нас не рассказывают); о том, как Сэм расправился с жучком, который вечно норовит не заплатить, да о том, как Здоровяк — в который уже раз — вызволил из тюряги двух своих девок.

— Нет вы представляете себе, мистер Маровиц, она выскочила на улицу вся в крови и нагишом, у ней даже не было прикрыто… ну… в общем, ничего у ней не было прикрыто!

У Маровица маслено загораются глаза, он с головой окунается в рассказ покупательницы и не видит, как ребятишки воруют конфеты. Мы с Красным, конечно, тоже не теряемся.

— Так, значит, это она ко мне ворвалась, — перебивает рассказчицу другая хозяйка, — ворвалась в квартиру и голосит «помогите!». А мой-то балбес вытаращился и стоит, стоит и ухмыляется, как радостный осел. Вот мне и пришлось дать ей халат, но я сказала, чтобы она его выстирала и вернула.

Мы с Красным тремся в лавке Маровица, пока не узнаем, где ведут дознание. Во-во, дознание. Понедельник без дознания — это все равно что понедельник без утра, все равно что понедельник без дневного света. Суббота и воскресенье без смерти не обходятся: кто-нибудь обязательно отдает концы — от ножа, или пули, или полицейской дубинки, а то от героина или под машиной. Только вот самоубийств тут у нас не случается.

Сами себя мы никогда не убиваем. Самоубийство мы оставляем белым собакам, раз уж они не могут справиться с жизнью. Самоубийство — для белых, здесь ведь все для белых, потому что в них самих жизни-то нету.

…Потом мы идем в похоронную контору — там хорошо посидеть после воскресной пьянки: цветочные запахи, тишина, покой и слушаем, как врут свидетели убийства: на мертвецов всегда все грехи наваливают. Но самое лучшее там цветы. Да, хорошее времечко понедельник, и особенно это чувствуется в похоронной конторе: чистые полы, высокие потолки, красивые букеты и свежий воздух. Нам так приглянулось это проклятое место, что мы теперь заглядываем сюда и на неделе — засвидетельствовать почтение семье мертвеца. Иногда — если мы еще держимся на ногах — родственники приглашают нас помянуть покойничка. На поминках мы накачиваемся до потери сознания, и Красный, бывает, обкручивает сестру, а то и жену или даже брата мертвеца. Я никогда ничем таким не занимаюсь — мне вообще-то на это наплевать, — так что и пусть его.

А в те понедельники, когда нам платят пособие, мы шествуем из похоронной конторы в банк, получаем чеки, возвращаемся к Маровицу, размениваем их и накупаем жратвы, а потом отправляемся в самое бойкое у нас место, к Хербу — он владелец маленькой парикмахерской. Тут можно встретить кого угодно. Парни, которые работают на рекламу, приходят в парикмахерскую Херба как в клуб. Заглядывают сюда и страховые агенты, чтоб отдохнуть от своей страховочной суетни, перекинуться шуточкой с обычными завсегдатаями да обсудить субботние и воскресные новости.

Хербу на вид около сорока — он всегда так выглядел, сколько мы его помним, — но теперь он начал понемногу лысеть и поэтому больше не торчит перед зеркалом, причесывая и укладывая свою копну, — да было еще время, когда он огрузнел, пока вдруг не принялся играть в гольф; они все тут одновременно пристрастились к гольфу, потому что за войну поднакопили денег, а площадок для гольфа в городе стало больше (даже в нашем районе открылись две), и неграм тоже разрешили на них играть. Херб — он всегда одет с иголочки — спокойный, удачливый и дружелюбный парень, так что все его у нас тут любят. Память у него не хуже, чем у слона: он приехал в город девятилетним шкетом и помнит все, что с тех пор тут происходило. Если кому-то из парней не повезло, Херб не меняет к нему отношения. Вообще-то он уважает ловкость и силу — он радуется за тех, кто вылез наверх, но относится ко всем одинаково дружелюбно. Ему нравятся люди, и он не разбирается, кто да откуда к нему пришел: ему важно, чтоб они вели себя по-человечески.

Раньше Херб работал с помощником — а еще того раньше у него их было трое, но это во время военного бума, когда у всех все шло хорошо, — ну и вот, а последний помощник Херба, он и часа не мог прожить без бутылки. Херб не разрешал ему пить в парикмахерской, и тот, бывало, пощелкает ножницами, потреплется с клиентом и потихоньку удирает туда, где хранится его запасец, — а потом возвращается как нашкодивший щенок и виновато объясняет брошенному клиенту, что он, мол, чуть не загнулся от жажды.

Херб только скосит на него глаза, и обоим все становится ясно. Но при клиентах Херб никогда его не ругал. А тот к вечеру так набирался, что не стоял на ногах — какая уж там работа! — и Херб говорил ему, чтоб он шел домой. Утром этот ханыга появлялся снова, просил прощения и клялся больше не пить. Ну и Херб всегда его прощал.

Так тянулось что-то около года, но Хербу все же пришлось его выставить, и тот стал трезвонить на каждом углу, что вот, мол, какая сволочуга этот Херб — на мне, дескать, вся работа тут держалась, я вкалывал как каторжник с утра до ночи, чтоб Херб мог на стороне обделывать свои делишки, и получал, мол, за свою работу гроши, а теперь он, подлюга, и вовсе меня выгнал, просто наподдал мне под зад коленом. И ведь многие ему и взаправду верили. Люди охотно верят пакостям — видно, так им удобней жить.

Иногда какой-нибудь местный певец, которому подфартило выбиться в знаменитости, наведывался по старой памяти к Хербу и травил байки про Нью-Йорки да Детройты, а все развешивали уши до полу и, когда он выдыхался, не хотели его отпускать. Черный Джек первый узнавал про счастливчиков, которые угадывали номера в лотерее, и рассказывал, сколько кому обломилось. Бывало, подторговывали у Херба и краденым — рубахами, носками, пиджаками, запонками, — да чем угодно, и по сходным ценам.

Случалось, мы с Красным что-нибудь покупали, а больше облизывались: порассмотрим барахло, полюбуемся, а потом передаем соседу, тот тоже облизнется и передаст дальше, следующий еще дальше, следующий еще. У Херба многие разживались деньжонками. Забежит какой-нибудь парень в парикмахерскую, подойдет к Хербу, что-то ему пошепчет, и то, кивнув, лезет в карман и достает как раз точка в точку сколько надо. Он всегда вытаскивал столько, сколько спрошено, и потом, не отводя глаз от клиента, левой рукой совал деньги в подставленную ладонь, а сам ни на минуту не прекращал работать: ножницы в правой все щелкали да щелкали.

Парни «а-ну-ка-подраспрями-мои-патлы» терпеливо сидели под жужжащими фенами, их затылки пощипывал горячий ветерок, а души — зудящая мечта о красоте; с тех пор как у нас появилась мода на прямые волосы — «Гладкий зачес», парикмахерская Херба стала салоном красоты. Теперь тут любой может распрямить себе волосы.

Мы стрижемся, а потом, посидев еще с часок и наслушавшись разных интересных рассказов, отправляемся подзаправиться в пивную Джейка, а оттуда — в магазинчик уцененных вин, чтоб запастись пойлом на несколько дней; дома мы прячем бутылки подальше от самих себя и выходим на улицу с пинтой пойла в заднем кармане. Иногда мы сворачиваем в боковые переулки, чтобы немного отхлебнуть из фляг…

И вот ты шеманаешься по главной улице: ущипнешь одну красотулю за задницу, а то, бывает, и в подворотню кого затащишь; договоришься с другой провести ночку (но тут уж всегда приходится платить); перекинешься со знакомцем шуточкой, — выпьешь, поднесешь тому, кто сидит на мели, потому что потом, когда ты пропьешься, тот, кто при деньгах, поднесет тебе.

В общем, к ночи ты набираешься под завязку, и в ход идут припрятанные запасы, и утром ты просыпаешься рядом с бабой, и она все еще в лоскуты пьяная. Ну а иначе-то и быть не может. Если к утру она проспалась, значит, нету ей никакой веры, значит, пока ты лежал отключенный, она перепрятала все твои запасы. Таких мы выкидываем ко всем чертям и начинаем вторник со стакана газировки — в надежде, что котелок снова начнет варить и можно будет обойтись без опохмела. Но из этого никогда ничего не получается, и надо опять накачиваться в лежку, чтобы хоть как-то устоять в этой жизни.

Перевод А. Кистяковского

Джойс Кэрол Оутс

У РЕКИ

Элен подумала: «Влюблена я снова, что ли, как-то по-новому влюблена? Может, оттого меня и принесло сюда?»

Она сидела в зале ожидания автобусной компании «Йеллоу Лайнс». Она знала большое старое помещение с его грязным кафельным полом, с сиротливой телефонной будкой в углу, автоматом с леденцами, автоматом с сигаретами, автоматом с воздушной кукурузой. Хотя она отсутствовала четыре месяца, ничто не изменилось здесь, даже пожилая кассирша с крашеными рыжими волосами за тем же самым прилавком, продававшая тут билеты, сколько Элен себя помнила. Много лет назад, еще до своего замужества, Элен приезжала иногда в город с подружками, в машине отца какой-нибудь из них: нагулявшись вдоволь по городу, они обычно шли на станцию посмотреть на приезжих. Им не терпелось увидеть, кто сойдет с автобуса, но мало кто из пассажиров оставался в Орискани — они бывали здесь лишь проездом и выходили только затем, чтобы размяться и чего-нибудь выпить, и по их лицам видно было, что они не слишком-то высокого мнения о городе; не слишком высокого мнения были они и о деревенских девочках, толпившихся в пестрых платьицах вблизи автобусной остановки и в своем простодушии застенчиво улыбавшихся незнакомым людям. Их учили быть вежливыми, улыбаться первыми, а то ведь никогда не известно, на кого напорешься. Итак, Элен снова была в Орискани, только на этот раз она сама приехала сюда на автобусе. Ехала от самого города Дерби одна, совершенно одна, и теперь дожидалась отца, который должен забрать ее домой, чтобы она могла вернуться к прежней жизни и угомониться.

Было жарко. Всюду ползали сонные мухи. Какая-то женщина с хилым ребенком на руках непрестанно от них отмахивалась. Старуха, продававшая билеты, неотрывно смотрела на Элен, будто не в силах отвести от нее глаз, будто знала все сплетни, ходившие о ней в округе, и хотела, чтобы Элен о том знала. У Элен выступил на лбу пот, и она вскочила с места, чтобы уйти от старухиного сверлящего взгляда. Она направилась к автомату с леденцами, но на конфеты даже не взглянула: она посмотрелась в зеркало. Собственное отражение всегда ее утешало. Чем бы ни была занята ее голова, а сейчас она очень беспокоилась по одному поводу, — это ничуть не отражалось на ее внешности, не касалось ее гладкой нежной кожи с едва намечающимися веснушками на носу и на лбу, прохладной безгрешной зелени ее глаз, она была самая обыкновенная деревенская девчонка, и любой горожанин, даже не зная ее, определил бы это с первого взгляда, вот, мол, одна из тех милых, приветливых девчушек, которые вечно напевают что-то про себя и смотрят на вас широко раскрытыми глазами, будто ждут от вас чего-то хорошего. Ее светло-каштановые, слегка вьющиеся волосы были небрежно зачесаны назад за уши. Сейчас согласно моде они коротко острижены, в школе они у нее были длинные. Она внимательно всматривалась в свои глаза. Собственно, о чем тут беспокоиться? Где-то через час она снова будет дома.

Не у мужа, конечно, а у родителей. И из зеркала на нее смотрело лицо, которое совсем не изменилось. Ей уже исполнилось двадцать два — многовато, на ее взгляд, но выглядела она совершенно так же, как в день свадьбы пять лет тому назад.

Но тут же она подумала, что глупо сопоставлять прежнюю Элен и теперешнюю. Вернулась к выстроенным в ряд скамейкам и уселась на свое место. Пусть пялится старуха, ей все равно. Какой-то матрос в несвежей белой форме курил и поглядывал на нее, правда, без большого интереса; у него и без нее было о ком вспоминать. Элен раскрыла сумочку, пустыми глазами заглянула в нее и снова закрыла. Человек, с которым она прожила в городе последние четыре месяца, сказал ей как-то, что это глупо — нет, не так он сказал, а завернул другое словечко, что-то вроде «инфантильно» — проводить параллели между ребенком, которым она когда-то была, и замужней женщиной, какой стала теперь, матерью, прелюбодейкой, и от пришедшего на память слова «прелюбодейка» уголки ее губ приподнялись кверху в несколько озадаченной улыбке, улыбке горделивой и недоуменной, как у больного, которому наконец объявили, что он неизлечим. Потому что болезней так много, а выход из жизни всего лишь один, только одна смерть, и так много путей к ней. Похоже на двери, сонно думала Элен. Идешь по коридору громадного богатого дома, как в кино: хрустальные канделябры, мраморные полы… идеальный газон… — а вдоль коридора все двери, двери; выбрала не ту дверь, и все — пожалуйста, входи. Ее разморило, разбирал сон. Если ей не хотелось думать — это когда он слишком уж приставал к ней, чтобы она вышла за него замуж, развелась бы с мужем и вышла за него, непременно только за него, — на нее нападала такая сонливость, что не было сил слушать. Если ее не интересовало то, что ей говорили, мозг тотчас отказывался воспринимать слова и затуманивал их до неузнаваемости, вроде как во сие, когда не можешь что-то толком расслышать или когда слушаешь сквозь какую-нибудь плотную субстанцию, как через воду, например. Можно ни единого слова не слышать, если не хочется.

Итак, она позвонила накануне вечером и сказала отцу, что автобус придет в 3.15, а теперь уже полчетвертого; где же он? Говорил он по телефону медленно и официально, так мог говорить совершенно посторонний человек. Элен никогда не любила телефоны, потому что не видно ни улыбок, ни жестов, и разговаривать так ей быстро надоедало. Слушая отца, она впервые с тех пор, как сбежала и бросила их всех — мужа, малютку дочь, свою семью, семью мужа, приходского священника, унылую, будто выгоревшую на солнце, землю, — вдруг испытала чувство, что ничего этого нет, что, может, она просто умерла и только воображает, что сбежала от них. Все тут смотрели на город с недоверием: слишком уж он был велик. А Элен всю жизнь хотелось в город, потому что она ничего не боялась, она взяла да уехала, а теперь вот возвращается; и тем не менее ощущение было странное: все казалось нереальным, призрачным, будто она и вправду умерла и возвращалась в образе, который только внешне был похож на нее… От таких мыслей ей стало скучно, и она закинула одну голую ногу на другую. Матрос раздавил папиросу в грязной жестяной пепельнице, и глаза их встретились. Элен так и подмывало улыбнуться. Вот в том-то и была ее беда — она слишком хорошо понимала мужчин. Понимала их взгляды и их жесты: например, этот матросик глубокомысленно тер сейчас подбородок, будто был плохо выбрит, на самом же деле ему просто было приятно ощущение собственной кожи. Она понимала мужчин слишком хорошо, никогда не задумываясь, почему собственно. Сестра, четырьмя годами старше ее, совсем не такая. А для Элен что стократ один мужчина, что по разу сотня — все едино. Конечно, это плохо, так ее учили, и она верила, что раз учили, значит, так оно и есть; но в чем разница, понять никак не могла. Матрос смотрел на нее не отрываясь, но она отвела взгляд, полуприкрыв глаза. У нее не было на него времени. Отец должен был уже появиться, будет здесь через несколько минут, так что времени не было; через час она будет дома. Когда мысли ее обратились к отцу, неприглядная автобусная станция, пропитанная запахом застоявшегося табачного дыма и расплесканной фруктовой воды, словно отступила куда-то — она вспомнила его голос накануне вечером, вспомнила, как на душе у нее стало хорошо и тепло, когда она услышала этот голос и почувствовала, что отдает себя в надежные руки. В детстве ей случалось испытывать на себе тяжесть его корявых рук, и она это покорно сносила, зная, что эти самые руки всю жизнь берегут ее от беды. И ведь вечно она попадала в истории, иногда такие, над которыми по прошествии времени можно порой посмеяться, а порой и нет; отчасти из-за этого она и вышла за Пола, а до Пола были другие — так, мальчишки, которые в счет не шли, бездельники, интересовавшиеся исключительно своими машинами. Однажды она вызвала отца, позвонив ему из придорожного трактира милях в шестидесяти от дома; ей тогда было пятнадцать, она и ее лучшая подруга Энни влипли в историю с молодыми людьми, с которыми познакомились на каком-то пикнике. Вот где страху-то было, подумала Элен, теперь-то она с ними справилась бы. Слишком она была щедра. Это еще отец всегда говорил. Да и мать тоже. Одалживала деньги сослуживицам по телефонной станции; одалживала подругам платья, выбегала из дому, когда какой-нибудь шалопай подкатывал к калитке и начинал гудеть, не удосуживаясь вылезти из машины и постучать в дверь, как следовало бы. Ей нравилось делать людям приятное, что ж тут плохого? Или, может быть, ей просто от лени было что так, что эдак? У нее разболелась голова.

И всегда мысли ее, быстрые и непорочные, бежали в одну сторону, а тело гнуло свое. Горячее, нетерпеливое, оно никак не желало угомониться. Боялась ли она того, что прочтет на лице отца? Она отогнала эту мысль: вот еще глупости. Уж если нужно думать о чем-то, так лучше о том слякотном весеннем дне, когда они всей семьей перекочевали сюда, в старый дом на ферме, которую отец купил «за бесценок». В то время дорога, пролегавшая мимо дома, была узеньким проселком, не более… Теперь ее расширили, черное покрытие в жару безбожно воняло, начинало першить в горле и рябить в глазах до того, что они подергивались влагой. Да, насчет этого большого дома… Ничто в нем, разумеется, не изменилось. О своем доме, о том, где жила с мужем, она пока не думала, чтобы окончательно не запутаться. Может, она туда вернется, а может, и нет. О муже она не думала: захочет вернуться, и вернется — он-то ее примет. Когда она пыталась уяснить себе, что привело ее назад, мысль о муже, который был куда моложе, находчивей и веселей, чем только что оставленный ею человек, даже не приходила ей в голову; дело было и не в дочери, а в чем-то имевшем отношение к родительскому дому и тому мглистому, теплому дню, когда они семнадцать лет назад въехали в этот дом. И вот как-то утром, когда тот человек ушел на работу, она вдруг вспомнила дом и просидела за столом чуть ли не час, не убирая посуду от завтрака, глядя на недопитый кофе, который он оставил в своей чашке, словно робкое напоминание о себе — человеке, воспоминание о котором начало уже бледнеть. Тогда-то она и поняла, что город не для нее. Не то чтобы, они разлюбила того человека: она никогда не переставала любить любого, кто нуждался в ней, а как раз он нуждался в ней больше, чем кто бы то ни было, — нет, тут нечто совсем другое, чего понять она не могла. Нет, дело было не в муже, не в ребенке, даже не в реке, протекавшей внизу, под горой, видной сквозь деревья, которые, обнажаясь зимой, становились такими торжественными и загадочными. Все это она любила, не перестала любить из-за того, что ее угораздило так полюбить этого человека… нет, что-то совсем другое заставило ее выскочить из-за стола и броситься в соседнюю комнату, рыться в ящиках письменного стола, в стенном шкафу, словно она что-то искала. В тот вечер, только он пришел, она заявила, что едет домой. Ему было сорок с чем-то, точно она не знала, и полюбила она его за виноватый и застенчивый вид, за исходивший от него запашок неудачи, к которому примешивался запашок алкоголя, — он никак не мог бросить нить, хоть и «урезал» с ее помощью. И почему так часто встречаются мужчины, которые чего-то боятся? Зачем они так много думают? Он, кажется, был где-то бухгалтером или что-то в этом роде — разве это такая уж нервная работа? Он был недурен собой. Но не это привлекло к нему Элен. А то, как при первой встрече он уставился на нее, как пропустил сквозь пальцы редеющие волосы, давая ей понять этим жестом, что она ему нравится, что, будь он помоложе, он тотчас признался бы ей в этом. То было четыре месяца назад. Элен вдруг вспомнился недоумевающий взгляд его пристальных, умных глаз, да еще слезы, навернувшиеся на них, когда она пошла звонить отцу.

Теперь, вернувшись в Орискани, она выкинет его из головы.

Через несколько минут появился отец. Неужели это правда он? Сердце у нее бешено застучало. Когда она бледнела, кожа становилась пятнистой, принимала нездоровый оттенок, словно от крапивницы… Она этого терпеть не могла. Хотя отец и увидел ее сразу, хотя автобусная станция к этому времени почти опустела, он стоял в нерешительности, пока она не вскочила с места и не подбежала к нему. «Папа, — крикнула она, — я так тебе рада!» Будто время повернуло вспять, и он, покончив с делами в городе, просто зашел за ней, а Элен четырнадцать или пятнадцать лет, и она дожидалась его, чтобы ехать вместе с ним домой.

— Я возьму чемодан, — сказал он. Матрос, потеряв к ней всякий интерес, углубился в журнал. Элен с беспокойством наблюдала за отцом. Что это с ним? Он наклонился за чемоданом, но разогнулся чуть медленней, чем можно было бы ожидать. Самую чуточку. С чего бы это? Элен взяла бумажную салфетку, уже перепачканную губной помадой, и провела ею по лбу.

По дороге домой он вел машину как-то странно, будто ему было больно держать нагретый солнцем руль.

— Что, не барахлит больше машина? — спросила Элен.

— Да нет, ничего, — ответил он. Город уже почти остался позади. Знакомых лиц встречалось мало.

— Ты что это все смотришь по сторонам? — спросил отец. Голос у него был приятный, глаза сосредоточенно устремлены на дорогу. Казалось, никуда больше смотреть он не решается.

— Да просто так смотрю, — сказала Элен. — Как Дейви?

В ожидании ответа — отец всегда отвечал на вопросы не спеша — Элен суетливо расправляла под собой юбку. Дейви был сынишка сестры. Уж не заболел ли? Она забыла спросить про него накануне вечером.

— С Дейви ничего не случилось, а, папа? — спросила она.

— Да нет, ничего.

— А я думала, может, и мама приедет, — сказала Элен.

— Нет.

— Не захотела? Небось сердится на меня?

В прошлом, когда мать бывала недовольна ею, Элен всегда находила в отце союзника, ей достаточно было встретиться с отцом глазами. Но сейчас он смотрел на дорогу не отрываясь. Они ехали мимо нового здания школы — консолидированной средней школы, в которой Элен проучилась один год. Никто толком не знал, что значит «консолидированная», да никого, собственно, это и не интересовало. При взгляде на темно-красный кирпич Элен нахмурилась, и ей ни с того ни с сего пришло на ум слово «прелюбодейка», значение которого она тоже долго не понимала. Слово из библии. Оно докучало как комар ночью или как пятно на платье, которое хочется незаметно прикрыть, положив, будто невзначай, на него руку. Почему-то знакомый запах их старого автомобиля, дребезжащий козырек над ветровым стеклом, старый плед цвета хаки, которым всегда покрывали сиденье, не успокоили ее, не убаюкали, не оттеснили это слово.

Ей не хотелось спать, но она сказала, что хочется.

— Понятно, хочется. А ты бы, дочка, села поудобней да постаралась уснуть, — посоветовал отец.

Он взглянул на нее. И сразу же от сердца отлегло. Все стало просто и ясно. Она передвинулась и положила голову ему на плечо.

— Ехали мы больно уж долго. Ненавижу автобус, — сказала она. — А раньше, помню, любила.

— Можешь спать хоть до самого дома.

— Сердится мама?

— Нет.

Плечо его оказалось не таким удобным, как хотелось бы, но она закрыла глаза, стараясь уснуть. Ей вспомнился апрельский день, когда они приехали сюда, как поселились в доме, до этого неведомом, в собственном доме, где будут жить одни, своей семьей, но в том доме были, как потом выяснилось, свои недостатки, приводившие отца Элен в ярость. Она не помнила города и их квартиру, но была уже достаточно велика, чтобы оценить прелесть деревенской жизни и понять большие надежды, возлагаемые родителями на эту жизнь, и постигшее их затем горькое разочарование. Семья была большая: шестеро детей; Артур умер позже, десяти лет от роду; и не успели они разместиться толком, как дом оказался уже тесным и неопрятным. И еще она вспомнила, как испугалась чего-то и отец подхватил ее на руки в самый разгар суеты и, не спрашивая, почему она плачет — мать всегда добивалась, чтобы она сказала, будто для слез обязательно должна быть причина, — стал качать ее и утешать, ласкать своей огрубевшей рукой. Она до сих пор помнила, каким красивым казался ей дом, надутые, как паруса, занавески на окнах: их мать распаковала и повесила в первую очередь; помнила упоительный весенний воздух, уже перегревшийся, пропитанный запахами тучной земли; Идеи — реку, протекающую неподалеку от дома; листву, солнце, ветер; помнила осевшее крыльцо, заваленное картонками, узлами, мебелью из прежнего жилья. В том городском старом и темном доме умерли дедушка с бабушкой — родители матери, и Элен совсем забыла бы их, если бы отец время от времени не вызывал их тени, с ненавистью поминая тестя из-за какой-то давнишней мелочной, путаной распри, в которой он якобы должен был одержать верх. Старик тот умер, и дом, непонятно почему, достался банку, и тогда отец перевез их всех сюда в деревню. Новый мир. Новая жизнь. Ферма. И четверо сыновей-помощников, и обещавшая добрые урожаи земля.

Отец резко крутанул руль.

— Кролик дорогу перебежал, — объяснил он. У него всегда был этот странный, извиняющийся тон, что бы он ни делал, пусть даже это был великодушный поступок. Он терпеть не мог убивать живое, даже хорьков и ястребов. Элен захотелось положить ладонь на его правую, тяжелую, заскорузлую руку, которую никогда уже не отмыть добела. Но она только сказала, чуть пошевельнувшись, словно он ее разбудил:

— Чего ж тогда мама не захотела приехать?

Машина, замедлив ход, описывала широкую дугу. Элен не глядя знала этот поворот. Дорога давала здесь изгиб между двумя пшеничными полями, принадлежащими одному из старейших тут семейств, богатеям, которые разъезжали в разбитых «пикапах» и одевались не лучше своих батраков, а сами лопались от денег. И держали они их не в одном банке, а сразу в нескольких.

— Да, денежная публика…

Эти слова произнес отец давным-давно, проезжая мимо чьего-то пастбища. Элен эти безобразные рыжие коровы ничего не говорили, но отцу говорили многое. И вот, после того как отец произнес эти слова — они возвращались из церкви и поехали немного покататься, — у матери вдруг испортилось настроение, она стала резкой и придирчивой, и поездка была испорчена. Это случилось давным-давно. Отец Элен был тогда еще молод, весь его вид говорил, что ему не терпится испробовать свои силы; казалось, могучие, мускулистые руки и плечи только и ждали работы. «Денежная публика», — сказал он, и поездка вмиг была начисто испорчена, будто самый воздух стал не тот, потому что как раз в это мгновение переменилось направление ветра, и он дул теперь не с лугов, а с реки, которая в августе и сентябре нередко застаивалась. Сделав усилие, Элен вспомнила-таки, как перед тем думала о матери. И что это у нее в последнее время все только прошлое на уме! Это в двадцать-то два года (не старуха ведь еще) и как раз, когда она новую жизнь начать собирается. Вот приедет домой, искупается, перестирает все, что есть в чемодане, передохнет, прогуляется вдоль реки, как в детстве, пуская по воде камешки, посидит за круглым кухонным столом, покрытым старой клеенкой, выслушает их наставления («Пора тебе за ум взяться — ведь не маленькая» — так говорила мать в прошлый раз), а потом уж решит, что делать. Решит насчет мужа и ребенка, вот и думать будет больше не о чем.

— Так почему же мама не приехала?

— Потому что я не захотел, — ответил он.

Элен непроизвольно сглотнула. Худым и жестким было плечо, к которому она прижималась щекой. Прежние ли это мускулы, или те стаяли, как таяла их земля, ежегодно вымываемая рекой, так что ферма, которую отец Элен когда-то приобрел, постепенно превращалась в насмешку над ним же? Или это были уже другие — твердые и литые, как сталь, напряженные до предела, потому что ему столько лет приходилось сдерживать себя и не давать волю кулакам?

— Это почему?

Он не ответил. Она зажмурилась, и перед ней замелькали какие-то сумасшедшие, жутковатые образы: взрывающиеся звезды, призрачные фигуры, как в кино — в городе она то и дело бегала в кино, зачастую на первый сеанс в одиннадцать утра, и вовсе не от скуки бегала, не от нечего делать, а просто потому, что любила кино. В двадцать минут шестого на лестнице раздавались шаги, он шел, чуть морщась от странной, необъяснимой боли в груди; а Элен, к тому времени вернувшаяся из центра, уже ждала его нарядная, с блестящими волосами и, как у ребенка, свежим и разрумянившимся лицом, не оттого, что ей льстил его взгляд, а потому, что знала, что может хотя бы на время утишить его боль. Так отчего же она ушла от него, если он нуждался в ней больше, чем кто-либо?

— Папа, что-нибудь случилось? — спросила она, словно воспоминание о незримой боли того, другого, человека каким-то образом относилось и к ее отцу.

Он нерешительно потянулся к ней и тронул за руку. Это удивило ее. И сразу же исчезли киновидения — красивые люди, в которых ей хотелось верить, равно как и в бога и в святых, населяющих киноэкранное небо, — и она открыла глаза. Солнце светило ярко. Все лето напролет оно светило слишком ярко. Мозг ее заработал быстро и беспокойно, будто возбуждаемый покалыванием крошечных иголочек. Но, когда она попробовала понять, откуда эти иголочки взялись, никакого объяснения не нашлось. Скоро она будет дома. Скоро сможет отдохнуть. А завтра можно будет повидаться с Полом. Можно сделать вид, будто ничего не произошло и все осталось по-прежнему. Пол всегда так любил ее и всегда понимал, знал, что она собой представляет.

— Может, мама заболела? — вдруг спросила Элен.

— Нет, — ответил отец. Он выпустил ее пальцы и снова обеими руками взялся за руль. Опять поворот. Если бы она потрудилась взглянуть, то немного в стороне увидела бы реку, вывернувшуюся откуда-то им навстречу, обмелевшую в это время года, местами покрытую тонким слоем зеленовато-коричневой пены. Но она не потрудилась взглянуть.

— Семнадцать лет назад мы сюда приехали, — сказал отец. Он откашлялся, как человек, не привыкший разводить рацеи: — Ты и не помнишь.

— А вот и неправда, — сказала Элен. — Очень даже хорошо помню.

— Ничего ты не помнишь. Ты еще совсем маленькая была.

— Да помню я, папа. Помню, как вы большой ковер в дом вносили, ты и Эдди. А я еще реветь начала. А ты меня на руки взял. Я уже большущая была, а рева… А мама пришла и загнала меня в дом, чтобы я тебе не мешала.

— Не помнишь ты этого, — сказал отец. Он вел машину нервно, то нажимая на газ, то отпуская педаль, будто что-то надумав, тут же передумывал. Что это с ним? Элен пришла в голову неприятная мысль: стареет отец, скоро совсем стариком станет.

А когда она пугалась темноты, лежа наверху в их старом доме, в спальне, которую делила с сестрой, надо было всего-то представить себе его. У него была привычка сидеть за ужином так неподвижно, так тихо, что, казалось, ничем его не стронешь, ничем не испугаешь. Так что в детстве, да и теперь во взрослом состоянии ей всегда становилось легче, когда она вспоминала лицо своего отца: его светлые, озадаченные зеленые глаза, которые в зависимости от освещения могли быть то простодушными, то хитренькими, и морщины вокруг рта, с каждым годом врезающиеся все глубже, и угловатые, широкие скулы, в начале лета обожженные солнцем, затем солнцем же прокаленные и выдубленные, и наконец, по зиме, снова бледнеющие. Солнце никак не могло достаточно глубоко прокрасить его кожу, которая была почти так же светла, как у Элен. В воскресной школе ее и других детей учили — когда страшно, вспомни Христа. Но Христос, отштампованный на закладочках для библии и на календарях, был мало похож на охранителя. Он скорее сошел бы за двоюродного брата, которого ты даже и любишь, хоть редко с ним видишься, но который так погружен в свои заботы и раздумья, что от него трудно ждать помощи, не то что от отца. Когда отец с ребятами возвращались с поля в пропотевших насквозь рубахах, с лицами распаренными и измочаленными жарой, все равно каждый видел, что у него крепкое тело, прочно пригнанное к костям, которое никогда не состарится, никогда не умрет. Ребята — ее старшие братья — достаточно хорошо к ней относились, поскольку она была меньшой в семье, и сестра всегда за ней смотрела, да и мать ее тоже любила — впрочем, любила ли вообще кого-нибудь ее мать, воспитанная родителями, которые говорили лишь по-немецки и которым было не до того, чтобы учить ее нежностям? Как бы то ни было, чуть что, бежала она все-таки к отцу. Она и мужчин-то начала понимать, поняв его. Она научилась читать в выражении его лица то, от чего лица других мужчин стали для нее открытой книгой: она сразу понимала, тупы они или остры умом, начинают ли раздражаться или довольны, только до времени не хотят это выказывать. Может, потому она и вернулась домой? Эта мысль удивила ее, она даже выпрямилась, не понимая: как это так — может, потому она и вернулась домой?

— Папа, — сказала она, — как я тебе уже говорила по телефону, я не понимаю, почему я так поступила. Не понимаю, почему уехала. Это ничего, да? То есть я хочу сказать, мне самой стыдно. И больше не будем об этом, ладно? Ты говорил с Полом?

— С Полом? Это еще зачем?

— Что зачем?

— Ты ж о нем до сих пор и не вспомнила, чего ж сейчас-то?

— То есть как это? Он же все-таки мне муж. Разговаривал ты с ним?

— Он к нам каждый вечер целых две недели приходил, три даже. — Элен никак не могла понять, с чего это он так разболтался. — А потом от случая к случаю, но приходил постоянно. Нет, я не сказал ему, что ты приезжаешь.

— Но почему? — Элен натянуто засмеялась. — Ты разве его не любишь?

— Ты же знаешь, что я его люблю. Знаешь ведь. Но если бы я ему сказал, за тобой приехал бы он, а не я.

— Почему же, раз я просила, чтобы ты…

— Я не хотел говорить ему. И мать твоя тоже не знает.

— Как? Ты и ей не сказал? — Элен посмотрела на него сбоку. Лицо его будто окаменело и даже под загаром было бледно, казалось, внутри у него что-то съеживается, исчезает, и, кроме голоса, там ничего не осталось. — Ты хочешь сказать, что даже маме не сказал? Она не знает, что я еду?

— Нет.

Беспокойное покалывание в мозгу вдруг возобновилось. Элен потерла лоб.

— Папа, — начала она ласково, — почему ты никому не сказал? Ты что, стесняешься меня, да?

Они ехали медленно. Дорога повторяла изгибы реки, широкой, мелководной, петляющей, про которую братья говорили, что уже нет никакого смысла ловить в ней рыбу. Неожиданно перед ними возник один из ее рукавов под названием Илистая протока. Сплошной ил и водоросли, кишащие лягушками и стрекозами. Они переехали на другую сторону по шаткому деревянному мосту, закряхтевшему под их тяжестью.

— Папа, — сказала Элен осторожно, — ты ведь сказал, что не сердишься, по телефону-то. И я тебе, помнишь, письмо написала, чтоб все объяснить. Я б и побольше написала, только ты ведь знаешь, я не мастерица писать, даже Энни ни разу не написала с тех пор, как она отсюда уехала. Я все время о тебе помнила и обо всем тут, и о маме… И о дочке я тоже думала, и о Поле. Но Пол и сам не пропадет. Он умный. Правда, умный. Я раз была с ним у нас в магазине, и он завел там спор с продавцами и всех их за пояс заткнул, это он не от отца набрался, хотя у них вся семья умная, верно?

— Это Хендрики-то? Еще бы. Без ума денег не наживешь.

— Да, уж что-что, а деньги у них есть. Полу из-за денег беспокоиться не приходилось. В таких домах, как у его родителей, ничего никогда не теряется и не ломается, знаешь. Не то что у нас, когда мы все маленькие были. Оно, между прочим, тоже свою роль сыграло: когда старик построил нам дом, я так рада была поначалу, просто ужас как рада, а потом будто что-то от них и к нам с домом перешло. Все начищай да по местам раскладывай, будто без этого уж и нельзя, а ведь с ребенком так устаешь… Правда, его мать всегда хороша со мной была. Нет, я на них не жалуюсь. Я всех их правда люблю.

— Богатеи всегда со всеми хороши, — сказал отец. — Что им стоит.

— Ну, папа, — сказала Элен, дотронувшись до его плеча. — Что это ты говоришь. Ты всегда был самым хорошим из всех, кого я знала; правду тебе говорю. Лучше всех. Фермеры, у которых много земли, вроде как у отца Пола, и эти, ну которые тракторами торгуют, — у них тоже не все гладко идет, это я тебе точно говорю. Тебе просто слышать не приходилось; или вот когда ребенок ихний захворал полиомиелитом, ну знаешь, на большой ферме, за порогами, у этих, у Макгвайеров; ты думаешь, каково им было? Им тоже приходится туго, как и всем, туго.

И тут отец сделал нечто странное: они находились всего милях в семи-восьми от дома, вблизи не было ни одного жилья, а он вдруг взял да остановил машину.

— Хочу передохнуть малость, — сказал он, а сам продолжал сидеть, уставившись в ветровое стекло, будто продолжая править машиной.

— Что случилось?

— Вот как солнцем крышу нажарило…

Элен взялась за ворот платья и оттянула его от влажной шеи. Разве прежде отец обращал когда-нибудь внимание на жару? Она вспомнила, как носила ему воду на самое дальнее поле, до того еще, как он забросил ту часть пашни; как он, бывало, брал у нее из рук кувшин и прикладывал его к губам, и тогда Элен, милой маленькой Элен, стоявшей среди пыльных стеблей кукурузы, начинало казаться, будто вода вливается в ее всемогущего отца и оживляет его, словно это не воду принесла она ему, а свою сокровенную кровь. И он выпячивал грудь, и его обожженные солнцем руки, высовывающиеся из закатанных рукавов, поигрывали мускулами, а глаза, которые больше не заливал пот, теперь уже не смотрели устало… Видение обрадовало ее, по и смутило: что было общего у того человека с тем, что сидит рядом с ней? Она посмотрела на отца внимательно и увидела, что нос у него странно побелел и весь испещрен тончайшими красными жилками, будто прочерченными булавкой; отметила, что волосы поредели и плохо подстрижены, они топорщились надо лбом, как будто он в нетерпении слишком часто заглаживал их назад, пропуская сквозь пальцы. Когда Эдди, старший из братьев, который давно уехал от них невесть куда, пихнул однажды отца в грудь с такой силой, что тот повалился на обеденный стол, удивление и бледность точно так же залили отцовское лицо, и бледнеть оно начало с кончика носа.

— Я думала, что, может… что, если б мы сейчас приехали домой, я б маме с ужином помогла, — сказала Элен. Она тронула отца за плечо, словно желая разбудить его. — Вон какая жара. Она б, наверно, рада была.

— Она ж не знает, что ты едешь.

— Да я… я ведь все равно могла б помочь. — Она попыталась улыбнуться, выискивая в его лице тень чего-то: он и в прошлом часто бывал суров, но если она достаточно долго не отставала от него, то все равно не выдерживал в конце концов и улыбался. — А разве мама не слышала, как ты по телефону разговаривал? Разве ее не было дома?

— Была. Она была дома.

— Ну так значит…

— Я ей сказал, что ты просто так позвонила. Ничего не сказал про твой приезд.

От жары у Элен в глазах все плыло. Отец открыл дверцу со своей стороны.

— Давай выйдем на минутку. Сойдем к реке, — сказал он.

Элен соскользнула с сиденья и вышла. Земля под ногами, казалось, утратила прочность. Отец шел и что-то говорил на ходу, и ей пришлось догонять его бегом. Он сказал:

— Мы приехали сюда семнадцать лет назад. Вас тогда шестеро было; да ты не помнишь. А потом Артур помер. И родителей матери ты не помнишь, и дом их, этот проклятый, хреновый дом, и как я работал на деда у них в лавке. Ты что, помнишь, как домой надо было через лавку ходить? Пол в грязных опилках, и старухи приходят за колбасой, от которой с души воротит, и за свиными ножками, и за коровьими мозгами или требухой и не знаю уж, что еще люди в их квартале жрали. Я б мог до конца дней блевать и все равно б не выблевался дочиста. Ты тогда только родилась. И родители твоей матери с нами хуже, чем со скотиной, обращались. Уж я-то точно был для них скотом. А когда они померли, дом пошел кому-то другому, кто-то другой его получил, и тогда мы решили, что все к лучшему и что мы поедем сюда и начнем жизнь заново. Ты этого не помнишь и ничего об этом не знаешь.

— Да что ты это, папа? — сказала Элен. Она взяла его под руку, и они вместе стали спускаться с заросшего травой откоса. — Как-то говоришь чудно. Выпил, что ли, по дороге на автобусную станцию? Ты раньше никогда этого не говорил. Я думала, что там не только мясом торговали, а бакалейный магазин был, как в…

— И вот мы приехали сюда, — громко перебил ее отец, — и купили этот окаянный дом с наполовину прогнившей крышей и завалившимся к чертовой матери колодцем… и эти гады в нашу сторону и плюнуть не хотели, им и в голову не приходило, что мы тоже люди. И Хендрики твои с ними. Не лучше остальных. Если мы в городе встречались, они на меня как на пустое место смотрели. Вот как! Смотрели сквозь меня, как сквозь стекло. Они меня не замечали. А все потому, что в этом доме прежде жили семьи каких-то батраков, явившихся сюда из какого-то южного захолустья. Приехали и уехали, снялись среди ночи, всем задолжав; вот они все и думали, что мы такие же. Я им говорю, что мы, мол, люди бедные, но мы не голытьба какая-нибудь. Я спрашиваю, разве я похож на батрака? Разве я говорю как южанин? Мы городские. Да разве кому было до того дело? Хоть ты к ним вплотную подойди и в рожу им ори, они все равно будто не слышат, даже когда сами разоряться начали. В тяжелое время я ночи напролет богу молился, чтобы они до копейки все потеряли, сукины дети, все до единого, а особенно швед этот с его хвалеными коровами… Я бога молил, чтобы он их до меня низвел, тогда б они смогли меня разглядеть и детей моих, которые не хуже ихних, да и я, может, из них самый работящий. Если работаешь так, что еще немного, и из тебя дух вон, значит, ты поработал на совесть, а сколько у тебя денег, это уж дело десятое, я б им так и сказал. Я хотел стать здесь своим, и пусть буду среди них последним из последних, только б они признали меня…

— Ты выпил, папа, — сказала Элен ласково.

— У меня было все продумано, как я им это скажу, — продолжал он. Теперь они стояли у самой реки. Рыболовы расчистили здесь маленькую площадку и навтыкали в высохший ил двурогие ветки, чтобы сушить на них свои шесты. Отец Элен пнул одну из этих веток ногой, а потом сделал нечто совсем уж неожиданное: Элен в жизни еще не видела, чтобы кто-нибудь так поступал, даже мальчишки, — он наступил на ветку ногой и растоптал ее.

— Разве можно так? — сказала Элен. — Зачем ты это сделал?

— И я все ждал и ждал своего часа: целых семнадцать лет. И никогда ни с кем об этом не говорил. Мы с твоей матерью разговоров много не разговаривали, сама небось знаешь. Она вся в отца пошла. Ты помнишь наш первый день здесь? Весна была, тепло, хорошо, а потом подул ветер, пока мы вещи таскали, и так его запах непохож был на городские запахи — боже ж ты мой! Мы будто в какой-то другой мир попали.

— Помню, — сказала Элен. Она смотрела на обмелевшую мутную реку. На той стороне какие-то птицы с дурацким видом нежились на солнце, расположившись на плоских белых камнях, словно вуалью подернутых сухим мхом.

— И вовсе ты ничего не помнишь, — зло сказал отец. — Ничегошеньки. Я тебя одну из всех их любил, за то, что ты не помнила. Это я все для тебя. Сперва для себя старался, для самого себя, только бы доказать этому стервецу, отцу ее, хоть он уже мертвый был, — потом тем другим стервецам доказывал, всем этим большим господам, соседям нашим, а уж потом только для тебя. Ты была меньшая. Я перед богом поклялся, что, когда ты вырастешь, так будешь жить в большом доме, где только и знают, что все подновляют да подкрашивают, и новая техника у тебя будет, и будешь ты разъезжать в новом дорогом автомобиле, а не в этом нашем корыте. Я поклялся, что умру, но добьюсь всего этого для тебя.

— Спасибо тебе, папа, — сказала Элен робко. — Только я никогда… я об этом ведь не знала, или бы… Мне всюду хорошо было. Мне и дома нравилось, и с мамой я лучше всех умела ладить. И Пол по мне был хорош; я ведь за него вышла не просто потому, что ты мне велел. То есть я не то говорю, ты мной никогда не помыкал. Я сама захотела за него замуж, потому что он меня любил. Я всегда была всем довольна, папа. И даже если бы он не был наследником магазина и всех их угодий и прочего, я все равно за него пошла бы. Не надо было тебе так убиваться на работе ради меня.

Несмотря на жару, ее вдруг пробрал озноб. По обе стороны от них высокая трава никла в сторону от прогалины, утрамбованной и прокаленной августовским солнцем. Эти сухие травы, глуша друг друга, отступали назад, туда, где начинался лозняк и деревья в пышной листве. Трава была пожухлая, с сероватым налетом, а лозы глянцевитые, густо-зеленые, словно высасывали жизнь из воды, над которой гнулись. Вдоль всего берега деревья и кустарники были чуть изогнуты, и у всех часть ствола снизу казалась неживой, белесоватой: очевидно, досюда достигал когда-то уровень воды. Река делала столько излучин, что далеко провожать ее взглядом было невозможно. Милю-другую, не больше. А затем глаза упирались в сплошную стену листвы. Зачем они здесь, она и отец? Элен в голову пришла сразу же испугавшая ее мысль — она не имела привычки рассуждать, — что им здесь не место, что здесь идет какая-то своя, замедленная и терпеливая жизнь, что здесь время не посчитается ни с ней, ни с тем, что лицо ее столь юно, а сердце щедро, а возьмет да пройдет мимо.

— Поехали домой, папа. Давай поедем домой, — сказала она.

Отец нагнулся и опустил руки в воду, потом, не вытирая, поднес их к лицу.

— Папа, смотри, грязь же, — сказала она. Откуда-то донеслось вдруг неистовое жужжание — шмели, наверно, или осы, Элен огляделась по сторонам, но ничего не увидела.

— А боженька все слушал и не сказал ни да, ни нет, — произнес отец. Он сидел на корточках у самой воды и теперь обернулся и, наморщив подбородок, посмотрел на Элен. Рубашка у него взмокла на спине. — Если я его правильно понял, то получается примерно так: мне не уйти от себя, и этим богатеям не уйти от себя, и самому богу тоже не уйти: каков ты есть, таков и есть, никуда не денешься. Так я понял и больше уж о боге не задумывался.

— А я о боге думаю, — сказала Элен. — Думаю, папа. Надо, чтоб люди о боге почаще вспоминали, тогда б у них войн не было и…

— Нет, я к богу давно потерял интерес, — сказал он с расстановкой. — Есть ли он там на небе, нет ли его, мне это без разницы. Ну градом пшеницу побило, ну засуха случилась, какого черта! Кто тут был виноват? Ни я, ни бог. Так что я его к этому не приплетал. Я знал, что в этом деле, кроме как на себя, полагаться не на кого. Потом, спустя время, мне полегче жить стало. Год от году все легче становилось. За ферму мы выплатили и за новую технику тоже. Тебя в школу в город учиться послали. И когда мы в церковь приходили, с нами иногда даже здоровались, потому что мы продержались здесь на десять лет дольше той шантрапы с юга. И Майк теперь неплохо на своей земле орудует, он себе новый автомобиль приобрел, да и мы с Биллом достаточный доход от нашей фермы имеем, так что дела наши не так уж плохи, я говорю, не так уж плохи. Но только разве я денег искал?

Он смотрел на нее в упор. Ей почудилось, что есть какая-то связь между выражением его лица и шмелиным жужжанием, оно завораживало ее, и она не могла пошевельнуться, не могла даже сделать попытку развеселить его.

— Нет, не денег я искал, — сказал он.

— Папа, почему мы не едем домой?

— А что именно, точно сказать не могу, — говорил он, продолжая сидеть на корточках, руками машинально трогая землю. — Я думал об этом вчера вечером, когда ты позвонила, и потом всю ночь, и по дороге в город сегодня думал, все пытался понять.

— Меня, кажется, в автобусе совсем закачало… Мне что-то нехорошо, — сказала Элен.

— Почему ты с тем парнем уехала?

— Что? А-а, — отозвалась она, покусывая сухую травинку. — Я с ним познакомилась у двоюродного брата Пола, знаешь, у того, что держит такой славный ресторанчик с залом для танцев…

— Почему ты с ним сбежала?

— Сама не знаю. Я ведь тебе в письме написала. Я писала тебе, папа. Он такой славный оказался, и я ему понравилась, до сих пор нравлюсь. Он так любит меня… И всегда он такой печальный и усталый, он мне напомнил… тебя, папа, не совсем, конечно, потому что он ведь не сильный, как ты, и никогда не смог бы работать, как ты. Ну и раз он меня так полюбил, не могла ж я не уехать с ним.

— Тогда зачем ты вернулась?

— Вернулась? — Элен попробовала было улыбнуться, глядя на воду, на медлительную, неприглядную воду, на эту реку, которая неизменно нагоняла тоску на всех, а для Элен была такой родной, такой с детства знакомой, что она, пожалуй, никогда не смогла бы привыкнуть жить в доме, вблизи которого не протекала бы река или хоть канал какой-нибудь, не струилась бы день и ночь вода: может, как раз этого ей и не хватало в городе. — Я вернулась потому… потому что…

Она раскрошила стебелек холодными пальцами, но слов не могла найти. Она следила, как сыплется на землю раскрошенная травинка. Слов не хватало, мозг опустел и остыл, слишком близко спустилась она к реке, по это нельзя было назвать ошибкой, как нельзя назвать ошибкой вечное движение воды: оно существует, и все тут.

Отец не спеша поднялся на ноги, и она увидела у него в руке нож, знакомый ей с самого детства. Глазами она уставилась на нож, а мозг пытался припомнить, где она видела этот нож в последний раз, кому он принадлежал: брату или отцу? Он подошел к ней и тронул за плечо, будто хотел разбудить, они посмотрели друг на друга: Элен, к этому времени напуганная до того, что уже не испытывала страха, а лишь любопытство, немое, холодное любопытство ребенка, и отец, строгий и молчаливый до той минуты, пока волна ненависти не исказила его лицо, превратив в хаос морщин, белых и красных пятен. Он не заносил нож, а воткнул его ей в грудь по самую рукоятку, так что побелевший кулак стукнулся о ее тело и сразу был залит кровью.

Позже он вымыл нож в грязной воде и спрятал его. Сел на корточки и стал смотреть на другой берег; потом у него заболели ноги, и он уселся на землю, в нескольких футах от трупа. Он просидел так не один час, словно ожидая, что его посетит какая-нибудь дельная мысль. А потом вода начала темнеть, медленно-медленно; потемнело и небо, только чуть позже, будто жило по другому, особому времени — вечно оно так, — и тогда ему волей-неволей пришлось задуматься над тем, что же делать дальше.

Перевод М. Мироновой

Джойс Кэрол Оутс

ТЫ

Ты спускаешься по трапу самолета, вся в белом, в твоих ушах раскачиваются серьги, похожие на миниатюрные крюки для подвешивания туш, взопревшие ноги с трудом ступают в тяжелых нелепых туфлях с квадратными носами, пряжками и наборным каблуком — в туфлях, которые стоили семьдесят или даже сто долларов, разве упомнишь, а тут еще эта слепящая яркость вокруг. Солнечный свет. Утро. А, черт, где же темные очки? Ты ненавидишь утро, в тебе подымается гнев, вскипая, точно прокисший суп, но ты улыбаешься утру, потому что к тебе идут, выкрикивая магическое слово — твое имя.

Западное побережье приветствует тебя.

— Мадлен, ненаглядная! Как ты хороша! Боже, как она хороша! — кричит какой-то мужчина.

Несколько репортеров щелкают аппаратами. Нет, это не короли фоторепортажа, те возле знаменитых убийц и звезд более крупной величины. Стоя одна под этим солнцем, ты невольно поворачиваешься к вспышкам камер и улыбаешься. Ты улыбаешься, несмотря на омерзительный вкус во рту. Как ты ненавидишь солнечный свет! Как ненавидишь утро! Как ненавидишь мужчину, который тебя обнимает, хлопочет вокруг тебя, — проходимец, ты видишь его насквозь! — и все-таки ты идешь с ним к зданию аэровокзала в этих своих тяжеленных модных туфлях, в белой юбке на восемь или, может быть, десять дюймов выше колен, идешь, подставив невыносимо яркому свету злую улыбку, а твой агент орет тебе чуть не в самое ухо, что тебе предстоит сегодня делать и с кем встретиться.

Ты, женщина, которой уже стукнуло сорок. Ты, неправдоподобное существо в белом, с вызывающей фигурой, с белыми, как кость, крашеными волосами, без единой морщины, без тени мысли на лице, с этой пустой, злой улыбкой, которой ты пытаешься подавить тошноту. Вы слишком много пили вчера вечером. Слишком громко шумели. Твой агент дышит тебе прямо в лицо — бр-р, до чего ты ненавидишь мужчин!

— А где же мой багаж? — вдруг говоришь ты, чтобы отделаться от него.

Какие все нерасторопные, еле движутся. Земля еле движется.

— Багаж! Багаж!

Некто мальчишеского вида — приятель твоего агента — хлопает в ладоши, куда-то бежит, суетится. Сейчас твой багаж доставят, не беспокойся. Твой багаж, дорогие белые чемоданы, кое-где поцарапанные. Их швыряют и волокут, точно вещи, не имеющие цены. Да они и в самом деле не имеют цены.

Что ты делаешь здесь, в Калифорнии?..

Ты садишься в такси. Твой агент кладет руку возле твоего атласного колена — наплевать, его прикосновение ничего не значит, ты откидываешься на спинку сиденья и глядишь в окно, стараясь не замечать его руки. До чего ты презираешь мужчин. Ты сама об этом сказала, и, к счастью, тебя тогда не услышал никто посторонний.

— Несравненная моя, ненаглядная, как ты хороша! Зачем ты напугала меня по телефону? Что ты там говорила — упадок сил, ты не выдержишь? Это ты-то, женщина, которая за всю свою жизнь ни разу не болела! — И он сжимает твою руку.

Твоя рука — это изящные стальные косточки, удивительно крепкие, и нежная, белая, благоухающая плоть, такая женственная, прелестная.

Мадлен Ранделл.

— Ну как тебе сценарий? Как роль?

Сценарий. Пятна на синей обложке. Страницы, которые ты листала в самолете, заставляя себя читать, заставляя себя учить роль… Ты ненавидишь ксерокопии.

Ты пожимаешь плечами.

— Но ведь эта женщина-врач — ты! Ты в новом воплощении! Это твоя роль. Она написана как будто для тебя.

Тебя вводят в холл мотеля. Запах хлорки и клопиной жидкости. Пушистые белые ковры на полу. Ты рассеянно киваешь кому-то, подошедшему к тебе с улыбкой: «Скажите, вы Мадлен Ранделл?» Ты стоишь у стеклянной стены на фоне пальм или чего-то там еще, выставив на всеобщее обозрение свой огромный, вызывающий, неправдоподобный бюст, свои безупречные ноги, ноги сорокалетней женщины, с атласной кожей, точеными лодыжками, в тяжелых модных туфлях, за которые ты заплатила двести долларов или больше, теперь и не вспомнить. Везут твой багаж. Чемоданы набиты платьями, и каждое стоит двести, или триста, или четыреста долларов, во всяком случае, за столько ты их покупала — сейчас они скомканы, смяты, погребены под грудами туфель и прочего барахла. Когда ты через несколько минут откроешь самый маленький чемодан, у тебя вырвется крик ярости: из флакона с полосканием для рта вытекла зеленовато-голубая жидкость!

— К чертовой матери! Все к чертовой матери! Я больше не могу, не могу, не могу!

Ты мечешься по комнате, громыхая туфлями. В зеркале отражаются твои белокурые волосы и злое лицо — лицо звезды средней величины. Ты так красива, у тебя столько денег, тебе все завидуют, а жидкость все-таки пролилась, и ты кричишь своему агенту и его мальчишеского вида приятелю, чтобы они не смели говорить тебе ни слова, чтобы они убирались и оставили тебя в покое, ты сейчас будешь звонить, ты сейчас возвращаешься в Нью-Йорк…

— Мэдди, ради бога! Мэдди, умоляю!

— Но моя дочь…

— Мэдди, ты убьешь всех! У меня дрожат руки, смотри!

Джерри показывает тебе свои дрожащие руки, и ты внимательно смотришь на них, желая удостовериться в истинности его горя. Да, он весь дрожит. У него неважно со здоровьем, он сейчас не тот, что был лет десять назад.

— С одной из моих дочерей случилось несчастье, — тупо говоришь ты.

И вдруг тебе приходит в голову, что ведь между вами разыгрывается очень важная сцена, сцена с большим накалом страстей. Люди с волнением смотрят на тебя. Ты словно играешь в пьесе. Не в телевизионной чуши, ради которой ты сюда прилетела (ты снимаешься в пяти эпизодах и получишь за это несколько тысяч долларов — несколько тысяч!), а в настоящей, серьезной пьесе вроде пьес Чехова или… вроде пьес Чехова, где люди рыдают, с мольбой протягивая друг к другу дрожащие руки.

Да, это сцена из жизни выдающегося человека, из твоей жизни.

— Ну хорошо, успокойся, — говоришь ты Джерри.

Ты ненавидишь мужчин за их слабости. Ты любишь их, потому что они так слабы. Ты берешь Джерри за руки. Ты на полголовы выше его, но в матери ему не годишься, ты недостаточно стара. Не можешь же ты быть матерью всем! Он улыбается тебе дрожащими губами, а пришедший с вами сюда молодой человек с восхищением глядит на вас. Ты понимаешь, что в этой роскошной комнате с зеркальными стенами ты самая роскошная, самая дорогая вещь: красивая женщина. Ты неправдоподобно, вызывающе красивая женщина, удивительно ль, что все глядят на тебя? Ты нужна людям. Ты так нужна людям, будь же с ними добра.

— У меня руки никогда не дрожат. Смотрите.

Ах, твои изумительные белые руки, унизанные бриллиантовыми перстнями, такие твердые после стольких лет.

— Я делаю сто наклонов в день, — говоришь ты Джерри. В дверь стучат, и молодой человек широким жестом ее распахивает. Входит девушка в халатике, со сложным сооружением из оранжевых крашеных локонов на голове. Не обращая на нее внимания, ты гордо продолжаешь: — Я каждый день делаю гимнастику. Каждый день! Не меньше часа. Я даже выжимаюсь. Я пробовала бегать трусцой у нас в парке, но псы приходили в такое возбуждение, что я это бросила и бегаю теперь дома, вот так, на месте.

Все с благоговением смотрят на тебя.

— Мадлен, — говорит Джерри, — это потрясающе! Но давай…

— Хочешь, я сейчас выжмусь двадцать пять раз?

— Мэдди…

Ты опускаешься на ковер. Сбрасываешь туфли. Ложишься на свой упругий втянутый живот, живот сорокалетней женщины, на свой огромный бюст и начинаешь выжиматься на руках — один, два, три раза!

— Это что, — тяжело дыша, говоришь ты. — Я могу выжиматься так хоть все утро.

— Невероятно! Мадлен, ты настоящая спортсменка, такая красавица и такая… такая спортсменка. Потрясающая женщина, правда? — восклицает Джерри.

Декорации быстро меняются, следующая сцена — в другой комнате: ты переодеваешься, чертыхаясь, дергаешь «молнию». Сейчас девушка в халатике начешет твои волосы и сбрызнет их липким пахучим лаком, тем сортом, который больше всего подходит для этих ветреных широт. Ногти на твоих руках платиновые. Ногти на твоих ногах платиновые. Твои выбритые ноги гладки, как мрамор, — безупречные ноги, ты никогда и не глядишь на них, ты и в зеркало почти не глядишься: твое лицо неподвластно увяданию. Но сейчас на нем очень странное выражение, я его уже видела однажды, когда ты сидела в каком-то ресторане: одержимое, застывшее, в твоих изумительных голубых глазах бешенство, они даже как будто слегка косят. О, эти твои приступы слепого бешенства.

Ты любишь разбивать вещи. Любишь их швырять. Раньше ты любила незаметно подставлять ножку официантам: важные, солидные господа, с которыми ты сидишь, беззаботно беседуют, и вдруг содержимое подноса летит на пол или к кому-нибудь из них на колени — ха-ха-ха, как ты смеялась! Как ты смеялась, когда горка зеленого горошка раскатывалась по всей скатерти, какие в эту минуту у всех делались смешные лица! Да, ты любишь подставлять ножку и разбивать, но убирать разбитое ты не любишь. Ты предоставляешь это другим. Твоя комната настоящий хлев. Ты никогда ничего не убираешь. Ты любишь разбивать, жечь — каким эффектным жестом ты поджигаешь в пепельнице или в корзине для бумаг пустяковые, никому не интересные письма, которые можно бы тихо и мирно выбросить, с каким значительным видом рвешь на мелкие клочки прочитанную телеграмму, а люди в тревоге смотрят на тебя, не смея спросить, что же случилось.

Тебя ведут по коридору к лифту, а я — я бреду по комнатам нашей нью-йоркской квартиры… тебя усаживают в такси, суетятся, восхищаются тобой — я в который уже раз снимаю телефонную трубку и набираю номер. Ты рассказываешь анекдот: «Плывет Тэд Кеннеди на своей яхте, а навстречу ему…» — да, ты, наша мать, рассказываешь анекдот, а я, твоя дочь Мэрион, не такая красивая, как моя сестра, но все-таки хорошенькая, с рыжевато-русыми волосами и такими же, как у тебя, голубыми глазами, девушка семнадцати лет, но менее юная, чем ты, — я слушаю, как на другом конце провода, в квартире Питера, звонит и звонит телефон.

Тебя подводят к столику, сажают. Подают меню. Ты швыряешь его: «Бокал сухого мартини». Где-то поет птица, упрятанная в клетку, запертая в этом кондиционированном склепе ресторана, она поет для тебя. Чьи-то глаза прикованно глядят на твою шею. Чьи-то руки подносят тебе пепельницу. Ты рассказываешь анекдот, который слышала неделю назад в Лондоне: «Католическая монахиня приехала в Конго, но в один прекрасный день всю миссию вырезали, в живых осталась только она, и… как там дальше?., да, и тамошний вождь говорит ей…» Ты громко и зло смеешься анекдоту, который рассказала, а я стою у окна и, глядя вниз, на Сентрал-Парк, снова набираю номер. В одиннадцати комнатах нашей квартиры пустота. Пустота, умноженная на пустоту. Без тебя, без твоих нетерпеливых шагов, без твоего медового, властного голоса здесь рай, но рай этот слишком пуст и неправдоподобен.

Я набираю другой номер, я нашла его в записной книжке. В трубке раздаются неумолимые, покорные гудки, точно я опять попала в ту же квартиру, что и раньше, и опять в ней звонит телефон, и нет надежды, что кто-нибудь мне ответит. Где друзья Миранды? Где все? За спиной у меня какой-то шум… нет, ничего — ни шороха, ни звука. А мне почудилось, что это ты пришла, мама, и, не найдя того, что искала, хлопнула по своей пленительной привычке дверью. Эта квартира, этот город полны твоим отсутствием, здесь мирно и уныло без тебя. Гудки все раздаются. Я тихо кладу трубку. Что же мне делать? Буду набирать другой номер. Буду звонить, звонить, звонить. Тебя нет, не слышны твои постоянные окрики: «Перестань морщить лоб! Что ты согнулась в три погибели? Вот как нужно ходить, смотри на меня — пусть все видят, что ты гордишься своим телом!» — поэтому я должна сейчас действовать, я должна думать. С двенадцатого этажа нашего дома я вижу купы деревьев в парке, узор дорожек и прудов, он мне знаком до тошноты, он часть нашей жизни. «Какой великолепный дом! Какой изумительный вид из ваших окон!» — восторгаются твои знакомые, и ты довольно улыбаешься, хотя зимой из этих допотопных окон невыносимо дует, хотя канализационная труба течет и потолки у нас в пятнах, а хозяин никак не делает ремонта, хотя мы с Мирандой всю жизнь дрогнем в своих комнатенках возле кухни — неважно, это твоя квартира, и больше ты нигде не можешь жить.

Ты и здесь не можешь жить, но это тоже неважно.

Я набираю еще какой-то номер из Мирандиной записной книжки, и на этот раз мне сразу отвечают.

— Алло? — говорит женский голос.

— Скажите, Миранда не у вас?

— Кто это говорит?

— Ее сестра, Мэрион.

— Какая Мэрион?

— Ее сестра Мэрион… У вас нет Миранды? Может быть, вы знаете, где она?

— Почему я должна знать, где она?

Голос у девушки бесцветный, тусклый, она, наверное, только что проснулась у себя в Ист-Вилледже — одна из новых приятельниц Миранды, жалкая, несчастная наркоманка.

— Значит, вы ее не видели?

— Господи, ну при чем тут я? Почему вы спрашиваете меня? Я ничего не знаю. И Миранду вашу я не знаю. Никто ее не знает… Она скрытная, не то что ваша мать, та в точности такая, какой кажется, и я восхищаюсь ею за это. А Миранда неискренняя, всем лжет…

— Когда вы ее в последний раз видели?

Молчание. Девушка зевает:

— Может быть, мы говорим о разных людях?

— Она сегодня ночью ушла из дому и…

— Нет, я ничего не помню.

И она вешает трубку — все, наш разговор оборвался. Как резко люди могут оборвать разговор.

Ты пьешь второй бокал мартини. Ты жадно ешь маслины. Кто-то целует твою руку, твою изумительную, женственную руку с длинными точеными пальцами. О, сколько не относящегося к тебе обожания в этих поцелуях! Как все они любят твои руки, твое лицо, твое невероятное тело, но любят абстрактно, не связывая все это с тобой, не любя тебя. Ты мажешь маслом булочку. Разделываешь лежащего перед тобой на тарелке омара и ешь его мясо, ешь, ешь… он похож на огромного красного таракана, мама! Но ты ешь его с большим аппетитом. Наслаждение глядеть, как ты ешь. Продюсер, тот самый молодящийся старичок с крашеными волосами и острыми глазками в кровяных прожилках — ему принесли фрукты и деревенский сыр, — с завистью смотрит на тебя: какие у тебя великолепные зубы, какие мускулы, какой отличный желудок! Ах, что за женщина эта Мадлен Ранделл, в точности такая, какой кажется!

Декорации снова меняются: ты сидишь перед зеркалом в свете ярких ламп. Кто-то в белом, как у медсестры, халате влюбленно втирает в твою кожу крем. Молоденькой маникюрше никогда не стать тем, чем стала ты, пожалей ее. Из зеркала тебе восхищенно улыбается кудрявый парикмахер, он невысок и коренаст, наверное, испанец. Ты чувствуешь на своем затылке его осторожное дыхание. Он влюбленно расчесывает твои волосы. Как ловко и энергично он работает, будто спортсмен, думаешь ты. Они все работают, как спортсмены, эти люди, они священнодействуют здесь. Много лет назад, когда ты еще была почти девочка, эти священнодействия над твоим телом опьяняли тебя. Они и сейчас опьяняют тебя, не спорь. Хлопоты и священнодействия вокруг тебя, репетиции и съемки, съемки и деньги, деньги и люди… люди, люди, люди — их лица кружатся, мелькают, надвигаются на тебя из толпы, узнают — да какое же нужно здоровье, какие силы, чтобы все это вынести, чудо, что ты не превратилась в мужчину, мама! Маленький парикмахер без умолку щебечет, точно это одна из обязанностей, за которые ему платят жалованье, а ты — ты привычно смотришь в зеркало, не отрывая глаз от своего отражения, от своего лица. Твое лицо — реальность. Еще большая реальность — твое тело. Неужели оно когда-нибудь перестанет существовать, превратится в прах, исчезнет? Нет, не думай об этом, ты не отдашь того, что тебе принадлежит, как принадлежит одна из твоих ненаглядных дочерей-близнецов, над которыми всегда сюсюкают твои знакомые, а ты в ответ улыбаешься довольной, фальшивой улыбкой, и кажется, что про себя ты в это время думаешь: «Как, у меня, оказывается, есть дочери? Вы говорите, близнецы? Когда же я родила их? Интересно, газеты об этом писали? И что же, я люблю их? Где они? Сколько им лет?»

Ты красавица, все остальные — уроды. Толстые, унылые уроды. Всмотрись в толпу на улице, в здании аэровокзала, в театральном зале! Все эти люди уродливы, их лица бесцветны или безобразны, удивительно ль, что они рвутся в модный театр на Бродвее, когда ты играешь в так называемых комедиях или «музыкальных» комедиях, что они смотрят тебя по телевизору, завороженные не твоими великолепными зубами и воздушным профилем, а мерно гудящей поверхностью экрана, который внушает им, что все хорошо, все правильно, они ведут себя, как положено нормальным, добропорядочным уродам, существам иной породы, чем ты и тебе подобные. Ты и тебе подобные…

Пришла женщина убирать нашу квартиру. Десять утра. Внизу по тротуару идут люди с собаками, направляясь в парк. Уже восемь часов, как вас с Мирандой здесь нет, вы ушли отсюда не вместе, а врозь, ушли, навсегда порвав друг с другом и со мной тоже, так, во всяком случае, сказала ты. Восемь часов, как Миранда крикнула, что выбросится из окна (подоконник, на который она вспрыгнула, вот-вот отвалится, ты не заметила?). Восемь часов, как за тобой захлопнулась дверь… А сейчас ты глядишь на себя в зеркало, и в тебе шевелится глухая утробная ярость, потому что ты ненавидишь, ты презираешь всех этих людей, которые хлопочут вокруг тебя, тебе невыносимы прикосновения чужих рук, но ты заставляешь себя сосредоточиться… Да, сосредоточиться на сценарии, куски из которого ты выучила по дороге, на роли, которую тебе предстоит играть, — эта женщина иного типа, чем ты, и, стало быть, гораздо менее ярка и значительна как личность, однако ты должна будешь вылепить новый характер, а это всегда увлекает. О диалоге, в котором ты принимала участие вчера, и позавчера, и все предыдущие дни, о банальной перебранке с оскорблениями и слезами ты сейчас не думаешь: тот диалог не из пьесы, его никто для тебя не писал, ты ни с кем не заключала контракт его вести, поэтому его можно без угрызений совести выкинуть из памяти.

Нынче ночью мы с Мирандой узнали, какой бешеный зверь живет в тебе. Мы услышали его, когда у тебя сорвался голос в неотрепетированной реплике. Слушай же:

— Я порвала с этим человеком! Я его выгнала! Не смей больше видеться с ним, иначе я порву и с тобой! Немедленно иди к врачу или вон из моего дома! Вон, вон! Убирайся к чертовой матери!

Ты злобно шагала по комнате, по этому своему «кабинету» с рядами нечитаных книг от пола до потолка и твоим роскошным безобразным портретом, этой рыночной мазней: розовые губы, розовое тело, познавшее объятия двух мужей и оставшееся целомудренным, как у античной богини. Ты шагала из угла в угол, злобно вдавливая в ворс ковра босые пятки.

— Мать с сестрой желают тебе добра, но ты нас не слушаешь, ты никого не слушаешь. Посмотри, на кого ты стала похожа: вся в морщинах, как старуха, а волосы, волосы… — Миранда выкрасила их в угольно-черный цвет, как у индианки, чтобы не быть похожей на меня. — Но я не уступлю, не надейся, ты меня знаешь — Мадлен Ранделл не испугается сплетен и пересудов, Мадлен Ранделл не испугается сопливой девчонки!

И ты от злости заплакала. Да, мама, ты не остановишься ни перед чем, не пожалеешь никого, мы всегда это чувствовали, а сегодня воочию убедились. Я смотрела на тебя, на прозрачные, как вода, слезы, льющиеся по твоему лицу, смотрела на Миранду — ее лицо было безобразно, слезы точно протравливали в ее коже канавки — и снова на тебя, на мою сестру, опять на тебя, слушала вашу брань, и у меня было ощущение, что все мы, сами того не подозревая, играем сцену из какой-то пьесы, которую кто-то выбрал за нас, и отказаться от наших ролей нам нельзя. И я неожиданно сказала:

— Не решайте ничего сейчас. Подождите до утра.

Вы обе повернулись ко мне.

— Большая у нее задержка? Сколько дней? Месяц?! — кричала ты. — Но ведь риск с каждой неделей растет! Ты совершенно не знаешь жизни, витаешь в облаках!

— Почему ты решила, что я буду делать аборт? — спросила Миранда.

— Вы послушайте ее! Вы поглядите на нее, на эту уродину, на эти ее идиотские патлы — индианка, настоящая индианка, тебе место в вигваме, а не в моей квартире!

Если бы не Мирандины поднятые колени — она откинулась на кушетке, словно желая защитить себя, — ты бы, наверное, бросилась на нее, вцепилась в эти ненавистные длинные волосы и стала их выдирать.

— Я не уродина. Я была уродина, но сейчас я больше не уродина. Я не похожа на тебя и всех прочих в этой семье. Нет, я не уродина, — спокойно сказала Миранда.

Миранда, моя сестра, родившаяся со мной в один день, подруга, с которой я играла все мое детство, — такая же, как я, хрупкая девочка с нежным, прозрачным личиком, но мало тогда похожая на меня, — сейчас с ненавистью меня отталкивала, потому что мне, как и ей, жизнь дала ты. Впрочем, ко мне она не чувствовала ненависти, зла или гнева. Ты отняла у нас весь наш гнев. Отняла силу жизни, оставив лишь худое, как у школьниц, тело, тонкие голенастые ноги, плоскую грудь. Да, мы хорошенькие, но наша миловидность так заурядна. Мы на сцене, но где-то на заднем плане, а в центре ее — ты, все прожекторы направлены на тебя, на твои рассекающие воздух руки, на твою ослепительную улыбку, на твои изумительные голубые глаза, которые, кажется, вот-вот начнут косить…

Однажды, когда ты в окружении своих экстравагантных друзей входила днем в какой-то ресторан в центре, только что вышедший оттуда мужчина сказал своему спутнику, я ясно слышала: «О господи, ты погляди на нее! Неужто это все настоящее?» Ты в это время весила на десять фунтов больше положенного и вся вываливалась из узкого красного платья, волосы были уложены в высочайшую пирамиду по тогдашней моде, колени чуть не прорывали обтягивающую юбку, ноги были втиснуты в крошечные остроносые туфельки на тонюсеньких шпильках.

— О-ой, — простонал другой, но это был не стон отвращения, а просто естественный вырвавшийся звук.

— О-ой, так ведь это Мадлен Ранделл… Мадлен Ранделл, ты знаешь.

Мадлен Ранделл. Мы знаем.

Ты метнула в сторону этих мужчин взгляд, исполненный торжествующей гордости и омерзения, — лицо у тебя было таким белым от грима, что напоминало дорожный знак-отражатель на шоссе, обведенные фиолетовым контуром губы покрыты красной, как кровь, помадой, — мгновенно оценила их и отшвырнула прочь, царственная, недосягаемая для обыкновенных мужчин, удостаивающая их лишь своим презрением да своим примитивным, смехотворным кокетством. Ты так примитивна и смехотворна, мама, по-моему, люди должны смеяться при виде тебя. Почему они не смеются? Вот и эти мужчины испуганно глядели на тебя, а ты и твои весело смеющиеся друзья впорхнули в ресторан. Я тогда подумала, что ты, наверное, сошла с ума: появляться на улице в таком платье, смотреть на людей таким взглядом, кривить губы в такой оскорбительной усмешке, дразнить их своим телом!

Ты всегда дразнила нас, мама.

Ты листаешь сценарий, роняя на страницы пепел от сигареты… кто-то поправляет на тебе платье… По полу тянутся толстые резиновые кабели. Вокруг тебя камеры, которые ты никогда не снисходишь заметить. Твоя грудь делается влажной от пота. Тебя охватывает необычайное волнение. Сейчас ты перевоплотишься.

Здесь, в Нью-Йорке, я по-прежнему Мэрион Ранделл, одна из твоих дочерей-близнецов, — ты, там, в Голливуде, уже не моя мать, ты совсем другая женщина, врач — так тебе, кажется, положено по сценарию? Боже мой, до чего это смешно! Ты — врач! Ты одна спасешь целый мексиканский город от чумы! Итак, ты не Мадлен. Мадлен больше не существует, существует кто-то другой, и стать этим другим существом, этой нелепой врачихой помогают тебе те, кто на тебя смотрит, кто тобой восхищается, обожает тебя и завидует тебе: твои зрители дают тебе силу самоуничтожиться, перестать быть собой. Ты возрождаешься в новом обличье. Тебя наполняет волнение, радость, обо всем прочем ты забыла, в твоих жилах течет кровь другого человека! Критики и не знают, какая ты великолепная актриса.

— Ваша мать пародия. Как такая пародия может существовать? — сказала однажды нам с Мирандой наша школьная подруга.

— У вашей матери нет таланта. Ваша мать — преступница, — сказал нам кто-то из твоих бывших любовников на шумном сборище в нашей квартире — кажется, это был швед, с которым ты сошлась после пластического хирурга Нильса и перед Питером.

— У вашей матери редкостный комический дар, только он заметен, когда она играет серьезные роли, — сказала нам твоя приятельница-актриса, разоткровенничавшись под действием наркотиков или вина, а может быть, и того и другого вместе.

— Ваша мать не женщина, — сказал отец.

Но все они не понимали, как не понимают и, вероятно, никогда не поймут театральные критики, что ты обладаешь поразительным талантом выворачивать себя наизнанку, неважно, кто ты — женщина или не женщина. А я это всегда понимала. И Миранда тоже. Этот талант и есть разгадка твоего профессионального успеха: сейчас, когда в твоей жизни, может быть, уже разразилась катастрофа, ты спряталась от нее в другого человека.

Я, запыхавшись, вбегаю к Питеру в кабинет. Питер сегодня почти в форме; загар его словно бы вылинял и похож на неровно положенный грим, улыбка вымученная, по он ничего, нет, нет, он вполне ничего.

— Миранда? Нет, я ее не видел. Я ее уже две недели не видел, — говорит он. — Что-нибудь случилось?

— Она сегодня ночью ушла из дому. Мамы тоже нет, она в Голливуде… у них произошла ужасная ссора, такой еще никогда не было… я подумала, может быть, она у тебя.

Питер молчит. Он сильно взволнован. За его спиной тревожно гудит кондиционер, точно волнение Питера передалось и ему.

— Но ведь мы с твоей сестрой… ты же знаешь, мы расстались…

— Она тебе не звонила?

— Нет.

— Что же делать? Где ее искать?

— Из-за чего они поссорились? Из-за меня?

— Да, из-за тебя тоже, но была еще причина… еще одна причина… ты, наверное, знаешь.

Мы снова молчим. Питер медленно идет по кабинету. Натыкается на угол письменного стола.

— Нет, я ничего не знаю… О чем ты говоришь? — спрашивает он.

— Она не хочет идти к врачу. Не хочет делать анализы.

— Какие анализы?

— Ты знаешь какие.

Я дрожу от волнения и стыда. В этой сцене признания я сейчас дублерша Миранды.

— Она… беременна? — шепотом спрашивает Питер.

— Она не хочет пойти к врачу провериться.

Он ошеломленно смотрит на меня. Что ему делать? Но думает он, наверное, о тебе, мама, не о Миранде, а о тебе: Мадлен будет мстить, — он боится твоего гнева! Из всех любовников, какие у тебя были, Питер был самый умный, и никто никогда не узнает, почему ты прогнала его, мама. Ты сделала это в Аспене утром, за завтраком. Безо всякой причины, просто так. И он, как Нильс и Тони Хант, потеряв, но продолжая любить тебя, кинулся к нам с Мирандой. Твои отвергнутые любовники всегда цепляются за нас, ухаживают сначала за Мирандой, потом за мной или наоборот, как получится.

— Она уверена, что беременна? — спрашивает Питер.

— Она не хочет об этом говорить. Мне кажется, ей все равно. А вот маме не все равно.

— С ума сойти…

Обоим нам ужасно неловко. Сколько-то времени назад Питер пришел ко мне, взял за руки и сказал, что любит меня и хочет на мне жениться. Мне тогда было шестнадцать лет, я еще училась в школе. Через неделю он уже звонил Миранде. Полгода они всюду бывали вместе, скрывая от тебя свою циничную тайну, тайну то ли в шутку, то ли всерьез, хотя ты, конечно, знала, что он и она… Неужели ты в самом деле не знала? Не может быть, кто-нибудь рассказал тебе о них! Но в один прекрасный день ты узнала или сделала вид, что узнала, и удивилась или сделала вид, что удивилась: как, двое близких тебе людей, живущих в твоей тени, вдруг бросили тебе вызов, — в какую ярость это тебя привело!

— Значит, ты не знаешь, где она?

— Боюсь, что нет. Она очень расстроилась?

— Очень. Наверное, надо сообщить в полицию.

— А Мадлен в Голливуде?

— Она в понедельник вернется.

— Может быть, Миранда просто хочет нас испугать, ты не думаешь?

— Испугать? Чем испугать?

Питера охватывает сильное волнение. Загар его темнеет.

— Я… я понял, что она… угрожала самоубийством…

— Да…

Мы в растерянности смотрим друг на друга. Гудит кондиционер. Голова кружится, меня захлестывает дурнота. И вдруг мелькает мысль: «Какие мужчины слабые, ничтожные».

— Она тебе это тоже говорила? Что убьет себя? — спрашиваю его я.

— Да, говорила раза два, но не серьезно, она была просто возбуждена тогда…

— Что именно она говорила?

— Я не помню.

— Неужели… неужели она действительно об этом говорила? Что именно она сказала?

— Мэрион, я не помню. Когда вернется Мадлен?

— В понедельник.

— Она тебе уже звонила?

— Нет.

— Когда она улетела? Сегодня утром?

— Да.

— Как ты думаешь, может быть… ты мне дашь ее телефон?

Он все еще любит тебя, мама! Боже мой! Ты выгнала его, забыла, что он существует на свете, а он, этот умный сорокадвухлетний мужчина, этот мягкий, порядочный и серьезный человек, который проводит половину своей жизни в Коннектикуте, где у него жена и трое детей, который сделал ребенка твоей дочери, он любит тебя, он все еще любит тебя! Мужчины и в самом деле ничтожные, теперь я это знаю, их можно только презирать и жалеть, эту толпу, способную лишь пресмыкаться перед такой женщиной, как ты…

— Я не могу дать тебе ее телефон. Ты же знаешь.

Мы смотрим друг на друга. Нам мучительно стыдно.

— Прости, — говорит он, — по что я могу сделать? Я люблю Миранду, ты знаешь, я готов сделать все для нее, для твоей мамы и для тебя, поверь мне, но что я могу? Друзей ее я не знаю. Люди, с которыми она сейчас проводит время, все эти извращенцы и наркоманы, смеялись надо мной, я не мог с ними сблизиться. Они не приняли меня, а она предпочла их.

Я оглядываю комнату… где моя сумочка? Мне пора идти. Нет, я без сумочки, наверное, она дома, я выбежала без нее. И все-таки я продолжаю оглядывать пол, светлый песочный ковер, смотрю под стульями… что я потеряла, что мне нужно найти?

— Куда ты сейчас?

— У меня в два урок музыки…

— Но что ты все-таки думаешь делать? Относительно Миранды…

— Не знаю.

— Будешь звонить в полицию?

— Не знаю.

— Может быть, подождать? До завтра?

— Хорошо, Питер. Я подожду.

Он идет со мной к двери. По ту сторону этой двери сидит его секретарша, когда мы выйдем в ее комнату, все между нами должно быть по-другому. Он это понимает, и сейчас, перед дверью, в последнюю минуту, берет меня за руки — отец, возлюбленный, бывший любовник?

— Мэрион, прошу тебя, будь осторожна. У тебя такой потерянный вид. Все будет хорошо, я уверен.

— Твоя жена ничего не узнает, Питер, — говорю я.

Мои слова не оскорбляют его. Я думала, он оскорбится, но он не оскорбился. Он медленно, важно наклоняет голову. Слегка пристыженно. Что ж, ему ведь сорок два года, а Миранде семнадцать.

— Как только что-нибудь узнаешь, звони мне, — говорит он.

Казалось бы, все, на этом Питер кончился, но ничего подобного, он появится опять. Я-то знаю. Люди входят друг к другу в жизнь и мучают друг друга, расходятся и снова возвращаются; люди, родившиеся в одной семье, никуда не могут от нее уйти. Они впиваются друг в друга мертвой хваткой, терзают и когтят. Семья. Отец. Мать. Сестры-близнецы. Семья — это самая большая тайна, большая, чем любовь и смерть. Я не видела своего отца шесть лет, но я каждый день о нем думаю, и он думает о нас с Мирандой каждый день. Он живет в Миннеаполисе, а мы в Нью-Йорке. Мы никогда не жили с ним под одной крышей. Но все равно мы чувствуем, что он рядом, даже когда не думаем о нем, и никуда нам друг от друга не скрыться. Дочери, отцы. Отец значил для тебя не больше всех остальных, мама, — случайный знакомый, вдруг почему-то ставший мужем и через четыре месяца брошенный. Ты восхищалась его воспитанием и выдержкой, — потом ты со своими друзьями смеялась над его воспитанием и выдержкой. Он стал для вас посмешищем. Над всеми, кого ты любила, ты потом во всеуслышание глумилась, мама, и обращала их в посмешище. Ты обладаешь удивительной способностью обращать в посмешище все и вся.

Но ведь больше всех осмеяния заслуживаешь ты, мама. Мы пытались не принимать тебя всерьез. Мечтали во сне и наяву убежать от тебя, хлопнуть дверью и навсегда порвать с тобой… Нет, мы не уйдем от тебя, и ты не уйдешь от нас, все останется как было. Мы с Мирандой, ненавидя друг друга, чувствуем, что связаны такой нерасторжимой связью, будто нас все еще омывает один и тот же теплый ток крови в твоей утробе и наши сердца, наши члены едва начинают медленно, нехотя отделиться друг от друга… крошечная искра жизни, зародыш, два зародыша, два головастика, две рыбы, два млекопитающих, две дочери — дочери Мадлен Ранделл…

Начинается съемка. Никогда еще ты не испытывала такого подъема, это твой звездный час. Каким прекрасным кажется тебе мир! А я бреду по Плазе мимо фонтана — одна из двух сестер-близнецов, девушка, выбежавшая из дому без сумочки. У меня еще целый час. Фонтан привлекает мое внимание, я начинаю его рассматривать. Вот маленькие отверстия, из которых бьет вода. Влезть бы в воду и смыть с себя эти мысли, весь этот ужас. Если бы я могла перевоплотиться в кого-то, как это делаешь ты, мама, или одурманиться наркотиками, как Миранда, мне не пришлось бы держать столько всего в памяти. Вода серебрится на солнце — странный у него сегодня свет, словно бы маслянистый, это оттого, что воздух так грязен. Кажется, в небе вот-вот встанет радуга… Я гляжу на воду, и мне приходит в голову мысль, в которой нельзя никому признаться. Но я признаюсь, потому что хочу, чтобы ты знала все:

Если Миранда убьет себя, у тебя останется только одна дочь — я.

Ты говоришь, говоришь, говоришь. Люди в изумлении смотрят на тебя. Их изумляют твоя энергия, твое гладкое лицо, твой не знающий усталости голос. Тебя снимут в телевизионном фильме, который ты даже не станешь смотреть. Мы с Мирандой раньше смотрели все твои выступления, смотрели, леденея от ужаса, что вот сейчас ты опозоришься. Но ты так по-настоящему и не опозорилась. Ни разу. Мы ходили в театр на один из самых твоих нашумевших спектаклей — двенадцатилетние сестры-двойняшки в шубках и шапочках из леопардового меха, ты в середине, мы по бокам, так нас и сфотографировали для «Харперс базар». Да, ты имела в этой пьесе огромный успех: «Трое за чашкой чаю», там действовали экспансивная любовница шпиона-миллионера, араб-авантюрист, русский дипломат и так далее. Нам запомнилось только, как ты расхаживала вдоль рампы, демонстрируя всем зрителям от первого ряда до последнего свое тело, при виде которого все обыкновенные люди начинают стыдиться себя. Нас с Мирандой было в ту пору трудно отличить друг от друга: у обоих одинаковое тело, одинаковый вес…

Идет урок музыки, я сижу, болезненно сжавшись, за роялем, а у тебя в телестудии продолжается съемка. Как профессионально ты ведешь свою роль! Все в тебе профессионально, все на продажу. Ты почти не ошибаешься. Я, спотыкаясь на каждой ноте, играю Моцарта. Я столько времени разучивала эту фантазию, она так свободно и легко получается у меня дома, но здесь, под взглядом моего старого учителя-венгра, эмигранта с ярким прошлым, я без конца мажу, пальцы у меня холодные, чужие, вещь погибла. Глубоко же во мне сидит ненависть к успеху! Я вечная дочь. Миранда тоже неудачница. Сколько лет она занималась живописью, и все напрасно. Я училась играть на скрипке, и тоже все напрасно. Обе мы занимались в балетной студии. Обе мы брали уроки актерского мастерства. Сейчас я снова вернулась к фортепьяно, а Миранда, до того как с ней случилось это несчастье, баловалась в Гринвич-Виллидж обжигом керамики и ювелирным ремеслом — все-таки занятие. Нам нужно поступать в университет, но ведь это отсрочит приход нашей «славы» на четыре года. Я все еще мечтаю увидеть когда-нибудь афиши, возвещающие о моем первом сольном концерте, о моем скромном, но блистательном дебюте… но сейчас, в этой душной, затхлой квартире без кондиционеров, я сажаю одну ошибку за другой, я забываю пятьсот раз игранную вещь. Ноты не слова, которые ты с такой легкостью запоминаешь, мама. Я ничего не могу запомнить. Ноты не подчиняются мне, как тебе подчиняются слова, по которым ты скользишь, точно богиня по волнам.

— Стоп. Начните еще раз отсюда.

Я останавливаюсь. Начинаю еще раз.

— Это очень… как это… суетливо — у вас есть такое слово «суетливо», да? Будто мышка бегает… это неправильно, это очень нервно слушать.

— Урок кончается. Я свободна, а времени всего три часа дня. Джонни еще не ушла, убирает квартиру. Я оставила ей твой бархатный костюм отнести в чистку, ты о нем забыла. Я бреду домой. Вот ресторан, в который ты тогда входила… стройка… удары пневматического молота отдаются у меня в мозгу… какое мучение весь этот шум, эти люди… В витрине антикварного магазина я вижу свое отражение: бледное, нежное лицо, нежное, как тело живущего в раковине моллюска. Бр-р, какие омерзительные существа живут иногда в раковинах! Я должна позвонить тебе, мама, вызвать тебя домой. Должна позвонить в полицию. Разыскать людей, с которыми в последнее время бывала Миранда… но даже если я и слышала их имена когда-то, сейчас мне их не вспомнить, и, значит, сделать я ничего не могу. Я беспомощна.

Из дорогого ресторана несутся запахи — чеснок, бараний жир. Я сегодня забыла поесть, после китайского рагу, которым мы вчера ужинали (его принесли в прорвавшемся пакете), у меня не было во рту ни крошки. Матери наших подруг всегда старались накормить нас, их пугала наша плоская грудь и худые ноги. Матери наших подруг всегда-всегда старались накормить и их, своих дочерей. Наверное, это естественно, чтобы матери хотелось накормить своих дочерей. Но в нашем доме почти никогда ничего не готовят. Тебе некогда. В нашей огромной безобразной кухне, по которой беспрепятственно гуляют сквозняки, можно найти лишь вчерашнюю кашу из концентратов, прокисшее молоко, подгоревшие гренки, — мы соскребаем с них черноту прямо в раковину. При всех твоих миллионах мы никогда не могли купить приличного тостера. Тебе некогда подумать о новом холодильнике, о новой плите, мы живем в нашем продуваемом ветрами аристократическом жилище среди старого, безобразного хлама, и это дает нам право обмениваться горестно-сочувственными репликам с женами миллионеров, с которыми мы встречаемся в судорожно дергающемся лифте, жаловаться на владельца дома, качать головой. Бедные жители Нью-Йорка, жертвы вечных домовладельцев, мы так беспомощны в наших норковых и леопардовых манто, мы придавлены прокопченным небом, оглушены воем сирен… «Больше я нигде не могу жить», — всегда говорила ты о нашей квартире своим звучным, властным голосом. Никто тебе не возражал.

Я бреду домой. До дому пятнадцать кварталов. День очень жаркий, душный. Меня подташнивает от плывущих по улице запахов еды, бензина. Возле входа в парк продают с лотка бутерброды с горячими сосисками. Жареные кукурузные зерна. Мороженое в шоколаде. При виде орехов, которыми мороженое посыпано сверху, меня охватывает острый приступ голода и тошноты, и я с гневом думаю: «Почему ты меня не кормишь? Почему ты уехала, не покормив меня?» И вдруг вспоминаю то утро в Аспене, завтрак в просторном, полном воздуха и солнечного света ресторане высоко в горах. С нами Питер, мы прилетели сюда вчетвером на субботу и воскресенье покататься на лыжах. В то утро я узнала, что ты представляешь собой как женщина, мама. Перед тобой стояло яйцо всмятку, ты доставала желток кусочком поджаренного хлеба и одновременно разделывалась с Питером. Заранее ты решила расстаться с ним или тебя осенило только сейчас? Не знаю, ты вышвырнула его вон, и все. А мы-то с Мирандой надеялись, что Питер станет твоим следующим мужем, твоим последним мужем, мужем навсегда. Мы его обожали. И вдруг:

— Я, пожалуй, не буду кататься на лыжах. Я займусь кроссвордами. Мне сегодня не хочется выходить. Возьми с собой девочек, Питер, и ради бога не висни на мне… не выношу, когда ко мне прикасаются. — В твоих глазах сверкнуло так поразившее нас бешенство, и ты начала шептать Питеру, не обращая на нас внимания: — Я не выношу тебя! Все, конец, уходи! Не прерывай меня, возвращайся домой! Возвращайся к жене. Я сегодня буду решать кроссворды. Мне нужно привести свои мысли в порядок. Я не могу сейчас с тобой разговаривать, мне некогда, через десять минут я должна звонить… Ладно, я скажу тебе все! Я с тобой ничего не чувствую. Ты знаешь, о чем я говорю. Ты меня не удовлетворяешь. Я старалась, но ничего не вышло, полное фиаско, давай все это забудем… и вообще, если хочешь знать правду, мужчины меня мало интересуют, это моя тайна, мое фиаско, о котором никто не знает… Почему женщины влюбляются в мужчин, не понимаю. Наверное, это прививается культурой. Детерминизм культуры. Я читала, что культура и наследственность — основные детерминанты женщин. Но я ничего не могу поделать — я с мужчинами почти ничего не чувствую. И никогда не чувствовала. Может быть, я прилагаю недостаточно усилий, может быть, женщина должна вся на этом сосредоточиться — не знаю, лично мне некогда. У меня слишком много других забот. Может быть, женщины, которым больше нечего делать, и способны лежать в объятиях мужчин часами и забывать обо всем на свете, а я актриса, я посвятила себя сцене, мое время расписано по минутам, у меня другие заботы, и я не собираюсь ни у кого просить прощения, что я такая, а не иная…

Ты сказала все это однажды утром, за завтраком.

Твой трудовой день кончился. Он был нелегкий, этот день. Тебя ждет ванна, потом коктейли, потом обед. Декорации меняются, меняется музыкальное сопровождение. Ты стоишь босиком в своем номере. На тебе плотно обтягивающее желтое шелковое платье. Ты на несколько минут осталась одна. Ты включаешь телевизор — здесь, в нашей квартире, я тоже включаю телевизор, и обе мы, слегка волнуясь, ждем передачи новостей. Реклама, которую смотришь ты, демонстрирует автомобиль новой марки — «скорпион», он мчится, бешено кренясь, по песчаным дюнам, за рулем сидит очаровательная блондинка с длинными развевающимися волосами; реклама, которую смотрю я, демонстрирует шампунь, девушка моет им волосы, и ее покрытая сверкающей мыльной пеной голова делается похожей на зловещую голову Медузы. Мы ждем, когда начнется передача новостей. В Южной Калифорнии небольшое землетрясение. У нас, в Нью-Йорке, беспорядки на улицах Гарлема. Начало работу внеочередное заседание сессии ООН. У губернатора одного из штатов на Среднем Западе похитили трехлетнюю дочь. И вдруг ты в испуге выключаешь телевизор. Чего ты испугалась?.. Я, точно загипнотизированная, смотрю снятую сегодня хронику: после аварии в энергосети из метро выводят оцепеневших от пережитого ужаса людей. На их лицах печать мудрости: они постигли страх, им приоткрылась тайна города, в котором они живут.

В этом городе смерть Миранды будет не так трудно пережить.

Ты, как Медуза, гипнотизировала нас. Ты ходила по комнатам этой квартиры обнаженная, обнаженная учила роль, мыла свои неправдоподобные, обесцвеченные перекисью волосы, звонила по телефону. Разве дочерям положено видеть свою мать обнаженной? Мы с Мирандой, пугаясь и стыдясь, всегда от тебя отворачивались. Нет, мы не хотели стать такими, как ты. Зачем нам было смотреть на тебя? Ты ничего не могла рассказать нам о нас самих. Когда ты вышла к нам однажды с замотанным вокруг головы полотенцем, в мокрой грязной рубашке и со сбритыми бровями и Миранда при виде тебя заплакала, я поняла, что мы ничему не сможем у тебя научиться… «Она извращенка! Извращенка!» — закричала Миранда.

В твоем номере звонит телефон — нужные тебе люди. Здесь тоже звонит телефон — спрашивают тебя, допытываются, где ты, сожалеют. «Она будет в понедельник», — говорю я. Ты готова к выходу — бюст втиснут туда, где ему положено быть, в ушах тяжелые хрустальные подвески, на веки положены бирюзовые тени, два ряда искусственных золотых ресниц на верхних веках, один на нижних — словно лучи звезд, такие металлические на вид, божественно ненастоящие. Губы обведены алым контуром, но покрыты слоем бледно-персиковой, почти бронзовой помады, блестящей и бархатистой. Изумительно. Твое лицо кажется лицом мертвой, но смерть тебе идет. Ты стоишь у двери, и в эту минуту звонит телефон, но ты выходишь из комнаты, болтая о чем-то с людьми, которые пришли за тобой, тебе не хочется возвращаться и брать трубку. Здесь тоже звонит телефон — я снимаю трубку и сразу догадываюсь, что это о Миранде — почтительное молчание, заминка, по-профессиональному осторожный вопрос: «Это квартира Мадлен Ранделл?»

Тебе никак не удается пристегнуть ремни. Ты выпила слишком много джина. Самолет кренится в развороте, и ты с надеждой думаешь о смерти — рев падения, удар, фотографии в газетах… напрасные мечты, полет проходит идеально, пассажирам ничего не грозит. Самолет благополучно приземляется. Ты с трудом поднимаешься, точно огромный обвисший шар, из которого выпустили почти весь воздух. Ты плакала? На твоем залитом слезами лице не видно следов горя, но ведь ты сейчас не в роли скорбящей матери, ты — скорбящая мать, и лицедействовать нет нужды.

Я встречаю тебя. Одна. Мэрион, девочка со страдальчески нахмуренным лбом, странно бесплотная, словно отражение в зеркале, сестра без своей единственной сестры. Меня со всех сторон толкают. В аэропорту царит нервозность. Неужели людям кажется, что на них упадет самолет? Газетные заголовки сообщают сенсационные новости: на жизнь президента совершено покушение, в Тихом океане произошла серия загадочных ядерных взрывов… Заголовки, заголовки, заголовки во всех киосках, они сбивают нас с толку, вселяют тревогу; мы кружим толпой по огромному, как город, аэровокзалу, ожидая, когда нас отправят куда-то или когда прибудут те, кого мы встречаем, мы сами не знаем, чего мы хотим, и всех нас гложет тревога. Но твой самолет благополучно приземляется. Люди с облегчением вздыхают. Что, неужели была опасность? Неужели она есть всегда? Самолет подруливает к площадке и останавливается… подводят трап… Я еще оглушена вчерашним визитом в больницу к Миранде, но где-то в глубине шевелится прежнее волнение, я с замиранием думаю: «Узнают ли ее? Поцелует она меня или нет? Поймут ли, что я ее дочь?»

Дверь открывается, выходят первые пассажиры. Я устремляюсь вперед, напряженно всматриваясь. Я должна видеть все. Где же ты? Первые трое пассажиров мужчины, за ними маленькая девочка с матерью. Еще одна женщина, не ты. За ней… за ней появляешься ты. Да, это ты, Мадлен Ранделл. Но тебя трудно узнать, ты совсем не похожа… ты стоишь у двери, точно боясь ступить за нее…

Твои плечи согнуты. Ты глядишь на нас, на толпу тех, кто встречает. Я машу тебе, но ты меня не замечаешь. Наверное, солнечный свет ослепил тебя, ты щуришься без темных очков… Я издали вижу боль на твоем лице. Оно слишком бледно, это лицо. Слишком много на нем косметики. Твои белокурые волосы в беспорядке, прическа смята. Твое тело — это тело пожилой женщины, сейчас я это вижу. Все в толпе это видят. Ты медлишь еще минуту и наконец ступаешь на трап… ты спускаешься по ступенькам, держась за перила, точно боишься упасть. Если ты упадешь, тебя поймают равнодушные руки стоящего внизу человека в форме, который не узнаёт тебя. Никто не узнаёт тебя.

Я бегу к тебе сквозь толпу. Сейчас я возьму тебя за руку. Вдруг чья-то спина заслоняет тебя, я бросаюсь в сторону, но тебя уже не видно… где же ты? Тебя нигде нет! Какая-то блондинка торопливо идет к воротам, но эта блондинка не ты. Это какая-то незнакомая женщина со светлыми волосами и бледным приятным лицом — это не твое лицо! Это не ты, не ты! Я жадно смотрю на нее, мне трудно расстаться с ней. И все-таки это не ты, кто-то другой встречает ее, целует в напудренную щеку, берет под руку…

Вот теперь у выхода показалась ты. Сомнения нет, это ты. Ты стоишь в дверях самолета, будто в рамке кадра, на тебе серый костюм, приличествующий встревоженной, но не убитой горем матери, очень короткая юбка, огромные солнечные очки. На голове у тебя что-то серебристо-серое, похожее на тюрбан. Да, это действительно Мадлен Ранделл. Не такой я ожидала тебя увидеть… Не знаю, смотришь ты на меня или нет, но направляешься ты прямо ко мне, ты идешь очень быстро, в руках у тебя белый чемоданчик, и люди при виде тебя расступаются, смутно узнавая, восхищаясь, досадуя на твое выражение взволнованной, трагически-значительной скорби. Скорбь на твоем лице — будто огонь маяка, будто свет рекламы, она слишком ярка для наших глаз. Она покажется слишком яркой и в больничной палате, где лежит бессловесная, одурманенная огромным количеством таблеток Миранда… Сейчас ты подойдешь ко мне, осталось несколько шагов, и в эту последнюю минуту я закрываю лицо руками и плачу. Нет, ты слишком сильна для меня, твое лицо слишком ярко!

Ты отводишь мою руку своей сильной рукой без перчатки. «Мэрион!» — говоришь ты. Это приказ, которого немыслимо ослушаться. Ты вернулась.

Перевод Ю. Жуковой

Джон Чивер

ЧЕТВЕРТАЯ ТРЕВОГА

Я сижу на солнце и потягиваю джин. Десять часов утра. Воскресенье. Дети гуляют с миссис Аксбридж. Миссис Аксбридж — наша домоправительница. Она стряпает и смотрит за детьми, Луизой и Питером.

Осень. Листья уже пожелтели. Ветра нет, по они все равно падают, падают без конца. Впрочем, для того чтобы видеть мир — будь то трава или листок, оторвавшийся от дерева, — необходимо, мне кажется, состояние острого любовного напряжения. Но миссис Аксбридж шестьдесят три, жены нет дома, а миссис Смитсониен (она живет на другом краю поселка) последнее время все реже бывает в настроении, так что эта часть дня для меня как бы выпадает: словно между мною и этим утром возник некий порог, даже ряд порогов, через который мне не переступить. Погонять бы мяч, что ли… Но Питер еще мал, а единственный сосед, играющий в футбол, ходит на воскресную службу.

Жена моя Берта будет завтра. Она приезжает в понедельник, а по вторникам возвращается в город. Берта — красивая молодая женщина с великолепной фигурой. Правда, глаза у нее на мой вкус, немного слишком близко посажены к переносице, и, кроме того, у нее сварливый нрав. Она и детей-то воспитывает как-то сварливо. «Если вы не съедите вкусный завтрак, который вам приготовила мамочка, я вас отправлю назад в постель, — грозилась она. — Считаю до трех; раз… два… три!» Та же песенка за обедом: «Если вы не скушаете вкусный обед, который мамочка вам приготовила, ляжете спать без ужина. Раз… два… три!» И снова и снова. «Если вы сейчас же не соберете игрушки, мамочка их все выбросит. Считаю до трех…» И так весь день, и за ужином, и после, когда купает детей. Те же «раз, два, три» служат колыбельной. Мне иной раз приходит в голову: считать она выучилась еще в грудном возрасте; и еще я думаю, что в свое время, к концу, она и ангела смерти встретит обратным отсчетом: три… два… и так далее. Прошу прощения, пойду налью себе еще стаканчик джина.

Ну так вот. Когда дети выросли и пошли в школу, Берта устроилась преподавать общественные науки в шестом классе. Таким образом она нашла себе занятие по душе. Оказывается, она всю жизнь мечтала быть педагогом. За ней утвердилась репутация строгой учительницы. Она ходила в темном платье, гладко зачесывала волосы и требовала от учеников послушания и чистосердечного раскаяния. Чтобы внести некоторое разнообразие в жизнь, Берта вступила в театральный кружок. Она играла служанку в «Улице ангелов» и старую кумушку в «Дэзмонд Эйкрс». Новые ее знакомые по театральному кружку были люди приятные, и я с удовольствием сопровождал ее в гости к ним. Должен оговориться: Берта у меня непьющая. Положим, она не откажется от бокала дюбоннэ, но больше из вежливости: удовольствия вино ей не доставляет никакого.

Через этих своих знакомых она узнала, что кто-то набирает труппу для спектакля под названием «Озаманид II», в котором по режиссерскому замыслу все актеры выступают обнаженными. Все это, равно как и то, что затем последовало, она рассказала мне сама. В ее школе учителям разрешалось пропустить десять дней по болезни, и вот, сказавшись больной, Берта отправилась в Нью-Йорк. Отбор актеров производился в конторе продюсера, где-то в центре. Там она застала очередь — человек сто, если не больше, мужчин и женщин. Размахивая каким-то неоплаченным счетом, будто письмом, она продралась сквозь очередь, приговаривая: «Извините, пожалуйста, мне назначено… прошу прощения…» Никто не возражал, и она быстро очутилась в голова очереди.

Записав ее фамилию, адрес и прочее, секретарша предложила ей зайти в кабинку и раздеться. За столом в комнате, куда ее затем провели, сидело четверо мужчин. Осмотр в свете поставленной задачи был весьма тщательный. Ей объявили, что исполнители должны быть обнаженными на протяжении всего спектакля и что ей и ее партнеру предстоит дважды либо совершить половой акт, либо дать достаточно убедительную имитацию его. Апофеозом, по замыслу режиссера, будет некая эротическая куча мала, с широким привлечением аудитории.

Помню вечер, когда она мне все это рассказала. Дети спали, и мы с Бертой сидели в гостиной. О, она была счастлива! В этом не было ни малейшего сомнения. «Я стою перед ними голая, представляешь? — рассказывала она. — И ни чуточки не стесняюсь! Единственное, что меня беспокоило, это не запачкала ли я ноги, пока шла босиком по полу. Комната такая, знаешь, старомодная, на стенах афиши под стеклом и огромная фотография Этель Бэрримор[11]. Ну вот, сижу я голая перед незнакомыми мужчинами и впервые в жизни чувствую, что нашла себя! Да, я обрела себя в наготе. Я почувствовала себя обновленной, совсем-совсем другой, в тысячу раз совершеннее! Быть голой перед чужими и не испытывать стыда — да это, пожалуй, самое острое ощущение, какое когда-либо выпадало мне на долю!..»

Я не знал, что делать. Да и сейчас, в это воскресное утро, я так и не знаю, как мне следовало поступить. Наверное, надо было дать ей хорошую затрещину. Я сказал ей, что так нельзя. Она ответила, что я не вправе ей запретить. Я заикнулся о детях, но они, возразила Берта, будут только в выигрыше, поскольку, обогатившись таким опытом, она будет лучше справляться и со своими материнскими обязанностями. «Как только я разделась, — сказала она, — вместе с тряпками с меня словно спало все то низменное, мелочное, что сковывало мою душу». Тогда я сказал, что все равно ее не зачислят в труппу из-за рубца от аппендицита. Тут зазвонил телефон. Это звонил продюсер сообщить, что она принята. «Ах, я так счастлива! — щебетала она. — Как удивительна, как богата, как чудесна жизнь, стоит лишь отказаться от роли, которую тебе навязывали родители, дядюшки да тетушки! Я чувствую себя первопроходцем!»

До сих пор не уверен, правильно ли я поступил, вернее, правильно ли, что я никак не поступил. Берта уволилась из школы и вступила в профсоюз актеров. Начались репетиции. Перед премьерой «Озаманида» она наняла миссис Аксбридж и переехала в гостиницу неподалеку от театра. Я потребовал развода. Она сказала, что не видит к этому никаких оснований. И в самом деле, юридическая практика предусматривает такие деяния, как неверность или жестокое обращение с супругом, но что человеку делать, если его жене угодно появляться голой на подмостках театра? В дни моей молодости я знавал эстрадных актрис, были среди них и семейные. Но в костюме, в котором готовилась предстать перед публикой Берта, эти дивы появлялись лишь в субботних полуночных программах, да и мужья их были, помнится, третьеразрядные комедианты, а дети заморыши.

Дня через два после этого разговора я пошел к юристу. Он сказал, что единственная надежда — это развод по обоюдному согласию. Такого прецедента, как развод на основании инсценировки одной из сторон половой близости с третьим лицом, в штате Нью-Йорк еще не было, а без соответствующего прецедента, объяснил он, ни один юрист не возьмется за бракоразводное дело.

К новому поприщу Берты большая часть моих друзей отнеслась тактично. Большая часть моих друзей, надо полагать, сходила на нее взглянуть. Свой поход в театр я отложил на месяц, а может, и больше. Билеты стоили дорого, к тому же спектакль почти каждый раз проходил с аншлагом. Шел снег, когда я наконец выбрался в этот театр, вернее, в помещение, бывшее некогда театром. Занавеса не было, а всю декорацию составляли старые автомобильные шины; единственное, что здесь напоминало о театре, — это кресла и ряды между ними. Театральная публика всегда приводит меня в смущение. Быть может, из-за непостижимого разнообразия типов, втиснутых в помещение, хоть и причудливо убранное, все же по существу своему домашнее. В тот вечер типаж был и в самом деле богатый. Я вошел в зал под звуки «рока». Это был оглушительный, ставший уже старомодным вид «рока», который некогда исполнялся в таких заведениях, как «Артур»[12]. Ровно в восемь тридцать в зале пригасили огни, и через зал на сцену прошествовали актеры. Четырнадцать человек, и все четырнадцать в чем мать родила (если не считать короны на голове Озаманида).

Не берусь описать спектакль. У Озаманида было два сына, которых он то ли убил, то ли, наоборот, не убивал. Эротический диапазон был широк: мужчины обнимали женщин, женщины мужчин, Озаманид обнимался с мужчинами. В какой-то момент лицедейства мой сосед справа положил руку мне на колено. Я не хотел его обижать — ведь никто не властен над своими инстинктами, но вместе с тем я не желал также и обнадеживать его и смахнул его руку. Меня охватила глубокая ностальгия по невинному кинематографу моего детства. В провинциальном городишке, где я вырос, был один кинематограф — «Альгамбра». Мой любимый фильм назывался: «Четвертая тревога». В какой-то вторник я зашел туда после уроков, увидел эту картину и остался на следующий сеанс. К ужину я, конечно, опоздал, родители волновались, и мне был нагоняй. В среду я прогулял школу, благодаря чему мне удалось дважды посмотреть картину и поспеть к ужину. В четверг я в школу пошел, но сразу после уроков завернул в кино, откуда меня извлек посреди второго сеанса полицейский — должно быть, родители решили прибегнуть к помощи властей. В пятницу мне запретили идти в кино, зато субботу — последний день демонстрации этого фильма — я провел там с утра и до вечера. Тема картины — наступление техники в пожарном деле: в некоем городе было четыре пожарные команды. В трех ввели автомобили, а несчастных лошадок продали злым людям. Оставалась одна-единственная конная команда. Но и ее дни, по-видимому, были сочтены. И пожарные и кони бродили как в воду опущенные. Но вот случился крупный пожар. По экрану одна вслед другой мчатся три команды на автомобилях. В копной команде царит уныние. Вдруг зазвонила «четвертая тревога» — сигнал нашей команде, и все захлопотало: кони мгновенно запряжены и несутся галопом через весь город! Пожар затушен, город спасен, а лошади амнистированы мэром. Под аккомпанемент этих воспоминаний Озаманид выписывал непристойное слово на ягодицах моей жены.

Неужели волнующая власть наготы заставила ее все позабыть, сделала ее недоступной для ностальгии? Ведь именно ностальгия и составляла главную прелесть (а она была прелестна, несмотря на близко посаженные глаза) моей Берты! У нее был особый, ей одной присущий, очаровательный дар проецировать память о прошлом событии или переживании на настоящее время. Вспоминает ли она сейчас, покоясь на виду у всех в объятьях голого незнакомца, вспоминает ли, приходят ли ей на память места, где она предавалась любви со мной, — все те домики на берегу моря, где звуки дождя хранят вековечную память о любви, покое и красоте? А что, если встать и крикнуть ей: «Вернись, вернись — во имя любви, чувства юмора и душевной ясности, вернись!»

Бывало, едешь домой из гостей. Снег. Он летит прямо на фары, и кажется, что мы несемся со скоростью сто миль в час. Как славно было ехать домой из гостей! На сцене меж тем выстроились в ряд и попросили — собственно, потребовали — чтобы зрители разделись и присоединились к ним.

Мне показалось, что в этом и заключается сейчас мой долг; как иначе могу я вникнуть в душевное состояние Берты? Раздеваюсь я всегда быстро. Итак, я разделся. Но тут возникла проблема: что делать с бумажником, с часами, с ключами от машины? Не оставлять же их в кармане? Итак, раздетый догола и сжимая в кулаке мои ценности, я шел по проходу меж кресел. Я уже подходил к голой толпе, когда какой-то голый юнец остановил меня.

— Оставь чужое! Нечисто оно! — крикнул он, вернее, пропел.

— Так ведь бумажник мой, мои часы и ключи от машины, — сказал я.

— Оставь чужое, — пел юноша.

— Но мне от поезда надо ехать на машине, — сказал я, — а в бумажнике у меня шестьдесят или семьдесят долларов.

— Оставь чужое.

— Но я не могу. Право же, не могу. Мне надо и поесть, и выпить, и домой добраться.

— Оставь чужое.

И один за другим все — в том числе и Берта — подхватили это заклинание.

«Оставь чужое. Оставь чужое», — скандировала вся труппа.

Чувство собственной нежеланности всегда доставляло мне острую боль. Досужий психиатр, наверное, нашел бы этому клиническое объяснение. Чувство это подобно раскатам горного эха, оно как бы последнее звено цепи, все остальные звенья которой состоят из подобных же ощущений. Голоса актеров были исполнены грозного презрения, а я стою, голый, одинокий, никому не нужный, в каком-то непонятном доме где-то в центре Нью-Йорка и перебираю в памяти пропущенные мячи, драки, неотмщенные синяки и обидный смех, доносящийся из-за дверей. Стою, зажав в кулаке свои ценности, свои единственные опознавательные знаки. Отказавшись от них, я, разумеется, но понес бы невосполнимой утраты, но вместе с тем такой отказ угрожал, казалось, самой моей сущности, моему имени, даже тени моей, смиренно распростершейся на полу.

Я вернулся на свое место и кое-как оделся в тесноте. Труппа продолжала кричать свое. Пока я подымался по отлогому проходу оскверненного театра, память захватила меня в свои могучие тиски: такое же восхождение я проделывал и после «Короля Лира», и после «Вишневого сада». Я вышел на улицу.

Снег не перестал. Похоже, готовилась настоящая метель. Перед входом в театр стояло увязшее в снегу такси. Я вспомнил, что поставил на свою машину покрышки с шипами, и ощутил могучий прилив уверенности, уважения к себе, — воображаю негодование Озаманида и его голых царедворцев, если бы они заглянули мне в ту минуту в душу! На самом деле то, что произошло, вовсе было не проявлением неодолимости моих предрассудков, нет, я вдруг обнаружил в себе, в своей личности, некий стержень, незыблемый и на удивленно прочный. Ветер кидал мне снег прямо в лицо, а я, напевая и позвякивая ключами от машины, пошел себе на вокзал.

Перевод Т. Литвиновой

М. Коренева

Заметки об авторах

УИЛЬЯМ ФОЛКНЕР (William Faulkner), 1897–1962, — величайший американский писатель XX века. Начав творческий путь в середине двадцатых годов романами «Солдатская награда» (1926) и «Москиты» (1927), которые не принесли ему большого успеха ни у читателей, ни у критиков, уже в следующем произведении, романе «Сарторис» (1929), он обратился к теме, сыгравшей определяющую роль в его творчество. Темой этой оказалась жизнь американского Юга, с его поражением в гражданской войне и вызванной этим деградацией как материальной, так и духовной, с тяготеющим над ним по-прежнему проклятием рабства, уничтожить которое закон был не в силах, с неприятием буржуазного прогресса и дававшей себя знать на каждом шагу невозможностью его избежать, наконец, с упорным стремлением вопреки движению истории сохранить в неприкосновенности старые порядки и представления, сохранить верность кодексу рыцарственной доблести «южного джентльмена». Трагедия Юга, и в первую очередь Юга аристократического, который не желает, да и не может примириться с утратой былого величия, с торжеством торгашеских принципов, отождествляемых южанами с Севером, и для которого поэтому время остановилось, воплощена в шедевре Фолкнера «Шум и ярость» (1929). Фолкнер сознает историческую неизбежность этой трагедии, более того, в поздних произведениях он прямо скажет о том, что видит в ней справедливое возмездие, которое несет белый человек (а с ним и вся западная цивилизация) за совершенные им преступления против человечности и природы, послужившие основой его господства на новом континенте: рабство негров, изгнание и варварское уничтожение индейцев и захват земель, которые природа так же, как воздух и воду, даровала людям как их общее достояние. Но, сознавая историческую неизбежность трагедии, Фолкнер глубоко человечен. Его герои не знаки и символы борющихся общественных сил, но прежде всего живые люди со своими страстями, мечтами и желаниями, меняющиеся с течением времени и сохраняющие верность самим себе. Именно глубокое понимание человека и сострадание ему лежит в основе многих новаторских, по сути, психологических открытий Фолкнера-романиста. С жизнью Юга связаны все крупнейшие творения Фолкнера: романы «Святилище» (1931), «Свет в августе» (1932), «Авесалом, Авесалом» (1936), «Непобежденные» (1938), «Дикие пальмы» (1939), трилогия, состоящая из романов «Деревушка» (1940). «Город» (1957) и «Особняк» (1959), «Осквернитель праха» (1948), а также многие рассказы, часть которых была опубликована в сборниках «Сойди, Моисей» (1942) и «Большие леса» (1955).

Но темой Юга не исчерпывается их содержание. История для Фолкнера — и это особенно ощутимо в его последних, итоговых произведениях — процесс, бесконечно далеко уходящий не только в прошлое, но и в будущее, вбирающий в себя жизнь не просто отдельных людей, родов или поколений, но ту сопряженность судеб людей, родов, поколений, народов и рас, которая позволяет ощутить каждого частицей вселенной. Как бы тяжелы ни были испытания, человек в художественном мире Фолкнера не обречен — у него всегда есть будущее. Эта устремленность в будущее присутствует и в «Гоне спозаранку», включенном в настоящее издание.

На русском языке выходили многие произведения Фолкнера: его трилогия, «Солдатская награда» («Дон», 1966, № 4–6), «Реквием по монахине» (в переработке для сцены А. Камю — «Иностранная литература», 1970, № 9), «Похитители» («Знамя», 1972, № 5–7), «Шум и ярость» («Иностранная литература», 1973, № 1, 2). Выпущенный в 1973 году однотомник произведений Фолкнера включает романы «Сарторис» и «Осквернитель праха» и повесть «Медведь». Кроме того, вышло два сборника рассказов — «Семь рассказов» (1958) и «Поджигатель» (1959); многие рассказы Фолкнера публиковались в периодической печати.

«Гон спозаранку» («Race at Morning») был впервые напечатан в журнале «Сатердей ивнинг пост» в 1955 году, затем вошел вместе со своеобразным эпилогом «Думал старый охотник» в сборник «Большие леса» (1955). На русском языке этот перевод публиковался в альманахе «Охотничьи просторы», 1966, № 23.

ДЖОН СТЕЙНБЕК (John Steinbeck), 1902–1968, — один из крупнейших американских писателей XX века. Писать начал в конце двадцатых годов и уже в романе «Райские пастбища» (1932) обратил на себя внимание интересом к трудной жизни фермеров Калифорнии, которая ничуть не похожа на красочные рекламные проспекты. Люди труда, городская беднота, в которых писатель видит носителей подлинных человеческих ценностей, стоят в центре его повести «Квартал Тортилья-Флэт» (1935). Про несбыточные мечты о лучшей доле, о счастье, братстве и единении, которым не суждено осуществиться в обществе, где удел одних — тяжкий, изнурительный труд и нужда, а удел других — несметные богатства и вечная праздность, говорится в повести «О мышах и людях» (1937). Под влиянием массового демократического движения, всколыхнувшего Америку в тридцатые годы от одного побережья до другого, Стейнбек создает свое лучшее произведение — эпопею «Гроздья гнева» (1939). Накапливавшееся годами мастерство писателя-реалиста перешло в новое качество, позволив создать неизвестный до того литературе США образ народа-борца, который из бездны страданий поднимается на борьбу за свое счастье.

Стейнбек — писатель крайне неровный, для творчества которого характерны многократные отступления от достигнутого, возвращения назад, метания и искания, свидетельствующие о тупиках, из которых он подолгу не мог найти выхода. Наиболее затяжным из них был кризис, которым, несмотря на отдельные удачные произведения, отмечено творчество Стейнбека в сороковые-пятидесятые годы. С наметившимся в конце тридцатых годов спадом демократического движения в стране и активизацией фашизма на международной арене, ввергнувшего в 1939 году человечество в пропасть второй мировой войны, происходит перелом и в мировосприятии Стейнбека. Вера писателя в человека была поколеблена, и это отразилось и в заметном снижении общего уровня его произведений, с одной стороны, и в нарастании модернистских тенденций в его дальнейшем творчестве — с другой. Ощутимо, хотя и по-разному, сказалось это в таких книгах, как «Консервный ряд» (1945), «Заблудившийся автобус» (1947), «К востоку от рая» (1952), «Благостный четверг» (1954). Великого реалиста Стейнбека мы вновь увидели лишь в романе «Зима тревоги нашей» (1961), после которого, однако, последовал ряд новых срывов.

Уже в 1940 году вышел полный перевод «Гроздьев гнева», впоследствии многократно переиздававшийся. Отдельными изданиями на русском языке выходили: «Зима тревоги нашей», «Жемчужина», «Квартал Тортилья-Флэт», «Путешествие с Чарли в поисках Америки», «Консервный ряд». Были опубликованы также повесть «О мышах и людях» («Москва», 1963, № 8), пьеса «Луна зашла» (в альманахе «Современная драматургии», кн. 27, М., 1962), «Море Кортеса» («Звезда», 1964, № 7–8) и ряд рассказов.

Рассказ «Случай в доме № 7 по ул. М…» («The Affair, at 7, Rue de M—») был впервые опубликован в 1955 году в журнале «Харперс Базар». На русском языке печатался в журнале «Иностранная литература», 1958, № 8.

ДЖЕК КЕРУАК (Jack Kerouac), 1922–1969, — один из виднейших представителей и идеологов битничества. В произведениях Керуака, из которых наибольшую известность получила книга «На дороге» (1957), нашло выражение недовольство части американской молодежи обществом, построенным на идеалах собственничества и конформизма, искавшей выхода в полной изоляции от него, в учениях буддийской философии о духовном совершенствовании (дзен-буддизм), в высвобождении изначальных инстинктов, подавляемых цивилизацией, в котором важнейшая роль отводилась наркотикам и сексу. Свое творчество Керуак пытался строить на принципах спонтанного письма, наиболее привлекательной чертой которого является непосредственность, фиксация первичных импульсов и побуждений еще до того, как они опосредованы мыслью. Однако в ней же коренится и невозможность подлинно глубокого познания и воспроизведения действительности.

Предлагаемый в сборнике рассказ «По горам и долам вселенной» («А Billowy Trip in the World») представляет собой отрывок из 5-й главы IV части книги «На дороге» и впервые появился в выпуске «Нью дирекшнз» № 16; в переводе был опубликован в журнале «Иностранная литература», 1960, № 10. Второй фрагмент («Road to Mexico-city») появляется в переводе впервые.

ФЛАННЕРИ O'KOHHOP (Flannery O'Connor), 1925–1964, — талантливая, рано умершая американская писательница, также представительница «южной школы». Она завоевала признание первым же опубликованным в 1946 году рассказом «Герань», и с тех пор интерес читателей и критики неизменно сопутствовал О'Коннор на всем ее творческом пути. Ее перу принадлежат два романа: «Мудрая кровь» (1952) и «Яростные разрушают» (1960), и два сборника рассказов: «Хорошего человека найти нелегко» (1956) и вышедший посмертно «На вершине сходятся все тропы» (1964). В 1971 году было выпущено «Полное собрание рассказов». Действие ее произведений развертывается на Юге, давшем писательнице богатый запас жизненных впечатлений. Рисуя страдальческий путь своих героев в мире, где царит насилие, которое в ее рассказах почти неизменно выливается в конкретное жуткое насильственное действие, О'Коннор по большей части видит разрешение конфликта в морально-этической сфере. Сами же конфликты представлены в категориях вины и искупления. Религиозная окраска проблематики сочетается часто с богатой символикой, призванной внушить читателю веру в возможность человеческого спасения, которое приходит через любовь и сострадание к ближнему, смирение и самопожертвование.

На русском языке рассказы О'Коннор публиковались в периодической печати, а также выпущены в 1974 году отдельным сборником под заглавием «Хорошего человека найти нелегко».

«Праздник в Партридже» («Partridge Festival») был впервые опубликован в журнале «Критик» в марте 1961 года, затем был включен автором в сборник «На вершине сходятся все тропы». На русском языке публикуется впервые.

НОРМАН МЕЙЛЕР (Norman Mailer), p. 1923, — американский писатель и публицист, блистательно дебютировавший в 1948 году романом «Нагие и мертвые» (издан по-русски в сокращенном переводе), который а поныне считается лучшим американским романом о второй мировой войне. Однако в дальнейших книгах: «Берег варварства» (1951), «Олений парк» (1955), «Американская мечта» (1965), сборнике эссе, очерков и рассказов «Саморекламы» (1959) — Мейлер редко оправдывал возлагавшиеся на него надежды. Америка, которая предстает в его книгах, — это мир, где царит насилие и жестокость, цинизм и продажность, мир смертельно больной, утративший веру в добро и человечность. Вместе с тем чувствуется, что и сам писатель отравлен ядом неверия, оттого многим страницам присущ характер патологии, болезненного кошмара, вырваться из которого он не в состоянии, а протест против ненавистного общества зачастую носит у Мейлера, испытавшего на себе сильное влияние экзистенциализма, антисоциальный характер. Наиболее удачны были выступления Мейлера в жанре публицистики на рубеже шестидесятых-семидесятых годов, когда под влиянием движения протеста против войны во Вьетнаме, студенческого демократического движения и «негритянской революции» были созданы книги «Армии ночи» (1968) и «Майами и осада Чикаго» (1969. русский перевод — «Иностранная литература», 1971, № 1–2).

На русском языке выходили также отдельные рассказы Мейлера. «Кратчайший из романов» («The Shortest Novel of them All», 1963) взят из сборника Мейлера «Художественная проза малых форм» (1967), в переводе публикуется впервые.

ДОНАЛД БАРТЕЛМ (Donald Barthelme), p. 1931, — современный американский писатель, один из ведущих представителей так называемой школы «черного юмора», автор нескольких романов и сборников рассказов («Вернитесь, доктор Калигари», 1964, «Белоснежка», 1967, «Дурные занятия, противоестественные дела», 1968, «Городская жизнь», 1970, «Печаль», 1972), в которых заметно чувствуются модернистские тенденции. Не приемля окружающей действительности, над уродливостью которой он зло смеется, Бартелм видит источник зла в порочности человеческой природы.

Рассказ «Выше голову, Мари» («Marie, Marie, Hold On Tight»), опубликованный впервые на страницах журнала «Нью-Йоркер», а затем в сборнике «Вернитесь, доктор Калигари», относится к ранним произведениям Бартелма, когда непосредственные впечатления жизни еще не были вытеснены модернистскими схемами. В русском переводе рассказ печатается впервые. Это первое знакомство советского читателя с творчеством Бартелма.

УИЛЬЯМ МЕЛВИН КЕЛЛИ (William Melvin Kelley), p. 1937, — видный негритянский писатель, произведения которого получили высокую оценку в американской критике. Он автор нескольких романов: «Другой барабанщик» (1962), «Капля терпения» (1965), «Оне» (1967), «Данфордс путешествует повсюду» (1970) и сборника рассказов «Танцоры на берегу» (1964), из которого взят рассказ «Конни» («Connie»), впервые публикуемый на русском языке.

КАРСОН МАККАЛЛЕРС (Carson McCullers), 1917–1967, — известная американская писательница, представительница «южной школы», в произведениях которой трагедия Юга переосмысливается как фатальная обреченность человека. По-разному решенная в каждом случае, мысль эта находит воплощение и в ранних, и в поздних произведениях Маккаллерс: романах «Сердце — одинокий охотник» (1940) и «Часы без стрелок» (1961; оба выходили в русском переводе), повестях «Участница свадьбы» (1946) и «Баллада о невеселом кабачке» (1951), знакомой советскому читателю в инсценировке Э. Олби.

Письму Маккаллерс свойственна необычайная тонкость, деликатность, поэтому ей так удавались портреты детей, изображение движений детской души, зыбкой, переменчивой, жадно вбирающей в себя окружающий мир. К числу произведений подобного рода относится и проникнутый теплым чувством рассказ «Губка» («Sucker»), впервые опубликованный в «Сатердей ивнинг пост». 1963, 21 сентября. На русском языке был напечатан в журнале «Ровесник», 1966, № 6. Для нынешнего издания выполнен новый перевод.

ВИРДЖИНИЯ МОРИКОНИ (Virginia Moriconi) — американская писательница. Ее первый роман «Далекие троянцы» вышел в свет в 1948 году; в периодических изданиях публиковались ее рассказы. Рассказ «Простая арифметика» («Simple Arithmetic») появился в весеннем номере журнала «Трансатлантик ревью» за 1963 год, после чего был включен в сборник «Лучшие американские рассказы 1963 года»; на русском языке публикуется впервые.

КУРТ ВОННЕГУТ (Kurt Vonnegut), p. 1922, — один из лучших, крупнейших современных американских писателей, автор романов «Механическое пианино» (1951, в сокр. перев. издан под названием «Утопия-14»), «Сирены Титана» (1959), «Тьма ночная» (1961), «Колыбель для кошки» (1963, также есть перевод на русский), «Благослови вас господь, мистер Роузуотер» (1964), «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» (1969, «Новый мир», 1970, № 3, 4), «Завтрак для чемпионов» (1973. См.: «Иностранная литература», 1975, № 1–2), нескольких сборников рассказов, пьесы «С дном рождения, Ванда Джун» (1973), телесценария «Между временем и Тимбукту» (1972).

Американские критики обычно рассматривают Воннегута как представителя школы «черного юмора». Однако, бичуя американскую действительность, ядовитым смехом обрушиваясь на пороки общества и человека, Воннегут в отличие от таких представителей этого литературного направления, как У. Берроуз, Дж. Барт, Дж. П. Донливи или Д. Бартелм, сохраняет веру в человека, в добро, в истинные человеческие ценности, В своих книгах, которые принято именовать фантастическими, писатель развивает, по существу, традиции жгучей сатиры Дж. Свифта, в которой гротеск, сарказм, сатирическая гипербола призваны утверждать в сознании читателя не бессмысленность сопротивления злу, навечно закрепленному в мире порочностью человеческой природы, но необходимость борьбы с ним. Одним из проявлений этой борьбы и становятся собственные книги Воннегута.

Рассказы «Соблазнительница» («Miss Temptation», 1956) и «Ложь» («А Lie», 1962) были первоначально опубликованы в «Сатердей ивнинг пост», затем вошли в состав сборника «Добро пожаловать в обезьянник» (1968). Первый из них был напечатан в журнале «Простор», 1972, № 5 под заглавием «Искусительница», второй — в сборнике «Сегодня и вчера» (1973).

ДЖЕЙМС БОЛДУИН (James Baldwin), р. 1924. - один из виднейших современных негритянских писателей США, романист, драматург, публицист. Свое творчество Болдуин посвятил тому, чтобы заставить своих читателей, как черных, так и белых, понять, что жизнь в условиях расового неравенства далее невозможна, нетерпима, попытка сохранить существующее положение чревата грозными катаклизмами. Его романы «Иди и возвести с горы» (1953), «Другая страна» (1962), «Скажи, когда ушел поезд» (1968), пьесы (особенно «Блюз для мистера Чарли», 1964), киносценарий «Когда я блуждал во тьме» (1973), посвященный одному из боевых лидеров «негритянской революции», Малькольму Иксу, выражали настроения черной Америки, поднявшейся на борьбу за свои права. С особой силой прозвучали эти идеи в публицистике Болдуина, но столь же очевидно сказались в ней и идейные заблуждения писателя. Наглядное представление о его творчестве дает изданная в 1974 году в русском переводе книга «Выйди из пустыни», составленная из публицистических произведений и рассказов Болдуина. Кроме того, в переводе издавались «Блюз для мистера Чарли» («Иностранная литература», 1964, № 11), «Имени его не будет на площади» (там же, 1974, № 2–3), рассказы и многие публицистические выступления, в числе которых особо следует упомянуть выступления Болдуина в защиту Анджелы Дэвис.

Рассказ «Снова как прежде» («Previous Condition») вошел в состав сборника «Иду на белого» (1965). На русском языке печатался под названиями «В ожидании удара» («Урал», 1967, № 10), «Чужой» («Ровесник», 1967, № 4) и «Возвращение» («Литературная газета», 1970, 19 августа).

ТЕННЕССИ УИЛЬЯМС (Tennessee Williams), p. 1911, — выдающийся современный американский драматург. Начал писать еще до второй мировой войны, но подлинный успех принесла ему пьеса «Стеклянный зверинец» (1944), постановка которой открыла новый этап в развитии драматургии США, а уже следующая пьеса — «Трамвай «Желание» (1947) — утвердила за Т. Уильямсом репутацию классика современной драмы. Особенностью его дарования является сочетание сурового реализма (норой граничащего с натурализмом) с лирическим мироощущением, придающим его пьесам глубоко поэтичный характер. Именно в лирической, эмоциональной стихии драматург воплощает идеал, идеал беззащитной красоты, обреченный на гибель в современном обществе. В более поздних пьесах Т. Уильямса — «Кошка на раскаленной крыше» (1955), «Орфей спускается в ад» (1957), «Сладкая птица юности» (1958), «Молочные реки здесь пересохли» (1964), «Неожиданно прошлым летом» (1959) и др. — заметно усиление болезненных тенденций, уступки сенсационности, которые привели к известному застою в творчестве писателя. Помимо пьес, Т. Уильямсу принадлежит сборник стихов и несколько сборников рассказов.

На русском языке был издан однотомник драматургии Т. Уильямса «Стеклянный зверинец» и еще девять пьес». Отдельные его пьесы и рассказы публиковались в периодической печати.

Рассказ «Мамин дом с лепным фасадом» («Mama's Old Stucco House») из сборника «Странствия рыцаря» (1966) появился в 1964 году в журнале «Эсквайр», на русском языке печатается впервые.

ДЖЕСС СТЮАРТ (Jesse Stuart), p. 1907, — видный американский писатель — поэт, романист, новеллист, автор книг для детей. Начал писать еще в тридцатые годы и быстро завоевал известность. Многие из его книг были удостоены литературных премий. Одна из наиболее привлекательных черт его творчества — близость к природе, рожденная любовью к родному краю, штату Кентукки. Герои Стюарта — это зачастую жители захолустных, маленьких городков и ферм. Они не блещут ученостью, но в них живет простота, сметливость, достоинство и мудрость рабочего человека, создающего все своими руками.

Рассказ «Совсем не герой» в сокращенном варианте был напечатан в журнале «Искатель», 1969, № 2.

УИЛЬЯМ ИСТЛЕЙК (William Eastlake), p. 1917, — современный американский писатель. Участник второй мировой войны, позже военный корреспондент в Юго-Восточной Азии, Истлейк проявляет большой интерес к военной теме. При всей ограниченности своей социальной критики его романы «Страж замка» (1965), «Бамбуковая кровать» (1969), многие рассказы, в том числе и помещенный в настоящем сборнике рассказ «После Кастера такого не бывало» («The Biggest Thing Since Custer», «Атлантика», 1968, сентябрь), несут протест против войны, против злодеяний, совершенных американской военщиной на земле отстаивавшего свою свободу Вьетнама.

РОНАЛД Л. ФЭР (Ronald L. Fair), p. 1932, — современный негритянский писатель, автор романов («Многие тысячи ушедших», 1965), повестей («Мир ничто», 1970), рассказов, разоблачающих расовую несправедливость.

Рассказ «Я и Красный» («Life with Red Тор») взят из антологии «Черное пламя», выпущенной Лероем Джонсом и Ларри Нилом в 1968 году. На русском языке публикуется впервые.

ДЖОЙС КЭРОЛ ОУТС (Joyce Carol Oates), p. 1938, — талантливая представительница нового поколения американских писателей, в творчестве которой нашли продолжение и развитие традиции социально направленной прозы США тридцатых годов.

Первые рассказы Оутс появились в журналах в начале шестидесятых годов, в 1963 году вышел сборник ее рассказов «Через северные ворота», далее один за другим последовали романы «Сад радостей земных» (1967), «Шикарные люди» (1968), «Те» (1969), удостоенный национальной премии, «Страна чудес» (1971), сборники рассказов «Над широким половодьем» (1967) и «Любовный круг» (1970). Из последнего сборника в данное издание включен рассказ «Ты», публиковавшийся в «Знамени» (1973, № 4), а потом вошедший в первый однотомник Оутс в русском переводе — «Сад радостей земных». Путь героев Оутс никогда не бывает прост и легок. Но писательница не изображает их жертвами обстоятельств. Они сами создатели своей судьбы, сами сознательно избирают дорогу жизни. Есть определенная суровость в подходе Оутс к своим персонажам, но в ней заключено и уважение писательницы к человеку, придающее им — при всех их заблуждениях — достоинство и внутреннюю целостность. Безжалостность ее — безжалостность писателя-реалиста — сродни твердости хирурга, который рассекает ткань, чтобы излечивать, а не для того, чтобы убивать. Глубокое понимание человеческой психологии сообщает большую выразительность ее произведениям, которые, даже тогда, когда Оутс обращается к темам, хорошо освоенным современной литературой (примером может служить решение ею темы отчуждения в рассказе «Ты»), остаются созданием самостоятельного мастера. Рассказ «У реки» («By the River»), 1969, на русском языке публикуется впервые.

ДЖОН ЧИВЕР (John Cheever), p. 1912, — видный современный американский прозаик, автор романов «Семейная хроника Уопшотов» (1957), «Скандал в семействе Уопшотов» (1963), «Буллет-Парк» (1969) и множества рассказов. Произведения Чивера, для которого характерна тщательная реалистическая обрисовка персонажей и действия, несут в себе довольно сильный заряд социальной критики. Многие из них проникнуты мягким задушевным юмором, но порой в них прорывается и горький смех сатиры. Чаще всего объектом изображения он делает маленькие, захолустные городки, где еще сохраняются черты традиционного уклада, которые испытывают натиск современной буржуазной морали, ее растленности и цинизма. Романы и многие из рассказов Чивера хорошо известны советскому читателю в неоднократно издававшихся переводах.

Рассказ «Четвертая тревога» («The Fourth Alarm») — из сборника «Яблочный край» (1973). Публикуется по-русски впервые.

М. Коренева

Примечания

1

В переводе: Пантерий Пал, Олений Храп, Медвежий Штуцер.

2

Нервный припадок (франц.)

3

Общее название тайных организаций противников рабства в США, помогавших невольникам-неграм бежать в Канаду.

4

«Ведьмин журавель» — шест над рекой, с сиденьем на одном конце, куда пуритане Новой Англии привязывали провинившуюся женщину и окунали ее в воду.

5

Психиатрическая больница в Нью-Йорке.

6

Название коктейля.

7

Название коктейля.

8

Блюдо из макарон с мясом (итал.).

9

Имеется в виду кинокомпания «Метро-Голдвин-Майр».

10

Дж. А. Кастер — офицер американской армии. В 1876 году, во время гражданской войны, возглавил кампанию против индейского племени сиу. Был полностью разгромлен ими и вместе со своим подразделением погиб при Литл Биг Хори.

11

Этель Бэрримор — знаменитая американская актриса, прославившаяся в классическом репертуаре.

12

«Артур» — клуб-дискотека, популярный в шестидесятые годы среди нью-йоркской элиты.

Content

Гон спозаранку

Святослав Котенко Лес за деревьями

Уильям Фолкнер ГОН СПОЗАРАНКУ

Уильям Фолкнер ДУМАЛ СТАРЫЙ ОХОТНИК…

Джон Стейнбек СЛУЧАЙ В ДОМЕ № 7 НА УЛИЦЕ М…

Джек Керуак ПО ГОРАМ И ДОЛАМ ВСЕЛЕННОЙ

Джек Керуак ДОРОГА В МЕХИКО-СИТИ

Фланнери О'Коннор ПРАЗДНИК В ПАРТРИДЖЕ

Норман Мейлер КРАТЧАЙШИЙ ИЗ РОМАНОВ

Доналд Бартелм ВЫШЕ ГОЛОВУ, МАРИ

Уильям Мелвил Келли КОННИ

Карсон Маккаллерс ГУБКА

Вирджиния Морикони ПРОСТАЯ АРИФМЕТИКА

Курт Воннегут ЛОЖЬ

Курт Воннегут СОБЛАЗНИТЕЛЬНИЦА

Джеймс Болдуин СНОВА КАК ПРЕЖДЕ

Теннесси Уильямс МАМИН ДОМ С ЛЕПНЫМ ФАСАДОМ

Джесс Стюарт СОВСЕМ НЕ ГЕРОЙ

Уильям Истлейк ПОСЛЕ КАСТЕРА ТАКОГО НЕ БЫВАЛО

Роналд Фэр Я И КРАСНЫЙ

Джойс Кэрол Оутс У РЕКИ

Джойс Кэрол Оутс ТЫ

Джон Чивер ЧЕТВЕРТАЯ ТРЕВОГА

М. Коренева Заметки об авторах

Примечания