Браун Хелен

Кошки-дочери. Кошкам и дочерям, которые не всегда приходят, когда их зовут

Кошкам и дочерям, которые не всегда приходят, когда их зовут

На кончиках усов

Никогда бы не подумала, что в нашей семье появится кот, сумасшедший настолько, что ему будет нравиться гулять на поводке. Но кошки меняют людей. И мне бы стоило это знать.

Сумерки мягко прокрадываются на кухню, и я слышу дробный топот лапок Джоны. Вот он стоит передо мной, сжимая в зубах красную шлейку.

– Не сейчас, – говорю я, продолжая чистить морковь. – До ужина всего полчаса.

Глаза у него становятся как два бездонных озера. Он сидит прямо передо мной, обернув хвостом передние лапы, и внимательно изучает мое лицо. Интересно, что видят кошки, когда смотрят на людей? Должно быть, их поражает отсутствие меха.

Поразмыслив несколько секунд, Джона, не выпуская из зубов шлейку, встает на задние лапы и опирается на мою ногу, вытянувшись во всю длину. Склоняет голову набок, прижимает уши и похлопывает меня лапой по животу. Потом снова опускается, роняет шлейку на пол и вкрадчиво мяукает.

Ну как тут можно устоять?

Я наклоняюсь и застегиваю шлейку, которая плотно обхватывает его мягкое, подтянутое тельце. Джона выгибает спину, предвкушая удовольствие от прогулки. Он мурчит так, что вот-вот задрожит посуда в шкафу.

«Это слишком жестоко! – слышу я мамин голос. – Кошки – дикие животные. Что ты делаешь с этим несчастным созданием?»

Мамы уже много лет нет с нами, но она по-прежнему живет в моей голове. Интересно, когда мои дочери состарятся и будут сидеть в креслах-качалках, они тоже будут слышать, как я ворчу на них или подбадриваю в минуты уныния?

В идеальном мире Джона мог бы спокойно гулять, где ему вздумается. Но времена изменились. Мы живем в городах, где по дорогам мчится грозный поток машин. На редкость неподходящее место для прогулок на четырех лапах.

Заурядный кошка возненавидела бы шлейку. Но Джона вот уже три года приучает меня к тому, что он отнюдь не заурядный кот. Любовь к шлейке – не единственная его странность, взять хотя бы одержимость Джоны перчатками, ленточками для украшения букетов и женскими вечерними нарядами. Должно быть, другие кошки считают его ненормальным.

Характер у Джоны непростой. Временами он демонстрирует недюжинный ум, но при этом продолжает считать, что машины придумали для того, чтобы под ними прятаться. Я не хочу ограничивать его свободу, но мы живем в опасное время. Я просто волнуюсь за его жизнь.

Я отношу Джону в прачечную и пристегиваю к шлейке поводок с рулеткой, который обеспечит коту максимальную свободу. Я всем телом ощущаю его радостное мурчание, когда открываю зад нюю дверь и выпускаю Джону на траву.

Несколько секунд он стоит неподвижно, потом задирает нос, пробуя на вкус теплый вечерний воздух. Тихий ветерок рассказывает коту о мышах и голубях, о пушистых белых собаках и других кошках – дружелюбных и не очень. Эти истории неуловимы для примитивных органов чувств, которыми приходится довольствоваться человеку.

Джона устремляется вперед, натягивая поводок; шлейка позвякивает, когда мы бежим вдоль дома. Его молодая энергия выматывает, а целеустремленность пугает. Не в первый раз Джона напоминает мне о старшей дочери, Лидии. Иногда мне кажется, что это красивое своевольное существо похоже на нее больше, чем наша предыдущая кошка, Клео.

Когда Джона останавливается у ворот, чтобы обнюхать куст розмарина, я почти чувствую, как Клео смотрит на нас из своего кошачьего рая и добродушно посмеивается. Полудикая, наделенная удивительной мудростью, она всегда считала, что шлейки подходят только выставочным собачкам.

Кошки приходят в жизнь людей с определенной целью. Многие из этих волшебных созданий обладают даром исцеления. Когда почти тридцать лет назад у нас появилась Клео, мы были буквально раздавлены горем после гибели Сэма, моего девятилетнего сына. Его смерть стала серьезным ударом для Роба, который видел, как старшего брата сбила машина. Но я была настолько парализована горем и ненавистью по отношению к водителю, управлявшему тем злосчастным автомобилем, что не находила в себе сил поддержать младшего сына. Больше всего меня мучила мысль о том, что Сэм умирал в одиночестве, лежа на обочине. Но я ошибалась. Годы спустя я получила письмо от замечательного человека, Артура Джадсона, который сообщил, что был рядом с Сэмом до самого конца.

Только с появлением маленького черного котенка шестилетний Роб снова начал улыбаться.

Кажется, Клео сразу поняла, что попала к нам в непростое время. Играми, мурчанием и просто тем, что все время была рядом, Клео помогла Робу научиться жить без старшего брата. Тогда я впервые своими глазами увидела, как животные умеют исцелять.

После смерти Сэма вся жизнь изменилась; эта боль никогда полностью не покинет наши сердца. Но на протяжении долгих лет, пока мы собирали себя по кусочку, Клео была семейным ангелом-хранителем. Она прижималась к моему растущему животу во время беременности и составляла мне компанию бесконечными бессонными ночами, когда я кормила Лидию. Через несколько лет Клео помогла мне пройти через развод, а когда я была готова, безо всякого стеснения выражала свое мнение о моих, увы, немногочисленных поклонниках, помогая сделать правильный выбор. Так и вышло: Филипп, первый мужчина, которого одобрила наша кошка, оказался именно тем, кого я искала, хотя сейчас он и проводит большую часть времени в самолетах. Когда я ждала малышку Катарину, Клео вернулась к «охране» живота, а потом снова принялась поддерживать меня по ночам.

Из всех наших детей у Роба установилась самая крепкая связь с кошкой-хранительницей. Она играла с ним, когда была озорным котенком, а он – шестилетним мальчиком, и была рядом, когда он тяжело заболел в двадцать четыре года. Маленькая черная кошка вместе с нами пережила переезд в Австралию, где мы наконец зажили счастливо, хоть и беспокойно. Когда Роб встретил Шантель, девушку своей мечты, Клео благородно отошла в сторону, и мы вдруг заметили, как побелели ее усы. Такое чувство, будто она решила, что выполнила свою работу: Роб вырос, нашел свое счастье, наша семья более-менее прочно стоит на ногах. Наконец-то она может нас покинуть и перебраться в кошачий рай, если такое место и правда существует.

Я поклялась, что больше не заведу кошку. Но когда в моей жизни снова начались трудности, в нее неожиданно ворвался сиамский – как мы думали – котенок.

Это история о том, как за одной кошкой приходит другая, и о том, что своенравные мяукающие создания и наши дочери имеют куда больше общего, чем можно было бы подумать. А еще о том, как я осознала истинную важность компромисса – и своевременного приема лекарств.

После Клео я поклялась никогда больше не заводить кошек. Но, как не уставала напоминать мне мама, никогда не говори «никогда».

1

Жажда перемен

Ваша старая кошка выбирает для вас нового котенка

– Когда вы заведете новую кошку? – спросила наша соседка Ирэн, перегнувшись через забор.

«Какой бестактный вопрос», – подумала я. Вы же не отправляетесь в магазин за новой мамой, едва забросав землей ее могилу, правильно?

Щурясь от солнечного света, я покосилась на соседку в темных очках и нелепой шляпе – такие часто продаются на лотках. Выдавив из себя деревянный смешок, я спросила, что она имеет в виду.

– Ты каждое утро разговариваешь с кустом, под которым похоронена Клео. Это не очень-то нормально.

«Нормально? Да что она знает?» – подумала я, уткнувшись взглядом в чашку с кофе. Разговоры с умершей кошкой после завтрака – самое безобидное из того, что я начала делать: например, надевать вещи наизнанку или покупать поздравительные открытки за полгода до праздника. И это не говоря уже о моей новой одержимости кроссвордами и игровыми телешоу. К тому же общение с мертвой кошкой – мое личное дело.

– У моей подруги недавно родились трое котят, – продолжила тем временем Ирэн. – Ха-ха, не в том смысле, что она сама их родила…

Нет предела изобретательности людей, которые пытаются сбыть с рук котят. «Просто приходите посмотреть», – невинно предлагают они, не сомневаясь, что ваше сердце растает, как только вы увидите пищащее бесхвостое существо, покрытое жалким подобием шерсти. Секрет в том, чтобы сразу обозначить свою позицию. Для этого достаточно двух слов: «нет» и «спасибо».

Ни одно животное в мире не могло заменить Клео. Прошел год с того момента, как Филипп засыпал тяжелой сырой землей ее крохотное тельце. Я шла к дому, не сдерживая рыдания, а мамин голос без остановки ворчал: «Не глупи! Это же просто кошка, не человек!»

Но Клео во многих отношениях была больше чем человек. Люди приходят в ваш дом и уходят, а кошки остаются. Клео почти двадцать четыре года была частью всего, что происходило с нашей семьей.

При этом кошки, как и люди, никогда не покидают вас окончательно. Я до сих пор нахожу знакомые черные волоски в глубине шкафов.

– Почему бы тебе не поехать со мной и просто не посмотреть на котят? – настаивала Ирэн. – Они пушистые и полосатые. И у них ужасно милые мордочки!

– Я не собираюсь заводить другую кошку, – ответила я. Слова прозвучали резче, чем я рассчитывала.

– Никогда? – спросила Ирэн, поправляя очки.

Цветок гибискуса сорвался с дерева, рядом с которым я стояла, и тихо шлепнулся возле моей ноги; я вдруг почувствовала слабое желание согласиться на предложение Ирэн. Гибискус растет во многих садах, но наш вымахал на семь метров в высоту и теперь стоял усеянный сотнями, если не тысячами, розовых цветов. Летом он представлял собой настолько роскошное зрелище, что мы даже поставили рядом с деревом полукруглую скамейку, чтобы я могла сидеть под ним, попивая кофе, отгоняя комаров и воображая себя Скарлетт О’Хара. Осенью гибискус выглядел уже не так живописно. С каждым днем становилось все холоднее, и опавшие цветы лежали на земле, как покинутые южные красавицы, в ожидании, что кто-нибудь их подберет. Если я устраивала забастовку и отказывалась это делать, они в отместку превращались в неприглядные склизкие комки. Остальные члены семьи как-то умудрялись обходить кучки слизи стороной, а вот я вечно поскальзывалась и падала прямо на дорожку.

То же самое случится, если мы опять заведем кошку. Подобно другим обитателям нашего дома и сада, она обзаведется гигантским эго, а я опять буду делать всю работу. Нет, о новой кошке не может быть и речи.

– Никогда.

– Заведешь, – сказала соседка, загадочно покачивая пальцем. – Разве ты не знаешь, как у нас появляются кошки?

Я сделала вид, что мне интересно.

– Старая кошка выбирает новую, – пояснила Ирэн.

– В самом деле?

– Да, и как только она найдет нового котенка, он обязательно к тебе придет, что бы ни случилось, – продолжила Ирэн. – И это будет именно та кошка, которая тебе нужна.

– Что-то я не вижу здесь кошек, – зевнула я. – Значит, нам не нужно домашнее животное.

Соседка потянулась и сорвала цветок гибискуса.

– Просто твоя старая кошка еще не выбрала для тебя новую, вот и все, – сказала она, почесала нос, воткнула цветок в шляпу и продолжила утреннюю прогулку.

Я допивала кофе, глядя, как Ирэн шагает по улице. Мысль о том, что где-то в параллельной кошачьей вселенной Клео придирчиво выбирает себе замену, показалась мне интересной. Ей придется постараться, чтобы найти умную полукровку, в которой поразительная мудрость будет сочетаться с душевной теплотой.

И все же я не хотела думать о новой кошке. После трех десятилетий бесконечного материнства мне, вне всякого сомнения, нужен был отдых от воспитания несмышленышей. Дети практически встали на ноги. После того как Катарина сдаст выпускные экзамены, я собиралась взять перерыв на год, посетить лучшие мировые галереи и восполнить то, что упустила, став матерью в двадцать лет. И меньше всего в такой ситуации мне нужен был новый подопечный – неважно, хвостатый или нет. Я мысленно обратилась к Клео, надеясь, что она услышит меня в кошачьем раю: «Пожалуйста, не надо!»

Как я ни старалась ее забыть, наша кошка была повсюду. Помимо могилки под кустом и черных шерстинок в шкафу, о ней постоянно напоминало место под бельевой веревкой, где до сих пор не росла трава: Клео обожала принимать там солнечные ванны. Воспоминания о ней врезались в наш дом, словно отпечатки острых когтей. На двери в гостиную так и красуются царапины – кошка настоятельно требовала, чтобы мы впустили ее и поделились цыпленком. Когда я краем глаза замечала движущуюся тень, мне приходилось напоминать себе, что это не Клео. Впервые за двадцать четыре года я могла спокойно оставить на столе тарелку с лососем и не бояться, что кто-то его утащит. Мыши наконец бесстрашно шуршали в саду и под домом.

Может быть, соседка права, и я до сих пор тоскую по Клео. Если подумать, я начала странно себя вести как раз после ее смерти. Не буду вдаваться в подробности, но в последние месяцы слова «приливы», «озноб», «потливость» и «протечка» обрели для меня новое значение. Я чувствовала себя как природный катаклизм в миниатюре. Но когда пыталась обсудить эту проблему с подругами, меня быстро убеждали, что на их долю выпало куда больше страданий. Создавалось впечатление, что они перескочили напрямую из подросткового возраста в менопаузу, сделав пару коротких остановок для кровавого деторождения.

И все-таки пора мне прекратить разговоры с кустом. Такие вещи недолго остаются секретом.

Скоро люди начнут переходить на другую сторону улицы, только бы со мной не встречаться. Не то чтобы меня это беспокоило… У нас и так были не слишком теплые отношения с соседями. А сейчас, когда каждый второй дом сносили, чтобы построить на его месте уродливое сооружение из бетона, я чувствовала себя еще более неуютно в этом районе. Когда Ирэн показала мне, во что они собираются превратить свой коттедж, мне стоило большого труда скрыть ужас. Мало того что их домина нависнет над нашим задним двором, так еще и колонны с портиками нанесут смертельное оскорбление сразу нескольким древним цивилизациям.

Соседский энтузиазм меня порядком выматывал. Я уже никогда не буду достаточно худой, молодой или стильной, чтобы влиться в их компанию.

Нам нужны были перемены. Причем серьезные.

Еще один цветок гибискуса сорвался с ветки, на этот раз – прямо ко мне в чашку. Вот оно что! Все очевидно. Как же я раньше не поняла?

Я спасла тонущий в кофе цветок, отбросила его в сторону и достала из кармана спортивных штанов мобильный телефон.

Одним махом я избавлюсь и от уборки гибискуса, и от грозящего нависнуть над нами Шедевра Дизайнерской Мысли от Ирэн. Я никогда больше не буду замирать в надежде услышать, как Клео крадется по комнате. Или натыкаться на старые кошачьи подушки, сваленные под домом. Что касается волчьей ягоды, под которой лежит Клео, то она наконец сможет отдохнуть от должности могильного камня и снова станет обычным садовым кустом.

Записанный на автоответчик голос Филиппа сообщил, что, к сожалению, в данный момент он не может ответить на мой звонок, но если я хочу оставить сообщение после сигнала…

– Мы переезжаем, – сказала я и с чувством выполненного долга нажала отбой.

2

Переезд

Дом – как вторая кожа. Ему требуется время, чтобы вырасти

– Кто будет жить в доме с названием «Ширли»? – спросил Филипп, уставившись на медную табличку у парадного входа.

Честное слово, иногда он выводит меня из себя. Наш дом нашел новых владельцев быстрее, чем мы ожидали: у нас оказалось всего четыре недели на переезд. И теперь мой муж привередничает по поводу именной таблички!

– Раньше у многих домов были названия, – парировала я. – Так почему бы не Ширли?

Супруга явно не впечатлили мои слова. Глубоко в душе я чувствовала, что он хочет переехать во что-нибудь белое и современное, похожее на холодильник. А этот дом скорее напоминал помесь викторианского приюта и немецкого замка. Построенный в начале двадцатого века, своими стенами из красного кирпича и черепичной крышей он навевал воспоминания о временах, когда матери собирали сыновей на войну, а секс до брака был под строгим запретом. Если в прошлом Ширли и мог похвастаться красотой, теперь все впечатление портили потрескавшиеся стены и голые окна.

Кирпичная кладка пошла волнами, и серая смесь, призванная удерживать ее на месте, явно не оправдывала возложенных на нее ожиданий. Оранжевая черепица напоминала ряды надкусанных печений; некоторые кусочки уже намеревались сорваться с крыши. Но Филипп прекрасно видел все это и без моей подсказки. Если мы в ближайшее время ничего не найдем, придется снимать жилье, а это новая нервотрепка.

Я думала, что выбрать новый дом будет несложно, но в результате мы уже которую неделю осматривали таунхаусы и квартиры и ездили в районы с новой застройкой. Одни оказались слишком тесными и дорогими, другие поднимались на столько этажей, что риелторам не мешало бы включить в стоимость фуникулер. Мы, конечно, не собирались ужиматься, но и особняк как вариант не рассматривали.

Мне всегда нравился непритязательный район Прааран (местные называли его «Пран»), поэтому я не на шутку обрадовалась, когда заметила Ширли на тихой улице, отходящей от Хай-стрит. Все дома по соседству построили между двумя мировыми войнами, что создавало ощущение удивительного единства, столь редкого в Мельбурне. Большая часть представляла собой двухэтажные особняки из двух квартир. Я сразу обратила внимание на белые заборы из штакетника и необычные сады – было в них что-то, наводящее на мысли об «Алисе в Стране чудес». Благодаря закону об охране исторического наследия строительство многоквартирных домов и современных зданий на улице было запрещено.

В отличие от наших прежних соседей, никто здесь не был чрезмерно озабочен стрижкой газона. Более того, создавалось впечатление, что жильцы соревнуются, у кого лужайка перед домом зарастет сильнее.

Ширли не мог похвастаться роскошным садом. Честно говоря, прямоугольник песчаной почвы рядом с площадкой для машины скорее напоминал пустыню. К дому вела забетонированная дорожка. И только старая яблоня, чей раздвоенный ствол прислонился к веранде, намекала, что когда-то здесь жила семья.

– Давай зайдем внутрь, – предложила я.

Но муж отказывался двигаться с места. Он по-прежнему разглядывал именную табличку, недавно отполированную для тех, кто захочет осмотреть дом.

– Мы можем потом ее снять, – предложила я, беря его за руку.

– Это вряд ли. Кажется, ее зацементировали.

Я потянула Филиппа за собой по деревянной лестнице, чьи ступени порядком одряхлели от многолетнего использования, и провела в прихожую. Высокие потолки. Сквозняки. Пыль танцует в солнечных лучах над пирамидой картонных коробок. Но мне почему-то было здесь хорошо.

– Не слишком презентабельно, – заметил Филипп.

– Не думаю, что можно винить в этом владельцев, – ответила я. – В конце концов, их отсюда выгоняют.

– Интересно, кто здесь спит? – спросил муж, заглядывая в темную комнату, загроможденную спортивным оборудованием и чемоданами. – Маркиз де Сад?

Агент по недвижимости возник в дверях, словно призрак.

– Это хозяйская спальня, сэр, – сердито сказал он, протягивая Филиппу буклет и разворачиваясь на каблуках.

– Да-да, с колесом, дыбой и прекрасным видом на соседскую кирпичную стену, – пробормотал муж.

Половицы пронзительно скрипели под нашими ногами, пока мы, ведомые запахом нафталина, шли через холл в комнату поменьше, где расположился камин. Судя по пятнам на потолке, крыша протекала.

– Похоже на детскую, – сказал Филипп, изучая облезлые обои с плюшевыми мишками.

– Или кабинет, – добавила я, разглядывая яблоню сквозь потрескавшееся розово-зеленое витражное окно.

Мы проскрипели по коридору на кухню и в гостиную; по пустому дому гуляло эхо. Филипп указал на рабочий стол из желтого мрамора с коричневыми пятнами. Довольно необычный предмет мебели. Сорванная с рычага телефонная трубка издавала прерывистые гудки, словно кардиомонитор, фиксирующий угасание пациента.

Хотя хозяева явно пренебрегали уходом за Ширли, я почувствовала в нем что-то родное. Усталый, ширококостный, возможно, с объективными недочетами – у нас было много общего. Казалось, будто перед нами женщина с добрыми и грустными глазами – та, что станет тебе другом до конца твоих дней.

– Если выкрасить стены в теплые цвета и оживить их картинами… Смотри! – воскликнула я, указывая на полностью застекленную стену.

К сожалению, сейчас через нее можно было любоваться только глинистой площадкой и одиноким деревом. Задний двор поражал воображение еще меньше, чем участок перед домом. Искусственный газон протерся до дыр. Засуха не первый год держалась за Мельбурн мертвой хваткой. Я читала в газетах о маленьких детях, которые настолько отвыкли от дождя, что начинали испуганно кричать, когда он изредка стучал по крыше. Использование воды было строго ограничено; казалось, в наш город вернулись пятидесятые. Чистка зубов стала вынужденной мерой. Мылись мы строго по таймеру. Некоторые люди вместо душа мылись из ведра, а потом использовали грязную воду, чтобы поливать сад. Не один наш друг потянул себе спину подобным образом!

Я скучала по запаху дождя, его мягкости и живительной прохладе. От сухого воздуха постоянно чесались глаза.

Мы продолжали осматривать дом; на каждую положительную черту Ширли Филипп находил две отрицательные.

– Гостиная достаточно большая. Здесь будет хорошо смотреться дуб, – заметила я, прежде чем поняла, что зря подняла эту тему. Дубовый стол – наследство, доставшееся мне от первого брака; по краям до сих пор видны следы от ручной пилы, которой орудовали Сэм и Роб, тогда еще даже не ходившие в школу. Хотя Филипп промолчал, я знала, что он не разделяет моей любви к этому столу.

– А что, если мы снова заведем кошку? – спросил он. – Вокруг полно магистралей.

– Хватит об этом! – оборвала я его, страстно желая, чтобы люди перестали говорить со мной о новом питомце.

Разве смогу я открыть свое сердце еще одному существу, которое разорвет его своими острыми коготками? Если новая кошка проживет столько, сколько Клео, к моменту ее смерти мне будет семьдесят девять. К тому же Филипп был прав: улица, на которой стоял Ширли, напоминала Дикий Запад – на каждом столбе висели объявления с фотографиями пропавших кошек и обещанием ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ.

Филипп пожал плечами и ушел в другую комнату. Иногда мне хотелось, чтобы он был более уступчивым. Хотя в этом случае мне стоило поискать себе мужа из пластилина.

Я вернулась в детскую и стала сквозь ветви яблони наблюдать за тем, что творится на улице. По другой стороне дороги прогуливался мужчина. Я моргнула, чтобы проверить, не обманывает ли меня зрение. Все верно – на мужчине был синий домашний халат в клетку. В два часа дня. Нет, мне точно здесь понравится!

– Только посмотри на это! – позвал меня Филипп. – В гостиной стены покрыты штукатуркой!

Я шла к нему, буквально ощущая, как растет тяжесть на сердце. Из-за неровных светлых стен, вздымающихся над потертым зеленым ковром, комната напоминала вольер для белого медведя. Пустая, холодная, размером с половину баскетбольной площадки. Я провела ладонью по ледяному бетону и поняла, что, если я захочу повесить тут картины, мне потребуется, как минимум, взрывчатка.

– Зато погляди на зеркало над камином и резьбу над окнами, – сказала я, судорожно соображая, как можно оживить эту комнату. – В наши дни редко встретишь такое внимание к деталям.

По винтовой лестнице из желтого дерева мы поднялись на второй этаж, где находились две спальни и ванная комната. Судя по всему, Ширли недавно сделали серьезную пластическую операцию. На чердаке оборудовали классическую берлогу для подростка – правда, много денег на это тратить не стали. Место идеально подходило для двух девушек, которые вот-вот начнут самостоятельную жизнь. Так что, возможно, Катарине и Лидии здесь понравится. У нас наконец-то появится комната, где в случае необходимости переночуют друзья и где разместится парочка гостей, приглашенных на свадьбу Роба и Шантель (до нее оставалось каких-то полгода). И кто знает – может, в скором времени здесь будут спать наши внуки!

Осматривая улицу из окна второго этажа, я почувствовала, как Ширли обнимает меня, будто давняя подруга. Я вспомнила о старом доме, в котором выросла, – доме, полном смеха и секретных уголков, доме, где хочется пустить корни. Именно о таком я всегда мечтала. К тому же совсем недалеко на Хай-стрит находилось мое любимое кафе «Spoonful». Правда, для меня такое соседство было равносильно тому, как если бы наркоман поселился рядом с дилером.

Я обернулась к Филиппу, который рассеянно пинал складку на ковре. Его этот дом явно не вдохновлял. Я чувствовала, что придется ругаться, хотя ни один из нас этого не любил. Филипп начнет отмалчиваться и сжимать зубы, а я буду засыпать его аргументами, все время повторяя одно и то же. Нет, у меня не было сил спорить.

– Тебе совсем не нравится? – тихо спросила я. – Тут достаточно комнат, мы вдохнем в этот дом новую жизнь, и на работу тебе отсюда ближе добираться…

– Но имя… – процедил Филипп.

– Есть великие Ширли! – воскликнула я. – Ширли Бэсси[1], Ширли Валентайн[2], Ширли Темпл.

К тому же тебе всегда нравилась Ширли Маклейн[3].

Молчание.

– Мы можем вообще никак не называть дом, если тебя это так беспокоит.

– Табличка приделана намертво.

– Что, даже пневматическая дрель не справится?

– Тебе настолько понравился этот дом? – со вздохом спросил Филипп, уже предчувствуя ответ.

Понравился – слабо сказано! Чем ближе был день, когда Ширли выставят на продажу, тем сильнее становилась моя одержимость. Я нашла дом своей мечты. Каждый день я придумывала оправдания, чтобы съездить и посмотреть на него. Как-то вечером я увидела соседских детей, играющих в крикет прямо на улице. Точь-в-точь сцена из моего детства! По ночам во сне я ходила по комнатам Ширли, приводя их в соответствие с разворотами журнала «House amp;Garden». Более того, я использовала любую возможность, чтобы осмотреть дом изнутри. В очередной раз завидев меня на пороге, агент по недвижимости становился все приветливее и приветливее.

Внезапно вспыхнувшая любовь к Ширли не помешала нам заказать строительную экспертизу, которая вынесла вердикт: за исключением парочки недочетов, дом в порядке. А когда выяснилось, что табличку с именем можно закрасить, мы с Филиппом наконец определились с максимальной ценой, которую готовы заплатить на аукционе. До него оставалось еще несколько недель.

Правда, в итоге мне пришлось держаться от аукциона подальше – всему виной странный нервный тик, который заставляет мою руку вытягиваться вверх каждый раз, когда ведущий спрашивает, кто готов предложить больше. Поэтому в день торгов я пряталась за углом со стаканом кофе, а Филипп присоединился к толпе покупателей и любопытных соседей, собравшихся на улице перед домом.

Примерно через пятнадцать минут я решила, что все закончилось и мое появление уже ни на что не повлияет. Но толпа никуда не делась. Более того, она стала еще гуще! Атмосфера накалилась, как будто здесь не продавали дом, а устраивали бои быков. Филипп стоял, прислонившись к бетонной стене на другой стороне дороги. К моему огромному разочарованию, он явно перешел в разряд наблюдателей.

– Что происходит? – спросила я.

– Дело… дело в том, что…

Он был слишком подавлен, чтобы ответить.

– Ты предложил нашу цену?

– Да, в самом начале, но те парни практически сразу ее перекрыли, – сказал Филипп, кивая в сторону двоих мужчин, которые сцепились в смертельной схватке.

Цена на дом уже достигла заоблачных высот, но ведущий аукциона продолжал их раззадоривать. Сошедшие с дистанции покупатели и просто зеваки были явно очарованы разворачивающимся спектаклем. Я мысленно попрощалась с Ширли и почти смирилась с перспективой провести зиму в съемном жилье.

Вдруг Филипп незаметно отделился от стены; только что он стоял неподвижно, а в следующую секунду я уже с открытым ртом наблюдаю, как муж вынимает правую руку из кармана и медленно поднимает ее в воздух. Одновременно с этим он выкрикнул цену, которая привела меня сразу и в восторг, и в ужас.

Это же огромные деньги! Где мы их достанем?

Мы оба знали, что это станет нашей последней попыткой. И больше мы предложить никак не можем. У нас и этих-то денег нет. Наверное, Филипп сошел с ума. Но как раз за такие порывы я и полюбила его бог знает сколько лет назад. За годы брака было несколько случаев, когда я отчаивалась и ставила крест на своих мечтах, а он находил в себе силы и мужество сделать то, что навсегда меняло нашу жизнь. Но предложить огромную сумму денег за дом, который ему, откровенно говоря, не очень-то нравился, только потому, что я мечтала в нем жить, – нет, такого безумного и бесподобного поступка я от него не ждала.

Толпа мгновенно замолчала и повернулась к нам многоголовой гидрой, устремив глаза на Филиппа. Незнакомые люди могли бы подумать, что он абсолютно спокоен. Он не покраснел, не побледнел. Он дышал ровно. У него не дрожали руки и не дергалось веко.

И только я знала, что на самом деле скрывается за его невозмутимостью. Филиппа выдавали синие огоньки в глазах. Ведущий аукциона попытался втянуть в борьбу покрасневшего от напряжения покупателя, который до сих пор был впереди. Он подначивал его поднять цену всего на 500 долларов. Для нас и 50 центов стали бы приговором.

– Раз… – протянул ведущий, и мы затаили дыхание в ожидании реакции соперника. – Два… – Время тянулось, как резина, а молоток медленно поднимался в воздух, чтобы нанести решающий удар, и…

Продано.

Невероятно, но нам.

3

Секреты

Кошка никогда не покидает вас насовсем

Когда толпа разошлась, агент пригласил нас в гостиную Ширли, где по-прежнему лежала неприкаянно гудящая телефонная трубка.

Белозубая улыбка, навязчивый запах крема после бритья… Агент энергично пожал мне руку и поздравил с покупкой. Он сказал, что хозяева будут рады получить такую цену за дом, который изначально рассматривался как «запятнанный».

Запятнанный? Мы что, говорим о викторианской девушке? Агент признался, что Ширли выставили на аукцион несколько месяцев назад и с тех пор ему не очень-то везло с покупателями. Я ждала, что Филипп уничтожит меня взглядом, но он предпочел углубиться в разложенные агентом документы.

– Ты замечательный человек, – вздохнула я, когда мы отъехали от дома; руки у меня до сих пор дрожали после подписания бумаг с таким количеством нулей. – Ты уверен, что мы можем себе это позволить?

– Что-нибудь придумаем, – ответил Филипп, призвав на помощь уверенный тон, который обычно приберегал для своих клиентов в банке. – У нас есть сбережения, а если повезет, мне в конце года поднимут зарплату. И кто знает? Может быть, ты напишешь бестселлер!

Я заерзала на пассажирском сиденье. Его вера в мой литературный талант граничила с жалостью. Скорее супермоделей разнесет до размера XXL, чем я напишу что-то стоящее.

Наконец за неделями сборов последовал долгожданный день переезда. Я в последний раз переступила порог безымянного (и слава богу!) дома, в котором мы прожили последние шесть лет, попрощалась с Клео и ее кустом и пообещала, что буду регулярно проезжать мимо. Грузчики отнесли полукруглую скамью в машину и уехали. Осень уже расцветила Мельбурн золотой и багряной листвой, но на новом месте нас встречала лишь одинокая яблоня, раскинувшая ветви в неловком приветствии.

В доме было гулко и холодно. Занесенный в гостиную дубовый стул словно уменьшился в размерах, и мне все казалось, будто я слышу телефонные гудки, хотя трубку давно положили на место. Что-то из нашей мебели было Ширли к лицу, что-то нет. Зеленые диваны замечательно вписались в дальнюю часть гостиной, а в нише за ними уютно устроился каменный Будда, который в старом доме обитал на подоконнике. Протирая пыль, я вспоминала день, когда купила эту статуэтку в садовом магазине – не из религиозных соображений, просто меня привлекло исходившее от нее спокойствие. Я искренне надеялась, что часть его перейдет и мне.

Как оказалось, в нынешней ситуации это было совсем не лишним. У каждого дома есть свои секреты. Ширли до сих пор старательно скрывал, что работал родильным отделением для моли. Облака насекомых перемещались из комнаты в комнату, задевая нас мягкими коричневыми крыльями. Альфред Хичкок упустил такую идею для фильма ужасов!

Наблюдая за тем, как строители, поднимая клубы пыли, ставят полукруглую скамью под деревом на заднем дворе, я пыталась убедить себя, что мы не совершили ошибку.

Мы с Филиппом обсуждали, не стоит ли заявить свое право на верхние комнаты. Две спальни (одна идеально подойдет для кабинета) были достаточно просторными, из каждой открывался прекрасный вид на сад, а самое большое окно выходило на городские небоскребы и – если повезет – апельсиновые закаты. Но вместо этого мы затащили огромную супружескую кровать в комнату, расположенную напротив той, где жил маркиз де Сад. С неработающим камином, белыми стенами и отсутствием какой-либо мебели новая спальня выглядела пустой, но солнечной. Я поставила свадебное фото на каминную полку и убедила себя, что комната начинает обретать индивидуальность. Мы решили пользоваться шкафами в мрачном обиталище бывшего хозяина, куда также влезли комоды, мой степпер и велотренажер Филиппа.

Я убралась в бывшей детской, выкрасила стены в красный цвет и объявила, что это будет мой рабочий кабинет. Когда-то мне приходилось довольствоваться дубовым столом на кухне, потом я «доросла» до письменного стола в спальне. Так что эта комната стала лучшим рабочим местом за все тридцать лет моей писательской карьеры. Теперь меня не будет отвлекать телевизор, и я наконец научусь укладываться в сроки, о чем мои работодатели из газет и журналов мечтали уже который год. Тем более что недавно я взялась за книгу о Клео.

Это было еще одной причиной, по которой я не хотела брать в дом новую кошку. Когда я писала о

Клео, мне казалось, что она жива. Устроившись перед компьютером в новом кабинете, я почти почувствовала, как она трется о мои ноги. При этом уверенность в собственном таланте на тот момент у меня была практически на нуле. Хотя я посылала наброски книги многим агентам и издателям, они до сих пор никого не заинтересовали. Я решила, что буду ходить на курсы писателей по выходным. Вдруг это поможет?

Во время первого занятия я не произнесла ни слова, буквально раздавленная талантом других студентов, по большей части любителей. В конце урока нас попросили зачитать идеи для книги. Я черкнула пару абзацев о Клео и вышла вперед. Когда я закончила, все молчали. А потом начали задавать вопросы. Люди хотели знать, что случилось с кошкой – и с нашей семьей. Кто-то сказал, что купил бы такую книгу. В тот момент я поняла, что у истории Сэма и Клео есть будущее.

Координатор курса рассказал мне про придуманную сиднейским издательством «Allen amp;Unwin» программу «Пятничный контакт». Писатели могли каждую пятницу присылать информацию о своих книгах и на следующей неделе обязательно получали ответ. Предполагалось, что программа предназначена для авторов художественных произведений, но я решила для разнообразия побыть наглой и отправить им мемуары.

Пока девочки обживались в комнатах на втором этаже, я приводила рукопись в должный вид. Теперь, когда я точно знала, что наша история может заинтересовать читателей, я слегка успокоилась и установила определенный порядок. Вооружившись кофе из любимого кафе, я садилась за работу утром, пока мозг еще работал на полную. История нашей жизни постепенно обретала читабельную форму, а я вновь переживала многие болезненные моменты – и примирялась с ними. Быть может, если я буду честной до конца, боль утихнет.

Катарина и Лидия сразу полюбили Ширли и свои новые комнаты. Обе девочки отличались легким характером и прекрасно ладили, несмотря на семилетнюю разницу в возрасте. Теперь, когда Катарина стала подростком, они сблизились еще сильнее, поскольку могли обмениваться одеждой и косметикой. Познав радости шопинга в секонд-хендах, они притаскивали домой пакеты со старой одеждой и демонстрировали то, что сами гордо называли «ретро». Дочки без проблем договорились, кто какую комнату займет. Катарина выбрала синюю, с левой стороны, а Лидия – абрикосовую справа.

Переезд заставил меня пожалеть о том, что мы не могли позволить себе дом такого размера несколько лет назад, когда Роб еще жил с нами. Когда под одной крышей собираются несколько поколений, им нужно больше пространства.

Теперь представители пяти десятилетий чаще всего встречались на воскресных обедах. Например, в прошлый раз Филипп (он родился в 1962 году) надел футболку, которую я уговорила его купить из-за надписи «Освободите Леонарда Бернстайна»[4]. Для мужа Бернстайн был очередным неизвестным старым музыкантом наподобие Леонарда Коэна[5]. Наверное, он согласился на футболку только потому, что она была в стиле ретро, и девочки ее одобрили. Мне же (родилась в 1954 году) футболка нравилась из-за того, что я еще помнила черно-белые повторы бесплатных концертов Бернстайна, которые он устраивал для нью-йоркской молодежи. Катарина (родилась в 1992 году) знала Леонарда Бернстайна, потому что ей нравилась «Вестсайдская история»[6]. Когда футболку в первый раз увидела Лидия (родилась в 1985 году), она внимательно прочитала надпись и спросила голосом борца за права угнетенных: «Кто такой Леонард Бернстайн и почему он сидит в тюрьме?»

Роб (поколение Х) относился к Лидии, как к представительнице поколения Y, с ворчливостью убеленного сединами старика. Он считал, что она и ей подобные понятия не имеют о трудных временах и ждут, когда жизнь преподнесет им все на блюдечке. Лидия со своей стороны смотрела на поколение Х как на напыщенных индюков. Мы же с Филиппом, будучи представителями эпохи беби-бума, и вовсе становились для детей легкой добычей. Мы мало того что отравили окружающую среду и напортачили с политикой, так еще и получили за это доступное жилье, бесплатное образование и работодателей, которые буквально умоляли устроиться к ним на работу. Единственной, кто до сих пор находился в относительной безопасности, была Катарина, принадлежавшая к поколению Z. Просто потому, что никто пока не понимал, что оно из себя представляет. Шантель (родилась в 1979 году) на воскресных обедах старалась молчать – наверное, пыталась смириться с тем, в какую семью попадет после свадьбы.

Наши дочери были красавицами, но каждая по-своему. Пятнадцатилетнюю Катарину, высокую блондинку со светлой кожей, природа одарила синими глазами Филиппа, но в довесок дала мои широкие ступни. Экстраверт от рождения, она всегда была окружена друзьями, в доме часто слышался ее задорный смех. Книги, игра на скрипке, мюзиклы – вот далеко не полный список того, чем увлекалась Катарина. Пару раз она с огромным удовольствием принимала участие в школьных постановках, правда, из-за роста и голоса (альт) ей всегда доставались мужские партии: Дикого Билла Хикока в «Бедовой Джейн»[7] или Берта Хили в «Энни»[8]. Лучшие женские роли получали низкорослые сопрано. Катарина в конце концов согласилась со мной, что партии, написанные для мужчин, гораздо глубже и продуманнее по сравнению с женскими. Солнечный и впечатлительный ребенок, она всегда очень ответственно относилась к учебе. На самом деле иногда мне казалось, что слишком ответственно. А еще Катарина отчаянно хотела котенка. Она обещала, что, если мы его заведем, она сама каждый день будет чистить лоток. Но мы-то знали, что скорее далай-лама перейдет в католичество!

Лидия была чуть ниже Катарины. Очаровательное округлое личико, обрамленное прямыми золотыми волосами, и живые глаза оливкового цвета – вот чем она запоминалась людям. От моего первого мужа, Стива, Лидия унаследовала полные губы и английский фарфоровый оттенок кожи. Рожденная через два года после гибели старшего брата, она стала его маленькой копией, хотя и была левшой, в отличие от Сэма. Но Лидия с самого начала ясно дала понять, что не собирается быть ничьей тенью.

Она никогда не называла меня мамой. Не знаю, почему так вышло. Она словно появилась на свет с твердым убеждением, что мы с ней равны. Мне не очень-то нравилось, что моя делающая первые шаги малышка называет меня Хелен, особенно при незнакомых людях, которые не стеснялись спрашивать, где же мама этой очаровательной крохи.

Зато она спокойно перенесла наш со Стивом развод, который случился вскоре после ее первого дня рождения. А потом полюбила Филиппа, как родного отца.

И все же рождение в семье, пережившей тяжелую утрату, не может не отразиться на ребенке. Лидия с раннего возраста словно чувствовала, что должна исцелять окружающих. Пока ее друзья напевали мелодии из «Улицы Сезам», моя дочь пела «Будь рядом со мной». В пять лет она объявила себя вегетарианцем, после чего мне пришлось врать, из чего делают сосиски. Она отказывалась есть даже шоколад в форме зверушек!

Я надеялась, что англиканская школа для девочек поможет Лидии обрести стабильность, которой ей явно не хватало из-за того, что родители жили раздельно. Часовня при школе была одним из немногих мест, где она могла быть уверена: здесь ее никто не предаст. На Деву Марию можно положиться – Она никогда не разболтает чужие секреты, а Иисус не станет в который раз обсуждать вопрос опеки. Лидия просто влюбилась в викария и попросила, чтобы ее крестили.

В наших с ней отношениях были и взлеты, и падения; особенно тяжело пришлось, когда Филиппа перевели в Мельбурн. Тринадцатилетняя Лидия наотрез отказывалась менять школу и переезжать в другую страну. Впрочем, когда нам наконец удалось ее уговорить, она начала успевать по всем предметам.

Результаты выпускных экзаменов обеспечили Лидию стипендией в Мельбурнском университете. Многие факультеты хотели заполучить мою дочь, но она остановила свой выбор на экономике и политических науках. Хотя оценки продолжали нас радовать, я прекрасно видела, что только работа с инвалидами в свободное от уроков время заставляла ее глаза светиться.

В какой-то момент Лидия потеряла интерес к учебе, потом взяла академический отпуск на год и отправилась путешествовать по странам третьего мира. Когда дочь вернулась с телефоном, забитым фотографиями, и впечатлениями, которых другим хватило бы до конца жизни, я намекнула, что пора задуматься о будущем. Пришло время обживать замечательную новую комнату – и возвращаться в университет.

Я была слишком занята Ширли и не заметила, что у дочери совсем другие планы. В ближайшем будущем меня ждали глубокие потрясения.

4

Вдохновение

Учителя могут приходить в самых разных обличьях

Лидия с Катариной решили не тратить время даром и сразу начали придавать своим комнатам индивидуальный облик. На первом этаже было прекрасно слышно, как они передвигают кровати и вешают картины. Катарина сходила в лавку старьевщика и вернулась с богатым уловом – кинопостерами пятидесятых годов и покрывалом в цветочек. Завершающим штрихом стали расставленные вдоль стен книги и электрические гирлянды на окне.

Лидия не пускала меня в свою спальню, пока не закончила. Я примерно представляла, что там есть из обстановки – комод и наша старая кровать. Тот факт, что дочь спала на двуспальной супружеской кровати, вряд ли порадовал бы мою маму. («Зачем девочке в двадцать три года такая постель? Ты сама подталкиваешь ее к тому, чтобы забыть о морали под крышей родительского дома!»)

Оценить проделанную работу должен был парень Лидии, которого она пригласила для предварительного показа. Высокий, привлекательный, с завязанными в хвост темными волосами, Нэд работал джазовым пианистом на полставки. У него были «кое-какие проблемы», но Лидия заверила нас, что их легко решить с помощью лекарств.

Явно довольный оказанной ему честью, Нэд вежливо кивнул мне, после чего устремился наверх. Я ничего не имела против парня Лидии. На вечеринке, устроенной в честь помолвки Роба, мы вместе танцевали под композицию «I’ve Got You Under My Skin» (эта песня всегда напоминала мне о маминой экземе, которая ужасно чесалась и доставляла ей массу неудобств).

Думаю, если бы мама увидела, как на следующее утро Нэд спускается вниз, ее экзема точно разыгралась бы не на шутку! На нем был свитер крупной вязки с потертыми рукавами; что касается пучка волос на подбородке, я не могла сказать точно, было ли так задумано для красоты или же он просто отвлекся, когда брился. В любом случае, все в облике Нэда кричало о том, что «работа в процессе».

Беззаботно напевая, он налил себе кофе. Больше у нас в доме никто такой привычки не имел. Лидия несколько раз оставалась на ночь у Нэда, так что я не возражала против его ночевок у нас. На самом деле, мне было куда спокойнее, когда я знала, что она спит в своей кровати, а уж лежит рядом с ней ее парень или нет – не так важно.

Филипп подобной терпимостью не отличался. Ворвавшись на кухню уже в рабочем костюме, он отрывисто поприветствовал Нэда и сел за стол напротив. Взгляды двух самцов скрестились над петушком, нарисованным на коробке с кукурузными хлопьями; в комнате ощутимо похолодало. Я подумала, что концентрация тестостерона на кухне превышает допустимую норму.

Когда Нэд ушел, я спросила Лидию, нельзя ли мне посмотреть на ее обновленную комнату. Дочка покачала головой. Еще не все готово. Она пообещала, что покажет мне спальню вечером, после работы.

– Кто у тебя сегодня? – поинтересовалась я.

– Мальчишки, – ответила Лидия. – Мы ведем их в аквариум.

– Тебе кто-нибудь поможет?

– Да, конечно. Они не очень хорошо передвигаются самостоятельно.

Выйдя на веранду, я помахала вслед дочери, которая спешила к припаркованному перед домом серому автобусу. Я слабо представляла, как Лидии удается перевозить в нем клиентов в целости и сохранности. Если она брала мою машину, то параллельная парковка в ее исполнении всегда заканчивалась царапинами на соседних автомобилях. Правда, за рулем автобуса она становилась другим человеком – куда более сосредоточенным и ответственным.

– А у тебя есть права, чтобы управлять этой штукой? – спросила я полушутя-полусерьезно.

Лидия пожала плечами, устроилась на водительском сиденье и завела двигатель.

Каждый раз, когда она на моих глазах грузила в автобус своих подопечных, многие из которых питались через трубочку и дышали при помощи кислородной маски, я чувствовала огромное уважение к дочери. Я в ее возрасте и подумать не могла о подобном самоотречении, а для Лидии с друзьями такое поведение было само собой разумеющимся.

Некоторые люди критикуют поколение Y и считают его представителей эгоистами, вечными студентами и бездельниками, живущими за счет родителей и полагающими, что все вокруг им что-то должны. Кто-то даже винит в этом рекламу L’Orйal: «Ведь вы этого достойны!»

Но лично я в жизни не видела больших идеалистов.

Лидия начала помогать инвалидам, когда ей было шестнадцать: их класс целый семестр должен был заниматься волонтерской работой. Большинство ребят выбрали задания попроще и предпочли стоять за прилавком благотворительного магазина. Мою дочь подобная работа не удовлетворила бы, так в нашей жизни появилась Алиса, которая была на пять лет старше Лидии. Умственная неполноценность не помешала ей вырасти сильной и требовательной личностью.

Когда Алиса впервые пришла к нам домой, ее громкий голос довел Катарину до слез. Из всех членов семьи девушке больше всего приглянулся Роб. Пока я готовила ужин, Алиса заявила, что хочет принять ванну. Я спросила Лидию, что мы должны делать в подобной ситуации, но ее саму никто не потрудился проинструктировать на этот счет.

Я пыталась не обращать внимания на необычную просьбу Алисы, пока крики гостьи не достигли такой громкости, что я была вынуждена набрать ванну и протянуть ей полотенце. Подождав, пока Алиса заберется в воду, я взволнованно спросила, стоя за дверью, все ли у нее хорошо. «Да!» – крикнула она и поинтересовалась, не могу ли я прислать сюда Роба.

Следующие пять лет мы виделись с Алисой каждую неделю и в конце концов научились отвечать на большинство ее просьб твердым отказом. Нет, ей нельзя съесть третью пиццу, и спать в комнате Роба тоже нельзя.

Поработав с Алисой, Лидия перешла к людям с более серьезными проблемами. Она научилась возить подопечных в инвалидных креслах, кормить их через трубки, прикрепленные к животу, давать лекарства и менять взрослым подгузники. Какое-то время она работала сиделкой в психиатрической больнице.

Получилось так, что примерно треть жизни нашей дочери заняли люди с ограниченными возможностями. Ей нравилось ухаживать за ними, благодаря своей работе она нашла единомышленников – и не только. Лидия и Нэд познакомились, будучи волонтерами в летнем лагере для молодежи.

Я не смогла сдержать улыбку, когда автобус тронулся с места и покатил по улице. Наша дочка с большим сердцем без конца твердила, что хочет изменить жизнь других людей. Удивительно, как она не замечает, что уже это делает.

Вернувшись домой, Лидия провела меня наверх и открыла дверь в свою комнату. Я затаила дыхание. Коллекция старой мебели превратилась в роскошный восточный храм. Окна были украшены тибетскими молитвенными флагами. Вдоль стен лежали красные подушки. Маленький Будда в позе лотоса сидел на крышке свежевыкрашенного сундука между свечой и фоторамкой. Сооружение напоминало алтарь.

– Потрясающе! – выдохнула я, любуясь тибетской подвеской, которую Лидии подарил друг. – Здесь так… спокойно.

И действительно, воздух в комнате был буквально пропитан неземным спокойствием. Казалось, оно в любую секунду выплеснется за порог и наводнит весь дом.

Поднося к глазам рамку, я ожидала увидеть семейную фотографию, сделанную во время последнего праздника. Вместо этого я встретилась взглядом с улыбающимся буддийским монахом. Причем я знала этого монаха! Мы встречались с ним несколько лет назад, когда он проездом был в Мельбурне. Наша группа по йоге узнала, что монах со Шри-Ланки готов провести урок медитации. Для этого ему нужна была только комната на двадцать человек, которые принесут свои коврики. Не такая уж и большая просьба. Я вызвалась ему помочь.

Должно быть, в день, когда машина монаха подъехала к нашему дому, Ирэн хватил удар. Как будто королева Елизавета и Санта-Клаус в одном лице почтили нас своим присутствием. Монах в развевающихся бордовых одеяниях в сопровождении двух бритых монахинь буквально вплыл к нам во двор.

Вязаная шапочка, очки в золотой оправе, ниспадающие одежды – я ничего не могла с собой поделать, но он напоминал мне магистра Йоду из «Звездных войн». Правда, уши у него были поменьше, да и предложения он строил не так заковыристо. Излучающий харизму монах благодушно ответил на неловкие поклоны своих западных почитателей, большинство из которых были женами и матерями, посвятившими жизнь заботе о других. Кто-то жаждал обрести внутреннее спокойствие, кто-то мечтал вернуть силы – близкие люди отнимали их, не задумываясь, чего им это стоило. На урок пришли и несколько мужчин с четками и в индийских тюрбанах, но они были настолько погружены в себя, что не очень-то располагали к общению.

Я подобострастно улыбнулась и поклонилась вместе со всеми; я почти ничего не знала о монахах и буддизме, но хотела, чтобы эти люди чувствовали себя, как дома.

Мы отодвинули к стене диваны и кресла, чтобы можно было разложить подушки и расстелить одеяла на полу. И все равно пришлось потесниться. Те, кто умел садиться в позу лотоса, поспешили продемонстрировать окружающим, как правильно погружаться в медитативное состояние, а заодно и подчеркнуть, что сами они давно уже вышли из духовного детского сада. Для почетного гостя я приготовила удобное кресло, маленький столик и стакан воды. А еще вазу с лилиями. Наш монах любил цветы.

Когда все расселись, я нашла местечко в дальнем конце комнаты, всего в нескольких подушках от Лидии. Я не ожидала, что дочь заинтересуется происходящим. Ей в то время было восемнадцать – достаточная причина для того, чтобы безо всяких объяснений запереться в комнате. Но она легко села в позу лотоса и стала с искренним любопытством наблюдать за окружающими.

В комнате воцарилась почтительная тишина: монах устраивался в кресле и разглаживал складки на одежде. Потом он громко вздохнул и благожелательно посмотрел на собравшихся. Я с трудом подавила смешок. Ни один христианский священник, политик или доктор не мог добиться от аудитории такого благоговейного внимания. Люди в комнате неотрывно следили за монахом не потому, что чего-то от него ждали, а потому, что чувствовали – он другой. Мир сделал нас твердолобыми и циничными, но это не мешало нам тосковать по тайне.

Монах заговорил; его голос был мягким и обволакивающим, но в нем чувствовалась и твердость. Словно мед лился на камень. Он оказался великолепным наставником. В течение следующего часа мы учились следить за дыханием, укрощали наш «обезьяний» разум, занимались обратным счетом и дышали через разные ноздри, стараясь не обращать внимания на боль в затекших ногах. В конце урока мы пожелали здоровья и счастья себе и всем чувствующим созданиям.

Пока все выражали монаху благодарность и оставляли пожертвования, он объявил, что его спутницы с радостью благословят наш дом. Филипп озадаченно наблюдал, как две крошечные женщины, напевая гимны, разбрызгивают в каждой комнате святую воду. Его не очень порадовало, что подобная участь постигла и телевизор, но я резонно заметила, что нам не каждый день предлагают благословить дом. Я прошла за одной из монахинь в спальню, где она освятила покрывало на кровати. Меня поразили глаза этой женщины: глубоко запавшие, они излучали удивительную доброту – и стойкость.

Когда почти все разошлись, мы с несколькими особенно преданными поклонниками монаха собрались на дорожке перед домом, чтобы попрощаться с ним и его сопровождающими. Уже садясь в машину, он обернулся и одарил Лидию голливудской улыбкой. «Приезжай как-нибудь в мой монастырь на Шри-Ланке!» – сказал он, прежде чем истинно королевским жестом поблагодарить нас за теплый прием.

Я сочла слова монаха за шутку, а вот Филипп встревожился, заметив, как загорелись глаза нашей дочери. «Может, она и ведет себя как взрослая, но это не мешает ей быть юной и впечатлительной, – сказал он. – И даже слегка доверчивой». Филиппу монах показался высокомерным; муж не сомневался, что наш гость прекрасно знал, как использовать свое обаяние. Я сказала, что он похож на сердитую наседку, и увела его в дом.

Машина монаха исчезла в конце улицы, и я была искренне уверена, что он навсегда покинул нашу жизнь. Меньше всего я ожидала встретить его в комнате Лидии. Возможно, она поставила фотографию на сундук, потому что его излучающее свет лицо и бордовые одежды идеально вписывались в новый интерьер, выполненный в восточно-монашеском стиле?

– Он мой Учитель, – сказала Лидия, забирая у меня рамку и возвращая ее на место.

– Учитель? – повторила я, не совсем понимая, что значит это слово в подобном контексте, и пытаясь сообразить, как полузабытый буддийский монах мог вернуться в наш дом в качестве Учителя. Чтению, письму и арифметике он ее точно не учил, и счета за школу были явным тому подтверждением. Значит, гуру? Духовный наставник?

– Вы общались все эти годы? – спросила я, выравнивая подвеску на стене и стараясь не выдать свое волнение.

Лидия не торопилась с ответом.

– Я организовала для него несколько сеансов медитации, когда он снова приезжал в Австралию, – сказала она как ни в чем не бывало, загадочно глядя куда-то в окно. В сером небе хлопал крыльями ворон.

Что-то сжалось у меня в груди. А я-то думала, что знаю свою дочь. Конечно, нам случалось ссориться, но обычно предметом ссор было что-то незначительное – прическа или уроки игры на фортепиано. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять – переубеждать ее бесполезно. Легче разрешить Лидии выкрасить волосы в малиновый цвет и подождать, пока она это перерастет. Но сейчас мы затронули куда более серьезную тему.

Покопавшись в памяти, я поняла, что Лидия действительно несколько раз говорила, что организует сеансы медитации. Я даже поддерживала ее, поскольку думала, что медитация поможет ей успокоиться и собраться перед экзаменами, да и вообще справиться со стрессом. Мне и в голову не приходило, что наш знакомый монах как-то к этому причастен. Наверное, я просто была не слишком внимательна и задавала недостаточно вопросов.

Я никогда не относилась к числу женщин, которые хотят стать лучшей подругой своей дочери, меняться с ней одеждой и сплетничать в комнате. Лидия росла сильной и независимой. С другой стороны, меня неприятно поразило, что она сочла необходимым скрывать, насколько важную роль монах играет в ее жизни.

Если Лидия думает, что я без энтузиазма отнесусь к ее попытке изучить свой духовный мир, она плохо меня знает. Я всегда хотела, чтобы дети с пониманием относились к таким вещам.

Почему же Лидия предпочла скрыть это от меня? Неужели посчитала чересчур назойливой? Но в этом мне явно далеко до моей мамы. Даже гестаповцы – пушистые зайчики по сравнению с ней! Настойчивость, с которой мама лезла в мою жизнь, заставляла меня вновь и вновь упражняться в искусстве скрывать правду. С другой стороны, маму легко было шокировать. Она с неодобрением относилась ко многим вещам: сексу, левым партиям, католикам, вегетарианцам, почти всем иностранцам…

Я ничего не имела против буддийских медитаций! На самом деле из всех религий эту я считала самой безобидной. Но почему же Лидия утаила от меня столь важную часть своей жизни? Неужели это продолжение подросткового бунта?

Пока я аккуратно разглаживала молитвенный флаг, в голове у меня проносились самые страшные варианты развития событий. Я неоднократно слышала истории о молодых людях, которые становились жертвами харизматичных духовных лидеров и позволяли религии поглотить себя. Это опасная дорожка…

– Комната выглядит просто замечательно, – сказала я, не давая тревожным мыслям вырваться наружу.

Вместо этого я поспешила в нашу спальню, стараясь не думать о том, что если Лидия находится под влиянием буддийского монаха несколько лет – увы, смысла торопиться уже нет. Тем не менее, я схватилась за телефон – и тут же отложила его в сторону. Должно быть, Филипп сейчас на очередном совещании.

Если бы Клео была рядом, она бы знала, что делать. Она запрыгнула бы на кровать, уткнулась головой мне в живот и заурчала бы. И я смогла бы собраться с мыслями.

Но Клео нет, и мне придется самой восстанавливать равновесие. Десять глубоких вдохов, как советуют йоги…

Я знаю, что случится, если я пойду к Лидии и спрошу, почему она столько времени меня обманывала. Дочь ответит, что ей уже двадцать три года и у нее есть право иметь секреты – даже от матери.

Особенно от матери.

5

Под запретом

Мечты кошек и дочерей всегда остаются загадкой

Когда воспитываешь троих детей сразу, начинаешь ценить, что, если от кого-то из них у тебя голова идет кругом, хотя бы с одним из двух оставшихся проблем нет. А может, они оба чем-то порадуют маму!

Вскоре после того, как мы переехали в Ширли, Роб и Шантель завели котенка – или лучше сказать ребенка с четырьмя лапами и маленьким хвостом? Серебристый бирманец с золотыми глазами, Ферди обещал в будущем стать роскошным зверем, а пока был дружелюбным меховым шариком на ножках. Еду он обожал почти так же, как своих мамочку и папочку. Когда Роб держал на руках Ферди, словно тот был маленьким ребенком, я едва сдерживала эмоции. В такие моменты лицо сына становилось удивительно спокойным и мягким, и он ласково улыбался крошечному доверчивому существу. Время поворачивалось вспять, и я видела, как шестилетний Роб держит на руках маленькую Клео. Хотя теперь Роб был высоким мужчиной, и котенок по сравнению с ним казался плюшевой игрушкой. После смерти Сэма в 1983 году Клео помогла Робу снова начать смеяться и играть, благодаря ей он опять поверил в жизнь. Теперь Ферди мягко открывает для Роба дверь в удивительный мир отцовства.

Каждый раз, когда мы приезжали в гости к сыну и его невесте (они жили в новом таунхаусе на другой стороне Ньюпортской бухты), Ферди оказывался в центре внимания. Наверное, ни один котенок в мире не купался в таком обожании. Ферди всегда получал самое лучшее, начиная с корма и заканчивая шампунем от блох.

Заметив, как внимательно Роб и Шантель наблюдают за неловким ковылянием котенка по дому, я довольно улыбнулась. Они с удивительным терпением и одинаковым восторгом воспринимали его покушения на мебель и их собственные конечности. Робу было тридцать два года, Шантель – двадцать девять: идеальный возраст для того, чтобы стать замечательными родителями двуногого, лишенного шерсти и хвоста малыша.

Ферди был настолько очаровательным, что временами я боролась с искушением спрятать его в карман и увезти домой – в качестве гостя, естественно. Но свои желания я предпочитала держать при себе, раз уж я так жестко обозначила свое мнение по поводу новой кошки.

От мыслей о котенке меня отвлекала и рукопись, над которой я усердно трудилась. К тому времени я отправила несколько глав в издательство «Allen amp;Unwin» – и сразу же получила ответ от Джуд Макги. Ей понравилось. Мы подписали контракт и назначили сдачу текста на сентябрь. Жизнь затягивала меня в стремительный водоворот событий; я должна была двигаться вперед, чтобы закончить книгу вовремя.

Работая над первыми главами, я вдруг поняла, что прошло уже двадцать пять лет с тех пор, как в нашем доме появилась своенравная черная кошка. Наблюдая за тем, как Ферди упорно пытается вскарабкаться на диван или прыгает со стула на пол, я чувствовала исходящую от него удивительную жизнерадостность. Да, я и забыла, какими бывают котята.

Но мне хватало забот и помимо книги о Клео. Кто-то же должен был заниматься организацией свадьбы! На свою первую я надела римские сандалии, на вторую – купленное за полцены платье… Надо признать, я понятия не имела, как устраивать свадебное торжество в двадцать первом веке. История движется по кругу. У наших родителей были традиционные свадьбы с белыми платьями, поэтому мы в знак протеста ограничивались церемониями в духе хиппи. Роб и Шантель принадлежали к поколению Х, что означало церковные колокола и длинную фату.

Я купила книгу по свадебному этикету, «Современная свадьба», – и вскоре поняла, как можно было избежать Второй мировой войны. Если бы Гитлера озадачили подготовкой к современной свадьбе, у него бы никогда не дошли руки до захвата Польши.

Если верить этому монументальному труду, раньше обязанности по организации торжества брали на себя родители невесты, но в последнее время все изменилось, и теперь родители жениха также должны принимать деятельное участие в процессе. Поскольку родители Шантель приезжали из другого города, мы никак не могли ограничиться скромной церемонией и вечеринкой на заднем дворе.

Список того, что нужно было сделать, повергал меня в отчаяние. Никогда бы не подумала, что популярные места для церемонии необходимо бронировать за год! До нашей свадьбы оставалось всего несколько месяцев, то есть времени на поиски почти не осталось. А ведь еще предстояло составить список гостей, придумать и разослать приглашения, найти фотографа и священника, определиться с цветами и свадебным тортом… А также с машинами, журналом для учета подарков, прической и макияжем, музыкантами, украшениями для столов, благодарственными карточками и подарками для подружек невесты и друзей жениха. И самое главное – надо выбрать свадебное платье! Роб и Шантель целыми днями пропадали на работе. Отдавая предпочтение традиционной церемонии, они явно не предполагали, что им придется пожертвовать всем свободным временем и выходными.

Однажды, когда Филипп был на деловом ужине, а я тосковала над «Современной свадьбой», Лидия спустилась вниз, окутанная облаком благовоний. «Медитирует в девять вечера?» – подумала я. Она явно серьезно подошла к делу. Когда я показала дочери свадебный талмуд, она сказала, что не понимает, к чему вся эта суета. Лично она предпочла бы скромную пляжную церемонию. Как представитель поколения Y, она имела все шансы вернуться к родительским идеалам. Подождите-ка! Лидия думает о свадьбе? Может, ее отношения с Нэдом зашли дальше, чем я предполагала?

Не давая мне развить эту мысль, Лидия сказала, что у нее для меня важные новости. Я сжала в руках «Современную свадьбу». Кухонные часы тикали, отбивая пульс комнаты. Неужели нам действительно придется в срочном порядке организовывать церемонию на пляже?

– Я собираюсь на Шри-Ланку, – сообщила Лидия.

Шри-Ланка? Все мысли о хиппи-свадьбе улетучились в мгновение ока.

– После окончания учебы? – уточнила я.

– Нет. В ближайшее время, – ответила Лидия, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Через несколько недель.

– Но на Шри-Ланке сейчас гражданская война! – воскликнула я, роняя «Современную свадьбу» на стол.

– Я знаю людей, которые только что оттуда вернулись, – возразила Лидия с уверенностью, свойственной только двадцатитрехлетним девушкам. – Они сказали, что там, куда я еду, абсолютно безопасно.

Свинцовая тяжесть опустилась мне на плечи. Я чувствовала, что не могу пошевелиться. Нет, этого просто не может быть. Неужели Лидия вообще не интересуется тем, что происходит в мире? Шри-Ланку уже двадцать пять лет раздирают военные конфликты.

– Куда именно ты собралась? – спросила я, стараясь не выдать своих чувств.

– В монастырь.

Ну конечно! Наверное, Лидия со своим монахом продумывали это последние четыре года. Почему она ничего мне не сказала? Я чувствовала себя обманутой. Филипп был прав. Монах и в самом деле имел влияние на нашу впечатлительную дочь.

– Возле Мельбурна достаточно буддийских монастырей, – ровным голосом заметила я. – Зачем ехать на Шри-Ланку?

– Чтобы узнать больше о медитации.

– В нашей части света хватает обучающих курсов по медитации.

– Еще я буду помогать в приюте, – добавила Лидия, словно надеясь смягчить мое отношение к ее выходке.

Признаюсь, я действительно немного смягчилась. Но совсем чуть-чуть! Почти тридцать тысяч человек погибли на Шри-Ланке в декабре 2004 года, когда страну накрыло разрушительное цунами. Практически в каждой семье оплакивали тех, кого унесла стихия. Многочисленные военные и природные катастрофы сделали Шри-Ланку одним из самых скорбных мест на планете. И я не собиралась приносить свою дочь в жертву этой стране.

– Монастырь находится в горах на юге, – сказала Лидия, открывая холодильник и отправляя в рот органическую чернику. – А война идет на севере.

Что-то мы упустили, когда воспитывали дочь. Она должна была понимать, что люди бегут от войны, а не к ней. Мы всю жизнь оберегали Лидию. Каждое лето с ног до головы обмазывали ее солнцезащитным кремом, отправили в лучшую школу, какую только могли себе позволить… В отличие от нашего поколения, ей не доводилось встречать дядюшек, изувеченных во время Второй мировой войны. А дошедшие до нас снимки солдат, сражавшихся на полях Первой мировой, для нее и вовсе ничего не значили. Лидия выросла в мире, где полки в супермаркетах всегда ломятся от еды. Она и представить не могла, от чего мы ее защищали.

– Ты видела карту Шри-Ланки? – спросила я, почти не пытаясь скрыть свою тревогу. – Это точка в океане! Север и юг там так же близко друг к другу, как Мельбурн и… Уорнэмбул!

Уорнэмбул – прибрежный городок в трех с половиной часах езды от Мельбурна. Мы как-то возили туда французского студента по обмену, чтобы посмотреть на китов. Шел дождь, киты были не в настроении, и наш гость тоже.

Лидия молчала. Я спросила, как долго она планирует пробыть на Шри-Ланке. Дочь не ответила ничего определенного. Возможно, несколько месяцев. Месяцев?!

– Что думает об этом Нэд?

– Он и без меня справится, – сказала Лидия, изучая трещину в половицах.

– А как же университет? И твоя стипендия?

Секундная стрелка на кухонных часах замерла. Паук, спускающийся с потолка, поспешил обратно.

– Подождут, – тихо ответила Лидия.

– Подождут? – Мой голос взвился дрожащим крещендо. – То есть ты собираешься наплевать на стипендию?

Глаза Лидии моментально покраснели и наполнились слезами. Не помню, когда я в последний раз повышала на нее голос. Может быть, никогда. Но пара слезинок не заставят меня отступить.

– Ты не понимаешь… – пробормотала она. Три слова, которые мечтает услышать каждая мать. – Я должна это сделать.

В каком возрасте люди начинают чувствовать, что они «должны» что-то сделать? Представители прошлых поколений считали себя счастливчиками, если успевали вырастить детей.

– Но зачем подвергать опасности свою жизнь?

– Куча моих друзей работают волонтерами в других странах, – ответила Лидия. В ее спокойном голосе слышалось тщательно подавляемое раздражение, как будто это я, а не она была трудным ребенком.

– Но на Шри-Ланке война! – рявкнула я. – Там бомбы с неба сыплются, все время нападают террористы. Причем в основном на иностранцев! Ты не можешь подождать, пока это закончится? Или выбрать страну, где люди не пытаются убить друг друга?

Лидия посмотрела на меня так, словно я была пациентом медицинского учреждения, нуждающимся в немедленном лечении.

– Ты никуда не поедешь, – подытожила я. – Я запрещаю.

Запрещаю? Это слово прозвучало, словно эхо того, что было сказано несколько десятилетий назад в похожей ситуации, только на другой кухне, где на обоях красовались сотни плетеных корзинок, а по бокам от камина висели маленькие репродукции лондонских картин Хогарта[9]. Тогда мать и дочь точно так же столкнулись друг с другом, но роль невыносимого подростка играла я, а волнения и нотации достались маме. «Тебе еще даже восемнадцати нет, ты совсем ребенок!» Помню, как она злилась на меня, а я смотрела на нее и думала, что стиснутые зубы и выпученные глаза делают ее похожей на женщин с картин Пикассо. Мама использовала злость в качестве вил, чтобы загнать меня в угол. «Я запрещаю тебе выходить замуж!»

Когда это произошло, папы явно не было рядом. Наверное, он задержался на работе или играл с друзьями в шахматы. Мужчинам вообще замечательно удается не высовываться в такие моменты. Мамины запреты только подкрепили мою решимость. Но я ведь не собиралась поехать в зону военного конфликта!

– Билеты уже забронированы и оплачены, – холодно сказала Лидия.

Забронированы и оплачены? То же самое я сказала маме много лет назад незадолго до своего восемнадцатилетия. «Билеты в Великобританию куплены и оплачены. Я полечу на другой конец света, чтобы выйти замуж за мужчину, которого люблю. Избавь меня от своих нотаций».

Глаза дочери потемнели, словно оливковая зелень залила ореховую радужку. Может быть, это была лишь игра света, но в тот момент я впервые заметила, что у Лидии глаза моей матери.

– Я уезжаю через три недели. Спокойной ночи, – добавила она и отправилась наверх.

В кухне воцарилась звенящая тишина; я едва удерживалась от того, чтобы вытащить тарелки из шкафа и расколотить их об стену. А еще от порыва броситься за Лидией, схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы все мысли о поездке на Шри-Ланку вылетели у нее из головы. Но я продолжала сидеть на кухне.

Лидия была настроена решительно. Вряд ли получится ее переубедить. Мы ссорились не в первый раз, и я знала, по какому сценарию будет развиваться конфликт. Возьмем, к примеру, выбор одежды. Если я восторгалась очаровательной юбкой с цветочным рисунком, Лидия требовала купить простую льняную. Чем больше я настаивала, тем сильнее она упорствовала.

Вскоре после рождения дочери один мой друг составил ее гороскоп. Он тогда долго смеялся и говорил, что никогда прежде такого не видел. Лидия была Тельцом, рожденным в год Быка и в час Быка. Тройной заряд бычьего упрямства. Друг сказал, что нам с ней суждено бодаться.

Я полезла в Интернет искать информацию о Шри-Ланке. Не самое лучшее чтение на ночь! «Мы настоятельно советуем вам отложить поездку на Шри-Ланку в свете продолжающихся беспорядков, небезопасной политической обстановки и высокого риска террористических актов. На вас могут напасть в любое время и в любом месте, даже в южной части острова».

Я распечатала две копии и на всякий случай отправила это сообщение Лидии на электронную почту – вдруг она сразу выбросит бумажную версию в мусорное ведро?

Через два часа мы с Филиппом лежали в кровати и буравили взглядами потолок.

– Как думаешь, где она взяла деньги на билет? – наконец спросил он.

– Наверное, попросила у отца. Хотя подожди… Помнишь, мы подарили ей деньги на двадцать первый день рождения?

– Те, на которые она хотела поехать в Китай, но так и не собралась?

– Ну, на Шри-Ланку она на них точно не поедет. Я запрещаю.

– Ты не можешь ей запретить, – вздохнул Филипп. Ох уж этот трезвый голос рассудка! – Лидии больше восемнадцати.

– Я спрячу ее паспорт.

– Вряд ли нам это поможет, – резонно заметил муж.

– Она же там погибнет! – прошипела я, натянула простыню на голову и отвернулась к стене.

Филиппу легко рассуждать, пыхтела я. Не он вынашивал ее девять месяцев, не он кормил своей грудью. Он даже не участвовал в ее зачатии! Хотя это я, конечно, зря. Пусть Филипп был только отчимом Лидии, он не делал никаких различий между ней и Катариной. Я знала, что обеих дочерей он любит одинаково.

И все-таки, подумала я, чувствуя, как во мне снова закипает злость, почему он не может стукнуть кулаком и остановить ее?

Укоризненное молчание камнем нависло над кроватью.

Я винила себя. Если бы мы с ее отцом не развелись, Лидия не выросла бы такой упрямой и безрассудной. С другой стороны, если бы мы остались вместе, сейчас один из нас, скорее всего, был бы мертв, а другой сидел в тюрьме за убийство…

Я винила Лидию. Вот нахалка, решила сбежать от меня на самолете!

Я винила монаха. Как он посмел заманить нашу дочь на свой охваченный войной остров?

Я винила телевизионные передачи о путешествиях, которые представляли страны третьего мира чем-то вроде тематического парка аттракционов: поездка туда гарантирует мощный заряд эндорфинов и вечные тусовки, а также позволит вам попробовать себя в экстремальных видах спорта. В общем, все, чего так не хватает поколению Y.

Но я молчала. И Филипп молчал.

Думаю, в тот момент он тоже искал виноватых. В конце концов, кто познакомил Лидию с монахом?

Наконец с его половины кровати донеслось тихое посапывание. Я поняла, что муж уснул. Нет, ну как можно спокойно спать в такой момент?

Мне не давали покоя мрачные мысли. Много лет назад я пообещала себе, что не стану похожей на свою мать, которая запретила мне ехать в Англию. И вот мы с Лидией оказались в точно такой же ситуации: я твердо убеждена, что она вот-вот разрушит свою жизнь, а она решительно настроена поступить так, как считает нужным.

Хотя чему я удивляюсь? Лидия – достойный потомок старинного рода твердолобых женщин, которые всегда умели огорчать своих матерей. Перед тем как выйти замуж, моя мама успела обручиться с другим мужчиной. Какой был скандал! Ее двоюродная сестра Теодора в двадцатых годах уехала в Париж, а потом вернулась, чтобы жить во грехе на пляже с каким-то немцем. Сестра нашей бабушки, тетя Миртл, курила трубку и учила меня идти на все ради любви. А ее мама неоднократно нарушала покой тихого провинциального городка, устраивая демонстрации и отстаивая право женщин голосовать.

Когда подруги Лидии рассказывали мне о ссорах со своими матерями, я всегда твердила, что старшее поколение должно уступать дорогу. Молодая женщина имеет право строить будущее своими руками. Такова жизнь. В животном мире старые животные отделяются от стаи, после чего их съедают хищники. Ради процветания мира молодость должна одерживать победу. Сейчас я чувствовала себя отставшим от стаи старым животным – и мне это совсем не нравилось!

Мама научила меня, как справиться с женщиной, равной тебе по силе. Криком тут ничего не решишь. Нужно избегать прямого столкновения и действовать скрытно. Вместо того чтобы делиться информацией, следует быть себе на уме и поступать так, как считаешь нужным. Когда я захотела выйти замуж в восемнадцать лет, я так и сделала. И Лидия сейчас идет по стопам своей матери.

Я взяла беруши с прикроватной тумбочки и закрыла глаза.

6

Неожиданные гости

Хорошее приводит за собой хорошее

Как поступает хороший муж, когда его жена, будучи самоназначенным организатором свадьбы своего сына, сходит с ума из-за того, что ее дочь собирается улететь на Шри-Ланку? Правильно, отвозит благоверную на оздоровительный курорт в Нью-Саус-Уэльс. Хотя Филипп с куда большим удовольствием сидел бы в палатке на болоте и отвоевывал ужин у крокодилов, он собрал волю в кулак и согласился отдохнуть несколько дней в компании любимой взвинченной супруги.

Курорт оказался настоящим раем на земле: удивительная гармония роскоши, природы и отличной еды. После целого дня в дороге мы были не в лучшем расположении духа, но ощутили прилив сил, едва войдя в сияющий холл. Мы договорились, что следующие несколько дней не будем обсуждать свадьбу, Шри-Ланку и вообще забудем про детей. Про всех троих сразу. Курорт должен был нам в этом помочь.

Из спрятанных повсюду колонок текли мерные звуки диджериду[10], струи фонтанов с тихим шелестом разбивались о вулканические камни. Персонал гостиницы сияющими улыбками давал нам понять, что здесь мы непременно станем молодыми, подтянутыми и здоровыми, если, конечно, будем хорошо себя вести и помнить о правилах приличия.

Я втянула живот и сразу же почувствовала себя женщиной средних лет, отягощенной лишними килограммами. Губы, растянутые в ответной улыбке, приоткрыли неотбеленные зубы.

Этим красавчикам меня не обмануть! Я-то знаю, сколько сил нужно, чтобы поддерживать себя в такой форме. Эйфория от десяти сброшенных килограммов в моем случае очень быстро сменилась глухим отчаянием, когда они вернулись и привели с собой пленных – я точно не видела на весах такой цифры, когда воображала себя толстой!

Увы, должна признаться: похудев, я не стала чувствовать себя лучше. Напротив, «худая» версия меня пребывала в постоянном унынии, поскольку ее все время мучил голод – и страх снова набрать килограммы. Проведя не один год в компании неврозов, я наконец-то поняла, что те, кто меня любит, будут любить меня независимо от цифры на весах. А те, кто не любит, просто перестанут смотреть в мою сторону. Что ж, для женщины среднего возраста я была достаточно непримечательной. Знаете, учитывая повальную озабоченность своим внешним видом, царящую в современном обществе, это не так уж плохо. Мне даже дышалось свободнее.

Покинув страну мясоедов, кофеманов и винолюбов, мы с Филиппом торжественно поклялись, что не припрятали в сумках ничего кофеино– или алкоголесодержащего. Я в тот же миг мысленно отругала себя за непредусмотрительность.

Курорт славился своим тренировочным лагерем, где всех желающих в течение недели от рассвета до заката изматывали физическими упражнениями, а когда люди начинали падать без сил, им разрешали отдохнуть на семинарах по обретению душевного спокойствия.

Лично я не могла вообразить ничего страшнее какого-нибудь двадцатилетнего Беара Гриллса[11], который криками заставляет меня проходить полосу препятствий. Я бы даже близко не подошла к этому оздоровительному центру, если бы он не предлагал «индивидуальные программы», суть которых состояла в том, что вы могли принимать участие в семинарах, а оставшееся время наслаждаться массажем и ароматерапией до полного расслабления.

Когда мы катили чемоданы по покрытой гравием дорожке к нашей вилле, небо уже расчертили розовые и оранжевые закатные полосы. Просторный дом со всеми удобствами и прекрасным видом на долину – идеальный вариант для усталых супругов. Туалетная бумага висела на положенном ей месте, полотенца были невероятно пушистыми. Открыв дверь на террасу, мы почувствовали в волосах теплое дуновение ночного бриза.

Группа кенгуру лениво чистилась вдалеке, а потом неторопливо скрылась из виду. За прошедшие годы я научилась любить типичный австралийский пейзаж: бескрайнее небо и обветренные холмы. Красная земля и серебряные деревья когда-то казались мне чужими и неприглядными, а теперь я научилась замечать их удивительную красоту. Меня больше не пугала пустынность этой земли и враждебность ее обитателей, и я с наслаждением вдыхала горячий сухой воздух с привкусом эвкалипта.

Стоит ли говорить, что в тот момент мы поцеловались? Нет, это был отнюдь не поцелуй из разряда «ой-не-ходите-туда-там-старики-целуются», вроде тех, что показывают в голливудских фильмах, когда похожий на моржа актер жадно набрасывается на подтянутую во всех местах диву, и весь кинотеатр начинает давиться попкорном.

Это был поцелуй мужчины и женщины, которые знают друг друга вот уже двадцать лет, все эти годы просыпаются рядом, но первым делом почему-то думают о других людях. Поцелуй мужчины и женщины, которые рады наконец провести время вместе и поговорить, не опасаясь, что кто-нибудь обязательно вмешается и предложит свое мнение, хотя не имеет ни малейшего представления о вопросе. Настоящее блаженство – лежать между простынями из египетского хлопка, пользоваться после душа двумя полотенцами и понимать, что ни одно из них еще не было осквернено стиральной машинкой. А если и было, я в любом случае не имела к этому никакого отношения.

Это место очистит наши тела и успокоит души. Нас пропитают маслами, будут массировать и мять, а потом научат здоровому образу жизни. Проведя здесь пять дней, мы вернемся в город более счастливыми и уравновешенными. Наши тревоги просто испарятся.

Ветер пел свою колыбельную в долине, мы скользнули под роскошные хлопковые простыни и заснули спокойным сном без сновидений.

Мне нелегко писать о том, что случилось в ту ночь, поскольку она претендует на звание самой странной в моей жизни. Я никогда не увлекалась ничем сверхъестественным, и все же…

Незадолго до рассвета меня разбудил звук деревянных жалюзи, бьющихся об окна. Разгневанный ветер рвался в дом, комнату наполнял горячий беспокойный воздух. Пытаясь устроиться поудобнее, я перевернулась на бок и заметила человеческую фигуру в кресле. Я сразу узнала маму…

В груди мгновенно потеплело. Хотя мама умерла несколько лет назад, сейчас она выглядела очень даже живой. Ее глаза были наполнены любовью, совсем как раньше. Мама смотрела на меня, а перед ней нетерпеливо вышагивала черная кошка. Она двигалась так быстро, что я никак не могла рассмотреть, Клео это или нет.

Понимая, что у нас, скорее всего, не так много времени, я воспользовалась случаем, чтобы задать маме несколько вопросов. Кошка метнулась на другой конец комнаты, словно поторапливая меня.

– Бог существует? – спросила я, хотя и чувствовала себя ужасно глупой и неоригинальной.

– Да, – ответила мама, как будто это само собой разумелось.

– Ты с ним встречалась?

– Нет.

Я уловила нотку сожаления в ее голосе.

– Я так по тебе скучаю! – всхлипнула я, переполненная внезапным чувством утраты.

Мама никогда не любила людей, которые себя жалеют. Когда она умирала и я тоже плакала, мама просто отвернулась и стала смотреть в окно на камелии. Теперь же она начала расплываться, ее силуэт стремительно терял четкость.

– Что ты хотела мне сказать? – закричала я, испугавшись, что она исчезнет.

– Хорошее приводит за собой хорошее, – ответила мама, загадочно улыбнулась и растворилась в темноте.

Кошачий хвост мелькнул в предрассветных сумерках и пропал.

Уснуть после такого я, конечно, не смогла. Но рассказывать мужу о случившемся сразу после того, как он откроет глаза, посчитала слишком мелодраматичным. Поэтому подождала, пока он примет душ и мы отправимся на вегетарианский завтрак. Для человека, работающего в башне из бетона, Филипп был удивительно понимающим и восприимчивым.

– Тебе это приснилось? – спросил он, когда мы проходили мимо места сбора на тайцзи.

Случившееся было слишком реальным, но объяснить это я не могла. Так что ответила утвердительно.

– Как думаешь, что означал этот сон? – продолжал расспрашивать меня Филипп.

– Может, мама имела в виду книгу? – предположила я. – Если я продолжу писать так же искренне, то книга принесет добро, причем не только нам, но и другим людям. А еще, мне кажется, мама с Клео недвусмысленно намекали, что мне нужно поторопиться. Что нельзя терять время.

Я никогда раньше не задумывалась о том, что мне может не хватить времени. Я не знала, что вскоре жизнь заставит меня свыкнуться с этой мыслью.

7

Внутренний враг

Матери и дочери делят джинсы и гены

Пять дней и ночей без кофе меня доконали. Жаждущий кофеина мозг мстил жуткой головной болью. Когда мы вернулись домой, я первым делом помчалась в любимое кафе. Латте стал для меня настоящим целительным бальзамом.

Пока мы отдыхали, зима начала вступать в свои права. Деревья стряхнули последние листья и теперь дрожали, стоя в неглиже под бледно-голубым небом.

Сразу после приезда я была записана на маммограмму, которую проходила раз в два года. Но на следующий день после осмотра Лидия должна была улетать на Шри-Ланку, и медицинские процедуры, естественно, оказались в конце списка неотложных дел. Несколько раз я даже хваталась за телефон, чтобы отменить запись. Я снова погрузилась в работу над книгой, с Лидией мы так ни о чем и не договорились, Интернет заваливал меня информацией о свадьбах, и у меня решительно не было времени баловать внутреннего ипохондрика.

Плюс ко всему, за несколько месяцев до этого мою грудь осматривала молодой врач, и она заверила меня, что все в порядке. Когда я попросила выписать направление в клинику, она сказала, что беспокоиться не о чем. Я спокойно могу принять участие в программе, которую спонсирует правительство. Придется подождать своей очереди, зато не надо будет платить.

Я почти согласилась на ее предложение, но что-то меня остановило. Может быть, инстинкт самосохранения. Или перепад настроения, которыми славятся женщины моего возраста. Эта доктор все-таки не была моим лечащим врачом; к тому же, учитывая ее молодость, вряд ли она представляла, что творят гормоны с дамами в период климакса. Если я не сделаю маммограмму сейчас, все равно придется делать ее потом, а от этого только больше проблем. Моя настойчивость достигла цели, хотя врач выписывала направление с тем же энтузиазмом, с каким я хожу на фильмы про вампиров.

Почти невозможно вспомнить, что на вас было надето в конкретный день, если, конечно, после него не осталось фотографий. Но бывают дни, когда мозг цепляется за несущественные детали, чтобы удержаться на плаву. Например, я точно помню, во что была одета, когда погиб Сэм: юбка цвета хаки и рубашка с красной отделкой ей в тон. Согласна, звучит не очень, но это были восьмидесятые.

Точно так же я помню, что надела в жаркий июльский день 2008 года, когда отправилась в больницу на рутинный осмотр груди. Если честно, одежда для меня всегда была источником разочарования. Вечные проблемы с гардеробом – мое проклятие. Иногда, если в магазине попадается адекватный продавец-консультант, от общения с которым не остается ощущения, что мне откровенно лгут, я сдаюсь и покупаю пару-тройку вещиц. И даже надеваю их потом – тоже пару-тройку раз.

Но в итоге мой гардероб неизбежно сводится к паре штанов и нескольким топам, которые еще не трещат по швам. А уж когда они подходят по цвету к туфлям (если попадаются удобные и крепкие, я могу таскать их года по три и больше), этот «комплект», увы, становится моей униформой.

В то утро было так холодно, что я достала полуботинки на каблуках. Они были такими старыми, что я уже толком не помнила, покупала ли я их, когда они находились на пике моды или же когда они переживали второе ретророждение. Новые черные брюки должны были компенсировать потрепанность обуви. Что же до зеленой рубашки с расшитыми плечами (дань уважения Джону Уэйну[12]), выбор на нее пал лишь потому, что из всех вещей в шкафу она меньше всего нуждалась в глажке.

Все, кто когда-либо проходил маммограмму или осмотр груди, знают, что лучше надеть юбку/брюки и верх, который легко снять. Если на вас останется хоть часть одежды, считайте, что вам повезло. Так что этот наряд подходил идеально.

Я примерила красную шляпу, в которой выглядела точь-в-точь, как моя мама. Если мне не изменяет память, нечто подобное носила еще бабушка; этот фасон уважал Уинстон Черчилль и до сих пор ценит Колин Фаррелл. Учитывая, что природа наградила всех женщин в нашем роду одной выдающейся фамильной чертой (а именно носом), мы должны радоваться, что нам подходит хотя бы такой головной убор!

Есть что-то успокаивающее в мысли, что твои предки веками были верны одной шляпе. Не сомневаюсь, что дочери, поэкспериментировав с беретами и широкими полями, поддержат семейную традицию. Я больше не боялась выглядеть, как моя мама. Значило ли это, что я наконец выросла? Красная шляпа с успехом реабилитировала бы непогожий серый день. Но, увы, для нее нужна была соответствующая прическа. Поэтому шляпа вернулась на полку.

Пролистав все старые журналы в приемной больницы, я наконец оказалась у рентгенолога. «Расслабьтесь, – сказала доктор, помогая мне принять правильную позу для маммограммы. – Вы слишком напряжены. Сдвиньтесь чуть-чуть вправо. Опустите плечи. Расслабьтесь. (Да я уже расслабилась!) Подойдите вперед. Правую руку на аппарат. Возьмитесь за эту ручку. Нет. Отойдите назад. Вот так. Расслабьтесь, – говорила она, сплющивая мою правую грудь между двумя пластинами механизма. – Вдохните. Не двигайтесь. Теперь возьмитесь за ручку».

Это повторилось три раза, а через пять минут доктор выскочила в холл, извинилась и сказала, что недодержала снимки, так что придется все переделывать. Меня удивила ее некомпетентность. Хотя потом я поняла: она вполне могла притвориться, что ошиблась, поскольку не хотела нервировать меня раньше времени. Вскоре доктор проводила меня в кабинет для ультразвукового исследования.

В отличие от рентгенолога, которая явно была не расположена общаться с пациентами, узистка страдала словесным поносом. Она выдавила теплый гель мне на грудь и осмотрела ее при помощи УЗИ-сканера. Обычно я люблю задавать вопросы врачам – так я чувствую, что они тоже люди, а не безликие ученые в белых халатах. Но с этим доктором я не могла вставить ни слова! Она рассказала о своих детях и внуках, о засухе, о том, где живет, а под конец спросила, не чудесно ли, что в наши дни все могут записаться на УЗИ, чтобы проверить грудь?

– Вы такая молодец, обязательно побалуйте себя чем-нибудь вкусненьким, когда вернетесь домой, – щебетала она. – И не один раз!

«Господи, да что с ней такое?» – недоумевала я, пока доктор вытирала гель бумажными салфетками, помогала мне надеть больничный халат и провожала в холл.

Не люблю замкнутые пространства. В холле было пусто, если не считать очередной пачки журналов. Эти по большей части рассказывали о доме и декоре. Рассеянно пролистывая фотографии белоснежных кухонь, за окнами которых простирался неправдоподобно синий морской пейзаж, я вдруг заметила, что остальные пациентки уже ушли…

Получается, про меня забыли и заперли здесь! Я не испытывала ничего подобного с тех самых пор, когда в начальной школе учитель закрыл меня в шкафу для щеток во время перемены. Я всегда попадала в беду из-за своего неуемного языка. Но теперь-то я уже взрослая! В сердце закралось тревожное чувство. Я хотела как можно скорее одеться и пойти домой.

– Ах, вот вы где! – воскликнула рентгенолог-индианка в белом халате.

Сверкая глазами, она проводила меня в кабинет, где уже лежали снимки моей правой груди. Десятки белых шариков, похожих на маленькие звезды, обозначали места скопления солей кальция. Что, в свою очередь, могло быть признаком неправильной работы клеток. Доктор очень осторожно подбирала слова.

Живущее во мне первобытное существо спряталось в углу кабинета и оттуда с опаской наблюдало за врачом.

Доктор назначила мне биопсию и записала к хирургу на следующий день. Она настоятельно рекомендовала привести с собой кого-нибудь для поддержки.

«Я что, умираю?» – подумала я, чувствуя, как внутри все замирает.

Мне казалось, что в кабинете сидит не одна Хелен, а несколько, и каждая по-своему переживает случившееся. Та, прежняя Хелен шла за мной по пятам, стояла рядом, пока я ехала на лифте, а потом села ко мне в машину. Она с любопытством наблюдала за тем, как внимательно я изучаю вцепившиеся в руль руки. Выступающие синие вены я унаследовала от мамы, они были неотъемлемой частью меня. По ним бежала кровь, в них бился пульс – кто знает, сколько еще он будет биться?

Пока я набирала номер Филиппа, пальцы у меня дрожали. Он вышел с совещания, чтобы ответить на звонок. Муж мягко сказал, что завтра обязательно сходит со мной в больницу. Я хотела, чтобы он разрыдался и закричал, что не хочет меня терять, что не позволит мне умереть! Тогда я смогла бы ощутить всю реальность ситуации.

Но ради его блага я старалась держать себя в руках. И Филипп поступал точно так же. Он спросил, не хочу ли я, чтобы он приехал и забрал меня из больницы. Да, да, увези меня отсюда, спаси меня! Но холодный голос рассудка заставил меня отказаться. Ведь в этом случае придется оставить машину в городе.

Я вышла из кабинета врача всего несколько минут назад, но уже сидела и представляла, как семья справится без меня. Для Филиппа это будет совершенно новый опыт. Он еще никого не терял, если не считать бабушек и дедушек. Мне нужно быть сильной для него.

Зато есть человек, который уже проходил через это. Мы с Робом через многое прошли вместе. Конечно, мы по-разному переживали смерть Сэма – и переживаем до сих пор. Но справиться с болью нам помогла Клео – черная кошка оставалась той ниточкой, которая связывала нас с Сэмом почти четверть века. В двадцать четыре года Роб страдал язвенным колитом, ему удалили толстую кишку. Так что сын куда лучше меня знал, каково это – быть одиноким, напуганным и преданным собственным телом.

Когда Роб узнал о случившемся, я сразу ощутила нашу эмоциональную связь. Он был очень осторожен в высказываниях, но я чувствовала: сын со мной, он рядом.

– Это ерунда по сравнению с тем, через что тебе пришлось пройти! – ободряюще сказала я по телефону.

На самом деле, с того момента, как врач упомянула о неправильной работе клеток, я впервые нашла силы быть честной с самой собой. Мы оба понимали, что доктора старались выдавать информацию аккуратными порциями, чтобы подготовить нас к результатам завтрашних анализов…

Отключая телефон, я была на удивление спокойна. Может, мой мозг наконец-то преодолел потрясение и включился в работу, но разговор с Робом заставил меня с надеждой взглянуть в будущее. Даже если все настолько плохо, что мне пора выбирать музыку для похорон, это не самый худший сценарий. Куда страшнее терять ребенка, который только начал жить. Вот это – настоящая трагедия.

Я включила радио, и в машине зазвучала джазовая заставка к четырехчасовым новостям. В Египте в железнодорожной катастрофе погибли сорок два человека; от Канады отделился кусок льда площадью семь квадратных миль. Да, обращаться за поддержкой к радио не самое продуманное решение. Это даже хуже, чем думать о тех, кто не попал в новости: о детях, страдающих от тяжелой болезни, или о взрослых, которым придется жить с горькой болью утраты.

В конце выпуска сообщили, что военные Шри-Ланки вытеснили из главного города в северном районе Маннар группировку «Тамильских тигров»… Снова Шри-чтоб-ее-Ланка.

Если и было что-то хорошее во всем случившемся, так это то, что Лидии теперь придется отменить поездку. Вряд ли она захочет ехать на другой конец света, чтобы сидеть на вершине скалы в то время, как ее мать борется с тяжелой болезнью. Признаюсь, в тот момент я даже поблагодарила Бога/Будду/мать-природу за свои «неправильные клетки».

Проезжая по берегу реки, в которой отражалось серо-стальное небо, я раздумывала и о других положительных моментах. В конце концов, врачи пока не сказали ничего определенного – быть может, все еще не так страшно. С другой стороны, слишком уж они интересовались историей моей семьи. Несколько лет назад Мэри, моя сестра, перенесла мастэктомию, а две тети умерли от рака груди.

Внезапно мне в голову пришла еще одна замечательная идея. Если я действительно тяжело больна, значит, можно с чистой совестью отменить тренировки в спортзале, куда я ходила два раза в неделю!

Девочки сидели на кухне, когда я зашла в дом и поставила сумку на стол. Мои малышки, мои доченьки, уже такие взрослые… Они заслуживают того, чтобы знать правду.

– Доктор сказал, что мои клетки работают не так, как нужно, – сказала я твердым голосом, как учитель, сообщающий о дополнительном задании на дом. Слова прозвучали так, будто я намеревалась пробить ими стену. Тактичность никогда не была моей сильной стороной. – Но все в порядке.

Все совсем не в порядке. У девочек было странное выражение лица, когда они бросились меня обнимать. Может, они решили, что я притворяюсь? Меня не покидало ощущение, что все это – сон. И что я наблюдаю за происходящим, сидя на каминной полке.

Кухонный кран зашипел, когда Лидия набирала воду в чайник. Скоро она позвонит и сдаст билеты. Я села на зеленый диван, а Катарина устроилась рядом на полу и прижалась к моим ногам, пряча глаза. Я погладила ее по волосам; дочь держала в руках книгу, но написанное там ее явно не интересовало. Может, она тихо плакала. Пятнадцать лет – самый неподходящий возраст для того, чтобы потерять маму. Хотя какой возраст подходит для этого?

Я задумалась, не стоит ли считать первую трогательную встречу матери и дочери в родильном зале репетицией этого момента. Все имеет начало и конец. И правильно, что мать уходит первой.

Но не так скоро.

Мы втроем никак не могли свыкнуться с происходящим. Я любила дочерей всеми клетками своего тела. Но если среди этих клеток есть «неправильные», значит, проклятие перейдет на Лидию и Катарину. Я всю жизнь стремилась к тому, чтобы они выросли сильными женщинами, но вдруг я передала им бракованные гены?

– С тобой все в порядке? – спросила Катарина.

Она дышала тихо-тихо, и голосок у нее был совсем детский, как в тот раз, когда я упала, катаясь на коньках, и дочка помогала мне встать на ноги. Ей было лет семь или восемь. Я сильно ушибла копчик, но поспешила заверить Катарину, что все хорошо. С мамами всегда все хорошо.

– Конечно! – ответила я, не решаясь нарушить это негласное правило.

– Но ведь у тебя что-то с клетками, – сказала Лидия, опуская чайные пакетики в чашки.

– Именно так, – кивнула я с наигранной бодростью. – Вот почему поход в больницу занял столько времени. Они сделали кучу снимков, а еще там была ужасная женщина, которая разговаривала со мной, как с ребенком.

У меня не хватило смелости спросить Лидию, полетит ли она на Шри-Ланку в свете последних событий. Она понимает всю серьезность ситуации и примет верное решение. Или Филипп уговорит ее поступить так, как нужно.

Чай – это хорошо, но недостаточно. Забравшись вглубь кухонного шкафа, я нащупала за электрической сковородкой утешительную гладкость бутылки с коньяком. Она помогла мне прий ти в себя после смерти Сэма. Поначалу жидкость обожгла горло, но потом организм принял ее, как давнего друга.

Филипп вернулся с работы пораньше. Девочки как раз резали овощи на рагу. Я сказала, что они обязаны приготовить «что-нибудь вкусненькое», и они преувеличенно весело рассмеялись.

«Так вот что значит носить в себе неправильные клетки, – подумала я. – Люди начинают смеяться над твоими шутками!»

– Они вовремя обнаружили болезнь, так что все будет хорошо, – сказала я, отчищая котелок после ужина.

И все же я чувствовала, как начинаю отдаляться от семьи. Со своего места на каминной полке я представляла, как отец и дочери справляются без меня. Они будут любить и поддерживать друг друга. Они всегда будут рядом.

Ну как я могу их оставить?

Просыпаясь третий раз за ночь, я решила посчитать, с чем мне повезло в жизни. У меня чудесный муж, замечательные дети, и здравоохранение у нас в городе выше всяких похвал.

Открыв глаза в четвертый раз, я увидела кружащиеся надо мной лица умерших подруг. Няня Лидии, Анна-Мария; совсем молодая соседка; мамина подруга Вики; тетя Эдна… Все они стали жертвами болезни, которая поражает каждую восьмую женщину. И начинается все с «неправильных» клеток в груди.

Иногда мне кажется, что я знаю больше ангелов, чем живых людей.

Засыпая, я успела подумать, что в некоторых вопросах мой муж совершенно безнадежен. Нужно будет успеть подыскать ему новую жену.

8

Покинутая

Своевольные дочери рождаются для того, чтобы бросить вызов упрямым матерям

Все следующее утро я ждала, когда Лидия наконец скажет, что отменила поездку. После завтрака она спустилась из спальни, завернувшись в розовую шаль, и пригласила меня сходить куда-нибудь выпить кофе. Она предложила кафе «Шар» неподалеку от нашего старого дома. Я пустила Лидию за руль – в основном потому, что не слишком доверяла себе после случившегося накануне.

«Шар» блестел зеркалами и отполированным деревом. За то время, пока нас тут не было, в кафе успел поменяться персонал. Справедливо рассудив, что сейчас Лидия сообщит об изменении своих планов, я заказала два латте (один с соевым молоком) и приготовилась выглядеть удивленной.

Когда врачи подозревают у тебя смертельную болезнь, лучше поговорить о чем-нибудь другом. Я спросила Лидию, как дела у Нэда. Оказалось, что помимо хронических опозданий и сумасшедших идей (вроде средневековых боев на пластмассовых мечах в городских парках) он держит симптомы под контролем.

Лидия старалась не распространяться по поводу «симптомов», хотя мне всегда казалось, что это ненормально – слышать голоса в голове. Дочка уговаривала его бросить курить, похудеть и обновить гардероб. Но он не поддавался. Продолжал дымить, как паровоз, и отказывался носить «новые» вещи, купленные в благотворительных магазинах. Я спросила, что случилось с шарфом, который я для него связала. Оказалось, Нэд ни разу его не надевал. Во всяком случае, при Лидии. Я улыбнулась. Да, мужчин не переделать!

– Может, он наденет что-нибудь приличное хотя бы сегодня вечером, когда будет провожать меня в аэропорт, – мимоходом заметила Лидия.

Я даже не сразу поняла, что именно она сказала.

– Ты все-таки летишь? – уточнила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

– Сейчас уже поздно менять планы, – ответила дочь, потягивая латте с соевым молоком.

Я не могла поверить, что Филипп не поговорил с Лидией и не убедил ее задержаться дома еще хотя бы на несколько недель.

– Но я, вполне возможно, серьезно больна… – пробормотала я, чувствуя, как жалко прозвучали эти слова.

Лидия уткнулась взглядом в чашку с кофе. Окажись я на ее месте… Но так уже случалось, и не раз. Она знала, что я на все готова ради своих детей.

Неужели дочь считает, что ее мать настолько несокрушима?

– Эта поездка очень важна для меня… – Лидия говорила со мной, как врач с беспокойным пациентом. – Я очень долго копила на нее. И…

– И что?

– Это трудно объяснить… Но… Я подумываю о том, чтобы стать буддийской монахиней.

– Кем? – Завсегдатаи кафе встревоженно взглянули на нас поверх газет.

Нет, это не может быть правдой. Моя девочка просто запуталась. Эксперименты с духовными учениями в ее возрасте – это одно. Но бросить учебу, семью и наплевать на свое будущее, чтобы стать невестой Будды, – нет, пусть и думать об этом забудет.

Не поймите меня неправильно, я ничего не имею против буддийских монахинь – в теории. Если бы кто-нибудь из моих друзей сказал, что их дочь собирается посвятить себя буддизму, я бы, вполне возможно, восхитилась ее поступком. Будучи довольно «духовным» человеком, я всегда поддерживала людей, которые пытаются постигнуть нематериальное. Но я оказалась не готова к тому, что этим всерьез увлечется моя дочь. Неужели я такая лицемерка?

Я как-то раз видела западную девушку в бордовых одеяниях и с бритой головой на улице возле университета. Нет, своей дочери я разгуливать в подобном виде не позволю.

– Это все из-за того монаха? – тихо спросила я.

Лидия замкнулась; по лицу дочери невозможно было понять, о чем она думает. Она посмотрела на меня вызывающе, хотя в глазах блестели слезы.

– Ты думаешь, мне будет легко? – спросила она, поднимаясь из-за стола и готовясь уйти. – Забыть всех, кого я люблю, и прислуживать девятилетним монахам только потому, что они мальчики?

Лидия принадлежала к древнему роду феминисток. Не в нашем характере было добровольно подчиняться кому-либо.

Бунт. Вот что происходило на моих глазах. Свое вольные молодые женщины выступают против матерей, чтобы понять, кто они есть на самом деле. Не так давно Лидия вела колонку о сексе в студенческом журнале. Не знаю, что шокировало меня больше. Моя дочь, пишущая о сексе или посвящающая себя буддизму.

Если ей так хочется бунта, почему бы просто не сделать татуировку?

– А что будет с твоей стипендией? – спросила я, из последних сил сдерживая поднимающуюся в душе бурю.

Лидия задвинула стул под стол и оглянулась по сторонам.

– Ты хоть понимаешь, сколько ребят все бы отдали ради такой стипендии? – Я тоже встала, чтобы быть с ней наравне.

– Это уже не важно, – тихо ответила Лидия, направляясь к выходу из кафе. – Хватит с меня экономики и политических наук.

Я процитировала ей слова шекспировского Гамлета: «Ступай в монастырь». Веками эти «учреждения» были местами для избавления от женщин. Если мужу надоедала жена или дочь не получалось выдать замуж, бедняжек вынуждали посвятить жизнь молитве и благочестию. И многие охотно прибегали к такому способу! Доказательство тому – огромное число монастырских руин на территории Европы. О восточных монахинях я знала куда меньше – только слышала, что они влачат жалкое существование и фактически являются служанками при монахах.

– И куда ты сейчас? – спросила я, направляясь к выходу из кафе вслед за дочерью.

– Домой, собирать вещи, – бросила Лидия. – Я пройдусь. Спасибо за кофе, – добавила она, прежде чем затеряться в толпе.

Я стояла у прилавка, не в силах поверить в случившееся. В каком веке она живет? Бросая чаевые в предназначенную для них банку, я вспомнила, как показывала маленькой Лидии разные причудливые штуки, которые купили в девяностых мои друзья, повернутые на философии Новой эры[13]. Целительные кристаллы, приспособления для чтения ауры, – тогда они казались безвредными, но кто знает, может быть, именно в тот момент я задела какую-нибудь грань ее души, отвечающую за странность и эксцентричные выходки.

Пока Лидия шла домой, чтобы подготовиться к монашеской жизни в охваченной войной стране, я ехала в город, где мне предстояла другая битва.

Если вам нужна надежная поддержка, можете смело обращаться к Филиппу. В тот день он сидел со мной в приемной и листал журнал о яхтах, пока я решала кроссворды. Со стороны муж выглядел абсолютно спокойным. Может, эта сдержанность и невозмутимость вошли у него в привычку в армии… или даже в школе для мальчиков.

В приемной висел тяжелый запах страха. Кофейный аппарат с хрипами и кашлем выплевывал очередную порцию противной темно-коричневой жидкости в подставленный стаканчик. У того, кто выбирал для этой комнаты цветочное оформление, были явные проблемы с чувством юмора. Возле аквариума с тропическими рыбками красовался букет белых лилий, хотя всем известно, что лилии символизируют смерть.

Я обратила внимание Филиппа на скульптуру из плавника. «Лучше бы они это бревно на пляже оставили», – прошептал он. По тону мужа я поняла, что ему здесь тоже не нравится. Настоящая супружеская солидарность.

Жизнерадостная дама назвала мое имя, и Филипп пошел вместе со мной в кабинет хирурга.

Обитая светлым деревом комната производила очень приятное впечатление, даже несмотря на разложенные повсюду брошюры о том, как справиться со страхом и отчаянием. На столе врача стояла коробка с бумажными салфетками, медсестра в углу что-то печатала на компьютере. Я задалась вопросом, сидит ли она здесь для того, чтобы поддержать и успокоить пациентов, или же чтобы в случае необходимости выступить в качестве свидетеля в суде – пациенты разные бывают.

– Как это случилось? – спросила хирург чрезмерно участливым голосом, пока мы рассматривали звездную галактику на снимках моей груди.

Мне ее тон не понравился. Она как будто была матерью, успокаивающей ребенка, который упал с трехколесного велосипеда. Я общалась с достаточным числом докторов, чтобы хорошо усвоить одну вещь: они знают, что все плохо, задолго до того, как скажут вам хоть что-нибудь.

– А каково ваше мнение? – спросила я в свою очередь, применяя журналистскую тактику вопросов, на которые нельзя ответить «да» или «нет».

– Вы правда хотите знать? – отозвалась врач. Таким же тоном можно было спрашивать, действительно ли я хочу сунуть голову в кастрюлю с горячей кашей или продавать Библию в центре Багдада.

Нет, конечно! Давайте на этом остановимся! А я выйду отсюда и сделаю вид, что пришла на обычную маммограмму.

Увы, слишком поздно.

– Я думаю, что она злокачественная…

Слова хирурга прозвучали так, будто она швырнула об стену деревянный ящик с пустыми бутылками.

В кабинете воцарилась тишина. Я внимательно изучала воображаемые обломки.

– Но у меня нет времени болеть. – Я наконец оторвалась от этого увлекательного зрелища. – Я пишу книгу.

Конечно, она обязательно учтет этот момент и договорится со злокачественной опухолью, чтобы та слегка притормозила.

– И о чем ваша книга? – вежливо спросила врач.

– Об исцелении, – ответила я. У меня не было сил вдаваться в подробности.

Хирург криво улыбнулась. Она слишком много знала, чтобы воспринимать мои слова всерьез.

Я посмотрела на руки доктора. Маленькие, изящные, с сильными пальцами.

«Смелые», «позитивно настроенные» – такими словами стремятся охарактеризовать людей, оказавшихся в подобной ситуации. Но я себя такой не чувствовала. Людей, у которых нашли рак – особенно если речь идет о кинозвездах или рок-певцах, – обычно описывают как «полных желания победить болезнь». В себе я такого рвения не ощущала. Напротив, я чувствовала себя несчастным травоядным, схваченным мощными челюстями хищника, который все сильнее сдавливает зубами мою шею. Победить? Нет, я хотела упасть в обморок и тихо полежать где-нибудь в уголке.

– Опухоль растет, – мягко продолжила врач. – Она распространилась уже на всю грудь.

– Мастэктомия? – спросила я.

– Да.

Подождите-ка! Может, договоримся? Разве нельзя удалить только часть груди, сделать лампэктомию, о которой я читала в журнале? Зачем отрезать все сразу?

Хирург ответила, что, учитывая размеры опухоли, мастэктомия – единственный вариант. В моем случае лампэктомия также будет означать расставание с грудью. Я посмотрела на мужчину, которого встретила двадцать лет назад, мужчину, у которого хватило смелости и безумия на мне жениться. Он молча изучал ногти на руках. Мне требовалось время, чтобы оценить масштаб катастрофы.

– А другая грудь?

– Не исключено, что ее тоже придется удалить. Мы не можем сказать ничего конкретного до тех пор, пока не получим результаты биопсии и магнитно-резонансной томографии.

– Вы думаете, я…

– Я думаю, что сегодня вы и так достаточно узнали, – с преувеличенной бодростью ответила врач. – Будем надеяться, что я ошиблась, и опухоль абсолютно безвредна.

Ее слова слились в еле различимую тарабарщину. Хирург выписала мне рецепт на снотворное. Она сказала, что дожидаться результатов анализов будет легче, если я смогу нормально спать по ночам.

Медсестра протянула мне визитку психолога. Мозгоправ? Вот уж нет. Я решительно отвергла саму мысль об этом и все-таки сунула карточку в сумку. В конце концов, теперь мне понадобится любая доступная помощь.

В комнате для взятия биопсии мужчина, которого легко можно было принять за любителя моделек поездов, атаковал мою грудь прибором, напоминавшим помесь экскаватора со степлером. Местная анестезия не слишком помогла. Прибор выстрелил четыре раза, прежде чем доктор удовлетворился результатом.

Выйдя из клиники, я разрыдалась на плече у Филиппа прямо рядом с нашей машиной. Деревья в парке неподалеку помахивали ветками, выражая свое сочувствие. Я не впервые сталкивалась со смертью – сын, родители, друзья… Но я не была готова к тому, что она доберется и до меня. Не так быстро.

Я хотела пойти на свадьбу Роба в январе. Катарине нужна мать. И кто будет стричь Филиппу волосы в ушах?

Сама перспектива умереть – освободиться от тела – меня не пугала (я надеялась, что слишком больно не будет). Но то, что придется покинуть мужа и детей…

Вечером, ковыряясь вилкой в ризотто, я рассказывала о том, что произошло за день. Девочки старательно кивали, не зная, что нужно говорить в такой ситуации. Иногда я пыталась представить, как они будут выглядеть, когда жизнь украсит их черты парой-тройкой морщинок. Возможно, я никогда этого не увижу…

Загрузив посудомойку, Лидия поднялась наверх. Она в любую секунду может сказать, что не едет на Шри-Ланку. Мы помиримся, будем плакать и улыбаться.

Впрочем, об этом пришлось забыть, когда я услышала стук спускающегося по ступенькам чемодана. Лидия была одета во все белое, как просят одеваться семинаристов, и выглядела одухотворенной и неприступной.

Стук в дверь возвестил о том, что пришел Нэд. Его глаза сияли. Я не могла понять, какие чувства он испытывает: обиду, восторг или смущение. Возможно, все сразу. Стоя в дверном проеме, он казался выше и шире в плечах, чем обычно. Нэд словно излучал физическую угрозу и бросал нам вызов: ну же, попробуйте помешать мне похитить вашу дочь.

Мы поцеловали Лидию на прощание; я ничего не почувствовала, когда прикоснулась губами к ее щеке. Нет, это происходит не со мной. Моя дочь меня не бросит, она не сможет…

Порыв холодного воздуха. Дверь захлопнулась. Лидия ушла.

Заливаясь слезами, я бросилась в спальню и упала ничком на кровать.

Лидия любила сирот. Ее преданность людям в инвалидных колясках не знала меры. Она была готова пойти на все, чтобы собрать средства для помощи беженцам. Не ела яйца, поскольку знала, что их несут томящиеся в клетках птицы. Беспокоилась об окружающей среде до такой степени, что ездила на моем старом велосипеде, хотя у нас была машина, и уговаривала меня отапливать дом компостом. Возможно, она действительно сильно любила Нэда, Будду и своего монаха. Сердце моей дочери было так велико, что весь мир мог согреться в его сиянии.

Почему же ей было так трудно уделить мне хоть капельку своего тепла?

9

Ярость

Жизнь слишком коротка, чтобы есть бананы с пятнышками

Когда тяжесть в груди немного отступила, я перевернула подушку. Она промокла от слез, а у меня не было сил менять наволочку.

Скрипнула дверь – в комнату вошел Филипп. Я сказала, что никого не хочу видеть. Чем он мне поможет? И кто-то должен побыть с Катариной.

Я вытряхнула таблетку снотворного из пластикового пузырька, проглотила ее и стала ждать, когда лекарство подействует. При свете ночника ярко блестели обложки книг, которые я начала читать до того, как узнала о раке. История американской Войны за независимость уже не казалась такой захватывающей. На другом конце комнаты стояло наше свадебное фото. У Филиппа тогда было больше волос. А я была не такой толстой.

Рядом с фоторамкой пристроились маленькая кошачья статуэтка, которую Филипп привез из Египта, и миниатюрная тарелка, которая очень нравилась маме. На ней был изображен дикий пляж в сине-сиреневых тонах. Хотя пейзаж напоминал Новую Зеландию, тарелку сделали в Дании.

Если верить авторам женских журналов, пребывающих в перманентном творческом кризисе, содержимое дамской сумочки может многое рассказать о личности ее владелицы. Лучше бы заглянули в нижний ящик прикроватной тумбочки.

В верхнем у меня лежали запасные беруши, сборник кроссвордов, леденцы от боли в горле, ручки, обрывки бумаги, увеличивающее зеркало (чтобы выщипывать усики), тюбик крема для рук, который не заканчивался уже целую вечность, и лавандовое масло – иногда я брызгала им подушки.

Зато нижний ящик был настоящей гробницей фараона, где хранились бесценные сокровища. Пластиковый амулет, который Сэм купил для меня за несколько месяцев до гибели; самодельные открытки, покрытые блестками и исписанные неровным детским почерком. Среди них – одна совсем недавняя, и буквы там, конечно, более четкие. Два фламинго, один заботливо склонился над малышом. «Дорогая Хелен, поздравляю с Днем матери. Ты хорошо меня воспитала. Я тебя люблю. Лидия».

Я провела носом по строчке «Я тебя люблю» и прижала открытку к груди.

Еще в ящике хранилась кассета с записью маминого пения – она выступала на национальном радио в 1953 году. Мама выбрала сентиментальную песню, музыкант играл слишком медленно, но за всеми дефектами пленки я прекрасно различала глубокое звучание ее контральто.

Как бы я хотела, чтобы мама была рядом. Она бы приструнила Лидию и сказала хирургу, что та напридумывала себе всяких ужасов. С другой стороны, мама, наверное, и так присматривает за мной и посылает подсказки всякий раз, когда моему благополучию что-то угрожает.

Если от хорошего стоит ждать хорошего, то рак, возможно, и правда показатель скопившейся внутри злости. Столько лет сдерживаемой ярости подточили мой иммунитет. Признаюсь, у меня были поводы, чтобы выйти из себя.

Может, мне станет легче, если я выплесну все на бумагу. Открыв верхний ящик, я схватила ручку и набросала список людей, к которым у меня накопились претензии: провинциальные издатели, отказавшиеся печатать мою колонку, те, кто вычеркнул меня из своей жизни, подвел или решил стать буддийской монахиней. Этот список дополнился перечислением прочих обид, многие из которых могут показаться, мягко говоря, незначительными.

Я устала:

– Постоянно менять бумагу в туалете.

– Быть единственной, кого волнует чистота в доме, и женщиной-прачкой!

– Всегда выбирать банан с пятнышками, чтобы другим достались свежие фрукты.

– Уступать другим самое удобное кресло.

– Устала от людей, которые сначала спрашивают: «Что на ужин?», а потом сокрушаются: «Опять спагетти болоньезе?…» – и проверяют срок годности на упаковке, как будто я хочу их отравить.

– Когда кто-нибудь снисходит до того, чтобы взять в руки пылесос, и при этом ждет, что его будут хвалить, будто он соткал золотое руно из застрявших в сливе волос.

– От людей, которые закатывают глаза, когда я прошу помочь с компьютером или электрическими приборами.

– От бесконечных дедлайнов в журналах, а теперь и с книгой.

– Устала говорить «Да, я с удовольствием приду к вам на ланч после тенниса», хотя это ложь. Я даже в теннис не играю.

– От сада. У меня не хватает на него сил, поэтому он похож на пустыню Гоби.

– Часами ждать, когда Филипп вернется с работы, а потом ворчать из-за того, что в конце концов я сожгла ужин.

– Пытаться быть идеальной женой корпоративного работника – и вновь и вновь терпеть неудачу.

– Забывать, что такое веселье.

– Уставать. Падать от усталости на протяжении многих лет. У меня нет сил.

Я принадлежала к поколению женщин, которым нужно было Все И Сразу. Вместо того, чтобы учиться на маминых ошибках, я пыталась ее превзойти, успеть еще больше – и делала только хуже. Практически любая знакомая женщина среднего возраста жаловалась мне на жуткую усталость.

Я не только взвалила на себя домашние обязанности, от которых мама успешно открещивалась, но и пыталась построить успешную карьеру. В бытность свою одинокой матерью я так выматывалась за день в газете, что вечером у меня не хватало сил провести время с детьми. Материнство и работа сплелись в прочную страховочную сетку, которая теперь расползалась на глазах.

Над моими попытками быть хорошей «корпоративной» женой можно только посмеяться. Помнится, на одном приеме я изо всех сил пыталась занять юриста из Сиднея тем, что мне самой казалось увлекательным разговором, а он неожиданно посмотрел на меня и сказал: «Я не слышал подобных лекций со времен учебы в университете!» И не стоит забывать о конфузе, случившемся на семинаре по бизнесу. Я сопровождала Филиппа в одной из деловых поездок и решила посетить с ним лекцию по экономике. Так меня уже в проходе к нашим местам остановила сотрудница отеля с вопросом: «Вы же понимаете, что здесь сейчас будет лекция по экономике, мадам?»

А теперь еще дочь уезжает на Шри-Ланку, чтобы стать буддийской монахиней, – и как раз тогда, когда я узнаю, что смертельно больна!

И все-таки я не могу до конца поверить в то, что гнев вызывает рак. Я знаю кучу злых людей, которые умерли от сердечного приступа, и немало очень приятных личностей, которые стали жертвами этой болезни.

Опять же, я не принадлежала к числу людей, которые наплевательски относятся к своему здоровью. Я не курила, не принимала гормональные препараты. Редко пила больше двух бокалов вина, причем предпочитала красное – за антиоксиданты. Йога была неотъемлемой частью моей жизни, и я была завсегдатаем отдела органических продуктов.

Но с генетикой я ничего поделать не могла. Или с затяжным стрессом, вызванным гибелью Сэма, разводом, новым браком и переездом. Да и вызванная менопаузой гормональная буря внесла свой вклад.

Не стоит забывать и об окружающей среде! Помню, в шестидесятых родители по вечерам водили нас играть на пляж Паритуту в Нью-Плимуте. В то время никто не знал, что фабрика неподалеку производит «Агент Оранж» – химическое оружие для войны во Вьетнаме.

По крайней мере, никто не должен был об этом знать. Яркий оранжевый поток устремлялся со скал прямо в море и радовал глаз детей, выросших на истории про волшебника из страны Оз. Наш город не был изумрудным, он был оранжевым! Помню тревогу, прозвучавшую в папином голосе, когда он звал нас отойти от воды. Слишком поздно. Мы с Мэри уже успели пробежаться босиком по волшебной реке. Папа велел нам вымыть ноги.

Еще был случай, когда мы сидели за обеденным столом и кто-то заметил за окном красные облака. Мы поспешили на улицу: небо зловеще переливалось, хотя солнце давно уже село. Потрясающее и пугающее зрелище. Папа сказал, что где-то в Тихом океане проводят испытания атомного оружия. И добавил, что лучше нам все-таки вернуться в дом.

И тем не менее из всех теорий возникновения рака была лишь одна, которой я могла доверять. Теория невезения. В случае с раком груди, настоящей чумой женского населения, вопроса «Почему я?» или «Почему не я?» даже не стояло.

Если уже слишком поздно и я умру – что ж, все мы когда-нибудь умрем.

Я потянулась за чистым листом бумаги.

Что я хочу увидеть/сделать до того, как умру

– Еще раз съездить в Париж и долину Луары. Посмотреть сад Моне в Живерни и Версальский дворец.

– Съездить в круиз по Северной Европе. Да, мы уже настолько старые!

– Слетать в Сан-Франциско и увидеть осень в Северной Америке.

– Посетить галереи Чикаго, а также Бродвей и галереи в Нью-Йорке.

– Лас-Вегас. А почему бы и нет? Всегда хотела своими глазами увидеть закономерный итог западной цивилизации.

Согласна, я не оригинальна. Но ничего плохого в этом не вижу.

На третьем листе бумаги я написала:

Что мне нужно на самом деле…

Ручка застыла над бумагой.

Друг.

У меня много замечательных друзей, но они с головой погрузились в семейные хлопоты и работу. Не хочу становиться для них еще одним поводом для беспокойства. Были в моей жизни и другие друзья. Те, кому я помогала разобраться с проблемами и выступала в роли участливого слушателя, а не наоборот. Для них я всегда была человеком, на которого можно опереться. Может, я боялась собственной ранимости…

Мне нужен был кто-то, кто поймет мою боль, но не будет раздувать трагедию из легкого приступа мигрени. Кто не станет все время возвращаться к собственным проблемам. Кому не в тягость будет сидеть рядом день и ночь. Друг, который знает, когда меня нужно обнять, а когда следует оставить наедине с собой. Друг, который знает, как меня рассмешить.

Я с улыбкой перечитала список требований к идеальному другу. Вряд ли найдется человек, соответствующий моим запросам. Но вот кошка…

Опустившись на колени рядом с кроватью, я достала из-под матраса серебряную коробку с наработками для свадьбы. Сняла крышку и перевернула ее; по полу разлетелись фотографии роскошных невест и пышных церемоний. Записки с жалобами и мечтами идеально поместились в коробке. Я закрыла крышку.

Дверь приоткрылась, и в проеме появилось обеспокоенное лицо Филиппа. Милый мой. Он поставил на тумбочку стакан воды и помог мне лечь.

– Как думаешь, где она сейчас? – спросила я.

– Лидия? – уточнил он, укрывая меня простыней и ласково целуя. – Уже в самолете.

Я представила, как она ковыряется в вегетарианском обеде где-то в небе над Индийским океаном.

И счастливо скользнула в сон без сновидений.

10

Амазонки

Племя женщин, у многих из которых была только одна грудь

К утру настроение у меня улучшилось. Сквозь жалюзи пробивался солнечный свет. Рядом спал Филипп. Я разбудила его, и мы пошли выпить кофе и купить свежего хлеба.

Независимо от того, что принесет мне этот день, все будет хорошо. Я как-то смотрела передачу Стивена Хокинга о Вселенной. Тот факт, что все мы сделаны из звезд, странным образом меня успокаивал. Наши тела в буквальном смысле состоят из частиц, оставшихся после Большого взрыва. Мы не умираем. Мы превращаемся в звездную пыль. Пыль к пыли.

Я надеялась, что смогу быть храброй, как мама. Когда у нее диагностировали рак кишечника в последней стадии, она восприняла новость стоически. «Я уплываю на свой остров, – сказала она с мечтательной улыбкой. – Там так красиво. Я его уже почти вижу. Я возвращаюсь на Бали». У женщин в нашей семье какая-то мистическая связь с островами?

Кажется, в тот момент мама больше заботилась о нашем благополучии, чем о своем. Пока рак пожирал ее внутренности, а кожа приобретала восковой оттенок, она целыми днями принимала гостей, стремящихся выразить сочувствие, и отвечала на телефонные звонки тех, кто был не в силах скрыть свое горе.

Когда боль отступала, она просто лучилась счастьем и говорила, что это лучшие дни в ее жизни. Как-то мы сидели вдвоем, а мама подняла костлявый палец и сказала: «Смотри на меня. И запоминай».

Местный священник навестил ее, чтобы удостовериться, не пришла ли пора провожать прихожанку в последний путь. Я отвела его к ней в комнату и закрыла дверь. Мама нечасто ходила в церковь, зато пела в хоре. Она всегда говорила, что ее молитва – это пение. Через несколько минут священник вышел; он выглядел потрясенным и все говорил, что никогда прежде не встречал настолько умиротворенного человека. Шах и мат.

Наполовину актриса, наполовину гуру, мама ослепляла нас всех.

Присев на кровать, я слушала, как мама планирует собственные похороны, и делала пометки в блокноте. Она не хотела, чтобы гости сразу впали в уныние, поэтому выбрала в качестве первой песни «Утро настало» Кэт Стивенс. Затем мама хотела, чтобы друзья из хора выстроились перед алтарем и спели ее любимый гимн «Дай мне, Господи, быть орудием Твоего мира». Слова, приписываемые святому Франциску Ассизскому, – высшее выражение материнской любви: «Дай мне, Господи, утешать, а не ждать утешения, понимать, а не ждать понимания, любить, а не ждать любви».

– Я так волнуюсь, – прошептала мама. – Как думаешь, сколько людей придет?

– Не знаю, – ответила я, стараясь придумать цифру побольше. – Человек сто пятьдесят?

– И все? – Маму мой ответ не обрадовал.

– Ну, нет. Может, в два раза больше.

Устроившись поудобнее на подушках, чья белизна подчеркивала ее заострившиеся черты, мама довольно улыбнулась.

– А когда гроб будут выносить из церкви, пусть кто-нибудь поет «Bali Ha’i»[14], – продолжила она давать инструкции.

В 1963 году мама прославилась в городе, сыграв Кровавую Мэри в мюзикле «South Pacifi c». Я спросила, не знает ли она кого-нибудь из местных, чей голос может сравниться с ее. Мама весьма категорично покачала головой. Тут потребуется исполнитель международной величины. Вот Сара Вон[15] подошла бы.

– Да, потрясающее будет зрелище, – вздохнула мама. – Жалко, что я не смогу прийти. Хотя, думаю, часть меня все-таки будет там присутствовать.

Сомневаюсь, что я когда-нибудь смогу быть такой же сильной ради своих детей. По сравнению с мамой я настоящая трусиха. Хотя мы с ней нередко ссорились (в основном по поводу секса и замужества), мы были очень близки. Фактически, мы спорили с собственным отражением. Я до сих пор иногда набираю мамин номер, чтобы ощутить связь с ней.

Будучи журналистом, мама с раннего возраста приучала меня к печатной машинке. Я, конечно, сопротивлялась, как могла, но в результате стала именно тем, кем она хотела меня видеть. Когда мы узнали, что мама умирает, я ощутила виноватое предвкушение свободы. Наконец-то я разделаюсь с образом, в рамки которого она меня загнала! Но было слишком поздно. Я жила по ее выкройке.

Когда мы с Филиппом встретились в тот день в клинике, у хирурга были плохие и хорошие новости. Да, анализы подтвердили, что у меня рак. Опухоль разрослась почти до семи сантиметров в диаметре. Зато, судя по всему, пока обошлось без метастазов. Конечно, еще рано об этом говорить, но, вполне возможно, после удаления правой груди – при условии, что в левой все чисто, – я смогу вернуться к нормальной жизни.

Нормальная. Жизнь. Аллилуйя! Я бы расцеловала доктора, если бы она не находилась под надежной защитой письменного стола. Я давно заметила, что хирурги не слишком любят, когда их трогают, хотя это странно, если учесть, как глубоко они сами погружаются в других людей. Идя по улице после беседы с врачом, я с наслаждением подставляла лицо зимнему солнцу. Голые ветви деревьев тянулись к невинно-голубому небу. Чайка, сидящая на макушке статуи, чистила перья и снисходительно поглядывала на тепло одетых людей, с поднятыми воротниками.

Я скользила по морю бесстрастных лиц, уткнувшихся в айподы и мобильные телефоны. Такое чувство, что весь мир поразил синдром Аспергера. Склонившись над маленькими коробками и подключившись к ним при помощи свисающих с ушей проводов, люди все сильнее привязывались к несуществующей реальности. Прикованные к абстрактному, оторванные от жизни, они превращались в полулюдей-полуроботов. Как бы мне хотелось, чтобы они на секунду остановились и почувствовали эфемерную радость быть человеком, впитали красоту этого мира. Ведь мы здесь так ненадолго…

Ожидая в приемной, когда меня вызовут на МРТ, я заполняла анкету и наткнулась на вопрос, не страдаю ли я клаустрофобией. «Слегка», – нацарапала я посредине между вариантами «да» и «нет». Некоторым пациентам приходится давать общий наркоз перед тем, как погрузить в утробу МРТ. Лично мне эта процедура напоминала рождение наоборот.

Врачи снова принялись называть меня «милочкой», в частности рентгенолог, который делал мне в руку укол с окрашивающим раствором. Ради спокойствия и процветания этой больницы, всех медсестер, докторов, техников, лаборантов и санитаров с анализами и тележками я бы хотела вытатуировать у себя на лбу фразу: «Милые милочки, ПОЖАЛУЙСТА, не называйте меня так!»

Сестра предупредила, что в аппарате будет шумно, и предложила на выбор джаз или классику в наушниках. В обычной ситуации я предпочла бы классику, но у медиков странные понятия о вкусе (вспомните белые лилии!). С них станется включить оперу Вагнера или похоронный марш. Джаз безопаснее.

Две медсестры уложили меня на каталку, как кусок мяса на поднос, и вручили тревожную кнопку на случай, если в МРТ мне станет дурно. Лежа на животе, так что груди торчали точно в нужных отверстиях, я поехала внутрь аппарата под «Девушку из Ипанемы»: «Высокая и загорелая, юная и привлекательная…»

Я всегда недолюбливала эту песню, а теперь прямо-таки возненавидела, поскольку в этот момент чувствовала себя приземистой, бледной, старой и уродливой – словом, полной противоположностью той бразильской красотки. Слава богу, вскоре все звуки потонули в гудении МРТ.

– Все в порядке, миссис Браун? – спросил мужской голос в наушниках.

Предупредительность молодости в голосе, солнечный австралийский акцент… Я неожиданно приободрилась. К тому же он не назвал меня милочкой!

– Да! – крикнула я, хотя, наверное, кричать было совсем не обязательно.

Гудение сменилось ритмичным позвякиванием. Меня как будто засунули внутрь гигантского колокола. Я подумала о Лидии и представила, что мы вместе медитируем где-нибудь в монастыре на Шри-Ланке. В самом сердце загадочной земли и спокойствия. Вот только монастырский колокол хорошо бы слегка приглушить!

Я позволила воспоминаниям увлечь меня в другое время и перенести в тот день на пляже, когда я со своим другом Яном прогуливала уроки после экзаменов в шестом классе. Блестящий черный песок, мандариновое солнце, нависшее над горизонтом. Совершенный момент между детством и юностью, когда я впервые познала блаженство.

– Вы хорошо справились, – сказал рыжеволосый молодой человек. Именно его голос я слышала в наушниках.

– А разве могло быть иначе?

– Некоторые люди двигаются.

К счастью, МРТ показала, что в левой груди все чисто.

В тот же день я позвонила сестре Мэри в Новую Зеландию. Восемь лет назад она перенесла мастэктомию и понимала, как я себя чувствую, поэтому разговаривала со мной спокойным, мягким тоном.

– Не бойся, ты не будешь одинока, – сказала она. – Очень скоро ты найдешь друзей. Я нашла, и ты тоже найдешь. Многие женщины прошли через это, они знают, как тебе помочь. Ты даже не представляешь, насколько важна может быть их поддержка.

Мэри не разговаривала со мной таким тоном с тех самых пор, как мы были детьми. Она очень ответственно подходила к роли старшей сестры, Защитницы. Расстояние, которое проложило между нами время, испарилось. Сестра потеряла левую грудь. Я лишусь правой. Мы будем идеальной парой.

Мы словно вернулись в нашу общую комнату с желтыми нарциссами на обоях. По утрам я смотрела на разбросанные по подушке кудри Мэри, и меня охватывало удивительно сильное чувство привязанности. Мы все делали вместе: играли в куклы и поздно ночью слушали сериалы по радио, пока не начинали слипаться глаза.

А потом это вдруг прекратилось. Мэри подарили новое транзисторное радио синего цвета; она начала слушать десятку лучших поп-исполнителей, купила бикини и сказала маме, что хочет отдельную комнату. Мама объяснила мне, что Мэри все-таки на пять лет старше, она уже выросла и у нее появились другие интересы. Я не понимала, почему это мешает сестре играть со мной в куклы или слушать радиошоу «Жизнь с Декстером», но смирилась и переехала в комнату поменьше, рядом с туалетом.

А сейчас Мэри предлагала побыть со мной, пока я буду приходить в себя после операции. И я с радостью приняла предложение.

Стоя вечером под душем, я внимательно разглядывала правую грудь, с которой мне вскоре предстояло расстаться. После операции ее бросят в больничную печь. Может быть, она превратится в облако. Странно, но, подумав об этом, я приободрилась. Мысль о том, что часть моего тела будет плыть над городом клочком тумана, чтобы слиться со звездной пылью, не могла не радовать.

Когда-то упругая и подтянутая, моя грудь утратила форму после того, как я с ее помощью вскормила четверых детей. Ну и, возможно, привлекла пару-тройку мужчин. Я пробежалась пальцами вокруг соска, под которым затаился враг. За исключением припухлости от биопсии, на ощупь он ничуть не изменился. Никакого рака. Злокачественные клетки затаились.

Наверное, потерять грудь не так уж страшно, подумала я. В детстве мама рассказывала мне о племени воинственных амазонок, которые сами отрезали себе правую грудь, чтобы она не мешала стрелять из лука. Мама, мама… Она всегда любила делиться любопытными фактами о человеческих нравах. Под ее руководством я впитывала книги Энид Блайтон[16] и одновременно разглядывала изображения африканских рабов, которых перевозили в корабельных трюмах, как скот.

Устроившись на коленях у мамы, я представляла храбрых амазонок, которые бегут через джунгли, потрясая единственной грудью, а потом раскачиваются на тарзанке и плюхаются в Амазонку. Уже в зрелом возрасте я узнала, что на самом деле древние воительницы жили не в долине Амазонки, а где-то в окрестностях современной Турции. Признаюсь, я была слегка разочарована. В любом случае, если они могли отрезать себе грудь без анестезии, мне-то чего бояться?

Кто-то позвонил в дверь. Я не торопилась открывать. Наверное, Катарина опять задержалась, и теперь ей лень искать ключи на дне сумочки. Неспешно накинув халат, я спустилась в холл, на ходу готовя обвинительную речь. В скором времени в этом доме все изменится. Пора моим близким учиться быть самостоятельными.

– В последний раз… – начала я, открывая дверь.

На пороге стоял мужчина. Точнее, Нэд. Руки в карманах, дикий взгляд, вид еще более взъерошенный, чем обычно.

– Прости, я думала, что это Катарина, – сказала я, внезапно почувствовав себя неуютно в халате, хотя Нэд, кажется, ничего не заметил.

– Есть новости от Лидии? – рассеянно спросил он.

– Нет, – ответила я, все еще злясь на него за то, что он похитил мою дочь и увез в аэропорт. – Наверное, она только добралась до монастыря. А у тебя есть новости?

– Нет, – буркнул Нэд, изучая носки ботинок.

Да, не одну меня ранил отъезд Лидии. Плотнее запахнув халат на груди, я пригласила Нэда в дом и поставила чайник на плиту. Несмотря на определенную долю взаимной неприязни, сейчас мы могли вместе выпить чаю. Я открыла холодильник. Нэд пошатнулся и вцепился в спинку стула.

– С тобой все в порядке?

– Не уверен, – пробормотал он. – Я прекратил принимать лекарство.

Я сжала в руке пакет с молоком. Как я уже говорила, Лидия ничего не рассказывала о болезни Нэда. Она не любила, когда на людей навешивали ярлыки. Тем более что регулярный прием лекарств поддерживал его в нормальном состоянии. В противном случае он терял связь с реальностью и начинал слышать голоса.

Я сталкивалась с такими людьми лишь раз в жизни, еще когда работала журналисткой. Мне пришлось брать интервью у убитой горем матери, чей сын смыл свои таблетки в унитазе, а потом прыгнул в клетку со львами в зоопарке.

Опыт журналисткой работы помогает в жизни, но он же воспитывает в вас склонность к раздуванию сенсаций. Заголовок «Жертва рака убита любовником своей дочери» возник у меня в голове, пока я осторожно пятилась к подставке для ножей, стараясь загородить ее от Нэда. Сейчас мне меньше всего хотелось разбираться с накачанным, вернее – что куда хуже! – не накачанным лекарствами парнем Лидии.

Но, как оказалось, я беспокоилась зря. Нэд взял себя в руки, сел за стол и с тоской в глазах вцепился в чашку с кофе. Подобно двум престарелым кумушкам, мы принялись делиться историями о том, как нас расстроила бессердечная Лидия, которая до сих пор не потрудилась позвонить. При этом мы оба знали, что, вполне вероятно, ее самолет еще не приземлился или она не успела добраться до места, где ловит телефон. Но стыдно нам не было!

Итак, мы попили кофе, поговорили и условились, что тот, кому Лидия позвонит первому, сразу же сообщит об этом другому, после чего явно довольный Нэд ушел. Соперники стали союзниками. По крайней мере, на время.

В тот вечер я бросалась к телефону каждый раз, когда он начинал подавать признаки жизни. Нам позвонили Роб и Мэри, но Лидия молчала.

Шли дни, я стала пациентом «на полную ставку». Между разнообразными процедурами и анализами нам зачастую приходилось молниеносно принимать важные решения.

Например, моя хирург объявила, что уходит в отпуск, так что либо операция откладывается на месяц с лишним (и раковые клетки еще пять недель используют мое тело, как парк аттракционов), либо она передает меня другому врачу. Я выбрала второй вариант, хотя это и означало, что мне придется привыкать к снисходительной манере ее коллеги.

В то же время меня волновала перспектива реконструктивной хирургии. Хотя восьмилетняя разница в возрасте между мной и Филиппом с годами стала значить куда меньше, он продолжал оставаться «молодым мужем». И я не хотела шокировать его столь радикальными переменами в своей внешности – честно говоря, ради нашего общего спокойствия.

Проще всего было выбрать силиконовый имплантат. Но врач рассказала о возможности использовать для восстановления груди не силикон, а жир, уютно устроившийся у меня на бедрах. Конечно, эта операция будет куда сложнее, но перспектива превратить складку в сказку не может не радовать!

Пластический хирург показала нам фотографии своих пациенток. Она явно гордилась проделанной работой, хотя неискушенному взгляду результаты ее трудов навевали скорее мысли о докторе Франкенштейне и его монстре… Эта женщина могла сделать соски из чего угодно – из пальцев ног, из ушей. Она знала, как срезать мышцы со спины и прикрепить их на грудь – но ей больше нравилось работать с имплантатами.

Я же, в свою очередь, мечтала найти хирурга, который предпочитал бы превращать в грудь валики жира. К счастью, в нашем городе работал такой специалист. Грег участвовал во множестве международных конференций и специализировался как раз на варианте «складку в сказку». Фотографии его трудов выглядели не столь отталкивающими (правда, не исключено, что он просто лучше фотографировал).

Тем временем я стала настоящим экспертом в том, что касалось рук хирургов. Руки Грега с мягкими пальцами и веснушками на тыльной стороне внушали доверие. Этот невысокий и худощавый человек обладал каким-то мальчишеским обаянием и был очень общительным (для хирурга). Глядя на его светлую кожу и рыжие волосы, я невольно задумывалась, а не был ли он в прошлой жизни шотландским волынщиком. В общем, Грег располагал к себе с первой минуты знакомства.

Как мне сказали, для мастэктомии и последующей реконструкции груди потребуются три хирурга и несколько ассистентов; я проведу на операционном столе почти восемь часов, а восстановительный период займет три месяца (как я поняла потом, этот срок был рассчитан на двадцатилетнего победителя Олимпиады с невероятно высоким болевым порогом). Грег оставит у меня на животе шрам в форме улыбки и постарается расположить его как можно ниже, чтобы потом я смогла носить бикини. Как будто я до операции их носила.

В то же время он планировал слегка уменьшить мою левую грудь, чтобы она не слишком отличалась от правой. И конечно, он сделает все от него зависящее, чтобы художественно скрыть шрамы.

Я не торопилась проникаться его оптимизмом. То, что предлагал Грег, напоминало не обновление, а скорее полную перекройку тела. Для меня это было все равно что одновременно согласиться на прыжок с моста на резинке, подъем на Эверест и участие в мировом чемпионате по регби.

– Мы живем в обществе, одержимом грудью, – настаивал Грег.

«Что за чушь!» – подумала я. А по пути домой остановилась на светофоре и заметила скульптуру, на которую прежде не обращала внимания. Она целиком состояла из бетонных грудей.

На кухонном столе лежал DVD с фильмом о пластике груди. Меня почему-то не слишком тянуло вставлять его в проигрыватель. Судя по всему, на восстановление после этой операции уйдет больше времени, чем на то, чтобы прийти в себя после мастэктомии. И все же, пусть я никогда не была Памелой Андерсон, бегать остаток жизни амазонкой я тоже не собиралась.

DVD я смотрела вместе с мужем – и время от времени не могла удержаться от вскриков. Как эти женщины могут так легко говорить об операции, которая оставила на их теле такие шрамы?

Наверное, стоит вообще отказаться от этой затеи, подумала я. А потом вспомнила рассказ подруги о том, что она почувствовала, проснувшись после операции и увидев пустое место там, где раньше была грудь. Да, с пластикой придется помучиться, зато это поможет избавиться от психологической травмы.

Собрать трех хирургов у одного операционного стола – все равно что пригласить Леди Гагу, Анджелину Джоли и Елизавету II на один благотворительный вечер. Врачи хмурились и шелестели ежедневниками в поисках даты, которая подойдет всем троим. В результате операцию назначили через три недели. Мне казалось, что ждать придется целую вечность.

11

Подготовка

Важно то, что внутри

Через два дня после того, как к нам пришел Нэд, телефон наконец зазвонил. Схватив трубку, я с облегчением услышала голос Лидии, хотя из-за проблем со связью он звучал так, будто она находилась на подводной лодке.

Дочь попросила прощения за то, что долго не звонила, и объяснила: на Шри-Ланке сезон дождей, поэтому телефон в монастыре не работает. Несмотря на то что настроение у Лидии было приподнятое, меня неприятно царапнула ощутимая отчужденность в ее голосе.

Как оскорбленный возлюбленный, я не спешила рассказывать о наших новостях и ждала, когда она спросит. Да, я чувствую себя хорошо, хотя и не совсем. После этого мы долго молчали.

Я вспомнила про Нэда. Лидия беспечно ответила, что как-нибудь напишет ему письмо.

На заднем плане пронзительно закричал попугай. Этот монастырь действительно стоит где-то в джунглях! Без особого энтузиазма я спросила Лидию, чем она там занимается.

– Медитирую, – ответила Лидия, а потом рассказала, что монах с помощницами провел для меня церемонию в пещере. И пел особенные молитвы.

Все это, конечно, очень трогательно и даже интересно, но я была не в том настроении.

– То есть они знают, что я больна? – моментально вспыхнула я. – А они не думают, что тебе сейчас следует быть со своей семьей?

Снова молчание.

– Я не знаю, что они думают.

Я хотела понять свою дочь, хотела мыслить здраво, но боль и обида были еще слишком сильны.

– Я болею, а тебя нет рядом, – тихо сказала я.

Пауза.

Пусть она хоть раз скажет… Скажет слово, которое я так хочу услышать. Назовет «мамой».

– Ты меня не любишь? – всхлипнула я, чувствуя себя безумно жалкой.

Тропический попугай снова подал голос. Из-за его криков я с трудом разбирала, что происходит на том конце провода. Лидии надоело со мной разговаривать, она сердится… Или плачет?

– Люблю. Очень люблю, – ответила она после бесконечного молчания.

Связь оборвалась.

Те три недели, что я провела в ожидании операции, телефон звонил еще не раз. Моим здоровьем интересовались Мэри и Джинни из Новой Зеландии, моя учительница по йоге Джули и многие другие. Лидия звонила реже остальных. Либо в монастыре опять были проблемы с телефоном, либо у нее находились более важные дела.

Я пыталась сосредоточиться на чем-то радостном, например на подготовке к свадьбе Роба и Шантель. До великого дня оставалось всего пять месяцев! Они выбрали потрясающее место для церемонии: старый монастырь в маленьком городке Дейлсфорд в полутора часах езды от Мельбурна. Крохотная часовня излучала одухотворенность и романтику. В нескольких шагах от нее располагалась зона для гостей, откуда открывался прекрасный вид на серебристо-зеленые холмы, подпирающие бескрайнее небо. А воздух был напоен свежими нотками эвкалипта.

Жених с невестой уже нашли фотографа и музыкантов и договорились со священником, хотя эта дама никак не могла запомнить их имена. Впрочем, как оказалось, все это было лишь интерлюдией к грандиозному концерту под названием «Современная свадьба».

Я понятия не имела, что на свете существуют огромные магазины, специализирующиеся исключительно на свадебных тортах, пока не обнаружила себя бредущий вдоль рядов кремовых башен в компании Роба и Шантель. Тем, кто считал позолоченные цветы слишком скучными, предлагали страусовые перья и блестки. Роб настаивал на том, что в торте важен не внешний вид, а вкус. Продавец спросил, не хочет ли он попробовать, и, когда жених кивнул, поставил перед ним поднос с чем-то, сильно напоминающим пластиковые кубики.

– Это вообще не торт, – пробормотал Роб, старательно пережевывая свой кусок. – Тут даже настоящих яиц нет. Пошли отсюда.

Меня поразил прагматичный подход к свадьбе, который продемонстрировала Шантель. Вместо того чтобы заказывать в бутике эксклюзивное платье за несколько тысяч долларов, она нашла швею, работающую на дому. Затем заставила нас со своей матерью просмотреть кучу образцов ткани (все как один были нежнейших оттенков розового). На повестке дня были стразы и жемчуг. А вот вуаль невеста решительно отвергла. Что ж, и без нее темноволосая красавица Шантель с персиковой кожей и яркими голубыми глазами будет выглядеть сногсшибательно.

Как любой уважающий себя мужчина, Роб отчаянно страдал, когда мы таскали его по магазинам. В каждом из них он держался так, будто мы взяли его в заложники. Но, несмотря на это, я искренне наслаждалась происходящим. Каждая мать мечтает о красивой свадьбе для сына, а Роб заслужил свое счастье, как никто другой.

Впрочем, иногда мне приходилось отвлекаться от радостной суматохи и готовиться к операции: физически и эмоционально. А еще искать ночную рубашку из чистого хлопка, причем такую, чтобы в ней я не была похожа на старушку с букольками. В результате я купила аж три штуки разных оттенков голубого и с невообразимым кружевом и пару сине-зеленых шлепанцев с таксами. Продавщица поинтересовалась, не собираюсь ли я куда-то. Да, в больницу, ответила я, испытывая мрачное удовлетворение от того, как стремительно тает ее дежурная улыбка.

Я записалась к своему парикмахеру Джоди, психологу (а почему бы и нет?) и договорилась о встрече с Дэвидом, человеком, которого природа наградила удивительным вкусом во всем, что касалось мебели. Обстановка в нашей комнате казалась мне слишком строгой для больного человека. К тому же на прикроватных столиках пестрели не радующие глаз круги от тысяч утренних чашек чая. Если мне придется пролежать в этой комнате несколько недель, ее следует слегка оживить.

Надо сказать, в тот момент Дэвид пребывал не в лучшем расположении духа: партнер недавно променял его на кого-то помоложе и сбежал в Перт.

– Я хочу прекратить это раз и навсегда! – восклицал Дэвид, с остервенением роясь в образцах ткани для занавесок. – Вот пойду и брошусь с Вестгейтского моста. Но только если там соберется достаточно репортеров.

К счастью, разбитое сердце не повлияло на вкус Дэвида: он был безупречен, как всегда. Друг отыскал два прикроватных столика: один высокий, из светлого дерева, второй – более компактный, явно вышедший из подпольной мастерской, в которой томились несчастные азиатские рабочие.

Столики были абсолютно не похожи и при этом удивительно подходили друг к другу, как и все идеальные пары. Я убеждала себя, что в сочетании с другими лампами и полупрозрачными шторами из тонкого итальянского батиста обновленная обстановка заставит меня иначе отнестись к долгому восстановительному периоду.

Когда Дэвид заметил, что ткани хватит и на комнату маркиза де Сада, я подумала: а почему бы и нет? Может, с белыми шторами, о головокружительной цене которых догадываются лишь три человека на Земле, она будет выглядеть не такой угрюмой. Пока мы ими занимались, я решила постелить на лестнице новый ковер – светлый и элегантный, под стать той светлой элегантной жизни, в которую я собираюсь вступить.

Понятия не имею, как мужчины готовятся к тому, чтобы лечь в больницу. Но женщины – во всяком случае, я – принимаются разбирать кухонные шкафы. В мусорное ведро отправляются пакеты с сухим соусом для рагу, датированные 2001 годом, пластиковые ножи для барбекю (кто их вообще покупал?), мюсли, которые никто не любит. Может, они понравятся чайкам на местной свалке. После операции дома меня будут ждать девственно-чистые шкафы. Ну ладно, просто чистые.

В глубине холодильника я откопала несколько уже начавших подгнивать яблок. Внимательно изучила, решила, что даже на моей кухне им недолго осталось, и достала крошечные формы для кексов. Очистила яблоки, удалила сердцевину, засунула внутрь орехи и сухофрукты, а сверху посыпала сладкими крошками. И отправила в духовку. Вечером домашние уплетали десерт так, что трещало за ушами. Я долго раздумывала, мыть ли после них формочки – те и без того сияли. Ох, милые мои…

Выданная в больнице брошюра советовала проводить дни перед операцией как можно более конструктивно, например наполнить морозилку, чтобы семья смогла дотянуть до моего возвращения из больницы, а мне не пришлось бы бросаться к плите, едва я переступлю порог родного дома (поскольку буду еще слишком слаба, чтобы удерживать кастрюли и сковородки). Не случайно, что у женщин рак заводится именно в груди, которая является великим символом кормления.

Возвращаясь из супермаркета с трехмесячным запасом стирального порошка и туалетной бумаги, я поймала себя на том, что веду машину куда спокойнее, чем обычно. Все-таки жизнь, несмотря на все несовершенства, штука удивительно хрупкая и драгоценная. Погруженная в свои мысли, я пропустила поворот и оказалась в незнакомом квартале.

Справиться с реакцией окружающих зачастую куда сложнее, чем со своей собственной. Слово

«рак» производит на людей такой эффект, что я начала задумываться, почему никто не захотел сменить название болезни. На «тюльпаны», например. Их можно будет оставлять под дверью: «У меня тюльпаны, но беспокоиться не о чем». Некоторые друзья реагировали таким образом, будто я сообщила им о своей скорой кончине. А чуть свыкнувшись с новостями, начинали вести себя так, словно я и вправду умираю.

«Я могу для тебя что-нибудь сделать?» – вопрос, который люди, столкнувшиеся с тяжелой болезнью, слышат чаще всего. Вопрос абсолютно безопасен для того, кто его задает, потому что вряд ли он услышит в ответ: «Вообще-то да, у нас туалет на втором этаже засорился, а на чердак забрался какой-то дикий зверь. Так что нужны яд и вантуз».

Нет, скорее всего, на какое-то время воцарится молчание, а потом «страдалец» скажет: «Сейчас вряд ли, но все равно спасибо, ты так добр. Я сообщу, если что-нибудь изменится». Меня ужасно раздражала беспомощность, сквозившая в этом ответе, и я придумала свой вариант: «Думаю, молитвы будет достаточно». Я стремилась поставить людей в неловкое положение, хотя изредка они действительно смущались. Вряд ли я сама могу претендовать на золотую медаль за молитвы, но мысль о том, что искреннее пожелание здоровья и счастья обязательно возымеет какой-то эффект, казалась мне вполне здравой.

– У меня в жизни тоже полный бардак, – заявила в ответ на новость о раке одна знакомая, которая, на мой взгляд, жила, как принцесса. – Подвал затопило, а страховая компания не торопится с выплатами.

– Ты мне как раз напомнила, – сказала другая, – что я давно не делала маммограмму.

Остальные вели себя более тактично, хотя жизнь обходилась с ними не в пример жестче. Джоди из парикмахерской делала татуировку после каждого неудачного романа. В результате у нее на теле практически не осталось свободного места. И все же она поцеловала меня в щеку и пожелала удачи. А потом рассказала, что ее тете тоже пришлось через это пройти.

– Ты не больна! – закричала Софи, чудесная помощница по хозяйству, которая раз в две недели приводила наш дом в порядок. – Мой дядя – очень важный доктор в Китае, он специализируется как раз на женской груди. И советует женщинам перестать пить кофе. Пей больше чая. И не думай, что ты больна! Как только начинаешь об этом думать, сразу заболеваешь. После того как выйдешь из больницы, я найду хорошего китайского доктора. Он поможет тебе поправиться. Перестанешь быть такой бледной!

После ухода Софи в доме всегда пахло чистотой и лимонами. Меня же от общения с ней переполняла бодрость.

На серьезные вопросы о моем здоровье, оставленные на автоответчике, я решила не отвечать. В некоторых голосах мне чудился оттенок облегчения. Эти люди явно не стремились разговаривать со мной напрямую. Им было спокойнее записать сообщение… А мне было спокойнее его прослушать и стереть.

Несколько благожелателей оставили у нас на крыльце книги по альтернативному лечению рака. Я видела, как моя близкая подруга сгорела от рака груди, отказавшись от всего, что предлагала традиционная медицина, в пользу экстракта омелы, так что к этим пособиям я отнеслась с серьезной долей скепсиса. Во всяком случае, поначалу. Сперва нужно посмотреть, что предлагает современная медицина. Тем не менее я начала ходить к старой китаянке, которая проводила сеансы акупунктуры.

А вот надежды на избавление от походов в спортивный зал пошли прахом. Питер, мой тренер, сказал, что мне нужны сильные мышцы рук и живота, чтобы ускорить восстановление. Правда, он перевел меня на более легкий вес, а также предложил два раза в неделю приходить к нам домой, чтобы я пришла в нужную форму перед операцией. Я обещала подумать.

Остальное время я тратила на сон – и все никак не могла выспаться вволю. Может быть, тут сыграл свою роль шок. После обеда Катарина устраивалась у меня под боком и читала вслух «Похищенного». Совладав с устаревшим языком книги, она обнаружила, что это на редкость захватывающая история. Неудивительно, что жители Самоа называли Роберта Льюиса Стивенсона[17] «сказителем». Сценаристы Голливуда ему и в подметки не годятся. Мне же просто нравилось ускользать в мир, полный приключений и иных опасностей.

– Нам сейчас только кошки не хватает, – как-то раз сказала Катарина, переворачивая страницу.

Я улыбнулась в ответ. Иногда дочка просто читала мои мысли. Котенок, свернувшийся на одеяле, завершил бы эту идиллическую картину. Трогательный комочек меха отогнал бы мои страхи и был рядом, что бы ни ждало меня в будущем. Он стал бы другом, с которым я никогда бы не чувствовала себя одинокой.

Но время для новой кошки еще не пришло. Мне и так через многое предстояло пройти.

На столе у психолога стояла кружка, из которой свисала нитка чайного пакетика. Как объяснила врач, она служила напоминанием о том, что ее организму требуется много жидкости. Иначе будут мигрени.

«Неудивительно, – подумала я. – Днями напролет слушать, как люди ноют о своих проблемах».

Я была готова активно работать с психологом – при условии, что она не будет использовать слово «путешествие». В наши дни путешествием называют все, начиная с восхождения на Эверест в инвалидном кресле и заканчивая восковой эпиляцией подмышек. Это слово сводит любое действие до уровня прилизанного телевизионного сценария. Если бы я хотела отправиться в туристическую поездку с захватывающим названием «Рак груди», я бы купила билет.

К счастью, мне попался здравомыслящий и практически настроенный специалист. Она попросила меня написать список домашних дел и повесить его на холодильник, чтобы Филипп и Катарина знали, к чему готовиться. Еще посоветовала подумать, кто из наших друзей сможет раз в день приносить еду, пока я буду приходить в себя после операции. При мысли о том, что загруженных работой людей придется отрывать от дел ради суеты с кастрюлями, мне становилось не по себе. Интересно, это я слишком горда или с моим представлением о дружбе что-то не так?

Также психолог рассказала, как справляться с негативными эмоциями. Вместо того, чтобы твердить: «Ненавижу “Девушку из Ипанемы”», я должна говорить: «Я думаю, что ненавижу “Девушку из Ипанемы”». Суть в том, чтобы научиться отступать назад и отстраняться, вместо того чтобы просто реагировать и воспринимать свои эмоции как реальность. Например, я злюсь на Лидию за то, что она улетела на Шри-Ланку, а должна думать: «У меня появились нехорошие мысли из-за того, что Лидия улетела на Шри-Ланку…» и т. д. Я не верила, что пара лишних слов поможет мне справиться с эмоциями, но попробовать стоило. Описанная психологом техника, вероятно, была западной версией буддийской концепции отстраненности. В соответствии с буддийским учением, страдания большинства людей вызваны привязанностью. В этом есть доля правды, но именно привязанность делает материнскую любовь столь сильной. Без привязанности человеческая раса не выжила бы.

Еще психолог научила меня мощной фразе: «Мое здоровье на первом месте».

Признаюсь, я слегка насторожилась. Лицемеры и невротики с незапамятных времен используют эту фразу в качестве универсального оправдания: «Да, конечно, я бы подержал у себя твоих морских свинок, но мое здоровье на первом месте».

Тем не менее я решила взять установку психолога на вооружение. Не во всем, конечно, но в том, что касалось дел слишком тяжелых либо уже несущественных.

Тридцать лет я каждую неделю строчила колонки для газет и журналов. Достаточно.

Быть еженедельным колумнистом – все равно что ходить по натянутой проволоке. Я постоянно боялась исписаться и потерять хватку. И с каждым годом тревога росла. Не помню, когда я в последний раз крепко спала в ночь с воскресенья на понедельник, зная, что завтра сдавать текст. Пора с этим заканчивать.

Я связалась с издателями и сказала, что мне нужен перерыв. На самом деле я имела в виду, что ухожу на пенсию, хотя от этого выражения веяло могильным холодом. Меня поразило, с какой искренней теплотой издатели восприняли мое решение, а также бесчисленное множество читательских писем. Единственной работой, которую я согласилась оставить, была ежемесячная колонка для журнала «Next»: они поручили мне вести дневник, посвященный раку груди.

Луиза и Джуд из «Allen amp;Unwin», ожидавшие рукопись «Клео» (на тот момент законченную лишь наполовину), тоже проявили удивительную чуткость и понимание. Годом ранее Джуд сама вступила в схватку с раком груди. Так что она отменила сентябрьский срок сдачи и сказала, что я могу приступить к работе, как только буду готова. Но правда заключалась в том, что я не знала, буду ли снова писать.

Накануне отъезда в больницу я снова навестила Сьюзан, китайского мастера по акупунктуре. Она втыкала мне в руки, лоб, уши и кожу головы тонкие иголки, которые должны были наполнить меня спокойствием и укрепить иммунную систему. Глядя на уставленные коробками с травами комнаты, где Сьюзан принимала клиентов, трудно было предположить, что к ней часто заглядывают посетители. Но первое впечатление обманчиво. На кроватях за занавесками в цветочек всегда кто-нибудь лежал. Не было смысла скрывать свои проблемы. Мы все время слышали друг друга. Старая женщина ждала, что акупунктура усмирит боль от артрита. Мужчина помоложе повредил спину. А я пришла с раком.

– Закройте глаза и слушайте музыку, – сказала Сьюзан и ласково улыбнулась, прежде чем исчезнуть за занавеской.

Я надеялась, что зазвучат древние китайские мелодии, но меня ждало разочарование: комнату наполнила музыка в стиле нью-эйдж, которую так любят в спа-салонах средней руки. Где-то вдалеке запищала микроволновка; я представила, как Сьюзан смешивает экзотические травы… Но потом услышала стук ножа о тарелку и поняла, что она всего-навсего обедает.

Между мной и Сьюзан установились доверительные отношения. Она была рада услышать, что ее иглы действительно оказывают успокоительный эффект (о том, что после звонков со Шри-Ланки я по-прежнему предпочитаю обращаться за помощью к старому доброму снотворному, я тактично умалчивала). Сьюзан сказала, что мне стоит съездить в Китай и написать об этой удивительно красивой стране. Китай против мастэктомии. Трудный выбор.

Поднимаясь по пыльным ступенькам Ширли, я придумала мантру: «Сегодня у меня рак. Завтра, если повезет, его не будет».

Вечером мы с Филиппом и Катариной отправились ужинать в кафе на нашей улице. И конечно, заказали шампанское. Мы смеялись, когда официант пролил шоколадный соус на скатерть. Жизнь казалось настолько чудесной, что грех было не отпраздновать.

Из колонок послышалась знакомая мелодия «The Point of No Return» из «Призрака оперы». Никогда не любила эту песню. Сейчас она напомнила мне, что пути назад нет. Операционная заказана, хирурги (надеюсь) ложатся спать пораньше, чтобы подготовиться к большому дню. И не пьют после полуночи! Через несколько часов я доверю свое тело незнакомцам. Я не чувствовала себя храброй – только достаточно взрослой, чтобы принять простую истину: выбора у меня нет.

Дома я приготовила одежду на следующий день: черные брюки, зеленую рубашку и полусапожки со стертыми каблуками. То же самое, что надевала перед первым походом в клинику. Шляпа опять осталась лежать в шкафу. Ночные рубашки, шлепанцы и туалетные принадлежности были упакованы заранее. Впрочем, я вполне могла что-нибудь забыть.

Я посмотрела на часы, стоящие на новом прикроватном столике. Пять минут двенадцатого. На Шри-Ланке, наверное, полдень. Я проглотила таблетку снотворного. Глубоко вдохнула. Расслабилась. (Ненавижу это слово, подумала я. Хотя нет, не так: я подумала о том, что мне в голову пришла мысль, будто я ненавижу слово «расслабляться»!)

Накрывшись одеялом, я представила огромный воздушный шар, в корзину которого я сложила подготовку к свадьбе, колонки для журналов, недописанную книгу, свои страхи, Шри-Ланку… И долго смотрела, как он улетает в морозное ночное небо.

Проваливаясь в сон, я почувствовала в руках привычную мурлыкающую теплоту Клео.

12

Воссоединение

Дочери, как и кошки, даются нам только на время

– Вы потом ничего и не вспомните, – сказал Грег, склонившись над операционным столом.

Из-за яркой лампы у него над головой словно сиял нимб. В тот момент я считала его близким другом – легко привязаться к человеку, от которого зависит твоя жизнь!

В следующий раз я увидела Грега в красной шапочке для душа. Выглядел он невероятно самодовольным. Я подумала, что вижу неприличный сон. Мои гормоны когда-нибудь оставят меня в покое?

– Все прошло хорошо, – сказал тем временем Грег. – Мы уверены, что опухоль получилось удалить полностью.

А… то есть это не эротические фантазии. Непривычная боль с левой стороны, прямо под ребрами. Пластиковая змея. «Дренажная трубка», – объяснил кто-то. Вот меня везут по серому коридору, а я завороженно смотрю на тысячи маленьких дырочек в потолке. Интересно, архитекторы, проектирующие больницы, понимают, сколько времени пациенты проводят, глядя вверх? Кислородная маска присосалась к моему лицу, как морская звезда.

– Ваш муж ждет вас, – сказала медсестра.

Как романтично… Что может быть сексуальнее, чем четыре дренажные трубки, капельница, катетер и кислородная маска им в тон? И это не говоря уже о шипящих пластиковых рукавах, в которые запаковали мои ноги для того, чтобы уменьшить риск возникновения тромбов. В общем, запеленали меня, как Тутанхамона.

И все же я была рада видеть Филиппа, хотя он и выглядел усталым и взволнованным. Болеть плохо, но еще хуже – расстраивать тех, кто тебя любит. Я постаралась как можно скорее выпроводить мужа из палаты, чтобы он ехал домой отсыпаться.

И погрузилась в беспамятство.

Периодически приходя в сознание, я начала различать какой-то звук сквозь шипение аппаратов. Мелодичный, успокаивающий женский голос произносил незнакомые фразы. Они звучали как колыбельная. Только я не могла разобрать ни слова. Во всем виноваты обезболивающие. Да, именно так.

Я открыла глаза и попыталась сосредоточиться на точке возле окна, где раньше был Филипп. Изящный, очерченный тенями профиль. Симпатичная женская головка. Лидия?! Обезболивающие сыграли со мной злую шутку. Я против воли погрузилась обратно в лекарственный полубред.

Придя в себя через какое-то время, я первым делом посмотрела туда, где видела Лидию. Точнее, где мне привиделась Лидия. К моему огромному изумлению, дочь действительно сидела в кресле возле окна, прикрыв глаза. Незнакомые певучие слова срывались с ее губ и обволакивали меня.

Лидия не сразу поняла, что я очнулась. Она замолчала и улыбнулась, так что комнату наполнило мягкое сияние. Затем дочь наклонилась и прижала три прохладных пальца к моему лбу. А потом исчезла. Обезболивающие, чтоб их…

Когда я открыла глаза в следующий раз, надо мной стоял доктор Грег и рассуждал о том, что восстановление груди можно сравнить с садоводством. Как саженец нуждается в воде, так и новая грудь нуждается в крови. Следующие двадцать четыре часа станут критическими. Если моя «ирригационная» система будет работать как следует, то пересаженный с живота жир приживется и освоится в непривычной для него роли.

– А если нет? – тихо спросила я, затаив дыхание.

– Тогда мы все хорошенько поплачем, отвезем вас обратно в операционную и все удалим.

Подобная перспектива здорово отвлекала от мыслей о раке!

На противоположной стене висела тошнотворно яркая картина.

Абстракция, прибрежный пейзаж. Из очертаний пляжа и утеса складывалось лицо человека. Если бы я могла встать с кровати, то непременно вышвырнула бы картину в окно. Правда, оно не открывалось.

Сестра Мэй из Малайзии сменила кислородную маску на пластиковые трубочки, которые вставили мне в нос (при помощи таких же дышал умирающий от СПИДа Том Хэнкс в фильме «Филадельфия»). С ними было гораздо удобнее – в маске меня мучила клаустрофобия.

– Разве не чудесно, что ваша дочь здесь? – спросила Мэй, делая пометки в графике.

– Лидия? – прошептала я едва слышным и явно не мне принадлежащим голосом.

– Ее так зовут? Она, конечно, повеселила нас своим пением. Но я спокойно отношусь к таким вещам. Исцеление принимает разные формы. К тому же она очень красиво поет.

– Она здесь?

– Да, сказала, что прилетела со Шри-Ланки, чтобы повидать вас. Принесла вам вот это… – Мэй кивнула в сторону трех свечей в форме лотоса, которые стояли на подоконнике.

То есть это был не сон. Лидия улетела месяц назад и не сказала, когда вернется. А теперь прилетела обратно, чтобы быть рядом со мной. Моей старшей дочери не все равно! Несмотря на давящую боль и кашу в голове, я почувствовала, как меня омывает новое чувство. Радость. Чистая радость.

Лидия правда приехала, она здесь, в больнице. И три свечи на подоконнике тому подтверждение.

– Только здесь их не зажигайте, пожалуйста. Нам запрещено разводить открытый огонь в больнице. Да, она вот что еще принесла…

Мэй спохватилась и достала старую бутылку из-под лимонада, наполовину заполненную янтарной жидкостью.

– Святая вода, – подмигнула она. – Рекомендую прокипятить перед приемом.

– Где… – прохрипела я.

– Я отправила ее вниз выпить кофе, – сразу поняла меня Мэй. – Девочка выглядела очень усталой. Она скоро вернется.

В ту же секунду в дверях показалась фигура Лидии. Белая шаль на плечах, длинные рукава, рубашка с высоким воротом застегнута на все пуговицы. Дочь выглядела почти по-викториански.

Эта женщина разительно отличалась от Лидии – автора колонки о сексе и строптивой маленькой девочки, которой как-то раз пришло в голову продемонстрировать свою голую попу с пешеходного моста над автострадой. С одной стороны, она тогда находилась под влиянием книги Фионы Кидман «Неподходящие друзья», с другой – не стала скрывать, что испытывала определенное удовольствие, шокируя беспечных водителей.

Трудно поверить, что святое создание у моей кровати имело какое-то отношение к энергичной, самоуверенной девушке, которая любила карабкаться по дверным косякам и бесстрашно ныряла со скал в озеро Таупо.

Я напряженно вглядывалась в ее лицо в поисках знакомых черт – шрамика от ветрянки над правой бровью, намека на ямочку на подбородке… Мне было грустно видеть, что глаза у Лидии запали, а веки припухли, что навевало мысли о Ганди после очередной голодовки. И все же она оставалась той молодой женщиной, которую я так любила. Никогда прежде я не замечала в ее взгляде подобной нежности.

– Ты так похудела, – протянула я. Именно это сказала бы моя мама.

Лидия моргнула, возможно стараясь подавить раздражение.

– Я люблю тебя, – мягко сказала она.

– И я тебя, – ответила я, чувствуя себя несчастной из-за того, что начала не с тех слов. Ну почему я не могла сперва сказать «я люблю тебя» или хотя бы «спасибо»?

– Хочешь пить? – спросила Лидия.

Я кивнула. Она передала мне бумажный стаканчик и помогла схватить губами соломинку. Втягивая теплую воду, я чувствовала себя слабой и беспомощной. Сейчас именно Лидия, твердой рукой державшая стаканчик, была кормилицей.

Я откинулась на подушки и поняла, что хочу задать ей тысячу вопросов. Почему она передумала и вернулась? Когда забронировала билеты и кто за них заплатил? Как успела так сильно похудеть? Заболела или специально морила себя голодом?

Но самый важный вопрос: как далеко она собирается зайти, чтобы доказать свою самостоятельность и «непринадлежность» ко мне? Я была готова отпустить дочь во взрослое плавание на ее условиях. Но когда же она поймет, что для этого не нужно со мной бороться?

В результате сил у меня хватило только на «Когда ты прилетела?». Глупый вопрос, но мой мозг по-прежнему напоминал желе.

– Несколько часов назад. Я приехала сюда из аэропорта.

Рукава на ногах зашипели. Сознание снова окутала мутная пелена.

– Можно я еще спою? – тихо спросила Лидия.

Я была против. Не хотела, чтобы медсестры над нами смеялись. Они должны быть на нашей стороне, а не считать семьей чудиков.

Мама с папой воспитывали нас в традициях англиканской церкви, но в больничной анкете я поставила галочку в графе «атеист». Когда благообразная санитарка заглянула ко мне в палату и спросила, не хочу ли я помолиться перед операцией, я отказалась. Улыбка, перекосившая ее лицо, показала, что она немало часов провела перед зеркалом, репетируя сочувствие.

Но я слишком устала, чтобы объяснять это Лидии. И просто кивнула. Мэй улыбнулась и сказала, что вернется через пару минут.

Дочь села в кресло, закрыла глаза и выдохнула. Сперва я почувствовала себя неуютно. Она пела на совершенно незнакомом языке. Эти слова могли означать что угодно. И все же в них ощущалась благожелательность. И они, несомненно, были важны для Лидии. Она верила, что это больше чем просто звуки. Я позволила пению омыть меня, подобно волнам на пляже… И уснула.

Я спала бы целыми днями, если бы кто-нибудь мне разрешил. Но Мэй будила меня каждые полчаса, чтобы проверить показатели, и залезала под рубашку, чтобы пощупать пульс в новой груди. Ночью у меня понизилось давление и поднялась температура. А я хотела только спать. Повернувшись к темному окну, я смотрела на Лидию. Она сидела неподвижно, выпрямив спину. Ее не нужно было подбадривать или развлекать. Она медитировала.

Казалось, эта ночь никогда не закончится. Я отчаянно мечтала о сне. Ближе к рассвету мне представилось, будто я военнопленный и солдаты тычут в меня копьями, едва я закрываю глаза. Каждый раз я проверяла, на месте ли Лидия. Молчаливая, неподвижная, она ни о чем не просила. Ее присутствие наполняло меня силой. Все сомнения по поводу того, любит ли меня дочь, таяли в сухом больничном воздухе.

Время в больнице течет по-другому. Внешний мир уплывает далеко-далеко. Подходит к концу ночная смена. Капли дождя бегут по стеклу, как черные бриллианты, но засухе все равно не видно конца и края. Темное небо постепенно выцветает и становится серым.

Больница медленно просыпается. Торопливые шаги, грохот подносов и болтовня медсестер прогоняют остатки ночи. Мимо моей палаты проносятся каталки с пациентами, тележки с едой и медицинское оборудование.

Неприветливая девушка из Восточной Европы приносит завтрак. Кукурузные хлопья в пластиковой чашке и чай в пакетиках. Поскольку руки и ноги у меня по-прежнему не работают, я не могу даже поднести ложку ко рту. На помощь приходит Лидия. Она кормит меня и придерживает чашку, пока я с шумом втягиваю чай.

Дочка выглядит усталой. Я говорю, чтобы она шла домой и отдыхала. Но в ответ Лидия только прижимается щекой к моей щеке. И тогда я вспоминаю, о чем хотела спросить ночью. Слова даются мне нелегко.

– Ты надолго вернулась?

Рукава на ногах с шипением выпускают воздух. Если Лидия уедет завтра, то разобьет мне сердце.

– Я буду рядом столько, сколько понадобится, – отвечает дочка.

Я падаю на подушки. Именно это я и хотела услышать.

В последующие дни моя палата постепенно заполнялась цветами. Я была очень благодарна родным и близким, которые их прислали. На огромной открытке, подписанной всеми женщинами из моей группы по йоге, почему-то был изображен сиамский котенок.

Подруги по несчастью, о которых рассказывала Мэри, не замедлили проявить себя. Они присылали открытки и электронные письма, а Филипп распечатывал их и приносил мне в больницу. Еще он рассказывал, что кто-то оставляет кастрюли с едой на пороге нашего дома.

В замкнутом мирке больничной палаты амбиции и дедлайны утратили какое-либо значение. Мастэктомия – лучший путь к осознанию того, что важнее всего любовь и доброта.

Сожалела ли я о чем-то? Да, конечно, но в основном о том, что слишком серьезно относилась к жизни, год за годом убеждая себя в том, что впереди еще будет время для веселья. Я провела бесчисленные часы, закрывшись от мира и склонившись над клавиатурой. Вместо того чтобы проживать жизнь, я о ней писала.

Лидия, Мэри, друзья, женщины из группы по йоге и читатели, принявшие мою беду близко к сердцу… иногда мне казалось, что все они собрались здесь, в палате. Их добрые пожелания и молитвы наполняли комнату. Это чувствовали даже медсестры.

– В вашей палате удивительная атмосфера. Так бы и просидела тут весь день, – сказала сестра Мэй, после чего добавила, что на голове у меня полный беспорядок.

Пока она копалась в моей сумочке с туалетными принадлежностями, я вдруг, к стыду своему, поняла, что забыла положить туда расческу. Сестра Мэй предложила купить ее в больничном магазине. И через несколько минут уже аккуратно причесывала меня. Воплощенная доброта. Поскольку я не могла ни сидеть, ни шевелить руками, о том, чтобы самой ухаживать за собой, и речи не шло.

Посетители. Я и ждала их, и боялась. Хотя Лидия часами сидела в моей палате, ее я посетителем не считала – с ней не нужно было разговаривать или что-то изображать. Дочь стала моим счастливым талисманом, одно ее присутствие наполняло меня надеждой и спокойствием. При ней я спокойно засыпала и не боялась показаться невежливой.

Я соскучилась по другим членам семьи, но не хотела, чтобы они видели меня в таком мумиеподобном состоянии, в окружении капельниц и пикающих аппаратов. И все же однажды вечером дверь в палату открылась. Роб и Шантель. Принесший минеральную воду и лаймы Роб прекрасно знал, что мне сейчас нужно. Он настроил кровать, убедился, что кнопка вызова медсестры находится в зоне досягаемости, и внимательно проверил уровень жидкости в капельнице. Во рту у меня было сухо, как в кошачьем лотке, так что минералка с долькой лайма пришлась как нельзя более кстати.

В палату регулярно заглядывал взволнованный Филипп. Гладил меня по голове, восхищался цветами и спрашивал, может ли он что-нибудь сделать. Лучшим подарком стало радио, которое муж принес из дома. Настроенное на волну классической музыки, оно наполняло палату мелодиями Баха, Бетховена и Моцарта. Музыканты и цветы – о чем еще может мечтать женщина?

Дополнительным источником комфорта неожиданно стал плед из овчины, который порекомендовала мне подруга медсестры, перенесшая похожую операцию. Я целыми днями лежала на спине и радовалась мягкости овчины, а также тому, что она позволяла воздуху свободно циркулировать подо мной.

Во время дневной смены медсестра ускорила капельницу, и в моем животе скопилось столько жидкости, что меня вполне можно было принять за беременную на седьмом месяце.

Глядя на свой раздувшийся, выпирающий из-под корсета живот, я вспомнила, как выглядела мама в последние дни болезни. К горлу подступила тошнота. В палату прибежали взволнованные медсестры.

– Оцените силу боли по шкале от одного до десяти, – попросила одна из них.

Живот по ощущениям напоминал мешок с битым стеклом. Я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание, но не хотела, чтобы они сочли меня нытиком. Поэтому выбрала консервативные шесть баллов.

Медсестры переглянулись. Одна уточнила:

– Так сильно?

Мне было слишком больно, чтобы ответить.

– Все это субъективно, – сказала старшая медсестра. – Если она оценивает боль на шесть баллов, значит, так оно и есть.

Медсестры иногда разговаривают так, будто вас нет в комнате. Благодаря этому можно получить примерное представление о том, насколько сильно вы в действительности больны.

Тем временем медсестры решили, что беспокоиться не о чем, и сделали мне укол. Послеоперационный корсет сменили на мягкий бандаж. Несколько часов спустя пришла Мэй; она обтерла меня, как расстроенного младенца, выпавшего из колыбели. Поправила простыни и устроила на ночь. Эту женщину надо причислить к лику святых.

Вскоре после ее ухода появился Грег. Он регулярно меня проведывал, но на этот раз с гордостью сообщил, что его «садоводческие» опыты увенчались успехом. Пересаженная ткань прижилась. Я поблагодарила хирурга, а он заметил, что в первый раз видит мои волосы в приличном состоянии. Льстец!

Воодушевленная, я стала выбирать, что хочу съесть завтра. Средиземноморская паста со шпинатом и пармезаном и карамельный крем на десерт. На бумаге это выглядело как кухня высшего разряда, но больничная еда везде одинакова. Главное блюдо на вкус напоминало картон, а десерт я и вовсе предпочла оставить нетронутым.

На следующее утро с меня сняли несколько дренажных трубок и катетер. Хотя с последним я была бы рада не расставаться. Постоянный катетер невероятно облегчает перелеты и походы в театр. А без него мне приходилось, подобно древней старушке из сказки, ковылять в сторону туалета, согнувшись в три погибели.

И если бы только это! Теперь мне предстояло пройти через «высаживание». Может показаться, что нет ничего сложного в том, чтобы пересесть с кровати на стул. Но в действительности это совсем непросто. По словам медсестер, «высаживание» должно было пойти мне на пользу. Оно позволит легким развернуться в полную силу, а кровь будет циркулировать гораздо свободнее.

Но сидеть на стуле было тяжело. У меня болел копчик. Я все время тоскливо поглядывала на кровать, мечтая вернуться туда и с наслаждением вытянуться. Но нужно было высидеть на стуле двадцать минут. Для меня это было слишком. Я нажимала кнопку вызова уже через несколько минут, и медсестры помогали мне перебраться в кровать.

Еще были упражнения для рук, которые заставлял меня делать добрый физиотерапевт. По десять раз в день. Неужели он и правда думал, что я смогу отжиматься от стены?

После операции я ни разу не заплакала. Может, со мной что-то не так? Но однажды Филипп привел Катарину. Дочка выглядела бледной и взволнованной, но старательно делала вид, что все в порядке. Она хотела показать мне запись школьного концерта. Я согласилась только ради того, чтобы ее порадовать. Но когда юные солисты затянули первые ноты «Моста над беспокойными водами», в груди что-то надломилось.

Песня напомнила мне о боли, которая сопровождает человека всю жизнь, о святых существах, которые даруют утешение и собственную сияющую чистоту через музыку или (в редких случаях) посредством современной медицины. Я рыдала впервые с тех пор, как в последний раз разговаривала с Лидией по телефону.

В больнице время обретало иное значение. Когда речь шла о возвращении домой, был важен каждый день. Женщине, лежавшей в палате по соседству, операцию сделали тогда же, когда и мне, но выписывали ее раньше. Потому что она официально справлялась лучше. Я ей не завидовала. Мысль о том, чтобы вернуться домой с двумя дренажными бутылками и учиться самостоятельно за собой ухаживать, меня пока не радовала.

Лидия нередко помогала мне ходить по коридору со всеми капельницами и трубками. Иногда мы отваживались спуститься на лифте и выйти во внутренний двор. Там я жадно вдыхала свежий воздух. Слегка тронутый сигаретным дымом, он казался сырым и опьяняющим.

Дни были похожи один на другой: мрачная женщина из Восточной Европы приносила хлопья, я принимала лекарства, затем меня навещали хирурги, а медсестры измеряли температуру и давление. Удивительно, как быстро я привыкла. Наверное, в тюрьме происходит то же самое. Меня радовали вещи, на которые я прежде и внимания бы не обратила: чайный пакетик в синей упаковке, незнакомые консервированные фрукты…

С шипящими рукавами, массировавшими мои ноги, спать было невозможно. Но считать проведенные без сна часы тоже не имело смысла. Четыре утра ничем не отличались от четырех после полудня, за исключением отсутствия посетителей.

Из всех ночных звуков самым раздражающим был самозабвенный храп, доносившийся из коридора. Кто посмел забыться блаженным сном, пока я тут лежу и изучаю потолок?

На третью ночь я увлеклась программой, посвященной английской архитектуре. Ее передавали по крошечному телевизору, который был прикреплен к стене в правом углу палаты. Пока я любовалась королевской резиденцией в Бате, мой кишечник подал признаки жизни впервые с момента операции.

Я позвала сестру Мэй, которая помогла мне дойти до туалета. Обернутая дренажными трубками, я медленно двигалась по палате в сопровождении верной капельницы и сама себе напоминала столетнюю старуху. Вцепившись в блестящий стальной поручень, я опустилась на унитаз. Убедившись, что со мной все в порядке, Мэй закрыла дверь и сказала, что, если возникнут проблемы, я должна сразу ее вызвать. Я сидела, как на троне, а телеведущий продолжал рассказывать, что Бат стал невероятно модным в начале XVIII века, а добытый в окрестных холмах камень превратился в основу для архитектурных шедевров.

К сожалению, архитекторы XVIII века не уделяли особого внимания интимным потребностям организма – во всяком случае, ведущий не сказал об этом ни слова. Но в тот момент меня куда больше беспокоило, где Мэй. Из палаты не доносилось никаких звуков. Наверное, она ушла по делам. И оставила меня одну.

Мне стало страшно. Накатила волна дурноты. Ярко освещенная ванная закружилась, слова ведущего слились в ничего не значащий гул. Позвякивая дренажными бутылками и трубками, я сползла на пол, успев по дороге нажать тревожную кнопку.

Дверь тут же распахнулась. Надо мной склонились сразу несколько медсестер.

– Тащите сюда кресло! – приказал властный голос.

– У нее малокровие, – предположил кто-то. – Она такая бледная с тех пор, как ее привезли из операционной.

– И явно недосыпает.

Опять говорят обо мне в третьем лице. Спасибо, девочки.

– Но уровень кислорода в крови в норме, – возразила Мэй.

Меня прикатили обратно в палату и уложили в кровать. Дурнота отступила не сразу. Стоявший на тумбочке телефон запищал. Я была не в настроении совершать подвиги Геракла, поэтому просто смахнула трубку и рухнула на подушки.

Наконец в палату заглянула хирург, вырезавшая опухоль. Только что пришли результаты анализов тканей, которые взяли на обследование. Опухоль полностью удалена. Она оказалась больше, чем врачи предполагали. Если бы мы опоздали на полгода, болезнь распространилась бы по всему телу.

Напоминает строчки из какой-то песни… Слава богу, я не стала слушать терапевта, который советовал отложить скрининг груди! Я заставила доктора повторить эти чудесные новости еще три раза. Чтобы отпраздновать, мне позволили оставить на ночь подкладное судно. Какая роскошь!

На следующее утро медсестра все-таки отвела меня в туалет, и там уж я воздвигла памятник нерукотворный, достойный всех архитектурных шедевров Бата. За бледно-зеленый цвет «памятника» стоило благодарить предоперационное сканирование, во время которого меня накачали радиоактивным красителем. С трудом наклонившись, чтобы смыть свое творение, я мысленно попросила прощения у специалистов по охране окружающей среды, отвечавших за муниципальные очистные сооружения. Только радиоактивных какашек им не хватало!

После завтрака Мэй вытащила меня из кровати и помогла принять душ. Она призналась, что заметила страх в моих глазах, когда я вчера пошла в туалет, но сегодня я явно взяла себя в руки. Когда Мэй сказала, что ей нравится запах моего крема для рук, я сделала мысленную пометку прислать ей баночку, когда вернусь домой.

Такими же беспомощными, наверное, чувствовали себя раненые солдаты с дырками от пуль по всему телу. Неудивительно, что они влюблялись в медсестер. Я и сама в них почти влюбилась – по крайней мере, в компетентных. Хорошие медсестры – настоящие ангелы, добрые и сильные. Мне нравилось, с какой заботой они поднимают меня, чтобы поправить постель, или помогают передвигаться по палате на подкашивающихся ногах.

Но скоро мне придется обходиться без их помощи. Скоро, очень скоро.

13

Провокация

Не клянитесь, что никогда больше не заведете кошку

Вцепившись в руку Филиппа, я торжественно сползала по больничным ступеням, чтобы выйти в мир, полный режущих глаз красок. По-зимнему серые улицы и тротуары пульсировали свинцовыми оттенками. Красная реклама сияла так ярко, что я вынуждена была отвести взгляд. Может, за время, проведенное в больнице, мои чувства обострились. Или я просто забыла, какой яркой бывает жизнь за ее стенами.

Лидия с Катариной семенили следом с моими вещами и остатками букетов, словно подружки невесты.

Мне казалось, что я вышла из больницы слишком рано. Живот все еще был раздут, а из-под ребер с правой стороны торчала дренажная трубка, прикрепленная к бутылке. Я бы с радостью осталась в палате до тех пор, пока ее не снимут. Но медсестры ясно выразили свое мнение. Если я останусь в больнице, мне будут уделять куда меньше внимания. Есть и другие пациенты, за которыми нужно ухаживать.

Впрочем, шести суток в больнице мне хватило с лихвой, с учетом местной еды, постоянного шума и кошмарной картины на стене. Где-то там, над городом моя раковая опухоль уже смешивалась в облаках с другими частицами, чтобы пролиться дождем на головы ни о чем не подозревающих людей. Если задуматься, я получила новую грудь, сделанную из складки на животе, а другую мне уменьшили и подтянули. Так что где-то под всеми этими повязками и припухлостями пряталась новая женщина. Теоретически. Пока я чувствовала себя плохо скроенным лоскутным одеялом.

По дороге домой Филипп отказался от привычного итальянского стиля вождения и вел машину так, будто под капотом у него была спрятана бомба. Когда муж заехал на подъездную дорожку, я мысленно поприветствовала Ширли. Я соскучилась по своему дому. В прежней жизни я вряд ли заметила бы, что ведущая к дому тропинка слегка поднимается. Сейчас преодолеть этот подъем было все равно что взойти на Эверест. Тяжело дыша, я брела по дорожке, и каждый шаг сопровождался плеском жидкости в дренажной бутылке. Я чувствовала себя зданием, предназначенным под снос. Легкий удар по фундаменту – и я рухну.

Дома было хорошо, но непривычно. Родные накрыли стол к обеду, разложили тарелки, ножи, но забыли вилки. Раньше я побежала бы на кухню и принесла недостающие приборы раньше, чем кто-нибудь успел бы взяться за салфетку. Теперь мне оставалось только сидеть и ждать, когда окружающие заметят свой промах. Впрочем, они не спешили.

– Вилки… – протянула я постоперационным голосом.

Поскольку я много лет успевала исправить бытовые неурядицы раньше, чем кто-то что-то замечал, на меня уставились три пары ничего не понимающих глаз. Материнский синдром… Когда он проявляется в первый раз? Наверное, в момент рождения, когда женщина впервые видит своего ребенка и чувствует себя богиней. Дарить жизнь суть последний акт творения. Неудивительно, что первой богиней была мать-Земля. Она пробуждает жизнь и помогает нам расти. Женщины передали религию мужчинам, чтобы им было чем заняться. Наша преданность рожденным нами созданиям, нашим детям, не знает границ. Я слышала, как восьмидесятилетняя дама тревожилась о своем шестидесятилетнем сыне так, будто он еще не вылез из пеленок.

Впрочем, эта практика порочна во многих отношениях. С одной стороны, мать становится курицей-наседкой. С другой – домашние стремительно деградируют во всем, что касается бытовых забот. Как только до них дошло, что я не вскочу и не побегу на кухню за вилками, Лидия поспешила сама принести приборы.

Материнство нередко превращает женщин в мучениц. Я была уверена, что слишком свободолюбива для этого. И все же долгие годы семейной жизни сделали из меня подобие собственной матери, чрезмерно услужливой и крайне обидчивой. Господи, да у нас рядом с холодильником висят три моих фартука! На одном из них даже вышиты слова «Отчаянный муж».

Диктаторам маленького острова под названием «домашнее хозяйство» не дают почетных наград. Может, рак груди станет для нашей семьи началом новой, свободной и демократичной эпохи. Кто знает, вдруг я научусь отступать и больше думать о собственном здоровье? Это пойдет на пользу нам всем.

Я не могла долго сидеть за столом – под ребра словно вонзался нож. Кровать и всепрощающая мягкость пледа из овчины сулили скорое облегчение.

Скоро выяснилось, что для того, чтобы приноровиться к новому режиму, мне потребуется немало терпения. Я не могла наклониться, чтобы поднять полотенце с пола. Или нагнуться и убрать крошки и лепестки, скопившиеся под увядающими букетами. Пришла пора развивать в себе избирательную слепоту, ведь прочие домашние легко ограничивали поле зрения собственным носом.

По словам Грега, справиться с припухлостью живота мог легкий массаж. Поскольку я до сих пор не владела руками в полной мере, мне приходилось обращаться за помощью к близким. Понятное дело, волонтеров было немного. Удивительно, но первой вызвалась Лидия. Дважды в день она укладывала меня на кушетку, а потом втирала масло мне в живот. Готовность ухаживать за моими неприглядными шрамами и полная преданность дочери трогали до глубины души. Между мной и матерью никогда не было такой близости. Лидия готовила еду, приносила чай и взяла на себя почти все обязанности по дому.

Но стоило мне спросить ее о времени, проведенном на Шри-Ланке, она отводила взгляд. Рассказы Лидии были очень расплывчатыми. Она много медитировала, иногда по двенадцать часов в день.

– Как тебе удавалось столько времени сидеть неподвижно? – удивлялась я.

– Ну, иногда я вставала и медитировала на ходу.

Еще были прогулки с монахом, благословения и церемонии.

Я по-прежнему не понимала, чем это место так очаровало мою дочь. Чем больше я настаивала, тем меньше она хотела говорить. И все же я была так рада, что Лидия вернулась домой, что легко примирилась с ее молчанием.

Когда я спросила, что произошло между ней и Нэдом, она отвернулась и сказала, что они расстались. Так, еще одна запретная тема.

Решив, что деньги на обратный билет Лидии дал ее отец, Стив (других вариантов просто не было), я отправила ему открытку, полную благодарностей. Да, у нас было немало разногласий, но очень приятно знать, что он понимает важность семьи для человека.

Вскоре после этого мне приснился монах со Шри-Ланки, он сидел на моей кровати и добродушно смеялся. Лысая голова мягко поблескивала, бордовые одежды ниспадали плавными волнами – он выглядел таким дружелюбным, что вся моя враждебность куда-то испарилась. Я хотела поблагодарить монаха за церемонию в пещере, но, когда проснулась, его уже не было.

Второй гость из далекого мира за два месяца… Может, не за горами тот день, когда я начну в беспамятстве бродить по улицам и разговаривать сама с собой? Должно же быть объяснение этим снам. Мамино явление на оздоровительном курорте можно списать на острую кофеиновую недостаточность. А монаха – на похмелье после больничных лекарств.

Стив не ответил на открытку, впрочем, наши отношения этого и не предполагали.

Врачи запретили мне пылесосить, поднимать что-либо тяжелее одного килограмма, водить машину и наклоняться. Привыкнуть к такому режиму было непросто!

– Прекрати, тебе же нельзя! – воскликнула Лидия, когда я попыталась поднять с пола конверт. В ее голосе прорезались материнские интонации. Баланс сил сместился.

Больным не зря желают терпения. В первые дни после операции выздоровление шло полным ходом. Накануне я еще лежала пластом, опутанная проводами и трубками, а на следующий день уже могла доковылять до туалета. Но после выписки процесс замедлился. Иногда меня даже отбрасывало назад, например после ужина у Роба и Шантель. Я забыла надеть послеоперационный бандаж, который удерживал мой истерзанный живот. Нет, вечер прошел замечательно, а вот на следующий день меня скрутило. А однажды я несколько часов подряд смотрела с Катариной «Доктора Кто» и прижимала к животу бутылку с горячей водой. У меня совершенно вылетело из головы, что к нему не до конца вернулась чувствительность. В результате живот покраснел, а к утру вообще покрылся пузырями.

Правда, бывали дни, когда я чувствовала себя гораздо лучше. Помню один из них – я попросила Лидию остановиться у аптеки и купить восковые полоски для эпиляции. Как будто мне не хватало неприятных ощущений!

А потом приехала Мэри. Темные кудряшки с годами посветлели, а регулярные походы в салон красоты укротили их непослушный характер. Мэри всю жизнь прожила в городе, где мы родились, и внешне казалась достаточно консервативной, будучи при этом человеком очень широких взглядов. У них с мужем было трое детей, сестра по-прежнему работала замещающим учителем в начальной школе. Ее ученики становились полицейскими и грабителями, оперными певцами и фармацевтами. Мэри трудно было чем-то удивить.

Некоторые люди с годами сдают, причем не только в физическом плане. Разочарование и неудачи пропитывают их насквозь, отравляя сердце и душу. Но Мэри принадлежит к числу редких созданий, которые со временем только хорошеют, причем без каких-либо усилий с их стороны. Ее ореховые глаза, как и раньше, лучились добротой. После столкновения с раком груди она признала, что жизнь пусть и несовершенна, но от этого не менее прекрасна. Я видела, как Мэри радовалась солнечным бликам на воде и аромату гортензии. Она научилась жить.

В отличие от меня и нашего брата Джима, сестра всегда была тихоней. Можно подумать, что сдержанный человек в шумном семействе будет чувствовать себя неуютно, но вышло совсем наоборот. Когда Мэри спокойным голосом высказывала собственное взвешенное мнение, мы к нему непременно прислушивались. И прислушиваемся до сих пор.

Стоило ей меня обнять, как я снова почувствовала себя младшей сестрой. Теперь, когда старшая рядом, никто меня не обидит. От Мэри пахло домом.

Ее присутствие само по себе стало лекарством. Со стороны мы казались двумя великовозрастными матронами, неспешно листающими фотоальбомы и выпивающими бесчисленные чашки чая. Но на самом деле мы с ней снова стали маленькими девочками, которыми были всегда: Мэри – мудрой и тактичной, а я – той, кто вечно хотел заслужить ее одобрение.

Каждый день я гуляла по кварталу, стараясь пройти чуть дальше. Перед ступеньками мне всякий раз казалось, будто мои шрамы вопят тонким голосом: «Не-е-ет!» Однажды, завершая пятисотметровый марафон, я столкнулась с Патрицией, которая жила на одной с нами улице. Когда мы только переехали, она пришла нас поприветствовать и сразу сказала, что считает себя человеком не слишком общительным, поэтому приглашение на чай ей удовольствия не доставит. Уважая жизненную позицию Патриции, я старалась пересекаться с ней как можно реже. Но у судьбы специфическое чувство юмора: мы постоянно сталкивались – то в супермаркете, то на перекрестке перед светофором. Понимая, что нам никуда не деться от очередного неловкого разговора, я спросила Патрицию, как у нее дела. Не очень, ответила она. Женские проблемы.

Я надеялась, что она не будет вдаваться в подробности. К ногам подкрадывалась предательская дрожь. Когда Патриция поинтересовалась моим самочувствием, я не сразу нашлась что ответить. Если расскажу про мастэктомию, она, чего доброго, решит, что я задаюсь. Поэтому я ограничилась нейтральным «хорошо».

Патриция покосилась на Мэри:

– Хелен всегда выглядит замечательно, не так ли?

И поспешила дальше по своим делам.

Иногда Мэри казалось, что я устала от общения. Тогда она садилась на трамвай до города или же отправлялась на прогулку. Я волновалась, не скучно ли ей у нас, но сестра старательно заверяла меня, что беспокоиться не о чем. В последний день перед отъездом она вернулась с прогулки с загадочным блеском в глазах.

– Что случилось? – спросила я.

– Не думаю, что мне стоит говорить, – ответила Мэри, загадочно улыбаясь нам с Лидией.

Я сразу узнала это выражение лица! Точно так же сестра улыбалась, если знала, что я получу на Рождество.

– Да ладно, расскажи!

Лидия перестала греметь посудой в раковине и наклонила голову.

– Это секрет? – спросила она.

– Нет, – сказала Мэри. – Хотя да. Предполагалось. Ну ладно. Я рассказываю тебе только потому, что ты поклялась больше не заводить кошек.

– Конечно, я не собираюсь больше заводить кошек, – пожала плечами я.

– Тогда все в порядке, – наконец перешла к делу Мэри. – Я только что видела самого очаровательного сиамского котенка на свете! В зоомагазине на другом конце города!

Сестра была не из тех, кто легко загорается. Обычно ее непросто разозлить или действительно чем-то увлечь. Но если удается заинтересовать, значит, это того стоит. Сейчас глаза у нее просто сияли.

– А что ты делала в зоомагазине?

– Проходила мимо и увидела его. Ну, я так думаю, что это он. Он особенный!

Еще одно достоинство сестры – у нее глаз-алмаз. Вкус у Мэри исключительный. Как и чутье. Если она сочла котенка милым, значит, окружающие найдут его невероятно очаровательным.

Но я не спешила поддаваться ее энтузиазму. Я не собиралась заводить новую кошку. Более того, сиамцы меня никогда не привлекали. На них приятно смотреть, но это слишком уж самодовольная и требовательная порода.

Если я когда-нибудь возьму новую кошку, хотя и не планирую, это будет какой-нибудь милый полукровка вроде Клео, и желательно из приюта для животных. Я и близко не подойду к зоомагазину. Я неоднократно слышала, что котята и щенки попадают туда от местных фермеров, которые выращивают их на заднем дворе, а потом продают тем, кто не задает вопросов.

В общем, пусть очаровательный сиамец и не мечтает о том, чтобы положить на меня свою мягкую лапку. У меня выработанный годами иммунитет. С другой стороны, я наконец-то почувствовала в себе силы выбраться на нормальную прогулку. Нет ничего плохого в том, чтобы съездить в зоомагазин и наведаться еще в пару мест, прежде чем я замертво упаду в кровать.

С трудом одевшись и надежно упаковав дренажную бутылку в карман пальто, я натянула на голову собственноручно связанную шапочку и поплелась к машине. Лидия аккуратно погрузила меня на переднее сиденье, а потом отвезла вместе с Мэри в город. Место для парковки обнаружилось как раз напротив зоомагазина. Мы вошли туда втроем: сестра и дочь придерживали меня с двух сторон, а я держалась за свои шрамы.

Если есть на свете место, меньше всего похожее на палату онкологического отделения, то это зоомагазин. Над беспокойным копошением жизни царит запах сырой бумаги и опилок, птичьего корма и чего-то мясного. Чирикают волнистые попугайчики, щебечут канарейки, тявкают щенки. В глубине аквариумов разноцветными искрами проносятся тропические рыбки.

Конечно, первым делом мы обратили внимание на двухметровую клетку в центре магазина. К дверце была прикреплена записка: «Бирманские и сиамские котята. Пожалуйста не засовывайте пальцы в клетку. Вы можете занести инфекцию».

Я давно стала озабоченным граммар-наци. Моя манера везде подмечать ошибки довела Катарину до того, что она предложила мне снять собственную передачу, в которой я путешествую по миру, вычеркивая лишние запятые и добавляя недостающие. Я уже собиралась указать сотрудникам магазина на то, что они забыли поставить столь важный знак препинания после слова «пожалуйста», как кое-кто ловко отвлек мое внимание.

В клетке свернулись клубочком дюжина котят: одни спали на полу, другие прикорнули на лесенке. Все сладко сопели, за исключением одного. Светлый котенок, по размеру значительно превосходивший своих собратьев, карабкался по решетке с упорством опытного альпиниста. Передвигая лапку за лапкой, он тянулся вверх, рассчитывая только на силу крохотных коготков. Все выше и выше – и вот он почти на вершине. Полностью погруженный в процесс, котенок напрягал каждый мускул в отчаянной борьбе с силой притяжения.

Даже на таком расстоянии я заметила, что передо мной очень красивый зверь – ухоженный и длиннолапый. Молочно-белая мордочка была слегка оттенена светло-коричневой шерсткой того же оттенка, что уши, лапки и хвост. Заинтригованная внешностью котенка и его безрассудной храбростью, я подошла поближе. Он внезапно замер и, прижавшись к решетке, внимательно посмотрел на меня темно-синими глазами. Этот пристальный взгляд проник прямо в мое сердце. Шум и суета зоомагазина отошли на задний план. Я была очарована.

Котенок не торопился отводить глаза. Я тоже не отворачивалась. Игра в гляделки увлекла нас обоих, мне казалось, что происходит молчаливый диалог. Конечно, не исключено, что даже через десять дней после операции я так и не отошла до конца от наркоза, но в тот миг я действительно чувствовала, что котенок настаивает – не просит, а именно настаивает – на том, чтобы мы стали частью жизни друг друга.

Однажды я уже ощутила, что такое любовь с первого взгляда. Встретившись с Филиппом, я почувствовала, как превращаюсь в тесто для блинов. Но он был – и до сих пор остался! – невероятно привлекательным человеком. В тот волшебный вечер, стоя на вершине музейной лестницы в безупречно сшитом костюме, он был похож на киногероя в отпуске. Кто бы смог устоять?

Я всегда думала, что любовь с первого взгляда случается только между людьми, а уж никак не между женщиной средних лет и сиамским котенком. Но этому созданию потребовалось всего несколько секунд, чтобы меня покорить. Мы с котенком принадлежали друг другу на каком-то подсознательном уровне.

– Видишь? Я же говорила, что он очарователен, – сказала Мэри. – Ладно, наверное, пора домой, – добавила она, предчувствуя, что надвигается неизбежное, и спеша увести меня из магазина.

Когда я попыталась отвернуться, котенок просунул лапу между прутьями, потянулся к мне и тихонько мяукнул. Я почему-то считала, что у сиамцев громкие и неприятные голоса. Этот малыш доказал, что я ошибалась. Несмотря на табличку с пропущенной запятой, я не смогла справиться с искушением и аккуратно ухватила котенка за лапу двумя пальцами.

Он снова посмотрел мне в глаза и восторженно замурчал. Последние сомнения отпали.

– Ты только посмотри! – воскликнула Лидия. – Он хочет пойти с нами.

– Вы что, не читали табличку? – Неодобрительный голос нарушил эту идиллическую сцену.

– Простите, – ответила я, с трудом отрывая взгляд от котенка и поворачиваясь к прыщавому продавцу в роговых очках. Сперва я почувствовала неприязнь к этому блюстителю порядка, но потом заметила, что в его глазах светится искреннее желание защитить своих подопечных. Худой, неряшливо одетый, он явно работал тут за очень маленькую зарплату. Наверное, он действительно пытался заботиться о своих питомцах так хорошо, как только мог. – Котенок ко мне потянулся, и я…

Малыш отдернул лапку и продолжил покорение клетки.

– Если бы вы знали, сколько людей приходят сюда каждый день! Все хотят потрогать животных, и у всех на руках какие-нибудь микробы и бактерии. А животные в результате заболевают, – продолжил продавец.

Я смущенно кивнула и спрятала руку в карман.

Пока котенок взбирался по решетке, я все думала, что же он будет делать потом. Возвращаться, пятясь задом, – не самый разумный вариант… Но малыш не отличался предсказуемостью. Подобно Тарзану, он ухватился за потолок клетки сначала передними лапами, потом задними. Повисев вниз головой, он убедился, что все на него смотрят, и торжествующе мяукнул. В тот миг он был похож скорее на циркового акробата, чем на котенка.

– Этот котенок продается? – спросила я, сама не веря в то, какие слова сорвались с моих губ.

Все еще висящий вверх лапами котенок переводил взгляд с меня на продавца, будто ждал ответа.

– Ах, этот, – протянул юноша, слегка нахмурившись. – У него был конъюнктивит, так что его несколько недель держали на карантине отдельно ото всех. Он старше других котят.

– Старше? Я думала, он просто крупнее, – забормотала я. – Хотя, конечно, крупнее и значит старше…

– Может, поедем домой и подумаем? – Мэри попыталась воззвать к моему голосу разума. – Ты же потом скажешь, что это я во всем виновата!

Старшие сестры неисправимы. Котенок отцепился от решетки и полетел вниз. Мы дружно затаили дыхание, а он спокойно приземлился на коричневый комочек, спавший рядом с миской.

– Всегда так делает, – вздохнул продавец. – Использует ее в качестве подушки. И спит на ней. Не знаю, как только она терпит.

Абсолютно невредимая кошечка ничего не имела против того, что гиперактивный друг использовал ее в качестве матраса. Сиамец отряхнулся, проверил, на месте ли лапы и хвост, после чего с важным видом прошелся вдоль решетки, чтобы закрепить произведенный эффект.

Несмотря на состояние безоговорочной влюбленности, в голове у меня прозвенел тревожный звоночек. Котенок явно ставит себя выше окружающих. Проблем с ним будет масса… Но при мысли об этом меня потянуло к нему еще сильнее. Как и в любой женщине, во мне жила непреодолимая страсть к плохим парням. Так что это был не тревожный звоночек, а свадебные колокола! Пусть котенок ведет себя странно, я справлюсь. В конце концов, я более-менее успешно воспитала троих детей! Котенку с ними не сравниться.

– Хотите его подержать? – спросил продавец.

Я яростно закивала. Меня не слишком радовал факт, что мое будущее счастье зависит от прыщавого юноши, который так бесцеремонно отозвался о нашем с котенком взаимном притяжении. Он даже толком не ответил на вопрос, продается это своенравное чудо или нет. И вообще, котенок, судя по всему, нравился ему самому. Может, он хотел оставить его для себя.

Когда я спросила имя продавца, он сперва смутился. Потом ответил, что его зовут Натан, покраснел и отвернулся к стеллажам с собачьей едой. Я начинала его понимать. Натан был стеснительным человеком, который по какой-то причине чувствовал себя некомфортно в обществе людей, а потому предпочитал им животных.

Натан открыл клетку и потянулся за сиамцем. Тот ловко увернулся от руки продавца и стремительно закопался в кучу рваных бумажек. Затаившись там, котенок решил, что надежно спрятался.

Но торчащий из-под обрывка кончик хвоста его выдал!

– Он думает, что мы с ним играем, – вздохнул Натан, раскидывая бумажное гнездо и хватая котенка за шкирку. Никогда не верила людям, утверждающим, что это самый правильный способ держать котят, но малыш вроде бы не имел ничего против.

Наконец Натан опустил беглеца мне в руки. Котенок посмотрел на меня снизу вверх и затарахтел, как газонокосилка. Он был очень теплым и шелковистым на ощупь. В груди возникло удивительное чувство, которое я не испытывала уже очень давно: словно по венам побежал жидкий мед. Дыхание стало мягче и глубже. Недели тревоги и боли покидали мое тело.

– Он продается? – снова спросила я.

Натан кивнул и пояснил, что в стоимость входит бесплатная проверка у ветеринара и скидка на кастрацию. Я помнила, что существуют определенные вопросы, которые люди должны задавать перед покупкой домашнего животного. Но все они вылетели у меня из головы. Натан подтвердил, что котенок – чистокровный сиамец.

– А родословная у него есть?

Натан насторожился.

– У наших животных нет родословной, – ответил он. – Если бы мы заказывали им родословную, они бы стоили слишком дорого.

Логично. К тому же я не собиралась возить котенка по выставкам или использовать для разведения.

Лидия попросила подержать малыша. Я неохотно передала котенка дочери. Тот сразу перевернулся на спину и стал играть с ее пальцами. Мы втроем дружно хихикнули. Приятно было посмеяться и сбросить напряжение после этих непростых недель.

– Как мы его назовем? – спросила Лидия.

– То есть как бы мы его назвали? – поправила я дочь. Голос разума напомнил мне, что с покупкой нового котенка все-таки не стоит торопиться.

Много лет назад на примере золотой рыбки я хорошо уяснила, что, давая животному имя, мы обрекаем свое сердце на невыносимую боль разлуки. После того как Финни, Пловец и Челюсти были со слезами на глазах опущены в братскую могилу на заднем дворе, я настояла на том, чтобы никак не называть новых рыбок. Мы просто присваивали им номера. В результате Первый, Второй и Третий по продолжительности жизни ненамного отстали от библейских пророков и оставили после себя бесчисленное потомство в бассейне.

Размышляя о том, стоит ли покупать котенка, я подумала о Филиппе. Когда он переехал к нам, Клео была полноправным членом семьи. Одно дело – впускать в свою жизнь кошку, которая, так сказать, идет в комплекте, и совсем другое – неожиданно оказываться перед фактом, что твоя жена купила домашнее животное.

С другой стороны, пол котенка добавлял ему очков. После того как Роб съехал, Филипп нередко в шутку жаловался, что остался единственным мужчиной в доме, полном женщин. («Даже кошка у нас женщина», – притворно ворчал он.) Если мы сейчас купим этого маленького озорника, кто знает, вдруг они с мужем образуют настоящее мужское братство?

Я никогда не любила регби, а вот Филипп по нему с ума сходил. Когда котенок нырнул с руки Лидии прямо на пол зоомагазина и со всех лап устремился к клеткам с птицами, я сразу вспомнила самого известного игрока команды «All Blacks» – Джону Лому.

– Джона, – сказала я, перекрикивая растревоженных попугаев. – Назовем его Джоной.

14

Разочарование

Бойтесь чар мужских и кошачьих

Пока Лидия аккуратно несла Джону к дому, сквозь отверстия в переноске блестела пара сапфировых глаз. Мэри шла за ними с кошачьей едой, наполнителем для туалета и леопардовой кроваткой. Мне поручили сумку с игрушками: мячиками, искусственной мышкой, удочкой с птичкой и колокольчиком. Невероятно, сколько вещей требуется такому маленькому котенку!

Подобно королевской свите, мы проследовали за Лидией и ее драгоценным грузом в гостиную. Дочь осторожно опустила переноску на пол. Джона мяукнул.

– Может, выпустим его? – спросила Лидия.

– Давайте просто откроем дверцу и посмотрим, как он себя чувствует на новом месте, – ответила я. – Вдруг он захочет посидеть там, пока не привыкнет.

Лидия едва успела отвести в сторону маленький засов. В следующий миг дверь распахнулась, выпустив на свободу вихрь из лап, ушей и хвоста. Джона выскочил на ковер, оглянулся и встряхнулся.

Светлая шерстка, большие темные уши, оттеняющие синие глаза – не котенок, а воплощенное очарование. Гармонию образа нарушали только короткий хвост и задние ноги, которые были слегка крупноваты для такого малыша.

Да и в целом Джона не отличался миниатюрностью Клео, появившейся в нашем доме вскоре после смерти Сэма в 1983 году. Она пришла, когда семья была раздавлена горем. Интересно, неужели Джоне предназначено сыграть похожую роль, отвлечь нас от рака и помочь с надеждой взглянуть в будущее?

Закончив с изучением местности, Джона нырнул под плетеное кресло и уставился на нас сквозь бамбуковые прутья.

– Малыш испугался! – сказала Мэри. – Пусть посидит там, пока не успокоится. А я поставлю чайник.

Никогда не думала, что мы заведем еще одну кошку. Тем более сиамскую. У этой самонадеянной породы богатое прошлое. По легенде, только королю Сиама (нынешнего Таиланда) и членам его семьи было дозволено держать собственных сиамских котов. Когда высокопоставленный хозяин умирал, его душа переселялась в одну из кошек. Ее забирали в храм, где монахи и священники подавали животному лучшую еду на золотых тарелках. Спала кошка исключительно на дорогих шелковых подушках, которые приносили родственники умершего. Помимо того чтобы спать, есть и очаровывать окружающих своей красотой, от нее требовалось только посещать церемонии. Надеюсь, Джона не думает, что здесь его ждет такое же отношение!

Мы пытались не обращать внимания на спрятавшегося под креслом котенка, но это было все равно что игнорировать павлина, забредшего в курятник. Стоило Мэри пройти мимо него с чашкой чай, как крохотная лапа высунулась и попыталась ухватить ее за лодыжку.

– Он хочет поиграть, – сказала сестра. – Где его удочка?

Она достала из пластиковой сумки игрушку, к которой была прикреплена яркая птичка. Стоило ей поднести удочку к креслу, как нетерпеливая лапка ударила по птичке раз, другой… Колокольчик протестующе звенел, но Джону это не пугало.

Мэри отнесла удочку на середину комнаты, и Лидия приподняла передние ножки кресла. Вжух!

Джона выскочил из укрытия и вцепился в беззащитную жертву, терзая ее зубами и пиная большими задними лапами.

После операции я боялась смеяться вволю. Самые обычные дела – иногда даже попытка выпрямиться на стуле – вызывали приступы острой боли, от которой перехватывало дыхание. Но, глядя, как котенок хищно расправляется с игрушечной птицей, я не смогла сдержаться и прыснула в чай. И с облегчением поняла, что мне не больно. На самом деле этот смех словно вернул меня из области страха и болезни в мир живых, где все постоянно менялось и обновлялось. Смеясь над котенком, я смеялась над тем, что приключилось со мной в последнее время, изгоняя из легких неподвижный больничный воздух.

Джона уселся на задние лапы и оценивающе посмотрел на нас.

– Как думаешь, Клео он понравился бы? – спросила Лидия.

Длинноногий, преисполненный истинно мужского самодовольства, Джона казался полной противоположностью нашей первой кошки. К тому же он был в два раза больше ее. Его светлая шерстка сияла, словно луна, тогда как Клео была черной, как ночь. И мех у него был грубее. Породистого Джону вырастили в зоомагазине. Беспородную Клео нам вручила подруга, чья кошка принесла слишком много котят. Да, Джону никак нельзя было назвать заменой Клео…

– Почему бы и нет? – улыбнулась я. – Знаешь, что бы сейчас хотела Клео? Миску молока.

Лидия поспешила на кухню и уже через секунду вернулась оттуда с молоком для котенка. Заинтригованный, он обнюхал миску, потом сунул в молоко переднюю лапу и с любопытством посмотрел на побежавшие по поверхности круги. Потом поднес лапу к носу, понюхал и с отвращением тряхнул головой. Пнув миску задней лапой, он перевернул ее так, что все молоко пролилось на ковер.

Мэри встала, чтобы принести тряпку с кухни, а Лидия кинулась спасать котенка от потопа. Но, прежде чем она успела его схватить, он уже проскакал на другой конец комнаты и стал карабкаться по шторам.

– Иди сюда, котик! – позвала я.

Джона на секунду замер, словно обдумывая приглашение. Но потом прищурился и, как заправской воздушный гимнаст, перепрыгнул со шторы на крышку кухонного буфета.

Сделанный неизвестным мастером где-то в зарослях новозеландского кустарника в середине XIX века, этот буфет из каури давно уже превратился в любимый ресторан для многих поколений жуков-точильщиков. Каждый раз, открывая дверцу, я натыкалась на кучки древесной пыли, которые напоминали о том, что недалек тот день, когда все сооружение рухнет. Я пыталась поправить дело при помощи «реставратора», оставившего рекламную листовку в нашем почтовом ящике. У него буфет провонял сигаретным дымом и выпивкой, после чего вернулся к нам в еще более плачевном состоянии. В нижние ящики я сложила семейные альбомы, чтобы придать конструкции хоть какую-то устойчивость. Лучшие бокалы для вина стояли в верхнем отделении, поскольку практически ничего не весили и вряд ли могли спровоцировать обвал полок.

Вот только я никак не ожидала, что на крышку буфета однажды приземлится котенок-берсерк. Бокалы жалобно звенели, пока Джона пытался обрести равновесие. Лидия забралась на кухонный стул и стала уговаривать котенка спуститься. Он смотрел на нее сверху вниз, не двигаясь с места. Вздохнув, Лидия отправилась в садовый домик за стремянкой. Уже через несколько минут Джона с интересом наблюдал, как она осторожно взбирается по лестнице, чтобы его снять.

Когда котенку показалось, что его вот-вот схватят, он спрыгнул с буфета, отчего фужеры для шампанского повалились на бокалы для красного вина, которые, в свою очередь, врезались в бокалы для белого вина, а те не замедлили потревожить покой бокалов для хереса, которыми никто не пользовался с 1970 года.

– Как жаль, что я завтра уезжаю, – не вполне искренне протянула Мэри, глядя, как Джона бежит к кухонному столу.

Котенок, разбитые бокалы, постоперационная усталость – я вдруг поняла, что для меня это чересчур. Как я могла так быстро в него влюбиться и даже выбрать ему имя? Не сказав ни слова, я вернулась в спальню, закрыла дверь, забралась в кровать и уснула.

Разбудили меня звон колокольчика и незнакомый писк. Лидия открыла дверь, и Джона влетел в комнату, волоча за собой удочку. Котенок забрался на покрывало, старательно огибая самые исстрадавшиеся части моего тела, и положил игрушку мне в руку.

– Он хочет поиграть, – сказала Лидия. – А мне нужно помочь Мэри с ужином. Можно я оставлю его с тобой?

Используя более сильную левую руку, я приподняла удочку и потрясла птичкой где-то в районе своих ног. Колокольчик жалобно звякнул, и Джона бросился за добычей. Котенок был невероятно быстрым. Я дернула удочку в противоположном направлении – и Джона в изящном прыжке поймал птичку прямо в воздухе. Чем быстрее я двигала игрушкой, тем быстрее становился котенок. Когда птичка подлетела на метр вверх, он подскочил за ней, извернувшись в воздухе, как балерина. Похожий на сжатую пружину, он каждый раз достигал цели.

Я утомилась уже через пару минут игры. Но не Джона. Он хотел, чтобы я продолжала забавлять его. Когда я отложила удочку, он схватил ее и снова сунул мне в руку. К счастью, в этот момент из школы пришла Катарина. Младшая дочь моментально поддалась чарам мурлыкающего озорника.

– Ой, мам! Он такой милый! – восхищенно воскликнула она. – Можно мне взять его ненадолго?

Да хоть насовсем забирай! Унося котенка из комнаты, Катарина пообещала полностью взять на себя кормежку маленького монстра и кошачий туалет.

Чтобы отпраздновать отъезд, Мэри приготовила королевский ужин: запеченные куриные ножки и пудинг по рецепту, который использовала еще наша бабушка. Запахи детства выманили меня из комнаты; я устроилась на зеленом диване и оттуда наблюдала, как сестра и дочь хлопочут на кухне. Стоя бок о бок, они работали в едином ритме: пока Мэри взбивала масло для пудинга, Лидия чистила овощи. Ужин должен был быть готов примерно через сорок минут, как раз когда Филипп вернется с работы.

Джона развлекался, бегая вверх-вниз по лестнице. Вероятно, решил отдохнуть после раздирания нового ковра, скачек по коридору, покорения штор в гостиной и ныряния в туалет.

Выкладывая масло для пудинга на блюдо с тушеными сливами, Мэри поинтересовалась, была ли Клео такой же активной. Я смутно помнила, как Клео вела себя в детстве. Возможно, теперь я просто была слабее физически, но Джона казался мне невыносимым. Совершенно невыносимым. В его возрасте Клео уже превратилась в спокойную и рассудительную кошечку. Я сомневалась, что смогу справиться с ним, когда останусь дома одна. Я уставала, даже наблюдая за неугомонным котенком! Если бы мы придумали, как подключить его к электросети, он обеспечил бы светом весь пригород. Пожалуй, если Филипп попросит вернуть Джону в магазин, я не слишком расстроюсь.

Лидия постелила на стол белую скатерть. Расставив тарелки, бокалы и приборы, она добавила вазу с цветами и зажгла свечу в моем любимом мексиканском подсвечнике – светло-зеленом керамическом горшочке, украшенном цветами.

– О, Лидия, – восхитилась я. – Выглядит бесподоб…

В этот момент на стол запрыгнул Джона: вилки и тарелки полетели в разные стороны, подсвечник опрокинулся и разбился, и только перевернутая цветочная ваза, расплескавшая все содержимое, помешала скатерти воспламениться.

В обычном, дооперационном состоянии я бы только посмеялась.

– Кто-нибудь может его угомонить? – завопила послеоперационная я.

Заметив мое недовольство, Лидия схватила хвостатого вандала и пересадила в кресло. Пока Мэри пыталась восстановить былую роскошь стола, Лидия удерживала отчаянно брыкавшегося котенка, пока тот наконец не затих. Закрыв глаза, дочка начала тихо напевать. Джона навострил уши, прислушался – и стал аккомпанировать ей громким мурчанием. Перенесенные в невидимый мир музыки, котенок и Лидия погружались в состояние абсолютного спокойствия…

Впрочем, это не помешало Джоне всего через несколько минут открыть глаза и ускакать в мой кабинет. Вскоре мы услышали, как маленькие лапки бодро топчутся по клавиатуре.

– Останови его! – крикнула я Катарине, которая спустилась вниз, привлеченная шумом.

Дочь кинулась в кабинет, но Джона уже выходил оттуда с весьма задумчивым выражением мордочки.

– Все в порядке! – крикнула Катарина. – Несколько кнопок заело, но я починю. А еще он опрокинул банку с резинками для волос. Я все подберу.

Джона подбежал ко мне, сдавленно мяукнул, и его стошнило резинкой прямо на ковер.

– О господи…

В этот момент котенок услышал, как кто-то спустил воду в туалете. Что может быть увлекательнее игры со стремительным потоком воды? Подобно маленькому гоночному болиду, он устремился в сторону ванной.

Когда кончик хвоста исчез за углом, я принялась подсчитывать убытки. Два фужера для шампанского и бокал для красного вина разбиты вдребезги. Мексиканский подсвечник обезглавлен. Ковер на лестнице весь в зацепках, так как кое-кто поточил об него когти. А еще мокрое пятно на том месте, где котенка стошнило. И заклинившая клавиатура.

Мечта о котенке стремительно превращалась в кошмар. На наш дом налетело хвостатое торнадо, которое несло с собой лишь хаос и разрушение.

Если Клео действительно имела отношение к его появлению в нашей жизни, то сделала это с единственной целью – подчеркнуть, каким идеальным питомцем и хранителем домашнего уюта была она сама.

Я едва сдерживала слезы. Лидия была против, Катарина плакала, Мэри выглядела виноватой, но выбора у нас не было.

Котенка придется вернуть.

Я с трудом встала с дивана и отправилась за переноской, и в этот момент в двери повернулся ключ. Филипп вошел в дом с видом голодного мужчины, который учуял запеченные куриные ножки после двенадцатичасового рабочего дня.

– Кто это тут у нас? – спросил он, глядя на Джону, выбежавшего ему навстречу.

– Большая ошибка, – ответила я. – Ты сможешь утром отвезти его обратно в зоомагазин?

Джона сел перед Филиппом, внимательно на него посмотрел, потом вытянул лапу и похлопал мужа по колену.

– А что с ним не так? – поинтересовался Филипп, когда Джона наклонил голову и вежливо мяукнул.

– Гиперактивный, нервный, разрушительный, неуправляемый, самовлюбленный…

– Самовлюбленный?

– Как модель на подиуме! Осознает свою красоту и использует ее, чтобы манипулировать людьми… Ты только посмотри на него!

Джона невинно разглядывал паука на потолке. Идеальный окрас и сапфировые глаза, сияющие на мордочке разбойника, никого не могли оставить равнодушным.

– А что думают девочки?

– Хотят оставить, но им-то легко говорить. Мы оглянуться не успеем, как они съедут!

– Ты, наверное, очень шустрый мальчик! – сказал Филипп, поднимая Джону. Котенок перевернулся на спину, так что большие задние лапы, сделавшие бы честь кенгуру, задрались к потолку. Филипп почесал Джону между ушей, а тот в ответ лизнул его руку. – И любвеобильный.

– Неугомонный, – буркнула я.

– Он же еще ребенок! – улыбнулся Филипп. – Посмотрим, что все скажут после ужина.

– С этим тоже не все просто. Ты же помнишь, как Клео любила поесть? Она на все была готова ради куска курицы. А этот вообще отказывается от еды.

Филипп отнес Джону в прачечную, где стояли две миски – одна с сухим кормом, другая с кошачьими консервами. Разбойник весь день игнорировал их содержимое. Муж поставил Джону перед мисками. Котенок понюхал рыбную массу, осторожно лизнул – и начал жадно поглощать.

Филипп предложил мне вернуться в кровать, пообещав разобраться с Пушистиком. Уже прозвища ему дает? Мой муж опасно сблизился с неуправляемым котенком. Но я слишком устала, чтобы его вразумлять, поэтому махнула рукой и пошла к себе. Через несколько минут Лидия принесла в спальню поднос с ужином.

В тумбочке осталось всего три таблетки снотворного. Я проглотила две и отключилась.

На рассвете нас с мужем разбудили глухой стук в дверь и звон колокольчиков, как будто кто-то в доме танцевал народный английский танец вокруг майского шеста. Филипп нехотя вылез из кровати; едва он взялся за ручку, дверь распахнулась, и в комнату ворвался Джона, крепко сжимавший в зубах удочку. В следующий миг он уже взбирался по покрывалу, чтобы вручить мне игрушку. Затем котенок отступил и выжидающе на меня посмотрел. Филипп улыбнулся и пошел на кухню – готовить чай с тостами.

Зарывшись в одеяло, Джона урчал, как маленький трактор, и терпеливо ждал, когда я начну с ним играть. Я была не в настроении, к тому же знала, что через пару часов котенка увезут обратно в магазин. Джона озадаченно посмотрел на меня, потом подошел и тронул за руку мягкой лапкой, предусмотрительно втянув когти. Как настоящий джентльмен, он делал мне предложение. Взять удочку и помахать в воздухе птичкой – разве это так сложно? Неужели у меня настолько противное настроение, что я расстрою малыша?

Вздохнув, я начала раскачивать удочку здоровой левой рукой; несчастная птичка и колокольчик заметались в воздухе. Джона завороженно следил за ними несколько секунд, потом подобрал лапы, приготовившись к прыжку. Рассчитывая траекторию жертвы, он слегка дрожал в предвкушении славной охоты.

Котенок не отрывал взгляда от птицы. Казалось, он переселился в ее тело и предчувствовал каждое движение. Потом с грацией Рудольфа Нуреева в его лучшие годы Джона взвился в воздух и вцепился в птичку зубами и передними лапами.

Начав играть, мы уже не могли остановиться. Каждый бросок Джоны сделал бы честь приме-балерине. Не было высот, перед которыми он бы отступил. Котенок прыгал все выше и выше, временами словно замирая в воздухе. Я, затаив дыхание, следила за движениями этого удивительного создания, шерстка которого переливалась всеми оттенками капучино. Джона был прекрасен. И полон жизни.

Кажется, я вновь стала жертвой кошачьего очарования.

– Все еще хочешь вернуть его в магазин? – со смехом спросил Филипп, когда вернулся с чаем и тостами с мармеладом.

Опустившись в любимое кресло, он с наслаждением захрустел поджаренным хлебом. Но мирно завтракающий хозяин в планы Джоны не входил. Зажав в зубах игрушечную птичку, котенок спрыгнул с кровати и положил удочку у ног Филиппа. Затем отступил на шаг и внимательно на него посмотрел.

– Ты же не хочешь огорчать Пушистика! – ехидно сказала я.

С притворным недовольством Филипп поднял удочку. Правда, он не собирался сдаваться так просто. До того как мы познакомились, Филипп был офицером в армии. Призвав на помощь опыт работы с новобранцами, он принялся крутить удочку в два раза быстрее, чем я. Джону это не смутило: он стал прыгать выше и метаться между креслом и кроватью, превратившись в маленькую пушистую молнию. Иногда котенку удавалось схватить птичку, иногда он не успевал.

– Эй, полегче! – попросила я.

Удочка в руке Филиппа замерла; муж с улыбкой смотрел на котенка, который тяжело дышал, но всем своим видом выражал готовность броситься в бой. Игра продолжилась. Филипп встал и начал крутить удочку вокруг себя. Джона гнался за птичкой, отставая на длину своих усов.

Передо мной снова был шумный и неукротимый Филипп, который так редко появлялся после того, как Роб стал жить с Шантель. Мужчина и кот составили на редкость удачный дуэт. Каждый раз, стоило Филиппу попытаться остановить игру и отложить удочку, Джона подхватывал ее и вкладывал мужу в руку.

– И все-таки кое-кому пора на работу, – вздохнул он в конце концов.

Филипп поднял Джону и плюхнул его на одеяло в районе моих коленей. Котенок издал странный звук – нечто среднее между фырканьем и чиханьем, очень похоже на «снитч». Мы быстро усвоили, что при помощи этого звука Джона выражает недовольство или отвращение. Ему не нравилось, что с ним больше не играют.

– Не расстраивайся, малыш, – сказала я. – Зато теперь ты можешь отдохнуть.

Джона посмотрел на меня так, что от его взгляда растаял бы айсберг. Тихонько мурча, он зашагал по одеялу, аккуратно обходя мой чувствительный живот и грудь. Казалось, котенок точно знал, где ему следует находиться: он устроился в ямке между шеей и плечом, положив голову на подушку, и вздохнул, как усталый путник, вернувшийся домой после тяжелого путешествия. Кто я такая, чтобы спорить?

* * *

Когда я услышала, как Мэри спускает по ступенькам чемодан, к горлу подступил комок. Хорошо, что она приехала, но жаль, что всего на неделю… Филипп должен был отвезти сестру в аэропорт. Пока он ставил сумку в багажник, я обняла Мэри и поблагодарила ее за все.

– Береги себя, – тихо сказала она. – И удачи с котенком.

15

Котенок на улице

Кошки благотворно влияют на отношения

Я постепенно приходила в себя, и Лидия начала вывозить меня за город. Под безжалостным синим небом простирались голые пастбища. Исхудавшие фермерские животные понуро брели по растрескавшейся земле, которая когда-то была покрыта живительной влагой. Подобное зрелище заставляло меня с тоской вспоминать об изумрудной траве и тучных коровах моего детства.

Куда бы мы ни отправились, Лидия открывала передо мной дверь и всегда держалась на шаг позади, словно я была особой королевской крови. Дочь вела себя настолько почтительно, что мне порой становилось неловко. Я никогда не хотела, чтобы дети так со мной обращались.

Тем не менее, когда она втирала масло мне в ноги, я не спешила жаловаться. Пока я выздоравливала, Лидия была удивительно добра и предупредительна: она готовила, стирала, убиралась и даже привела в порядок тапочки, на которые меня стошнило. Благодаря регулярному массажу живота отек сошел довольно быстро, и мне не пришлось возвращаться в больницу, чтобы откачать жидкость.

Джона действовал на нас обеих умиротворяюще. Когда мы гладили его, скользя пальцами по шелковистому меху, в голосе сами собой проступали мягкие, ласкающие нотки по отношению друг к другу. Мы с Лидией стали невероятно близки.

Хотя мы и не говорили напрямую о том, когда она вернется на Шри-Ланку – да и вернется ли вообще, – я продолжала отправлять ей ссылки на предупреждения для путешественников и новости о ходе гражданской войны. Лидия упорно молчала. Когда я спрашивала, читает ли она мои письма, дочь уходила от прямого ответа. Тогда я напоминала, насколько важна информация, которой я пытаюсь с ней поделиться, и с горечью замечала, что в моем голосе вновь прорезаются обвинительные интонации.

Мы обе старательно скрывали свое недовольство, а Лидия продолжала ходить по дому в одежде нейтральных тонов. Когда я спросила, не хочет ли она стать монахиней в одном из местных монастырей, дочь в резкой форме дала понять, что не собирается обсуждать эту тему.

Я изо всех сил пыталась смириться с тем, что Лидия уже взрослая и может поступать так, как считает нужным… Но страх, что она подвергнет себя опасности, заглушал голос разума.

«Люди могут медитировать в автобусе и на пляже… Да где угодно!» – твердила я при каждом удобном случае. – «И необязательно ехать на…» – Я даже не могла заставить себя произнести название этого места.

Попытки найти для дочери друзей среди местных буддистов не увенчались успехом. Бороды и сандалии ручной выделки явно были не в ее стиле. Пристально разглядывая стену у них над головами, она демонстрировала отсутствие интереса, граничащее с грубостью.

Однажды к нам в гости пришла ее старая школьная подруга Анжелика. Лидия пригласила девушку пообедать и посмотреть на котенка. В школе обе девочки входили в число лучших учениц, и обе были на год моложе большинства своих одноклассников.

Джона бросился навстречу гостье, моментально заинтересовавшись пряжками ее ботинок.

– Он просто очарователен! – воскликнула Анжелика, поднимая котенка и прижимая его к щеке.

Светлые пряди девушки делали ее похожей на Мэрилин Монро, а дизайнерский наряд резко контрастировал с монашеским стилем Лидии. Анжелика училась на врача и собиралась стать педиатром. Впереди у нее был долгий и нелегкий путь.

Цепляя вилками листья салата, девушки делились новостями. Парень Анжелики недавно устроился на работу в юридическую фирму, он явно был без ума от своей подруги. Девочки со смехом вспоминали одних учителей и уважительно качали головами, если речь заходила о других. Когда дочка рассказала о своих духовных стремлениях, Анжелика вытаращила глаза.

Поцеловав Лидию на прощание, она застучала каблуками в сторону двери, оставив после себя облако духов. Я понимала, что сейчас любое слово выйдет мне боком. Но не могла же я промолчать, пока вытираю посуду!

– Анжелика хорошо выглядит.

Лидия вытерла крошки со стола.

– Я тут подумала, – сказала она абсолютно спокойно, но за этим спокойствием чувствовалось опасное напряжение, – ты не могла бы связать мне шарф?

Я всегда радовалась, как ребенок, когда кто-то выказывал интерес к моему кошмарному рукоделию.

– С удовольствием! Какого цвета?

Лидия встряхнула тряпку над мусорным ведром, и крошки застучали по полу.

– Бордового, – ответила она.

Во взгляде дочери читалось открытое неповиновение. У меня дрогнуло сердце. Бордовый – цвет монашеских одеяний.

– По ночам в монастыре бывает холодно, – продолжила Лидия.

Я положила кухонное полотенце на стол. «Моя дочь – доктор» звучит совсем не так, как «моя дочь – монахиня».

Несмотря ни на что, было совершенно ясно: в ближайшее время Лидия вернется на Шри-Ланку, и мне придется с этим смириться. Из-за моей болезни мы стали ближе, чем когда-либо. Я буду страшно по ней скучать. Но Лидия была так добра и великодушна, что пришла пора и мне с пониманием и уважением отнестись к ее духовным исканиям. Она никогда не обещала остаться. И хотя все внутри начинало болеть от одной мысли о грядущей разлуке, теперь я могла с этим справиться.

Ведь хватило же у меня сил, чтобы встать голой перед зеркалом! Хотя я видела в нем свое прежнее тело, оно казалось невероятно чужим. Сердце отчаянно тосковало по несовершенному, по чудесному сочетанию клеток, в котором моя душа ютилась почти пятьдесят лет. Мое новое тело несло на себе шрамы настоящих сражений.

Шов на животе все еще выглядел грубым, отек так и не спал целиком. Хотя подтянутые груди смотрели вперед с девичьим задором, искусственная висела чуть ниже, чем ее напарница. Большую часть швов Грег, как и обещал, постарался скрыть, но сохранить нетронутым мой единственный сосок было не в его власти. Что касается искусственной груди, то вместо соска на меня смотрел, подобно огромному глазу, кружок бледной кожи.

Я старалась обращать на собственное незнакомое тело как можно меньше внимания. Когда Филипп по утрам приносил мне чай в постель, я натягивала одеяло чуть ли не до подбородка, чтобы скрыть грудь. Муж вел себя неизменно тактично и говорил, что я выгляжу даже лучше, чем раньше. Но будем откровенны – до моделей «Плейбоя» мне было далеко. Порой я хотела узнать, что он думает на самом деле. Но в глубине души боялась, что правда окажется не слишком приятной.

Большую часть времени я валилась с ног от усталости – и спала, спала, спала. Слишком много сил уходило на то, чтобы просто прожить день, так что задумываться о будущем мне было некогда. Теперь я чувствовала ценность каждого момента. Сколько времени я провела, любуясь пылинками, танцующими в потоке света, или маком, нарисованным на стене у нашей кровати! Мысленно заворачиваясь в цветочные лепестки, я наслаждалась ощущением живого, дышащего тела.

По сравнению с физическими изменениями, решение оставить в прошлом тридцать лет ведения газетной колонки казалось ничтожным пустяком. Без утренних дедлайнов по понедельникам я чувствовала себя удивительно свободной. Прежде я боялась, что мне будет не хватать общения с читателями, но многие из них остались на связи. Пока я лежала в больнице, электронный ящик переполнился. Некоторые женщины писали, что за столько лет ведения колонки я стала им настоящим другом. Кто-то даже предложил пожить у них во время восстановительного периода. Признаюсь, я не ожидала такой доброты от чужих людей.

Еще я получала письма от женщин, столкнувшихся с раком груди. Почти все старались меня подбодрить, хотя некоторые делились тревогами. Эти женщины лишь недавно узнали о своем диагнозе, и будущее их было туманным. Одна рассказала, как боится покинуть своих маленьких детей. Мне оставалось надеяться, что мои ответы хоть как-то им помогли. Эти письма служили хорошим напоминанием, что я получила шанс на жизнь и должна его ценить.

Может быть, в просьбе дочери связать ей шарф таилось куда больше мудрости, чем я могла понять… Вязание – идеальный вариант для тех, кому противопоказаны активные телодвижения. И тех, кто остро нуждается в том, чтобы собраться с мыслями.

И все же я надеялась, что Лидия передумает. И даже рассчитывала, что котенок ей в этом поможет…

– Когда ты уезжаешь? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Джона подбежал к Лидии, задрал голову и вопросительно мяукнул. Лидия улыбнулась и взяла его на руки.

– Иди сюда, – сказала она, целуя его в макушку. – Да ты у нас настоящий уличный котяра!

Как и Лидия, Джона испытывал нелюбовь к замкнутым пространствам. Стоило кому-то открыть дверь или окно, и котенок тут же пытался выскользнуть на волю. Плюс ко всему, он был ярким примером того, что кошки никогда не приходят на зов. Если кто-то произносил вслух его имя,

Джона устремлялся в противоположном направлении.

Он реагировал так даже на слово «котенок». Разворачивался, хмурился – и улепетывал. Иногда за весь день я видела только задние лапы нового члена семьи и темный хвост, гордо реющий над кошачьей попой.

Возможно, Лидия понимала, почему котенка так тянуло исследовать окрестности, ведь она сама мечтала отправиться в путешествие. Душа моей дочери рвалась на свободу; перспектива жить с нами и в обозримом будущем продолжать зависеть от родителей (хотя бы в финансовом плане) угнетала Лидию. И я не могла ее винить. В ее возрасте я уже была замужней матерью двоих детей. Такое существование создавало иллюзию независимости и самостоятельности, в действительности будучи просто заточением иного рода. Может, Лидия воспринимала монастырь на Шри-Ланке как путь к бегству…

По словам ветеринара, первым шагом к обретению независимости для Джоны должна была стать кастрация. Я и представить не могла, что муж примет это так близко к сердцу.

– Неужели без яичек он и правда проживет дольше? – возмущался Филипп.

Считается, что мужчины – существа логичные и рациональные. Но не в тех случаях, когда дело касается самого дорогого.

Я убедила Филиппа в том, что после кастрации у Джоны будет меньше шансов подхватить инфекцию или заболеть раком, и напомнила, что «нейтрализованные» коты не ввязываются в драки с собратьями и поэтому реже калечатся. Более того, они не сбегают из дома и не метят все вокруг (хотя сама я думала, что этим занимаются исключительно дикие животные).

Изложив аргументы, я задумалась, а не согласится ли ветеринар на две операции по цене одной. В конце концов, у нас дома два самца…

– А почему нельзя обойтись вазэктомией? – не успокаивался Филипп.

– Кастрация займет всего пять минут. Кошкам приходится куда тяжелее, – ответила я – и вдруг поняла, что это утверждение справедливо не только для кошек.

В день, когда Джону должны были кастрировать, Филипп уехал на работу ни свет ни заря. У Катарины была консультация с учителем по математике («К тому же я расстраиваюсь, когда он мяукает в переноске»). В результате «разбивателями яиц» пришлось выступить нам с Лидией.

Когда мы забрали Джону из клиники, котенок ничуть не уменьшился. Все выглядело так, будто яички ему не отрезали, а просто сдули.

– Следите, чтобы он не слишком вылизывал швы, – наставляла нас медсестра, пока высунувшаяся из переноски кошачья лапа играла с ее поясом. – Да, у этого котенка есть характер! – усмехнулась она.

Джона быстро оправился после операции. К радости Филиппа, кастрация почти не повлияла на него. Образно выражаясь, хоть яйца и сдулись, Эйфелева башня продолжала стоять. Кот обожал шокировать не ожидавших такого поведения женщин, выставляя напоказ розовый «карандашик» и тщательно вылизывая его у всех на глазах. Громкие возгласы «Фу, Джона! Как это мерзко!» только подогревали его энтузиазм.

Рассудив, что он достаточно пришел в себя, мы решили устроить котенку «тестдрайв» на заднем дворе. Я знала, что у меня пока не хватит сил за ним угнаться, но не слишком переживала по этому поводу. Поскольку к тому времени Джона прочно ассоциировал свое имя с консервированным тунцом, я не сомневалась, что мы с ним как-нибудь справимся.

Выйдя из дома, Филипп опустил хвостатого разбойника на крыльцо. Он сидел там, подобно котенку с рождественской открытки, и с любопытством смотрел в небо.

– Ну вот! – воскликнула я. – И никаких проблем. Он же у нас умный мальчик.

Порыв ветра взъерошил заросли оливы. Джона принюхался и напрягся. Подобрал задние лапы. Распушил хвост. Ветер был ему в новинку – и пугал. Филипп наклонился было, чтобы взять котенка на руки, но тот что есть мочи рванул на другой конец двора и в мгновение ока забрался на дерево. Мы как-то не предполагали, что это будет ему под силу.

Нависнув над нами, Джона прижал уши к голове. Дерево ходило ходуном, словно застигнутый штормом корабль. А вцепившийся в «палубу» котенок выглядел так, будто его настиг приступ морской болезни.

Лидия побежала на кухню за стремянкой. Филипп установил ее под деревом и поднялся, чтобы снять беглеца. Но едва он прикоснулся к Джоне, как тот забрался еще выше. Переставляя одну кофейную лапу за другой, котенок взял курс на верхние ветки. Залетевший на дерево голубь возмущенно курлыкнул и поспешил подыскать другое место для отдыха.

– Ладно, пусть сидит там, – вздохнул Филипп.

– А вдруг он не знает, как спуститься? – заныла Катарина. – Или переберется через забор и потеряется?

Осознав, что внизу его ожидают три беспокойные женщины, Филипп рассерженно выдохнул и с неожиданной легкостью подтянулся к ближайшей ветке. Мы следили за ним, затаив дыхание. Джона угадал маневр хозяина и тоже перебрался повыше. Ветки становились все тоньше. Если Филипп ошибется с выбором, то полетит на землю.

– Поймал! – крикнул он.

Мы с девочками с облегчением смотрели, как Филипп спускается, прижав котенка к груди. Но едва он коснулся земли, как Джона вывернулся и бросился наутек.

– Хватайте его! – завопил Филипп. – Блокируйте пути к отступлению!

Девочки кинулись к левой стороне дома, а я осталась на крыльце – со швами не очень-то побегаешь. Джона превратился в неистовый торнадо и стремительно нарезал круги по траве, ускоряясь с каждым витком. Филипп попытался его схватить, но котенок оказался быстрее и ловко ушел от хозяина, который растянулся на земле.

– Внимание! – крикнул муж девочкам, отряхивая с локтей грязь. – Он бежит в вашу сторону!

Лидия с Катариной опустились на колени и раскинули руки в стороны, образовав живой щит на пути неугомонного котенка. Но в последний момент Джона резко сменил траекторию движения… И скрылся под домом.

Где-то я это уже видела. Погоня, попытка перекрыть путь к отступлению, неожиданный маневр и стремительное бегство. Не зря я заставляла себя не спать, пока Филипп смотрел регби по телевизору, хотя ничего в нем не понимала. Это оно! Они играли в регби. Джона вполне заслужил свое имя.

Мы заглянули под дом, куда еще не ступала нога живого существа, если не считать пауков и мастера по ремонту вентиляции. Джону нигде не было видно.

Филипп шепнул девочкам, чтобы они оставались на месте, а сам побежал на противоположную сторону дома – караулить котенка там. Я неспешно последовала за ним в качестве моральной поддержки.

– Видите его? – крикнул Филипп девочкам.

– Нет! А ты?

Тишина, только ветер шуршит по кустам. Джона испарился, словно джинн из арабских сказок.

Стоя рядом с мужем, я размышляла о том, что котенок мог навсегда исчезнуть из нашей жизни. Когда серебряная пуля выстрелила из-под дома и устремилась в сад, Филипп кинулся в сторону, как профессиональный игрок. Дальше все было, словно в замедленной съемке: он вытянул руки, схватил хвостатую ракету… Мужчина и пушистая молния замерли в воздухе – а потом время вернулось в обычное русло, и они рухнули на землю. Филипп упал на живот, сжимая в руках невредимого котенка. Отличный блок!

– Бедный Джона! – воскликнула я.

Пока муж вытирал кровь с колен, я осматривала котенка. Тот казался ничуть не испуганным, только возбужденно мурчал и тянул к хозяину кошачьи «Дай пять!».

16

Котенок в доме

Вы беспокоитесь, когда держите кошек и дочерей при себе, но тревожитесь еще сильнее, если отпускаете их на волю

Наша дочь и кот по-прежнему стремились вырваться на свободу. Лидии не терпелось вернуться в монастырь. Джона просто хотел сбежать на улицу. Ни один не задумывался о том, насколько это опасно. Я была не готова дать им то, о чем они мечтали. По крайней мере, пока.

Я надеялась, что Джона проявит хоть каплю мудрости, которой Клео была наделена от рождения. Она провела всю жизнь рядом с крупными трассами и знала, что от дорог следует держаться подальше. Джона искренне полагал, что припаркованные машины – идеальное место для укрытия.

Когда мы только начали выпускать его на улицу, он наглядно продемонстрировал, что представляет опасность для самого себя и досадную проблему для всех окружающих. Кот бесстрашно покорял деревья и столбы, но слезать почему-то так и не научился.

Однажды к нам постучался сосед, который сообщил, что наш кот застрял у него на крыше. Он охотно предоставил девочкам лестницу, чтобы они его оттуда сняли.

Потом настал черед соседки; она дрожащими руками передала нам Джону, который додумался ввязаться в драку с двумя ее черными котами. Я часто видела, как эти здоровяки патрулируют улицу. Будучи размером с маленьких пантер, они представляли собой нечто вроде кошачьей мафии. По словам соседки, они загнали Джону в угол и она едва успела ему на выручку. Еще повезло, что оба глаза остались целы.

Охота на птиц раз за разом оборачивалась неудачей. Едва заметив голубя, Джона замирал и прижимался к земле. Сосредоточившись на цели, он отслеживал каждый шаг птицы, пока не проникал в сознание жертвы. Окрас делал Джону потенциальной грозой пернатого мира… Но в последний момент он обычно выдавал себя каким-нибудь звуком, и у голубя оставалось достаточно времени, чтобы почистить перышки, издевательски курлыкнуть и взлететь на изгородь.

Что касается обычной кошачьей манеры легко и непринужденно ходить по заборам, для Джоны это было недосягаемой мечтой. Птицы покатывались со смеху, глядя на его нелепые попытки. Из-за несоразмерных лап он вечно умудрялся застрять посередине и повиснуть на заборе, словно был не гордым представителем племени котов, а каким-то двуногим мутантом.

Помимо прочего, природа наградила его чрезвычайно тонким слухом. Он подскакивал от малейшего шороха, а шум, который издавала крышка мусорного бака, попросту обращал его в бегство.

Зато собачий лай он воспринимал исключительно как вызов на бой. И неважно, насколько большим и злобным был противник, – Джона отважно распушал хвост и вступал в битву, ни секунды не сомневаясь в своем превосходстве.

Правда, он понятия не имел о том, как надо драться, и придерживался рыцарских принципов боя. То есть утробно рычал, выгибал спину, но не выпускал когти. Для Джоны было важно психологически подавить противника, заставить его понять, насколько он ничтожен.

Мы же вечно бегали по улицам, пестрящим объявлениями о потерявшихся питомцах, взывали к совести нашего блудного кота или обыскивали соседские сады. Иногда он великодушно позволял найти себя прежде, чем мы успевали несколько раз обежать квартал. Но нечасто.

Несмотря на стремление вырваться на волю, Джона был удивительно преданным существом. Он всегда сидел на подоконнике и ждал, когда мы вернемся домой, и первым бежал встречать Филиппа и девочек. Когда мы сдали его на выходные в специальную гостиницу, чтобы осмотреть место, которое Роб и Шантель выбрали для свадебной церемонии, кот совсем приуныл. Одна из служащих гостиницы привязалась к нашему разбойнику. Она играла с ним по часу каждый день, и он всегда заставлял ее смеяться. Эта милая и вежливая девушка мне сразу понравилась. Она с неподдельным беспокойством рассказала, что Джона очень скучал и его даже два раза стошнило. Возможно, ему не подходят кошачьи гостиницы. Если мы снова надумаем уехать, она согласна приходить и навещать его у нас дома.

Когда я рассказала Натану о страсти Джоны к побегам, тот предложил мне кошачью шлейку с колокольчиком. По словам продавца, животным эти приспособления нравились. Представив, как здорово будет смотреться красная шлейка на Джоне, я приобрела еще и медный жетон, на котором попросила выгравировать его имя и наш номер телефона.

Вопреки заверениям Натана, кот мои покупки не одобрил. Прогулки на поводке явно были ниже его достоинства. Ему потребовалось несколько месяцев, чтобы понять: шлейка тоже дарит свободу. В определенном смысле.

Вскоре после того, как мы прицепили на шлейку именной жетон, Джона научился выкручиваться из нее, словно Гудини. Филиппу снова пришлось изображать полузащитника в регби… Однажды утром я оставила Джону на заднем дворе всего на несколько минут – так он едва не повесился на поводке, забравшись на оливу и основательно застряв в развилке!

Непрекращавшаяся борьба с котом всем действовала на нервы. Нужно было как-то отвлечься. Я зашла в магазин для рукоделия и купила бордовую пряжу. Увидев, как я сижу со спицами перед телевизором, Лидия радостно улыбнулась. То, что я принялась за шарф, для дочери означало принятие ее религиозных стремлений. Я честно пыталась. Но, даже понимая необходимость духовного поиска, я не могла не думать о том, что она теряет, запирая себя в монастыре на Шри-Ланке. После шарфа осталось достаточно шерсти для самой страшной в мире шапочки. Которую я не замедлила связать.

Красная шлейка для кота, бордовый шарф для дочери – я искренне надеялась, что эти нити уберегут их от опасности. При этом я полностью поддерживала Лидию в ее стремлении приучить Джону к адекватному поведению на улице.

Пока в дело не вмешался Джоффри.

Наш друг Джоффри был экспертом практически во всем. Если вам нужно узнать, как сделать вино из кожаного ботинка или мороженое из дождевой воды, обратитесь к Джоффри – не пожалеете. Услышав, что мы завели котенка, он не замедлил явиться в гости.

– Джона, – протянул он, оценивающе разглядывая наше сокровище. – Почему такое несчастливое имя?

– Что ты имеешь в виду? – спросила Лидия.

– Ну знаешь, старое поверье, – пояснил Джоффри. – Так называли морского демона.

Я заверила его, что мы не собираемся брать котенка в морской круиз.

– Лучше вам держать его дома, – наставительно заметил Джоффри. – В городе средняя продолжительность жизни кошек – восемнадцать месяцев. Выпустите на улицу – и его собьет машина, разорвут собаки, отравят или похитят.

Наш шоколадно-сливочный котенок был слишком занят мухой, кружившей у него над головой, чтобы заметить угрюмые тучи, которые начали сгущаться в комнате после слов Джоффри.

– С котами всегда беда, – добавил гость, откусывая банановый кекс. – Они же собственники и блюдут свою территорию. И нещадно гоняют тех, кто посмеет нарушить границу. Если ваш кот и останется в живых, представьте, какой счет вам выставит ветеринар! К тому же кошки болеют СПИДом.

– СПИДом? – переспросил Филипп. – Да ты, наверное, шутишь!

– Ничего подобного. Конечно, их форма СПИДа отличается от человеческой, но среди городских котов уже настоящая эпидемия.

Лидия испуганно приоткрыла рот. С предсказаниями Джоффри трудно было спорить.

Джона крутил головой все быстрее и быстрее, чтобы успевать за мухой. Он даже слегка окосел. Я знала, что такими темпами ему скоро станет дурно. Но для котенка муха была крылатым драконом, и самоназначенный чемпион мира по укрощению домашних драконов не позволял себе обращать внимание на подобные мелочи.

– Жаль, что вы не взяли девочку, – вздохнул Джоффри, слизывая крошки с пальцев. – С ними проблем меньше.

– Звучит как-то по-сексистски, – заметила Лидия.

– Зато справедливо, – самодовольно ответил Джоффри.

Джона взвился в воздух и схватил муху зубами примерно в метре от пола. Все было проделано стремительно и элегантно. Ну кто не захочет жить с таким великолепным существом? Наверное, Джоффри просто завидует.

– Это голые факты, – сказал он, принимаясь за вторую чашку кофе.

– Ты сам живешь рядом с городом, и кошка у тебя довольно молодая, – напомнила я.

– Да, но она не любит гулять. Когда я открываю дверь, она отказывается выходить. К тому же она размером с тигра!

Шерстка Джоны блестела на солнце, пока наш питомец пытался привести муху в чувство. Та лежала на спине, вяло шевеля лапками. Это напомнило мне позу из йоги, которую я особенно не любила.

– Так что же теперь держать Джону в доме, если мы хотим, чтобы он дожил хотя бы до двух лет? – вздохнула я.

– Ночью его все равно нельзя выпускать – это незаконно, – ответил Джоффри, поглядывая на часы. – Кошки уничтожают дикую природу. И убивают опоссумов.

Ну вот опять… Если когда-нибудь между Австралией и Новой Зеландией и вспыхнет война, то исключительно из-за опоссумов. Этих коренных жителей маленького континента завезли к нам в тридцатых годах XIX века в надежде наладить торговлю мехом. Поскольку на новом месте не было ни хищников, способных ограничить популяцию сумчатых переселенцев, ни людей, испытывающих потребность заворачиваться в мех животных, опоссумы вскоре разбежались и начали активно размножаться. А заодно и уничтожать кустарники Новой Зеландии.

Короче говоря, если австралийцы сами попадут в аварию, только бы не сбить опоссума на дороге, то новозеландцы лишь покрепче вцепятся в руль и вдавят педаль газа. В Австралии убийство опоссума – преступление. У нас – повод открыть банку пива. Не то чтобы мы с Филиппом имели какое-то отношение к гибели этих сумчатых… Но вступать в дискуссию с Джоффри нам определенно не хотелось.

К тому же с точки зрения истребления Джону интересовали исключительно домашние драконы. Оттопырив губы на случай, если «дракон» вздумает кусаться, кот шумно захрустел мухой, изредка поглядывая вокруг: надо же убедиться, что его подвиг не остался незамеченным.

– Жестоко все время держать кошек дома, – заявила Лидия, относя чашки в раковину.

Хотя я недавно избавилась от последней дренажной трубки, сил по-прежнему не хватало, и она не торопилась доверить мне уборку. Неужели это я вырастила такую хозяйственную девочку?

– А выпускать их навстречу верной гибели не жестоко? – выпалил Джоффри.

Неудивительно, что, когда наш гость накинул куртку и вышел за дверь, я вздохнула с облегчением. Мы с Лидией переглянулись.

– В общем-то, он прав, – заметила я. – Джона действительно проживет дольше, если мы будем держать его дома.

– Но это все равно что держать его в тюрьме! – возразила дочка. – Представь, каково ему будет не гулять по траве!

Этот разговор начинал напоминать наши споры о Шри-Ланке.

– Будем выводить его на шлейке.

– Он ее ненавидит!

В итоге мы с девочками снова отправились в зоомагазин, где приобрели кошачий туннель, когтеточку и шарики для настольного тенниса, которые нужно было гонять по пластмассовому лабиринту («для тренировки мозгов»), маленькие мячики с колокольчиками, большие мячи с батарейками, которые периодически оживали сами собой, игрушечную мышку, пахнущую кошачьей мятой, и целый набор удочек. Дом превратился в игровую площадку для одного-единственного хвостатого ребенка.

Хотя меня не покидало чувство вины из-за того, что мы заперли свободолюбивого кота в четырех стенах, Джона с удовольствием ползал по туннелю и нападал на ни о чем не подозревающих прохожих. В центре туннеля обнаружилось отверстие, которое придавало ему сходство с подводной лодкой. Иногда Катарина таскала его по комнате, а Джона высовывал голову в дырку и любовался проплывающим мимо пейзажем.

– Думаю, пора, – вздохнула однажды Лидия, закутываясь в новый бордовый шарф. – Мне тут делать больше нечего.

Мы обе знали, что она имеет в виду. Помимо того что Лидию совсем не радовал домашний арест Джоны, после операции прошло уже шесть недель, и все это время она была чудесной дочерью и сиделкой.

Теперь я могла ее отпустить.

Через неделю Лидия вновь спускалась по лестнице в белых одеждах. Цвет чистоты и мученичества, хотя второй пункт вряд ли успокаивал встревоженных родителей. В тайских хлопковых штанах и шали, она выглядела как хиппи, случайно забредший в бутик. Я понимала, что должна уважать ее выбор, куда бы тот ни завел мою дочь.

Чувствуя, что Лидия нас покидает, Джона накручивал восьмерки у нее в ногах и безостановочно мяукал. Дочка взяла кота на руки и поцеловала в нос, пока Филипп относил ее рюкзак в багажник – не слишком сложная задача, если учесть, что она брала на Шри-Ланку только шарф, ароматическую свечу для монаха и подарки для монахинь и сирот. Я боком забралась на переднее сиденье, чувствуя себя большим крабом. Да, садиться и вылезать из машины по-прежнему было непросто.

Лидия устроилась сзади. Она в который раз заверила нас, что монах встретит ее в аэропорту Коломбо[18] и отвезет в монастырь. Им придется проехать через несколько контрольно-пропускных пунктов, но на Шри-Ланке с монахами и монахинями обращаются очень почтительно. В маленьком поселении в горах она будет в безопасности.

– Не волнуйся, – сказала Лидия. – Я приеду на свадьбу Роба.

До нее оставалось три месяца. Достаточно времени, чтобы вдоволь помедитировать на скалах.

Мы ехали молча, но в этом молчании не было злости или обиды. К худу ли, к добру ли, но я смирилась с тем, что мое мнение в этом вопросе не имеет веса, хотя и продолжала тревожиться из-за опасностей, о которых дочь пребывала в блаженном неведении.

Лидия не выказывала ни малейшего интереса к гражданской войне на Шри-Ланке или бедственному положению тамильских сепаратистов. Я нашла несколько книжек на эту тему, но она к ним даже не притронулась. В голове у меня все время прокручивались кадры из старых телешоу: вот Лидию похищают, вот ее берут в заложники террористы… Я отчаянно пыталась нажать на паузу. Поздно было переубеждать дочь или рассказывать о том, что военные силы Шри-Ланки только что захватили важную морскую базу «Тамильских тигров» в Видатталтиве на севере.

В конце концов, от рака и ссор была своя польза: Лидия доказала, что любит меня ничуть не меньше, чем я ее.

Я в свое время наговорила немало глупостей, в основном по поводу каких-то мелочей. Мама делала то же самое, но ее замечания сильно ударили по моей самооценке. Когда я смотрюсь в зеркало, в голове до сих пор звучат мамины слова: «Тебе нужно носить корсет» или «Что ты сделала со своими чудесными кудрями?» Перед смертью она сказала: «Да что ты знаешь?» Полагаю, я это заслужила.

Наблюдая, как маму накрывают волны мучительной агонии, я пыталась подобрать правильные слова. «Ты хорошо держишься», – пробормотала я. Хотя к тому времени мама уже потеряла вставные зубы и почти не имела власти над собственным телом, оставшихся у нее сил хватило только на то, чтобы смерить меня негодующим взглядом. Она была права. Я ничего не знала о том, через что она проходила в тот момент.

По дороге в аэропорт я надеялась, что Лидия понимает: все мои замечания, все неподходящие слова были пропитаны любовью к ней. Просто у меня классический случай материнского синдрома Туретта[19].

«Это рубашка слишком короткая, ты простудишься!» – «Я просто хочу, чтобы ты была здорова».

«Ты такая худая!» – «Не надо сравнивать себя с чучелами из журналов. Ты сама по себе очень красива».

«Ничего страшного с твоими бровями не случится, если их выщипать!» – «Наслаждайся своей чувственностью, цени свою красоту – и твоя молодость закончится не скоро».

«У тебя дырка на колготках!» – «Я на твоей стороне».

«Повеселись!» – «Наполни комнату цветами. Пей шампанское. Открой сердце навстречу людям. Мечтай без оглядки. Это твоя жизнь, ты можешь делать все, что пожелаешь».

«Береги себя!» – «Люби ту чудесную женщину, которой ты являешься. Не становись тенью мужчины. Защищай себя. Ты дороже всех на свете».

У стойки с регистрацией Филипп достал специальный ярлык для багажа, тщательно его заполнил и прикрепил к рюкзаку Лидии. Я расцеловала дочь в теплые розовые щеки и поблагодарила за то, как чудесно она ухаживала за мной после операции.

Улыбнувшись, Лидия пообещала звонить и писать как можно чаще.

Наша дочь уплывала к выходу на посадку, подобно невесомой снежинке, а настоящая мать во мне твердила: «На белом заметны все пятна! Надеюсь, она не заляпается кетчупом».

Лидия повернулась, помахала нам и затерялась в потоке пассажиров.

17

Ревность

В каждом ангельском котике скрывается демон

Яблоня за окном моего кабинета проспала всю зиму. Оставшиеся без листьев искривленные ветви сверкали шрамами в тех местах, где когда-то срезали сучья. Мы с деревом хорошо знали, что такое прикосновения хирургического скальпеля.

Подруга, увлекавшаяся садоводством, предположила, что нашей яблоне почти сто лет. Возможно, она ровесница дому. Подруга указала на опасные наросты и грибы, поразившие дерево, и предложила принести пилу, чтобы от них избавиться. Зима – лучшее время для обрезки. Я симпатизировала яблоне, поскольку она немало вытерпела на своем веку. Поэтому поблагодарила подругу и предложила перенести «операцию» на следующую зиму.

И вот теперь, когда я практически убедилась в том, что дерево не дотянуло до весны, оно глубоко вздохнуло и выпустило первый листок. Клейкий и хрупкий, он появился на старой ветке. Листок раскрывался на фоне пастельного неба, а я тихо восхищалась ритмами природы.

Жизнь накатывает волнами – энергия накапливается, достигает своего пика, а потом наступает спад. Это подобно родовым схваткам, когда напряжение то нарастает, то уходит. В том же ритме живет беспокойное море с его бесконечными отливами и приливами. Дыхание тоже суть наполнение и опустошение. Даже Вселенная расширяется и сжимается.

Будучи существами поверхностными, мы ценим очевидное и высокой волной восхищаемся больше, чем мерным отступлением вод. Мы предпочитаем холодным месяцам лето, а ночи – день. При этом мы не думаем о том, что зимой все живое накапливает силы. Творение зарождается в темноте.

Вслед за отважным первым листиком пришли сотни других – вопреки моим опасениям, яблоня не собиралась сдаваться.

Я точно так же постепенно возвращалась к жизни. Хотя легкие до сих пор напоминали волынку, наша улица уже не казалась мне марафонской дистанцией, и я больше не валилась замертво, героически натянув штаны.

Я была невероятно благодарна Лидии, которая сдержала обещание и регулярно звонила нам из джунглей. Мы обе старательно обходили тему ее посвящения в монахини.

Пока Лидия наслаждалась свободой на Шри-Ланке, Джона находился под домашним арестом. Мы поставили на некоторые окна защитные сетки, чтобы открывать их без опасений, что кот сбежит. Входные двери все время были заперты. Мы с Филиппом и Катариной постепенно свыкались с ролью тюремщиков, вынужденных жить в одной камере с заключенным.

Джона взял на себя некоторые обязанности сиделки: ходил за мной по дому и неодобрительно фыркал, намекая, что пора бы лечь и отдохнуть. Когда я подчинялась, он забирался на кровать и утыкался мне в живот, словно говоря: «Видишь? Вот чем мы должны заниматься! Давай спать!»

Чувствуя, как под боком вибрирует мурчащее тельце, я понимала, что наконец нашла друга, которого мне так не хватало. Терпеливый слушатель, целитель и товарищ, который никогда не осудит. Все это время нашей семье нужен был кот, и только кот. Может, бывшая соседка говорила правду, и Клео действительно послала нам ангела-хранителя?

Джона облагораживал дом одним своим присутствием. Не было ни одного ковра или подушки, которые бы выгодно не оттеняли его шерстку. Из нескладного котенка он вырос в совершенно роскошного кота; иногда нам даже было неловко стоять с ним рядом. За зиму он сменил окрас с капучино на латте. Усы выделялись на темной мордочке, как нейлоновые нити, глаза сияли подобно сапфирам Шри-Ланки, невероятно большие уши нависали над головой, как крылья летучей мыши, а вытянутый нос и вовсе придавал Джоне сходство с египетскими фараонами.

Был в нем только один изъян: верхние клыки нависали над нижней губой, как у вампиров.

Иногда я смотрела на нашего длинного тощего кота и думала, что его предки, наверное, без труда пролезали по водосточным трубам. Расхаживая по дому на длинных лапах, он казался на несколько сантиметров выше своих одногодок.

Джона часами ухаживал за хвостом – этой изворотливой змеей, которая жила собственной жизнью. Он носил его гордо, как знамя, а мы по хвосту легко определяли местоположение его обладателя, даже если тот прятался за креслом. Когда Джона укладывался погреться на солнышке, он без труда оборачивал хвост вокруг себя.

Хотя кот и был преданным другом, это не мешало ему регулярно предпринимать попытки к бегству. Джона вечно высматривал открытое окно или дверь. Каждый день после обеда мы застегивали на нем шлейку, чтобы он мог поохотиться на жуков на заднем дворе. Кот постоянно натягивал поводок, недовольный его длиной.

Филипп заверял нас, что Джона привыкнет к такой жизни. В мире двести миллионов домашних котов, и в большинстве своем они вполне счастливы. Джона отвечал на это противным мяуканьем: «А мне не нрррравится! Пусть будет так, как я хочу! Как яааааууууу!»

Его чувства были в сто раз острее наших. Даже когда Джона дремал у меня на коленях, часть его бодрствовала. Под шелковистым мехом перекатывались мышцы. Стоило карнизу скрипнуть или трамваю забренчать на далекой улице, как кот тут же просыпался.

Без Лидии я оставалась одна на весь день. Как-то утром Джона настойчиво скребся в дверь кабинета, требуя, чтобы его впустили. Я взяла его на руки. Пока я устраивалась в кресле и включала компьютер, он завел свою привычную мурчательную песню.

«Вот где мы сейчас должны быть, – словно говорил он. – А теперь давай посмотрим нашу рукопись».

Перечитав написанное перед операцией, я приуныла. Несмотря на положительный прогноз, меня не покидала мысль о том, что роман о Клео может стать моей последней книгой. В результате страницы буквально излучали депрессивный настрой и жалость к себе. Но сейчас я больше, чем когда-либо, хотела писать о чуде жизни. С Джоной на коленях, я затаила дыхание и нажала «delete». Тысячи слов – половина книги – растворились в киберпространстве.

Сделав это, я уставилась на экран. И приступила к работе.

Порой мне казалось, что Джона принадлежит к породе писательских котов. Каждое утро он царапал дверь в кабинет, пока я его не впускала. Затем усаживался ко мне на колени, мурлыкал, засыпал и лежал неподвижно несколько часов кряду. Когда я пыталась встать, чтобы размять ноги, он просыпался и неодобрительно фыркал.

К середине дня я уставала настолько, что сил хватало только на просмотр телешоу. Впрочем, Джона такое времяпрепровождение вполне одобрял. Он предпочитал передачи о диких животных и – по неизвестным мне причинам – современные танцы. Но больше всего ему нравился сериал «Комиссар Рекс». Едва завидев исполнявшую главную роль немецкую овчарку, Джона бежал к телевизору и неотрывно следил за каждым ее шагом. Зато, когда я смотрела викторины, он зевал со скучающим видом, словно просил переключить канал.

Будучи мужчиной до мозга костей, Джона обожал всякие механизмы. Единственное, что привлекало его больше сливного бачка, – принтер. Стоило тому пробудиться к жизни, как кот тут же забирался на крышку и принимался шлепать лапой по теплым страницам.

В перерывах между художественным раздиранием ковров и покорением штор Джона наслаждался ролью помощника главного редактора. Мы с ним прекрасно сработались.

Мне бы следовало догадываться, что долго это не продлится.

В те дни мои контакты с человечеством ограничивались официантами в кафе напротив. Они интересовались, как идут дела с книгой, и снабжали меня пластиковыми стаканами с главным писательским топливом.

Однажды утром я вернулась домой с кофе в руках и обнаружила, что кто-то разгромил мой кабинет. Корзина для бумаг перевернута. Фотографии свалены с книжной полки. Вставленная в рамку вырезка из газеты 1949 года, где говорилось о мамином таланте, лежит в осколках.

Но хуже всего пришлось моей клавиатуре. Четыре клавиши выдрали с мясом и раскидали по полу. Я быстро нашла Z, F и P. Четвертой и наиболее пострадавшей оказалась буква E – самая популярная в английском языке.

– Джона! – взревела я.

Из-за двери кабинета высунулась пушистая мордочка. Кот смерил меня холодным синим взглядом – и зарычал в ответ.

Смысл послания был ясен. Я слишком много времени провожу за компьютером. А Джоне нужно больше внимания, чем какой-то глупой машине.

Наш ангельский кот в мгновение ока превратился в маленького демона.

18

Коварство

Бархатный диктатор

После того что Джона устроил в моем кабинете, я перестала его туда пускать. В отместку он сидел под дверью, пока я работала, и громко мяукал, что тоже было невыносимо.

Решив, что нужно как-то контролировать потребность Джоны во внимании, я разработала план. Если я с утра выдам ему дневную порцию ласки, он успокоится и оставшееся время будет вести себя адекватно.

Джона обожал, когда его гладили; я предположила, что двести раз – оптимальное количество поглаживаний. Кот дрожал от удовольствия и впивался когтями мне в ногу, не зная, что все хорошее быстро заканчивается.

– Ну, вот и все, – сказала я, опуская Джону на пол.

Но у него было другое мнение на этот счет. Двести раз – недостаточно для «гладильной» нормы. Кот запрыгнул мне на колени и потребовал продолжения. Более того, он прекрасно понимал, что на уме у хозяйки. Когда я снова опустила его на пол, он рванул к кабинету и попытался проскользнуть передо мной.

Этот кот контролирует мою жизнь. Если бы Лидия осталась дома, она бы знала, как справиться со своевольным животным.

Хотя я целыми днями занималась рукописью, организацией свадьбы и приготовлением ужинов для Филиппа и Катарины, это не мешало мне тосковать по неуловимому запаху ладана на лестнице. Я все ждала, что Лидия распахнет дверь, крикнет: «Ха! С первым апреля!», – и окажется, что ее отъезд был всего лишь шуткой. Только на дворе был не апрель, а ноябрь…

Мы постепенно привыкли к непредсказуемым звонкам со Шри-Ланки. Если разговор внезапно обрывался, это не значило, что Лидия обиделась и повесила трубку. Она не всегда знала, когда сможет позвонить в следующий раз: иногда телефон в монастыре не работал по несколько недель, особенно в дождливые месяцы. В такие моменты я мечтала забрать оттуда излишек воды, погрузить ее на корабли и отвезти в Австралию. Засуха набирала обороты, и летом нам грозили лесные пожары.

Когда телефон в монастыре оживал, я расспрашивала Лидию, чем она занимается. До сих пор она преподавала английский монахам, посещала больницы и приюты для детей и, конечно, медитировала. Я изо всех сил пыталась представить ее жизнь на Шри-Ланке, но в голове не было ни единого образа, от которого я могла бы оттолкнуться. Чем там пахнет земля? Любят ли эти люди мою дочь или же просто пользуются ее добротой? А вдруг все как раз наоборот и на самом деле она ими пользуется? Лидия заверила меня, что оплачивает проживание в монастыре.

– Здесь очень красиво, – сказала она. – Тебе нужно приехать ко мне в гости!

Мой смех отразился от кухонных стен. За свою жизнь я повидала достаточно стран третьего мира через ободок унитаза. Экзотические названия ассоциировались у меня не с шелестом волн и пальмовыми листьями, а со страданиями и лишениями. Так что если я в ближайшее время куда-нибудь и соберусь, то там с учетом недавней операции должны быть начищенные до блеска ванны, профессиональные повара и мягкие кровати.

– Сколько, говоришь, ступенек в твоем монастыре? – спросила я, не спеша расстраивать дочь.

– Немало, но мы сами донесем твой багаж.

– Катарина сказала, что ты видела крысу в своей комнате, – вспомнила я. Младшая дочь – прекрасный источник секретной информации.

– Я не уверена, что это была крыса! – парировала Лидия. – Я просто заметила какую-то тень. И она ко мне даже не подошла.

В то время я уже считала дни до возвращения дочери. Осталось три недели; всего три недели я буду ложиться спать и отгонять кошмары о том, как ее похитили и подвергают немыслимым пыткам или же она отравилась местной едой, подхватила малярию или какую-нибудь другую тропическую заразу. Список обычно дополняли ядовитые змеи, коих на Шри-Ланке было девяносто восемь видов, скорпионы, взбесившиеся слоны, леопарды, буйволы, мангусты и шакалы.

Что до обезьян, которые на острове были повсюду, подруга-доктор доходчиво объяснила мне, как часто люди умирают от их укусов. В результате приматы быстро покинули категорию «безобидные родственники человека» и оказались в одном ряду со скорпионами.

Но больше всего я боялась, что у Лидии что-нибудь случится с психикой. Вдруг из-за постоянных медитаций ее духовный поиск перейдет в религиозную горячку? На все мои страхи она отвечала лишь: «Это сложно объяснить». И я не осмеливалась спросить, правда ли она собирается порвать с западной культурой и всем ее мясоедством и поверхностной идеологией потребления.

Зато дочка всегда оживлялась, стоило мне упомянуть о свадьбе Роба. В такие моменты я слышала в ее голосе интонации прежней Лидии, маленькой девочки, прыгающей на батуте в сказочном костюме, карапуза, топающего через парк в красных туфельках и утверждающего, что лебеди – это утки. У нее уже тогда на все было свое мнение.

Когда Лидия начинала говорить так, будто по-прежнему была частью семьи, я едва сдерживала слезы. Может, ей хватит трех месяцев в монастыре, чтобы прийти в себя? Правда, я и про Джону думала, что ему хватит двухсот поглаживаний… Я решила больше не строить из себя психолога-любителя.

Кладя трубку, я оглянулась на нашу кухню. В моем воображении Лидия жила в мире, полном красок, тогда как нас окружали в основном бежевые полутона. Ширли выглядел усталым снаружи и внутри. До свадьбы Роба оставалось полтора месяца. Мы планировали предсвадебное барбекю на тридцать – сорок человек под яблоней в пустыне заднего двора. Дом пора было освежить.

Интересно, что бы сделала для этого мама? Как и я, она ненавидела уборку. Когда кухонные шкафы покрывались противным слоем грязи, она их красила, вместо того чтобы отмывать. Больше всего ей нравилась голубая эмаль, в состав которой входило немало свинца, что, возможно, объясняет некоторую эксцентричность нашего семейства. Мама же считала, что этот цвет «смотрится гигиенично», и покрывала шкафы толстым слоем краски, чтобы они блестели. В результате с краев мебели свисали застывшие голубые капли.

Повздыхав над неухоженностью Ширли, я тоже решила искать спасение в краске. И позвонила Дэвиду – дизайнеру, который знал, где найти людей, способных выручить в последний момент.

Правда, я не слишком радовалась малярам. Запах краски помешает моей работе, к тому же, скорее всего, они будут слушать радио – и вряд ли классическую музыку. Гремящие стремянки и тяжелые ботинки обязательно напугают Джону. И разумеется, рабочие будут оставлять открытыми двери и окна, поэтому вместо того, чтобы сидеть над рукописью, мне снова придется прочесывать окрестности…

В первый день маляры прибыли в семь утра. У нас со Вселенной был строгий уговор: я не встаю раньше половины восьмого. Но Филипп ушел на пробежку, так что выбора у меня не было – пришлось вылезать из-под одеяла. В ночной рубашке, непричесанная, я подхватила Джону на руки и приоткрыла входную дверь.

– Простите, у нас сиамец, и он очень нервный, – сказала я в щелку. – Поэтому мы держим его дома. Я просто закрою его в какой-нибудь комнате, где вы не будете сегодня работать, если вы не против.

Бригадир кивнул: наверное, привык к разным причудам клиентов. Кажется, он даже не обратил внимания на мой не слишком официальный наряд и взрыв на макаронной фабрике на голове.

– Красивый кот, – сказал он, оглядывая Джону с видом знатока. – Только не сиамский, а тонкинский.

– Правда? – спросила я, отступая в коридор, чтобы дать пройти малярам в белой спецодежде. – А в магазине сказали, что сиамский.

Я чувствовала, как Джона напрягает каждый мускул, пока рабочие расставляли банки с краской, раскладывали кисточки и расстилали на полу брезент. Он в любую секунду мог сорваться и превратиться в маленького берсерка.

– Не может быть! – воскликнул бригадир, поглаживая Джону. – Определенно тонкинский. Богом клянусь. У меня дома две кошки этой породы. Для сиамца он слишком темный.

К моему облегчению, Джона благосклонно принял знаки внимания со стороны маляра и замурчал. Будем надеяться, они поладят. Если рабочий прав, наш кот не только ненормальный, он еще и нечистокровный. Впрочем, его порода волновала меня меньше всего. Характера Джоны хватило бы на то, чтобы стать прародителем нового вида! Но думать, что прошлое нашего питомца скрывает мрачные тайны, было интересно.

Я включила компьютер и пробила в поисковике тонкинских кошек. Наполовину сиамцы, наполовину бирманцы, они унаследовали лучшие качества обеих пород. А вот имя получили благодаря маминому любимому мюзиклу «South Pacifi c». Ее героиня была родом с Тонкина, острова, свободного от предрассудков по поводу полукровок.

Раз маляр считает, что у нас тонкинский кот, я не против. Особенно если «тонкинский» значит «менее требовательный и нервный, чем сиамский». Может, свыкаясь со своей новой породой, Джона научится мяукать потише и из гиперактивного превратится в просто игривого?

Джона обожал маляров. Нет, он их боготворил! Каждое утро он ждал их под дверью. Если они работали с нижней частью стены, кот сидел рядом, заглядывал в банки с краской и играл с кисточками. Если забирались на стремянки, Джона или взволнованно наблюдал за ними с пола, или вспрыгивал на подоконник, чтобы составить компанию.

Наверное, своим белым цветом, плавными движениями и страстью к высоте маляры напоминали Джоне котов в человеческом обличии. Когда они пили на кухне утренний кофе, он запрыгивал на стол, заглядывал им в глаза, вкрадчиво мяукал и даже похлопывал лапой по щекам. К счастью, они тоже хорошо к нему относились.

Маляры в наши дни избалованные: растворимый кофе им не подходит, хотят молотый из френч-пресса или – еще лучше! – латте из кафе. Предпочитают китайский фарфор на красивом подносе. Если бисквиты покупные, оставляют их сохнуть на солнце. Кто не пьет кофе, соглашается на свежевыжатый апельсиновый сок со льдом в стеклянном (не пластиковом!) стакане.

Маляры видят и слышат все, что происходит в доме. Наши с любопытством заглядывали в окно кабинета, пока я воевала с последними главами романа. Меня неотступно преследовала мысль, что хотя бы один из них обязательно пишет книгу. Или знаком с кем-нибудь, кто пишет. Сейчас все подаются в писатели или, опираясь на собственный богатый опыт, планируют сделать это, когда выйдут на пенсию.

– Это книга для детей? – спросил один из маляров.

К тому времени я уже ни в чем не была уверена. Может, это и правда книга для детей, что очень даже неплохо, поскольку я испытывала огромное уважение к детским писателям. Но смерть ребенка и то, как она влияет на семью, – слишком мрачная тема для такой литературы. Наверное, агенты и издатели, отказавшиеся от романа, в этом лучше разбирались… Когда я добила последнее предложение и написала заветное слово «Конец», оно показалось мне неправильным. Жизнь ходит по кругу. Смерть Клео открыла новую главу в истории нашей семьи. Поэтому я стерла «Конец» и заменила его «Началом», после чего дрожащими пальцами нажала «Отправить».

Пока маляры работали, я наводила порядок в комнатах, где они уже закончили, и убирала те, за которые они только планировали приняться. Поскольку состояние здоровья не позволяло мне поднимать и двигать тяжести, основную работу по перестановке мебели выполнял по вечерам Филипп. Как только одна кипа книг, картин и прочих деталей интерьера возвращалась на место, наставал черед другим слезать с полок и прятаться под брезентом. Наш дом порядком штормило.

На стене в прачечной, рядом с кошачьими мисками, я заметила узор из почти параллельных, слегка оплывших линий и попросила маляров их закрасить. Через несколько дней линии вернулись. Я присела, чтобы изучить их более внимательно. Своей свободной формой узоры напоминали работы Джексона Поллока[20]. А еще джунгли – словно какое-то дикое животное в ярости швырнуло его картину о стену. Было в них что-то зловещее, почти символическое. Интересно, что бы это могло значить?

19

Любовь

Кошки и дочери возвращаются домой, когда им рады

За две недели до свадьбы на пороге нашего дома появилась Шантель. Невеста буквально светилась от возбуждения. Ее платье наконец было готово и лежало в машине. Она не хотела оставлять его дома: даже если она попытается спрятать платье в свободной комнате, Роб обязательно на него наткнется. Когда Шантель попросила меня присмотреть за драгоценным нарядом, я пришла в восторг.

Сопровождаемые внимательными взглядами маляров, мы несли к дому укрытое чехлом платье. Джона с интересом глазел на нас со своего наблюдательного поста на окне в гостиной. Потом выбежал навстречу в коридор, обвился вокруг ног и проследовал в кабинет. Я была слишком занята, чтобы выгонять кота. Шантель расстегнула чехол, и нашим взглядам предстало платье, достойное настоящей принцессы. Жемчужины лифа мягко переливались на мягком розовом шелке. Это было лучшее пла…

– Джона! – закричала Шантель.

Мы слишком увлеклись разглядыванием наряда, чтобы заметить, какой эффект он произвел на кота. Навострив уши и вытаращив глаза, Джона метнулся вперед и скрылся под платьем. Мы боялись тащить его обратно – вдруг додумается вцепиться в шелк?!

– Джона, вылезай! – позвала я. Но кот лишь глубже закопался в нижние юбки из воздушного тюля.

Зачарованный мягкостью и блеском свадебного наряда, Джона отказывался покидать свое укрытие. Неосторожное движение когтями – и нам будет нанесен огромный моральный и финансовый ущерб. До сих пор Шантель держала себя в руках и проявляла удивительное для невесты здравомыслие, но если Джона испортит платье, она вполне может превратиться в Годзиллу!

При помощи удочки я отвлекала кота, пока Шантель осторожно приподнимала наряд и спешно упаковывала его обратно в чехол. Затем я прицепила к нему бумажку с надписью «НЕ ПОДГЛЯДЫВАТЬ!» и удовлетворенно вздохнула.

Не каждый писатель удостоится чести хранить в своем кабинете платье невесты. И тот факт, что Шантель доверила мне свой наряд, несмотря на присутствие в доме хвостатого свадебного фетишиста, лишь в очередной раз доказывал, как сильно Робу повезло с женой.

Каждый день, убедившись в том, что Джона не имеет ни малейшего шанса пробраться в кабинет, я открывала шкаф и любовалась платьем. Порой я даже нарушала собственное правило и расстегивала чехол, чтобы восхититься волшебным узором. Платье напоминало бабочку, которая вот-вот покинет свой кокон.

Будучи символом любви и надежды на будущее, оно лучилось счастливыми ожиданиями. А еще приносило удачу. Я поняла это, когда получила письмо от Луизы из «Allen amp;Unwin»: ей понравилась «Клео». Я сначала подумала, что Луиза просто щадит мое хрупкое писательское эго, но Джуд, редактор книги, присоединилась к ее восторгам, и я позволила себе перевести дух. Может быть, книга действительно не так плоха.

А потом я обнаружила в почтовом ящике пятнадцать страниц редакторских предложений. Сердце испуганно сжалось. Но, пробежав глазами текст, я осознала, насколько тщательно и аккуратно Джуд поработала с книгой. После этого мне сразу захотелось последовать ее советам. В частности, Джуд просила углубиться в горестные воспоминания, которые я исключила из первой версии «Клео».

Возвращаться к началу романа и заново проживать дни, последовавшие за смертью Сэма, было нелегко, но я удивилась тому, сколько подробностей хранила моя память. Вспоминать боль оказалось не так тяжело, как испытывать ее в первый раз.

Я надеялась, что теперь книга имеет больше шансов достучаться до родителей, переживших горечь утраты. У меня даже возникла мысль, что «Клео» может заинтересовать читателей не только в Новой Зеландии, но и в Австралии!

День Х приближался, в доме царила предсвадебная суматоха. Каждый телефонный звонок или подарок, доставленный чуть раньше срока, увеличивал наше счастье. Шесть месяцев назад я не знала, смогу ли быть частью этого праздничного хаоса, и теперь радовалась, даже если что-то шло не так. Хотя мое тело окрепло, я все-таки еще не до конца пришла в себя. Иногда я перенапрягалась, и организм мстил мне приступами дикой усталости. Время от времени я заливалась слезами, думая о том, смогу ли когда-нибудь вернуться в былую форму. В такие моменты в голове копошились недобрые мысли. А вдруг чрезмерная усталость – признак того, что внутри меня снова обосновались раковые клетки?

Трудно было поверить в то, что Роб женится. Я все еще думала о нем как о шестилетнем мальчике, играющем в прятки с Клео, или юном морском скауте, мечтающем о далеких плаваниях. Потом был четырнадцатилетний школьник в синей форме, фыркающий на весь дом под влиянием гормональной бури. А затем – неожиданная радость, когда «труднообучаемый» мальчик вдруг получил стипендию в технологическом колледже. И горе, когда он тяжело заболел.

Мы с Робом через многое прошли. Помню, я позвонила ему, чтобы сообщить о смерти Клео, а он вздохнул и сказал: «Пропала последняя связь с Сэмом». Горечь утраты навсегда соединила нас невидимой нитью. Даже сейчас, оставаясь вдвоем, мы перебираем старые фотографии и беседуем о его старшем брате.

Роб говорит, что тяжелые времена помогают нам ценить счастливые. Наверное, именно неуверенность и боль последних месяцев помогли мне в полной мере ощутить счастье подготовки к свадьбе сына.

В минуты уныния я искала в Интернете последние новости о Шри-Ланке. За месяц до бракосочетания Роба и Шантель террорист-смертник лишил жизни двадцать семь человек в Анурадхапуре. Среди них был генерал в отставке. И хотя Лидия утверждала, что монастырь находится далеко от мест этих ужасных событий, материнскому сердцу не становилось спокойнее.

Когда до свадьбы оставалось всего две недели, дом наконец был готов к приему гостей. И к возвращению нашей девочки. Когда я позвонила в аэропорт, автоответчик сообщил, что самолет прибудет на десять минут раньше. Что-то не так. Самолеты никогда не прилетают заранее.

Мы с Филиппом бросились к машине и помчались по автостраде.

– Она, наверное, похудела, – рассуждала я. – Два вегетарианских карри в день слишком хорошо чистят кишечник. Но я ни слова не скажу!

Филипп тактично улыбнулся, но промолчал. Он высадил меня у зала прилета, а сам поехал искать место для парковки. Среди пассажиров, прилетевших из Сингапура, Лидии не было. Может, она опоздала на посадку? Дорога от монастыря до аэропорта Коломбо занимает больше четырех часов, а в пути всякое может случиться – слоны, трещины, террористы… Или же вылет из Шри-Ланки в Сингапур задержали.

Если вам нужно восстановить веру в человечество, зал прибытия в аэропорту – самое подходящее для этого место. Вот молодой индиец сжимает в руках розу, а семья китайцев напряженно высматривает кого-то за автоматическими дверями. В воздухе разлито нетерпеливое ожидание. Двери открываются и выпускают усталого мужчину в костюме. Из толпы навстречу ему выбегает женщина с ребенком; они обнимаются, образуя пирамиду счастья. Все истории о том, что улыбки благотворно влияют на здоровье людей, – правда. Вымотанный после перелета мужчина внезапно выглядит моложе и гораздо бодрее.

В последнее время Лидия редко выходила на связь – либо хранила обет молчания, либо в монастыре опять отключили электричество. Как-то раз она написала письмо, но на почте закончились марки.

Двери снова разъехались в стороны. Сердце замерло. Но тележка с кучей багажа не могла принадлежать моей дочери. Дорогие чемоданы и пакеты из дьюти-фри – нет, это определенно не в ее духе.

– Еще не показалась? – спросил Филипп, тяжело дышавший после пробежки от парковки.

Но двери нас пока не радовали. Они выпустили красивую индианку, которая скользнула к юноше с розой, потом древнюю китаянку, спешившую к своей семье. Может, Лидию задержали на таможне? Они всегда с подозрением относятся к людям с необычной внешностью. Вдруг таможенники приняли аромат ладана за что-то противозаконное?

Даже если Лидия не стала монахиней, она точно вела монашеский образ жизни: спала в келье и медитировала по двенадцать часов в день. Я старалась не думать о том, что Лидия решила нас удивить, побрилась налысо и нарядилась в бордовые одежды.

Годы ожидания в аэропортах научили меня одной вещи. Если хотите, чтобы нужный человек поскорее прошел через заветные двери, отправляйтесь в кафе и купите один, а лучше два стакана невероятно горячего чая. Проталкиваясь сквозь толпу и шипя от брызгающих на руки раскаленных капель, я услышала радостный крик Филиппа. Она приехала.

Похудела, да. Очень сильно похудела. Но глаза излучали чудесное тепло. И, слава богу, одежда была вполне нормальной. Белые штаны и этническая куртка. И волосы на месте, с облегчением отметила я. Даже немного отросли (перед отъездом я записала Лидию в дорогой салон, так что сразу это заметила). В целом она производила впечатление либо не очень ухоженной девушки, либо рок-звезды – как вам больше нравится.

Швырнув чай в мусорное ведро, я кинулась к дочери и обняла ее.

– Выглядишь… – начала я (очень худой, но я-то тебя быстро откормлю!), – замечательно!

20

Соблазнение

Семья счастлива, когда дочь знает, что она прекрасна

Вместо того чтобы с возрастом стремиться к независимости, как Клео, Джона все больше нуждался в людях. Он ужасно скучал по малярам и по утрам караулил их под дверью. Когда они не приходили, он слонялся за мной по дому и тоскливо мяукал, напоминая беспокойного ребенка. Мои дети когда-то вели себя точно так же. Если они не переставали плакать, я прижимала их к себе и носила в слинге. Теплота и близость матери всегда успокаивали малышей.

Я решила опробовать этот метод на несчастном коте: положила его в матерчатую сумку из супермаркета и надела на плечо. Джона действительно перестал мяукать и замурчал. Ритм моих шагов его успокоил; высунув голову из сумки, он видел все, что происходит вокруг, и был вполне доволен жизнью.

Джона с радостью сидел бы в сумке часами, но в последнее время он заметно потяжелел, а я по-прежнему быстро уставала. Когда я осторожно опускала его на пол, кот оставался в сумке в надежде, что кто-нибудь придет и подберет его. Джоне нужен был постоянный спутник, а лучше сразу несколько. К счастью, наш дом как раз наполнялся людьми.

С гордо реющим хвостом Джона кинулся к двери, чтобы поприветствовать Лидию, но бросаться на нее не стал. С теми, кто покидал его больше чем на двадцать четыре часа, он обращался как с предателями и жестоко игнорировал в течение двух дней. Отсутствовавшая три месяца Лидия, несомненно, заслужила самое серьезное наказание. Кот обнюхал ее сандалии. Запах его заинтриговал. Вслед за обувью настала очередь штанов и рюкзака, а когда она взяла Джону на руки, то и волос. Кот считывал запахи, как человек читает книгу. Наверное, ароматы, поселившиеся в вещах Лидии, шептали ему о змеях и храмах, о благовониях и слонах. Даже я своим бесполезным человеческим носом уловила запах специй, дыма и пыли, а еще чего-то невесомо-цветочного.

Обнюхав пропавшую хозяйку с головы до ног и тщательно изучив содержимое сумки, Джона решил, что ее можно простить. Он уткнулся носом в шею Лидии и громко замурчал. А потом порадовал редким и великодушным жестом – лизнул в руку. Правда, потом не оставлял в покое ни на секунду. Куда бы ни шла Лидия, Джона бежал следом. Когда она садилась, кот забирался к ней на колени и ворчал, стоило дочери тронуться с места. Если Лидия медитировала, он устраивался рядом и замирал подобно древней статуе между свечой и фотографией Учителя на «алтаре» в ее комнате.

Хотя слышать легкие шаги дочери по дому было невероятно здорово, мне все время казалось, что она парит среди нас на собственном облаке. Телом она была дома, но мысли ее находились где-то далеко. Излучая доброжелательность, она, тем не менее, выглядела не слишком счастливой. Я чувствовала, что дочь воспринимает своих веселых, любящих мясо и ничего не понимающих в буддизме родных как бремя. И в который раз с неприязнью думала о монахе, отвратившем Лидию от семьи.

Мать, потерявшая связь с дочерью, не такое уж редкое явление. Это случается время от времени – случайно или по какой-либо причине. Я отдалялась от матери, эгоистично и порой жестоко отстаивая собственную независимость, душевное равновесие и личные границы. Во всяком случае, так я оправдывала свои действия. Многим сильным женщинам рано или поздно приходит в голову мысль о необходимости оторваться от корней. Особенно если голос матери постоянно звучит в голове, оценивая все, что они делают. Дочь должна понять, откуда берется ее сила – изнутри или из внешнего, порой чересчур заботливого источника.

На какое-то время мне удалось смириться с тем, что Лидия повернулась спиной к нам и нашим ценностям. Но теперь я беспокоилась уже из-за того, что она теряет связь с собой. Это парящее, духовное существо не было настоящей Лидией. Но если дочь вознамерилась превратиться в кого-то другого, не в моей власти было ее переубедить.

К тому же я чувствовала в происходящем и свою вину. Может быть, если бы мы со Стивом не развелись, все было бы иначе. В детстве Лидия очень боялась нас обидеть и скрупулезно подсчитывала дни, проведенные в каждой семье, чтобы никого не обделить. Развод превращает детей в настоящих дипломатов.

С другой стороны, не таким уж кошмарным было это время! Обе семьи, Роб и сводные сестры души не чаяли в Лидии.

Если ее оскорбляло наше поведение или же она смотрела на нас свысока, нужно было лишь сказать. Но Лидия загадочно улыбалась, отводила глаза и на все вопросы отвечала: «Это трудно объяснить».

Теперь, когда она стала полусвятым существом, я не знала, как до нее достучаться. Мне же хотелось заново приобщить дочь к удовольствию быть красивой молодой женщиной в том обществе, к которому она принадлежала.

Катарина предположила, что поход по магазинам за нарядами к свадьбе может сработать. Лидия сначала не горела желанием нас сопровождать, но мы ее не слушали. Младшая дочь мгновенно влюбилась в пурпурное платье, выставленное в витрине бутика. Изучив волнистую юбку и гофрированный воротник, мы согласились, что оно ей идеально подойдет. Продавец завернул платье в бумагу и положил в сумку. Катарина торжествующе улыбнулась и вышла из магазина с видом человека, который получил черный пояс по шопингу.

А Лидия терялась перед разнообразием цветов и стилей. Ее тянуло к сдержанным нарядам приглушенных тонов. Когда мы с Катариной в один голос убеждали Лидию примерить платья с низким декольте, которые идеально подчеркивали достоинства ее фигуры, она смущалась и качала головой. Если платье обнажало плечи, она сразу накидывала шаль.

Мне тоже было непросто найти подходящий наряд. С новой грудью и перекроенным животом, я чувствовала себя подростком, который не знает, за что хвататься.

Хотя восстановление после пластической операции было нелегким, я все равно была рада, что решилась на нее. Благодаря искусной работе Грега ничто не напоминало о смертельной болезни, с которой я столкнулась. Основываясь на собственном опыте, авторитетно заявляю, что реконструкцию груди лучше делать сразу после мастэктомии. Лично я вряд ли набралась бы духу еще раз вернуться в больницу для масштабной операции.

Когда я была полностью одета, создавалось впечатление, что я выгляжу даже лучше, чем до постановки диагноза. В нижнем белье я казалась абсолютно нормальной. Правда, с первым пунктом возникали проблемы. Несколько месяцев после операции я могла носить только мягкие бесформенные лифчики, так что теперь меня потянуло на что-то более дерзкое. К сожалению, выбор не радовал. Бюстгальтеров на косточках я опасалась – по слухам, они способствуют развитию рака груди. А найти красивое белье без косточек не представлялось возможным. Отыскав самого опытного продавца, я объяснила ситуацию, после чего она с виноватым видом продемонстрировала несколько довольно унылых вариантов. Производители нижнего белья явно не понимали, что даже после рака груди женщины хотят выглядеть сексуально.

Большой шрам на животе и отсутствующий сосок не облегчали мне жизнь. Но когда я начинала сомневаться, стоило ли подвергать себя дополнительной операции, Филипп обнимал меня и убеждал в обратном. Не представляю, как ему удавалось всегда находить нужные слова!

Правда, убедить меня было непросто. Я не могла поверить, что по-прежнему выгляжу красивой в его глазах. Слишком часто я видела, как муж применяет к другим свои дипломатические таланты.

Поскольку я чувствовала себя ранимой, как никогда, мой радар без устали следил, не смотрит ли Филипп на других женщин, чье тело не покрыто шрамами. Но я вышла либо за святого мужчину, либо за очень хитрого – он ни разу ни на чем не попался.

Увы, хотя мои груди и выглядели как настоящие, источником эротического наслаждения они быть перестали. Мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к полному отсутствию чувствительности в правой искусственной груди и ее значительному снижению в левой. Постепенно я приучилась тщательно укрываться перед выходом на холод и периодически проверять, все ли на месте, чтобы не простудиться или ненароком не шокировать прохожих незаметно съехавшей деталью туалета.

Девочки уговаривали меня примерить длинное серебристое платье. Низкое декольте, без рукавов – обычно я одевалась совсем не так. Ну и пусть! Пусть это будет символом победы над болезнью. Благодаря черной накидке и паре метров тесьмы я чувствовала себя более чем уверенно… И неожиданно привлекательно.

Потратив несколько дней на магазины и не найдя ничего для Лидии, мы вернулись в бутик, где купили платье Катарине.

– Давайте попробуем это… – сказала Лидия, кивая на вешалку у входа.

– Вот это? – спросила я, доставая на свет костюм цвета слоновой кости. Идеальный вариант для тех, кто хочет остаться незамеченным.

– Нет, вот это. – Лидия указала на буйство шелка и кружев. – Или оно слишком яркое?

– Нет-нет-нет! – хором завопили мы с Катариной. – Обязательно попробуй!

Ожидая у примерочной, мы едва не подпрыгивали от нетерпения. Из-за ширмы доносился упоительный шелест ткани. Лидия не торопилась. Катарина наклонилась, чтобы заглянуть внутрь, но увидела только голые ноги. Мы спросили, подошел ли размер. Лидия не была в этом уверена.

И тем не менее из примерочной вышла невероятно красивая девушка. Не святая Лидия-утешительница и не Лидия-студентка из благотворительного магазина. Нет, новая Лидия, соблазнительная молодая женщина, окутанная водоворотом ткани и красок. Когда она шла, юбка выгодно облегала ее бедра, а тугой лиф зрительно увеличивал грудь. Женственный силуэт платья завершали узкие бретельки и черное кружево в районе… Ладно, назовем это горловиной, хотя обычно горловина располагается повыше!

– Невероятно! – выдохнула я.

От улыбки моей дочери в магазине стало светлее.

– Мне понадобится шаль, – сказала она. – Но это платье слишком дорогое.

Взглянув на цену, я судорожно сглотнула. И все же наряд, который до такой степени подчеркивал красоту Лидии и возвращал ее в лоно родной культуры, того стоил. Мы купили платье и принесли домой. Остаток дня девочки, к вящему удовольствию Джоны, копались в моей шкатулке с украшениями.

Я предложила им купить серьги и ожерелья, но они настояли на том, чтобы воспользоваться фамильными драгоценностями. Катарина выбрала кулон, принадлежавший бабушке Миртл, которая, как и многие женщины в нашей семье, была озабоченной авантюристкой (по стандартам ее поколения).

Лидия предпочла длинные яркие серьги (я носила их в 80-х) и мамино бриллиантовое колье. Мама очень его любила, особенно в 60-е, когда драгоценные камни сияли на ее коже только по особым случаям. Предки наших бунтарок должны гордиться тем, что их побрякушки увидели свет на столь важном семейном торжестве!

Джоне пришлось довольствоваться павлиньим перышком, добытым из глубин шкатулки. Впрочем, он не расстроился. Катарина прикрепила его к ленточке и повесила коту на шею.

В этом ожерелье от личного дизайнера Джона сел вылизываться на кухонном столе, хотя прекрасно знал, что ему запрещено туда залезать. Приподняв переднюю лапу, он делал вид, что всецело занят своим маникюром. Вылизывая промежутки между коготками, кот поглядывал по сторонам и ждал, когда кто-нибудь произнесет его любимые слова: «Джона, какой же ты красивый!»

Я считала, что не стоит потакать его тщеславию, но знала, что в глубине души каждого тщеславного существа таится островок неуверенности. Может, если мы будем чаще напоминать коту, какой он замечательный, Джона избавится от комплексов и перестанет все время пытаться впечатлить окружающих.

Несмотря на выдающиеся внешние данные и умственные способности, на свадьбу кота не пригласили. Я позвонила в приют, но там не оказалось свободных мест. К счастью, я не потеряла телефон Вивьен. Она помнила Джону и охотно согласилась посидеть с ним на выходных.

Была только одна маленькая проблема. Ферди – кот Роба и Шантель – тоже оставался один. К счастью, Вивьен ничего не имела против того, чтобы провести выходные в обществе двух котов. Кошачий мальчишник. Звучит оригинально.

21

Кошачьи проблемы

Нет ничего слаще свободы

– Ест резинки для волос? И мериносовую шерсть? – вытаращила глаза Вивьен.

Джона с мурлыканьем выгибал спину, подставляя ее под поглаживания. Сотрудница кошачьего приюта оказалась первой гостьей, которую он одобрил. Наблюдая, как она с ним общается и позволяет коту свободно выражать свои чувства, я и сама проникалась к ней все большей симпатией. Вивьен красила волосы в пурпурный цвет и собирала в хвост. Немногим женщинам тридцати пяти лет пойдет такой имидж, но на ней этот оттенок смотрелся идеально. К тому же он замечательно подходил к ее карим глазам. Глазам, которые удивительным образом смягчались, когда речь заходила о животных. Впрочем, чувством юмора ее природа тоже не обделила.

– Ну, пряжа из шерсти лам ему тоже нравится, но больше в качестве подстилки, – ответила я. – Хотя это не помешало Джоне погрызть мой кардиган из ламы…

– Похоже на аллотриофагию…

– Это когда беременные женщины грызут мел и уголь?

Вивьен кивнула.

Я не спешила соглашаться с ее диагнозом и вместо этого спросила, есть ли у нее кошка. У Вивьен загорелись глаза. Не одна, а целых девять.

– Девять? – переспросила я, не в силах смириться с тем, что из категории оригинальных женщин Вивьен только что переместилась в группу сумасшедших кошатниц. Я смотрела передачу о дамах, которые коллекционировали кошек. У них это было вызвано психологическим расстройством.

Вивьен предложила показать фотографии своих питомцев. Особого желания разглядывать снимки, на которых шелудивые коты разносят ее дом, у меня не было. Но обижать Вивьен тоже не хотелось. Она достала из красной сумочки – где, кстати, царил удивительный порядок – небольшой альбом для фотографий.

– Какие кошки! – воскликнула я, изумленно разглядывая ухоженных, откормленных животных. Они явно не испытывали недостатка в любви и заботе. – Как ты с ними управляешься?

– С трудом, – засмеялась Вивьен. – Я всех взяла из приюта. Зоуи бросили на дороге, когда она была котенком. Айгор потерял глаз, и хозяева решили, что такой кот им не нужен. Над Салли издевались. Эти кошки через многое прошли.

Мне стало не по себе. Все наши трудности с котом, отрастившим львиное эго, меркли по сравнению с тем, на что добровольно пошла Вивьен, взяв на попечение девять кошек. Может быть, она и сходит по ним с ума, но сумасшедшей я бы ее не назвала. Неудивительно, что она не смутилась, когда мы попросили ее присмотреть за двумя котами.

Поразившись, с каким интересным человеком свела меня судьба, я налила Вивьен бокал вина и стала ненавязчиво расспрашивать о ее прошлом. Она оказалась не только опытным специалистом по психологии кошек, но и активисткой общества защиты животных. Прежде я не встречалась с людьми, отстаивающими права братьев наших меньших, и, признаюсь, почему-то думала, что все они похожи на сумасшедших кошатниц. А еще считала их не совсем нормальными. Но рассказ Вивьен о том, чем они с друзьями занимаются, заставил меня в корне изменить свое мнение.

Один из ее товарищей недавно раздобыл информацию, что городской совет собирается устроить облаву на котов, обитающих на старом автовокзале. Дальше события развивались, как в настоящем боевике: Вивьен с друзьями забрались туда ночью и сами забрали котов.

– Знаешь, диких там было немного, – добавила она. – Почти все вели себя очень дружелюбно. Этих котов бросили хозяева, вот они и стали жить на вокзале.

Активисты отвезли животных в приют, где их постараются пристроить в хорошие руки. Спасение кошек от смерти требует огромной самоотверженности и немалых вложений. Приятно думать, что у животных есть хранители, подобные Вивьен.

Пока она это рассказывала, Джона забрался на спинку дивана и принялся играть с ее волосами. И как водится, заигрался. Он повалился на спину и стал с ожесточением грызть пурпурные кудряшки, используя их в качестве зубной нити.

Извинившись, я вытащила Джону из гнезда, которое он устроил на голове у Вивьен, и опустила на пол. Гостья внимательно разглядывала кота. Я ждала, что услышу стандартное «Какой милый!», но Вивьен была очень серьезна.

– Это все порода, – сказала она. – Восточные кошки требуют особого ухода. Сколько, говоришь, ему было, когда вы его купили?

– Не помню, – задумалась я. – Пара месяцев, может, больше. Он точно был самым крупным котенком в магазине.

– Это многое объясняет, – сказала Вивьен, когда Джона убежал драть ковер на лестнице. – Видимо, он отказник.

– Что значит «отказник»? – спросила я, готовясь обидеться за любимца.

– Он был старше других котят в магазине, так что, вполне возможно, его уже покупали до вас. Потом решили, что кот им не подходит, и вернули. Как думаешь, почему они так поступили?

Я не знала, что ответить.

– Продавец в магазине сказал, что у Джоны был конъюнктивит и его пришлось держать на карантине.

– Нельзя верить всему, что говорят в магазинах, – наставительно произнесла Вивьен, глядя, как шоколадно-сливочный кот с громким мяуканьем проносится мимо нас.

– Ну да, проблем с ним хватает, – признала я, когда Джона вскочил на подоконник и тут же спрыгнул с него. – Зато он нас любит. И он помог мне восстановиться после операции и написать книгу. Джона такой… забавный.

– Да, он забавный, – кивнула Вивьен, тепло глядя на кота, который принялся играть с пряжками ее ботинок. – Но у него не все в порядке.

– То есть?

– Во-первых, аллотриофагия, потом боязнь разлуки с хозяином, и налицо признаки обсессивно-компульсивного расстройства, – перечислила Вивьен. – Ты заметила, что, когда я пришла, Джона сначала побежал меня встречать, а потом сразу бросился драть ковер?

– Если честно, нет, – сказала я, думая, что в последний раз чувствовала подобную готовность защищать любимое существо, когда, с трудом уместившись на школьном стуле, доказывала учителям, что мой ребенок не «неуправляемый/ плохо читает/отвратительно пишет». И все это им только кажется.

Поэтому я не собиралась рассказывать Вивьен о тех действительно странных вещах, которые мы замечали за Джоной: например, что он таскает из шкафов шляпы и перчатки, коллекционирует носки и брелоки для ключей и любит прятаться в отделении для мусорного ведра.

– Да мы все здесь не слишком нормальные, – добавила я. – Так что Джона нам подходит.

По словам Вивьен, некоторые проблемы могли быть вызваны тем, что нашему коту скучно. Я сразу спросила, значит ли это, что мы должны выпускать его на улицу без поводка, но она поспешно ответила «нет». Учитывая нервозность Джоны, встреча с собакой или машиной могла плохо закончиться.

Глядя на когтеточку в углу, она спросила, есть ли у нас другие. Если мы хотим, чтобы кот перестал терзать ковер, ему нужно больше когтеточек. И лучше выбирать те, что повыше.

– Разве эта недостаточно высокая? – обеспокоенно спросила я, поскольку наш дом и так уже напоминал зоомагазин.

– Видишь, какой он у вас длинный? – Вивьен кивнула на Джону. – Ему не хватает этого столбика, чтобы хорошенько вытянуться и всласть поточить когти. И вы не думали о том, чтобы поставить во дворе вольер для кота?

– То есть клетку? – подавленно уточнила я.

– Я видела потрясающие вольеры, – продолжала Вивьен, записывая телефонные номера в кухонном блокноте для заметок. – Посмотри в Интернете или обратись к кому-нибудь из этих людей.

Вот так за неделю до свадьбы Джона стал самым счастливым котом в округе. После того как нам доставили свежую партию мячиков, всевозможных игрушек и даже инфракрасную установку для того, чтобы кот охотился за красными точками, мы в полной мере почувствовали, что наша жизнь подчинена желаниям этого хвостатого эгоиста.

Что касается самой высокой в мире когтеточки, то к ней Джона отнесся крайне благосклонно.

Вивьен была права. Новый столбик не только позволял коту вытянуться во всю длину, он еще полюбил сидеть на установленной сверху платформе, откуда открывался чудесный вид на обедающих хозяев. Когда девочки готовили или мыли посуду, они переносили столбик вместе с Джоной на кухню, где он следил за их действиями, подобно египетскому надсмотрщику за рабами, которые строят пирамиду.

Вскоре, несмотря на опасения Филиппа, что это будет выглядеть некрасиво, на заднем дворе установили вольер. Точнее, полноценный лабиринт для Джоны. Из кошачьей дверцы в шкафу прачечной он выбирался в башню из железной сетки, потом – в туннель над розовыми кустами, а оттуда – во вторую башню рядом с оливами. Причем вторая была значительно крупнее первой: там размещались несколько деревянных лестниц и два гамака. Чтобы завершить устройство этого роскошного жилища, мы с девочками посадили под гамаками кошачью травку.

Хорошо, что мама не видит, как мы носимся с этим котом…

22

Радость

Лучшие моменты в жизни матери – когда ее ребенок счастлив

Над предсвадебным барбекю на заднем дворе раскинулось голубое небо. Убедившись, что Джона сидит в лабиринте, мы наконец распахнули двери. Стоял чудесный вечер, может, чуть более жаркий, чем нужно. Засуха не сдавала позиции, так что я даже не извинялась перед гостями за пыльные проплешины в тех местах, где должна расти трава.

Все с любопытством изучали владения Джоны, пока Филипп колдовал над стейками, креветками и сосисками. Девочки на кухне резали салат. Я втайне гордилась кулинарными талантами Лидии, проявившимися в последнее время. Подобно профессиональным поварам, она легко могла приготовить карри или замесить тесто для печенья. Она бы стала настоящей домашней богиней, если бы не привычка оставлять после себя жуткий беспорядок. Но это мелочи.

Мне было приятно снова увидеть Мэри: она приехала с мужем Барри и детьми. Также мы пригласили наших старых друзей из Веллингтона, Джинни и Рика де Сильва. В этой компании мне всегда было весело и легко. Джинни, Рик и их сын Джейсон пришли нам на помощь после смерти Сэма, так что, приглашая их на свадьбу Роба, я чувствовала, что возвращаю давний долг. К тому же встреча с ними – отличный повод открыть еще одну бутылку шампанского!

Потом приехал отец Роба и Лидии, мой первый муж Стив. Я видела, что он счастлив с новой женой Амандой и их дочерью Ханной. Когда я принялась вновь благодарить его за оплату обратных билетов для Лидии, он только махнул рукой. Наверное, решил, что сейчас неподходящий момент для таких разговоров.

Сидя со своей очаровательной невестой на полукруглой скамье под деревом, Роб выглядел невероятно довольным. Меня глубоко тронуло, что многие школьные друзья приехали за тысячу километров, чтобы его поздравить. Среди них были те парни, с которыми Роб отправился в путешествие вскоре после тяжелой операции. Сейчас почти все они нашли достойных спутниц жизни. Именно из этой компании Роб выбрал себе шафера, Эндрю.

Музыка, смех, мечты и воспоминания… Небо постепенно окрашивалось в розовые тона, и только Джона, истошно мяукавший в своей пятизвездной башне, ясно давал всем понять, что недоволен праздником.

На следующий день мы вскочили ни свет ни заря, чтобы собрать вещи. Загородная свадьба – это только звучит хорошо. Увлекшись перспективой отпраздновать такое событие в горном монастыре, мы не учли, насколько внимательными должны быть к деталям.

Гости, прибывшие из других стран, еще не пришли в себя после перелета – и не имели ни малейшего представления о том, где находится Дейлсфорд. Филипп быстро все подсчитал и погрузил их в свободные машины. Лидия сказала, что поедет со Стивом и Амандой, Катарина втиснулась к нам и семейству де Сильва, а Роб с Шантель договорились с друзьями.

Ответственность за перевозку платья к месту проведения церемонии невеста взяла на себя. Она приехала за нарядом не с пустыми руками: едва войдя в дом, Шантель поставила на пол кошачью переноску. Оттуда не доносилось ни звука. Джона, холодно оглядывая прибывших с высоты своего насеста, тоже молчал.

Вдруг переноска распахнулась, и серебристое существо взвилось в воздух, подобно джинну, выпущенному из бутылки. Раскрыв рты от изумления, мы смотрели, как Ферди несется к Джоне. Ответная реакция не заставила себя ждать: через несколько секунд коты уже катались по полу, утробно рыча и вцепившись друг в друга.

У нас не было времени разбираться, дерутся они или играют. Ферди был ниже, но крупнее Джоны, так что у нашего кота было меньше шансов выйти из схватки невредимым. Я надеялась, что Вивьен их разнимет.

Когда нам уже показалось, что все под контролем, привезли свадебный торт. Мы надеялись, что три уровня будут упакованы в три коробки, которые спокойно разместятся на коленях у пассажиров. Но кондитер тщательно скрепил все слои глазурью, и мы поняли, что полноразмерный торт не влезет ни в одну машину…

В панике обзвонив друзей и знакомых, мы выяснили, что у тети Шантель, Труди, есть место в ее микроавтобусе. Учитывая, что именно Труди почти десять лет назад организовала будущим новобрачным первое свидание, доверить ей торт казалось чем-то самим собой разумеющимся.

Джинни с Риком забрались в нашу машину, и мы присоединились к колонне набитых гостями автомобилей. Устроившись на заднем сиденье с Джинни и стараясь не раздавить севшую между нами Катарину, мы принялись подтрунивать друг над другом, как много лет назад, пока наши мужчины благодушно любовались пейзажем.

Первая остановка – Македонская гора. Там мы запланировал для гостей ланч. На обрамленной деревьями улице дул горячий сухой ветер. По всей Виктории объявили повышенную пожароопасность, а в Дейлсфорде обещали под сорок градусов. Когда мы только переехали в Австралию, жара первое время выбивала меня из колеи. Хотя теперь я отношусь к ней гораздо спокойнее, я не представляю, как люди выживали тут до изобретения кондиционеров. Может, недостаточно стойкие просто таяли на солнце. Я надеялась, что наши гости из умеренных широт не упадут в обморок во время церемонии в часовне.

Мы поспешили укрыться от жары в кафе, сев за самый длинный стол. Рик громко поинтересовался, всегда ли в Австралии такая погода, и первым делом заказал бутылку холодного белого вина. По жаре алкоголь быстрее ударяет в голову; некоторые гости об этом знали. Пока они пили сок и минеральную воду, мы с Джинни быстро дошли до нужного градуса. На нашем конце стола было веселее всего. Некоторые вещи с годами не меняются.

Снова погрузившись в машину, мы беззаботно проболтали остаток пути.

Если и есть на свете город, созданный для романтики, то это Дейлсфорд. Построенный вокруг вулканических гор и водоемов, он сохранил восхитительную колониальную атмосферу. Город связан с историей золотоискания и минеральными курортами, что придает ему оттенок роскоши. Магазины, укрывшиеся от солнца за просторными верандами, предлагают покупателям все: от домашнего шоколада до одежды из шерсти лам.

Далекий от городской суеты, Дейлсфорд славится простыми чувственными наслаждениями. Если вы приехали не на свадьбу, можете погулять у озера или расслабиться в термальных ваннах. Впечатление подкрепляют хорошая еда и славное вино. А еще – приемлемый кофе.

Все гости встретились за ужином в «Farmers Arms». Я видела повсюду счастливые лица людей, предвкушающих веселую ночку. Я бы с радостью к ним присоединилась, если бы буквы в меню вдруг куда-то не поплыли, и я вслед за ними. Усталость вкупе с обеденными возлияниями меня доконали.

Приступы жуткой усталости были мне в новинку. Прежде я бы просто от нее отмахнулась и продолжила веселиться. Но теперь энергетические запасы оказывались на нуле в тот момент, когда я больше всего в них нуждалась. Я понимала, что придется уйти с ужина. От серьезной операции за пять месяцев не оправиться… Смущенно извинившись перед гостями, я вернулась в коттедж, наполнила минеральную ванну и долго смотрела, как закат окрашивает холмы в пурпурные и синие тона.

На следующее утро нас разбудил раскат грома. Над городом нависли зловещие тучи. Хотя все вокруг высохло и фермеры молили небо о дожде, я боялась, как бы гроза не испортила свадьбу Роба и Шантель. Но оказалось, я беспокоилась зря. Тучи быстро рассеялись, и столбик термометра уверенно пополз вверх.

Нам повезло, что мы остановились в одном домике с Джинни и Риком. Подруга притащила с собой целый набор модных аксессуаров, при помощи которых можно было разрешить любую проблему. Когда Катарина обнаружила, что забыла дома пояс от платья, Джинни вытащила из сумки черный шарф и завязала его на груди у Катарины так, что наряд стал выглядеть даже лучше, чем задумывалось.

Вскоре к нам постучались Роб и Эндрю, оба свежевыбритые и крайне взволнованные: им срочно понадобилось погладить рубашки.

Я глубоко вздохнула, осознавая мимолетность момента. Никого теперь не вынуждали жениться. Брачные клятвы, которыми мы пользуемся сегодня, придумали в те времена, когда люди редко доживали до тридцати. Для них «пока смерть не разлучит нас» чаще всего означало «ближайшие десять – двадцать лет». Теперь же пары – даже те, что вступают в брак после тридцати, – вполне могут отпраздновать пятидесятилетнюю годовщину свадьбы. Но пообещать любить и хранить верность одному человеку в течение пятидесяти лет – на это осмелится не каждый.

– Ты знаешь, как это делается? – спросил Роб, протягивая мне длинную булавку и розу цвета слоновой кости, перевязанную зеленой ленточкой.

Прикрепить розу к свадебному смокингу – последняя просьба моего неженатого сына… Хотя мы всегда были близки, пришло время отступить. Теперь он будет строить свое будущее с Шантель.

Меня не мучили ни ревность, ни неуверенность – частые спутники матерей на свадьбе сыновей. Я чувствовала лишь безграничное счастье за Роба. Для мужчины тридцати лет он перенес слишком много боли. Но благодаря любящим друзьям и семье – не говоря уже о Клео! – он вырос хорошим человеком. Оправившись от страшной болезни, он стал успешным инженером. Но куда важнее то, что он нашел верных друзей и свою любовь. Этот день стоил того, чтобы отпраздновать его как следует.

Только отсутствие Сэма на празднике вносило ноту грусти в нашу радость. Если бы он был жив, то сейчас сидел бы с нами в коттедже. Веселый, общительный, он бы прекрасно вписался в свадебную атмосферу. Сэм подкалывал бы брата и хохотал, а во время торжественного обеда произнес бы тост, от которого Робу захотелось бы провалиться сквозь землю. Останься Сэм жив, у него, наверное, уже была бы своя семья, хотя мне трудно представить старшего сына, строящего жизнь по шаблону.

Я подумала о родителях и о том, как они хотели бы попасть на этот праздник. Папа, подмигивая окружающим, опустошал бы стол с закусками. Мама, блистая в специально сшитом к свадьбе наряде, приводила бы в восторг толпу восхищенных поклонников.

Пусть они умерли, мне хотелось думать, что сейчас они с нами. В нашем смехе, наших повадках, наших чертах. Они всегда будут частью нас. Прищурив глаза, я почти различала маленькую черную кошку, увивающуюся возле ног Роба. Да, Клео тоже была здесь.

В дверь вошла Лидия в роскошном платье и с идеальным макияжем, она словно принесла с собой частичку бабушкиного великолепия. А Катарина с завитыми кудрями, крутящаяся перед зеркалом в пурпурном платье, напоминала о страсти бабушки к театру.

Проходя мимо ванной и заметив, как Роб поправляет золотой свадебный галстук, я увидела в нем дедушкин стиль. Прошлое и настоящее смешались в этот торжественный день.

Прекрасный, как настоящий принц, Роб поцеловал меня в щеку. Наш сын был слишком серьезным человеком, чтобы осознавать свою привлекательность. Они с Эндрю сели в машину и отправились в часовню – хотели по традиции приехать раньше невесты.

– Мы готовы? – спросил Филипп, беря меня за руку.

Девочки все еще собирались. Хотя они выглядели чудесно, как летние цветы, обе считали, что еще раз подкрасить губы не помешает. Бумажные платки, помада и пудра надежно спрятаны в вечерние сумочки, я в последний раз проверяю, на месте ли водостойкая тушь… Дверь коттеджа наконец захлопывается за нами. Пора идти.

23

Торжество

Благословение обретает разные формы

Песня жаворонка разливалась в летнем воздухе, когда мы с Филиппом и девочками шли по заросшей травой тропинке к монастырю, который покровительственно нависал над нами своим куполом. В лавандовых зарослях жужжали пчелы. Петунии радовали глаз белыми и красными цветами. У подножия горы простирались крыши Дейлсфорда, постепенно растворявшиеся в золоте полей и синеве холмов.

Роб с Эндрю подъехали через несколько секунд после того, как мы вошли в ворота. Пожалуй, пешком они бы добрались быстрее. Гости приветственно махали с верхней веранды. Они приехали еще раньше. Похоже, не только нас радостное ожидание заставило вылезти из кроватей.

Фотограф уже приступил к работе и старательно делал вид, что ему совершенно безразличны любители с маленькими камерами, лезущие под руку и ворующие удачные кадры. Как он сказал, его фотографии в любом случае будут лучше.

Я задалась очень своевременным вопросом: а влезут ли сто человек в маленькую часовню? К счастью, гости сели по четыре-пять человек в ряд и уместились. Голые деревянные полы и высокие потолки создавали ощущение большого пространства. Подумать только, эти стены медового цвета вот уже больше века омывались молитвами… На алтаре рядом с россыпью белых роз горели три свечи.

Слава богу, в церкви не было окон, если не считать витражей над алтарем, иначе мы бы с ума сошли от жары. Нам повезет, если большая часть гостей доживет до конца венчания!

Пара гитаристов наигрывала что-то из Коула Портера[21], а мы с нетерпением ожидали начала церемонии. Роба, стоявшего перед алтарем в идеальном смокинге, легко можно было принять за европейского аристократа. Тихо переговариваясь с шафером, он улыбался и взволнованно поглядывал на дверь часовни.

– Никогда не думала о том, чтобы выйти замуж, – прошептала Лидия, доставая из сумочки салфетку и вытирая уголком глаза. – Или что меня будут волновать подобные вещи. Но свадьба – это довольно мило.

Что-то растаяло у меня в груди. Радость от мысли о свадьбе сына на мгновение отступила на второй план перед возможностью, что моя дочь все-таки не до конца отказалась от счастливой жизни в ее общепринятом понимании. Представив ее в гостиной с детьми и любящим мужем, я тут же себя одернула: так далеко заглядывать не стоит. Вместо этого в голове возникли другие картины: вот Лидия выбирает с мужем-архитектором мебель, чтобы обставить квартиру на Монмартре, или пьет итальянское вино с влюбленным в нее доктором философии на мансарде в Берлине… Все возможно!

Конечно, надеясь на лучшее, я не прекращала следить за новостями из Шри-Ланки. Правительственные войска на днях вступили в город Килиноччи, где в течение десяти лет размещался главный штаб «Тамильских тигров». Президент Шри-Ланки назвал это сокрушительной победой и призвал повстанцев сдаться.

Когда музыканты заиграли первые ноты знаменитого канона Иоганна Пахельбеля, по часовне пробежал взволнованный шепоток. Величественная мелодия, которую обычно исполняют на духовых или других серьезных инструментах, в гитарном варианте не потеряла своего очарования, но стала звучать более спокойно и непринужденно. Все знали, что это значит. Головы дружно повернулись ко входу в часовню. Янтарные вставки в дверях сияли золотым светом. За ними показался чей-то силуэт. Музыканты снова заиграли канон, на этот раз более энергично. Гости замерли в предвкушении. Двери все не открывались.

Приятное тепло часовни сменилось духотой. Собравшиеся начинали волноваться. Даже Роб, стоявший к нам спиной, нетерпеливо постукивал носком. Может, невеста в последний момент обнаружила, что Джона все-таки добрался до платья и сотворил с ним что-то непоправимое?

И снова в часовне зазвучало начало канона. Перешептывавшиеся гости уже разговаривали вполголоса. Наверное, решили, что от новомодного свадебного марша толку не будет. Если невеста и появится, то, скорее всего, ближе к концу следую…

Двери распахнулись. Одетая в алое темноволосая подружка невесты направилась к алтарю. Она была эффектной девушкой, и в другое время все оценили бы ее стройные загорелые ноги, но сейчас внимание гостей было приковано к той, которая вошла вслед за ней.

Восхищенный вздох прокатился по часовне, когда в дверях показалась невеста под руку с отцом. Платье, очаровавшее нашего кота, переливалось розовыми и персиковыми тонами; жемчужины и кристаллы, которыми был расшит лиф, мягко блестели в приглушенном свете. Создавалось впечатление, будто наряд специально сшили для этой часовни. С забранными наверх волосами, украшенными единственной розой, невеста казалась совершенством.

Не в силах ждать, жених повернулся, чтобы посмотреть на любимую. Мне навсегда запомнилась улыбка Роба, когда Шантель ответила на его взгляд… Никакой сонет не смог бы передать этот момент, эту восхитительную долю секунды, промелькнувшую, как молния, но бесконечную, как солнце. Все в часовне ощущали силу чувств новобрачных.

Зрение затуманилось. Изобретатель водостойкой туши определенно был гением – не меньшим, чем тот, кто придумал бумажные платочки. За прошедшие годы из моих глаз пролились литры слез. Но теперь это были слезы счастья.

После церемонии гости высыпали из часовни и поспешили занять места на торжественном ужине. Распахнулись двери на террасу; прикосновение теплого вечернего ветра было подобно нежному поцелую. Еда, шампанское и смех лились рекой. И речи, само собой.

Я знала Эндрю с четырнадцати лет, но он редко произносил в моем присутствии больше пары предложений. Поскольку мне он казался довольно сдержанным человеком, я не знала, как он справится с обязанностями шафера. Но когда пришел черед Эндрю произносить традиционный тост, он превратился в Джерри Сайнфелда[22] Южного полушария.

Шафер любезно просветил нас касательно некоторых вещей, о которых Роб предпочел бы умолчать, включая похищение неоновой лампы из мужского туалета. Брат Шантель произнес речь от лица ее семьи, потом несколько слов сказал Филипп, а за ним и Стив.

Когда с тостами было покончено, гости схватились было за вилки и ложки, чтобы насладиться десертом, но дядя Шантель, которому поручили вести церемонию, объявил, что нас ждет еще одна речь.

Мы с любопытством оглянулись в поисках неожиданного оратора. Скрипнул стул, и Лидия встала настолько элегантно, насколько позволяли непривычные для нее каблуки.

Улыбнувшись, она сказала, что хочет не столько произнести речь, сколько благословить новобрачных. Это будет песнопение, призывающее небесных покровителей принять участие в празднике и приглашающее тех, кто уже покинул этот мир, разделить с нами счастье сегодняшнего дня. Гости притихли, смущенные напевом на незнакомом языке. Что-то похожее я слышала, когда приходила в себя после операции.

Когда Лидия вернулась на место, все некоторое время молчали, не зная, как реагировать. Я покраснела от смущения. Одно дело – петь такое в кругу родных, и совсем другое – перед людьми, собравшимися повеселиться на свадьбе! Если бы она предупредила меня заранее, я бы сказала, что это недопустимо. К счастью, музыканты разрядили обстановку. После того как к ним присоединился барабанщик, они превратились в танцевальную группу. Новоиспеченные мистер и миссис Браун, отказавшиеся от свадебного вальса, пригласили гостей на танцпол.

Разогретые шампанским и романтической атмосферой, парочки не заставили себя ждать. Седовласые партнеры с грацией крабов неторопливо танцевали полузабытый квикстеп. Подружка невесты прошла через весь зал и выбрала себе в кавалеры мальчика-подростка. Смущение на лице парня быстро сменилось восторгом: еще бы, его же выбрала самая красивая после невесты девушка!

Напряжение спадало; незнакомые люди приглашали друг друга на танец, а угловатые подростки самозабвенно дергались под музыку. Оглянувшись, я умиротворенно подумала, что здесь собрались все, кого мы любим… И тут невеста решительно вытащила меня из-за стола и положила мои руки себе на талию. Танцующий паровозик! Через мгновение я почувствовала, что к нам присоединился кто-то еще. Лидия! Дочь улыбалась, а я не могла вспомнить, когда в последний раз видела ее танцующей.

Я была уверена, что эти паровозики остались в фильмах 50-х. Но к нашей танцующей змее присоединялось все больше и больше народу, все подпрыгивали и дрыгали ногами в едином ритме, и вскоре меня захлестнуло первобытное чувство человеческой общности. Отчужденность, если она и была, мгновенно испарилась. В ту ночь, собравшись по такому замечательному поводу, мы стали единым пульсирующим существом, настоящим племенем. Я бы хотела, чтобы наш паровозик никогда не распадался.

После того как торт был съеден, а ноги танцующих утратили чувствительность, гости ретировались в бар на первом этаже. Откинувшись в кресле-мешке, я расслабилась было, когда ко мне подошла наша родственница – ревностная католичка. Я невольно причислила ее к тем, кого могло обидеть выступление Лидии.

– Знаете, что мне больше всего запомнилось на сегодняшней свадьбе? – спросила она, потягивая ярко-зеленый коктейль. – Благословение Лидии. Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Вы заметили?

В тот вечер еще несколько человек выразили точно такое же отношение к поступку дочери. Я была рада, что гости отнеслись к Лидии с пониманием и восприняли ее пение так, как нужно. А вот мне стоило больше ей доверять.

Короткая стрелка на часах завершила круг, как раз когда мы без сил рухнули в кровать. Мы с Филиппом согласились, что это была замечательная свадьба – наверное, лучшая из всех, на которых нам доводилось присутствовать. После нашей собственной, конечно.

В тот день я шла по средневековому храму в Швейцарии навстречу будущему мужу, ждущему у алтаря, и едва могла поверить собственному счастью. Слова клятвы легко слетели с языка – мы и подумать не могли о том, чтобы расстаться раньше, чем «смерть разлучит нас». Но когда я услышала страшный диагноз, нам пришлось всерьез рассмотреть сценарий будущего, в котором Филипп будет засыпать в пустой кровати, а я – плавать где-то среди звезд. Такое напоминание о хрупкости счастья заставило нас еще больше ценить друг друга и меньше сдерживать себя в выражении ласки и привязанности. Трудно поверить, но моя болезнь только укрепила наши отношения.

Роб и Шантель отложили медовый месяц, чтобы поехать во Вьетнам. На следующее утро мы организовали для гостей, которые не торопились уезжать, поздний завтрак в кафе при монастыре. Таких оказалось на удивление много. Забавно было наблюдать, как люди, не до конца пришедшие в себя после праздника, пытаются укрыться в тени с кофе и круассанами. Солнце старательно прожигало дыру в небе, а гости делились впечатлениями о свадьбе.

Один за другим они целовали нас в щеки и уходили по посыпанной гравием дорожке. Когда они поворачивались, чтобы помахать рукой на прощание, я чувствовала, как в сердце проникает светлая грусть… Но лишь потому, что закончились самые счастливые сутки в моей жизни.

24

Заложник

Сердитый взгляд порой сильнее когтистой лапы

Мы подъехали к Ширли ближе к вечеру. Если честно, мы слегка тревожились за Джону и Ферди, которым пришлось провести целые выходные наедине друг с другом. Роб и Шантель, соскучившиеся по своему которебенку, отстали от нас всего на десять минут, и у нас было не так много времени, чтобы представить им идеальную кошачью парочку.

Едва мы ступили на тропинку, ведущую к дому, до нас донеслось настойчивое мяуканье. «Слава богу! – подумала я. – Хотя бы один кот жив!» Филипп повернул ключ в замочной скважине и осторожно приоткрыл дверь. Джона протиснул голову в щель и укоризненно посмотрел на нас. «Ну и где вы были?» – читалось в его глазах.

Атмосфера в доме царила тихая, но напряженная, как будто здесь произошла невыразимая драма. Лидия подхватила Джону на руки и осмотрела на предмет повреждений. Глаза, уши, нос и лапы – все в порядке. Неплохо, если учесть, что он провел выходные с котом, который в два раза крупнее его. Мы позвали Ферди. Ответа не было.

Наверное, Вивьен разделила мальчиков и посадила Ферди в вольер, решила я. Мы вышли на улицу и заглянули в туннель и башни: серебристых ушек нигде не было видно. В доме на полу валялись незнакомые кошачьи игрушки и какие-то изобретения, включая шесть перетянутых целлофаном картонок от туалетной бумаги, которые были собраны в пирамидку.

На кухонном столе Лидия обнаружила придавленную ключом записку:

Всем привет! Надеюсь, свадьба прошла хорошо. Мальчики замечательно поладили, хотя Ферди постоянно лез в миску Джоны после того, как опустошал свою. Джона по-прежнему считает себя главным. Он хотел, чтобы я проводила все время только с ним. Стоило мне приласкать Ферди, как Джона устраивал сцены ревности. Приходилось обнимать Ферди, когда Джоны не было рядом. Я одолжила им несколько игрушек и парочку сделала сама. Надеюсь, вы не против.

Вивьен

P. S. Джоне нравится, когда игрушки прячут в картонках от туалетной бумаги.

Ферди явно был дома, когда Вивьен уходила. Но где он теперь? Девочки искали его на втором этаже, а я бегала по первому, выкрикивая его имя. Джона сидел на своем «троне» и вылизывался, равнодушный к царящей вокруг суете.

– Что ты сделал с Ферди? – спросила я.

Джона хлестнул хвостом и прищурил глаза. Не твое дело, женщина!

– Может, он выскользнул через парадную дверь, когда мы ее открывали? – предположила Лидия.

Исключено. Хоть кто-нибудь да заметил бы. К тому же Джона и его эго мгновенно заполнили собой все пространство.

– Скоро приедут Роб с Шантель… – протянула Катарина. – Что мы им скажем? Что Ферди нашел шапку-невидимку?

Пропажа любимого кота, несомненно, худший подарок на свадьбу. Я до самой смерти буду чувствовать ответственность за случившееся. Хотя нет, хуже: я буду себя винить.

– Слышала? – спросил Филипп, у которого уши работали получше моих.

– Нет. А что?

– Мяуканье. Откуда-то… Оттуда! – воскликнул он, указывая на камин.

– То есть этот сдавленный…

– Да вот же он! – закричал Филипп, заглядывая в дымоход. – Прячется здесь!

Я слышала, что каминной трубой пользуется Санта, иногда туда залетали птицы. Но кот – в первый раз! Мы с девочками, затаив дыхание, наблюдали, как Филипп, отдуваясь, лезет в дымоход. Посопротивлявшись для порядка, покрытый сажей Ферди вылез наружу. Его гордости был нанесен серьезный удар. В остальном кот был цел и невредим.

Джона всегда сражался в легком весе, да и боец из него был никакой. Что же он сделал такого, что Ферди спрятался от него в дымоход?

Слегка «подкопченный» кот был вне себя от восторга, когда за ним приехали хозяева. Мы не собирались ничего им рассказывать, но Шантель заметила пятна сажи на шерстке. Пришлось Филиппу поведать о спасении Ферди из камина. Гость выглядел так, будто больше всего на свете хочет оказаться подальше от нашего психологического тирана. Никогда не видела, чтобы кот с таким облегчением забирался в переноску.

Молодожены сели в машину с драгоценным грузом. Мы с девочками стояли на веранде и махали им вслед.

– Замечательные выходные! – довольно вздохнула я, а Филипп обнял меня за плечи.

– За исключением финальной части, – добавил он, и мы вошли в дом.

25

Герои в инвалидных креслах

Коты не умеют себя жалеть

Я надеялась, что свадьба Роба станет для Лидии поворотным моментом. Как любая красивая девушка, она наслаждалась восхищенными взглядами и радовалась комплиментам, полученным в тот вечер. Но, к моему великому сожалению, дома она вернулась к белым штанам, светлому верху и закрывающей плечи шали.

Через три дня после свадьбы я поняла, что больше не могу выносить неизвестность, и прямо спросила, собирается ли дочь снова на Шри-Ланку.

К счастью, она решила задержаться в Австралии – и сменить университетский курс на психологию!

Ухватившись за шанс привести в порядок ее внешний вид, я потащила Лидию по магазинам. Но все мои попытки заинтересовать дочь новыми прическами и нарядами ни к чему не привели. Каждый раз, стоило мне предложить ей платье по фигуре, как Лидия внимательно изучала себя в зеркале и наклоняла голову. Да, это очень мило, но она не хочет, чтобы я тратила на нее деньги.

Когда мы выходили из очередного магазина с пустыми руками, продавцы сокрушенно качали головами. Они еще никогда не видели, чтобы мать уговаривала дочь позволить ей что-нибудь подарить. Обычно все наоборот!

Лидия часто посещала классы медитации и вечерние встречи буддийского сообщества, то есть не те мероприятия, на которые нужно делать макияж или надевать каблуки. Отсутствие мужчин – подходящих или не очень – в окружении дочери поначалу нас смущало, но потом мы привыкли. Когда я спросила, что случилось с Нэдом, Лидия ответила, что он влюбился в актрису. Я внимательно следила за выражением ее лица, пытаясь уловить признак какого-либо чувства, но ничего не заметила.

Иногда я тихонько заглядывала в комнату дочери и наблюдала, как она медитирует перед «алтарем», на котором самопровозглашенным божеством сидит Джона и, прищурившись, следит за действиями хозяйки.

Отчаявшись понять, что творится в голове у старшей дочери, я попыталась выведать это у младшей. Но ответ Катарины меня не удовлетворил. Она призналась, что Лидия пока не отказалась от мысли стать монахиней. Но это не мешает ей подумывать о том, чтобы написать книгу или открыть дом престарелых. Конечно, я всегда радовалась, что мои дети умеют мечтать, но не ожидала, что мечты Лидии расплывчатостью будут походить на картины Шагала.

Лидия не только вернулась в университет, но и возобновила работу с инвалидами и даже расширила круг клиентов. Теперь ее автобус частенько останавливался перед нашим домом. Однажды она позвала меня встречать группу мальчиков-подростков. Я шла к автобусу, приготовившись к характерным мужским шуточкам. Лидия открыла дверь, и я увидела три изможденные фигуры в инвалидных креслах. Открытые рты, скрюченные руки, серая кожа…

– Поздоровайтесь с моей мамой, – сказала Лидия с таким видом, будто разговаривала со своими друзьями.

Один из мальчиков в ответ начал яростно раскачиваться в кресле, другой закатил глаза. В тот момент я гордилась дочерью.

Когда я спросила, как она справляется с такой работой, Лидия ответила, что эти люди напоминают ей о том, как нужно жить. Они редко жалеют себя и живут исключительно настоящим. Избавленные от необходимости держать лицо и думать о будущем, они могут быть собой. В их присутствии Лидия чувствовала себя счастливой, хотя от тяжелых кресел у нее иногда болела спина. К кормлению через трубочку она относилась совершенно спокойно, а вот менять взрослым памперсы ей не слишком нравилось.

Чем более святой становилась моя медитирующая и заботящаяся о страждущих дочь-вегетарианка, тем более испорченной и эгоистичной я себя чувствовала. Порой, когда она садилась с нами ужинать и тщательно изучала соус болоньезе на предмет следов мяса, атмосфера на противоположных концах стола слегка накалялась.

Мы с Филиппом отказались продавать дом и жертвовать все деньги на строительство африканской деревни. Муж неловко пожал печами, когда Лидия сказала, что он мог бы выбрать более благородную работу – например, в некоммерческой организации. Мне же сделала замечание, что кое-кому не помешало бы усердней заниматься благотворительностью.

Конечно, Лидия была не единственной, кто отваживался судить других. Иногда мы тоже думали, что она возвела себя на пьедестал достижимой духовной чистоты. А иногда просто играли в шахматы, в которых Лидия всегда опережала меня на три хода. Самоотверженность дочери полностью защищала ее от критики. Идеалы Лидии были непогрешимыми. А работа, которую она делала, – бесценной, низкооплачиваемой и едва ли признанной обществом.

Но все же в самые мрачные моменты – и это выставляет меня в таком негативном свете, что я сомневаюсь, стоит ли признаваться читателям, – наблюдая за тем, как дочь толкает инвалидные кресла, протирает и утешает своих подопечных, я задавалась вопросом, не использует ли она их как источник силы.

– Куда поедем сегодня? – бодро спросила Лидия, зная, что ее несчастные слушатели вряд ли смогут ответить. – Я знаю место, где продаются лучшие в стране пирожные с кремом. И ехать туда всего два часа. Решено!

Беспомощные подростки не стали спорить. Им пришлось смириться с тем, что Лидия закатила их в автобус и закрепила внутри. С другой стороны, если альтернатива – весь день просидеть в четырех стенах перед телевизором, путешествие за пирожными с кремом может показаться фантастической одиссеей.

Некоторые из подопечных Лидии меня нервировали, но их мужество и, в большинстве случаев, неисчерпаемая любовь к жизни вдохновляли. По сравнению с ними я чувствовала себя жалкой со своими тревогами по поводу одышки и того, не затаились ли в моем теле раковые клетки. Эти люди были супергероями в инвалидных колясках. Когда я видела маленьких клиентов дочери, сердце начинало болеть за их родителей.

Впрочем, это не мешало мне изредка ворчать, когда Лидия привлекала меня к своей работе. Через две недели после свадьбы Роба выдались особенно жаркие выходные, и Лидия спросила, можно ли ей пригласить группу пожилых подопечных к нам на утренний чай.

– Сколько их будет? – первым делом спросила я.

– Пять-шесть человек. Еду и напитки мы принесем с собой, так что не волнуйся, – живо заверила меня Лидия. – Но если ты занята, мы можем пойти в парк и устроить пикник там, – добавила она, заметив, что я не в восторге от ее предложения.

Нет, и речи быть не может о том, чтобы они ели на улице, когда прогноз погоды обещает сорок градусов жары. Катарина тяжело вздохнула и закатила глаза. Такие гости обычно выматывали.

Я приготовила тесто для блинов. Они почему-то странно кукожились на сковородке и больше напоминали инопланетных существ… Кто-то позвонил в дверь. Я открыла – и будто заглянула в раскаленную печь.

Когда я увидела на веранде абсолютно сломленных стариков, в груди что-то сжалось. Я безуспешно пыталась пригласить их в дом, где работал кондиционер, но Лидия начала с того, что представила всех своих подопечных. Тело Лоуренса было искорежено артритом до такой степени, что он едва мог ходить. Почтенная Агата отличалась лучшей физической формой, но жизнь в ее глазах давно угасла. Седовласая Элли в инвалидном кресле была невероятно говорливой. София молчала, но слишком много кивала и улыбалась, от чего тоже становилось неуютно. Берт и вовсе представился начальником вместо того, чтобы назвать свое имя.

Джона ускакал наверх.

Я с облегчением заметила, что Лидия привела с собой помощницу, Эмму. Вместе с Катариной они все-таки завели стариков в гостиную, где для них были приготовлены кексы и бутерброды. Несмотря на странную форму, блины удались. Понимая, что некоторые из присутствующих дам в свое время были великолепными хозяйками, я извинилась за то, что забыла положить соду. Но вроде бы никто не обратил внимания на мою оплошность.

Разговор не клеился. Элли охотно поддерживала беседу, но перепрыгивала с одной темы на другую, и ее речь больше напоминала рассыпанные клочки бумаги. На середине предложения она совершенно спокойно могла перейти от вязания к расписанию трамваев.

Я легко толкнула Катарину в бок и предложила достать скрипку. Дочка подчинилась без особой охоты.

Едва завидев инструмент, Лоуренс схватился за слуховой аппарат. От музыки у него болели уши. Катарина отошла в дальнюю часть гостиной.

– Музыка! – воскликнула София и поспешила к ней. Постучав по пюпитру, она ткнула пальцем в Катарину: – Сыграй «Тихую ночь»![23]

Рождество было два месяца назад, но кому какая разница?

Едва прозвучали первые ноты, как старческие голоса старательно подхватили знакомую с детства мелодию. Вокруг стола зашелестели призраки рождественских воспоминаний. Но никто не думал о будущих праздниках. Я промокнула глаза салфеткой.

Спев еще несколько рождественских гимнов и оставшись на ланч (они принесли его в корзинке для пикника – не тащить же обратно?), гости начали беспокоиться. Берт хотел, чтобы Катарина сыграла что-нибудь джазовое, и трясся от возмущения, когда она говорила, что знает только классическую музыку. Лидия с Эммой по одному водили стариков в туалет.

– У нас есть ведро с тряпкой? – шепотом спросила дочка. – С Агатой вышло недоразумение.

Когда пришло время уходить, Лидия собрала подопечных в коридоре. Их нужно было доставить к автобусу как можно скорее – пока мы сидели в доме, на улице поднялся ветер, в котором четко ощущался запах дыма. Находиться на открытом воздухе было невозможно.

Лидия заверила меня, что отвезет гостей прямо к дверям дома престарелых. Перед тем как открыть дверь, она заглянула в сумочку Агаты и достала оттуда подсвечник и тюбик моего средства для умывания. Дочка засмеялась и сказала, что мы еще легко отделались. Обычно Агата прячет в сумочке еду.

Попрощавшись со стариками, я сжала бумажное полотенце. Подопечные Лидии всегда отдавали больше, чем брали взамен.

26

Принимая врага

Кот – не всегда радушный хозяин

– Угадай, что случилось? – как всегда жизнерадостно, спросила Лидия.

Мне был знаком этот тон. Обычно он значил, что меня собираются во что-то втянуть, и как раз в тот день я была не в настроении.

– Что? – рассеянно откликнулась я. Кроссворд, рассчитанный на среднестатистического читателя, сводил меня с ума: откуда мне знать христианские имена рок-исполнителей, которых я даже не слышала?

– Приезжает мой Учитель!

– Здорово… А где он остановится?

Я ненавидела заглядывать в ответы в конце книги. Но как еще узнать, какой металл стоит на двадцать втором месте в таблице Менделеева? Ну конечно! Титан.

– У нас.

Я выронила ручку. Джона тут же подхватил ее и скрылся в неизвестном направлении.

Монах? Этот мужчина? Будет жить у нас? Я открыла рот, но не смогла выдавить из себя ни слова.

– Нет, – сказала я наконец. – У нас нет свободных комнат.

– Поживет в моей, – ответила Лидия. – А я посплю на диване.

Это наш дом, а не религиозный приют!

Но Лидия тоже здесь живет.

– А на сколько он приезжает? – спросила я.

– Думаю, на месяц, – сказала дочь.

Месяц заботиться о мужчине, который считает себя богом?

– Слишком долго.

Решив, что вопрос закрыт, я отправилась на поиски похищенной котом ручки.

– Три недели? – не сдавалась Лидия.

Дочь прекрасно знала, что радушной хозяйкой меня не назовешь. Если уж надо терпеть кого-то в доме целый месяц, я найду более подходящую кандидатуру, чем широко улыбающийся гуру с фотографии.

– Разве монахи не должны останавливаться в монастырях? – проворчала я.

– Да, его пригласили в специально построенный дом в деревне, но он сказал, что лучше будет жить поближе к городу.

Если этот гуру остановится у нас, его влияние на Лидию возрастет. Возможно, он даже попытается обратить в свою веру других членов семьи! К тому же я до сих пор злилась, что он сманил мою дочь на Шри-Ланку, когда я болела.

– Он не может у нас остановиться.

– Но я хочу, чтобы он жил здесь! – воскликнула Лидия, глядя на меня глазами олененка Бэмби. – Я сама буду за ним ухаживать, сама буду ему готовить. К тому же он мало ест. Хотя бы на пару дней мы можем его пустить?

Бесполезно спорить с дочерью-Тельцом. Мой отказ только подтолкнет ее к монаху.

– На ночь он может остаться, – вздохнула я.

– На две.

– Ладно, – пробормотала я, сама не веря в то, что говорю.

Две ночи под одной крышей с монахом – не самая радужная перспектива. Он слишком высокодуховен, чтобы делить ванную с простыми смертными. То есть ему нужны отдельные душ и туалет. Конечно, Лидия с радостью согласится предоставить ванную на втором этаже в его полное распоряжение, а вот насчет Катарины я бы не была так уверена.

– А я думала, что монахи живут скромно, – бубнила Катарина, перенося свои туалетные принадлежности на первый этаж. – Что в нем такого особенного?

Всегда чувствительный к переменам, Джона был явно встревожен. Подобно заводной игрушке на стероидах, он носился по коридору и без конца мяукал. Преследуя Лидию, он прыгал на ее кровати, пока она меняла белье и раскладывала чистые полотенца. Я проверила комнату дочери на предмет вещей, которые могли бы оскорбить нашего неземного гостя. Пляжная фотография Лидии с друзьями, снимок женщины с голой грудью, томики «Мадам Бовари» и «Анны Карениной», оставшиеся после школы…

Кормить монаха тоже было непросто. Лидия предупредила, что он ест два раза в день, причем исключительно вегетарианскую пищу – и в одиночестве. В соответствии с религиозными требованиями, после полудня ничто съедобное не должно касаться его губ.

Также мы должны избегать прикосновений. О рукопожатиях, дружеских объятиях и похлопывании по плечу не может быть и речи. Этот человек еще даже не приехал, а мы уже носимся с ним больше, чем с нашим сумасшедшим котом!

Я не горжусь своей неспособностью придерживаться правил. Но чем сильнее я стараюсь, тем хуже у меня выходит. Например, в разговоре с глубоко верующим христианином я начинаю через слово вставлять «Господи» и «Боже». Поэтому Лидия зря рассказала мне о том, что монаха нельзя трогать. У меня сразу зачесались руки – так захотелось его обнять.

Я даже начала подумывать о том, чтобы переехать в отель на время, пока монах будет у нас жить. Но Филипп был непреклонен. Ему надоело все время мотаться туда-сюда. Хватит с него переездов. Я предложила Робу и Шантель отменить воскресный обед, но им было интересно посмотреть на человека, изменившего жизнь Лидии.

Даже наши друзья, отличавшиеся широкими взглядами, изумленно качали головой. Дочь, принявшая буддизм, – это, мягко говоря, необычно. Но монах, живущий у вас дома, – это уже странно. Протирая пыль и, к великому огорчению Джоны, чистя ковры пылесосом, я поняла, что жутко нервничаю.

– Против кошек он ничего не имеет? – спросила я Лидию.

– Он их не очень любит.

Джона метнул в нее презрительный взгляд с вершины когтеточки.

– Разве буддисты не должны любить всех живых существ? – удивилась я. – Разве не поэтому они придерживаются вегетарианства?

Но Лидия была слишком занята разбиранием пакетов с тофу и лапшой, чтобы ответить.

Монах приехал в тот же вечер. Он буквально влетел в наш дом на крыльях безграничного обаяния. Для надежности сцепив руки за спиной, я с улыбкой встречала его на пороге, кивая, как большеголовые игрушечные собачки, которых любят ставить на заднее окно в машину.

Филипп стоял позади меня, так что я не видела, чем он занят, но вряд ли чем-то неподобающим. Катарина была рядом; она тоже улыбалась, но скорее настороженно, чем приветливо. Джона протолкался вперед, подскочил к монаху и издал душераздирающий вопль. То есть тоже поприветствовал.

К моему удивлению, Лидия глубоко поклонилась Учителю. Я и не представляла, что у моей строптивой дочери есть мышцы, необходимые для совершения столь уважительного действия. В присутствии этого человека Лидия расправляла плечи и вела себя неизменно скромно и услужливо.

Монах благодушно поглядывал на нас сквозь очки в золотой оправе. За пять лет, прошедших с нашей прошлой встречи, он ничуть не изменился. Хотя монах утверждал, что ему уже за шестьдесят, ему с таким же успехом могло быть тридцать пять. В качестве антивозрастной терапии религия оказалась куда эффективнее пластической хирургии.

Наш гость последовал в гостиную, и мы поспешили за ним. Я собиралась выяснить, почему этот человек стал так важен для моей дочери. А еще спросить, что он думает о войне на Шри-Ланке и какие у него планы (если, конечно, у него есть планы) касательно Лидии.

Устроившись в кресле у камина, монах принялся рассказывать о своих путешествиях. Обаятельный, уверенный в себе и во всех смыслах неприкосновенный – таким он показался нам в первый вечер. Этот человек из другого мира спокойно обращался к Лидии как к своей ученице. Я беспокоилась, оказываем ли мы ему то почтение, к которому он привык. Но если что и было не так, Лидия, сидевшая возле него на коленях со смиренно сложенными руками, явно это компенсировала. Джону наш гость тоже очаровал.

Я была рада, что монах прибыл вечером и нам не нужно думать, чем его кормить. Пока он рассказывал о благотворительных программах и лекциях, которые он будет читать в Мельбурне, кот ходил кругами вокруг кресла, вкрадчиво мурлыкая и стараясь привлечь его внимание. Что бы ни очаровало Джону – складки широкого одеяния или экзотические запахи дальних стран, – он явно пытался покорить гостя. Я нервно следила за тем, как Джона пытается забраться под подол монашеского платья.

– Кыш! – тихо сказал наш гость и легонько пнул кота.

Тот пулей отскочил от кресла, удивленно моргнул и встряхнулся. Придя в себя, Джона забрался на когтеточку и начал шумно вылизываться.

Когда люди не пьют и не едят после полудня, им обычно незачем засиживаться допоздна. Лидия проводила Учителя наверх, и мы тоже стали укладываться. Если повезет, комната покажется ему достаточно кельеподобной, и он почувствует себя как дома. Хотя последнее, конечно, уже лишнее.

На следующее утро я обнаружила Лидию копающейся в холодильнике. Рис с овощами для гуру уже стоял на подносе, но дочь наполняла едой еще одну тарелку.

– А это для кого? – поинтересовалась я.

– Для Будды, – торжественно ответила Лидия.

– Будда будет это есть? – недоверчиво спросила я.

– Это подношение! – строго объяснили мне.

Я снова почувствовала себя униженной и недалекой. Я же не пыталась смеяться над ней или ее верованиями! Но и скрывать свое невежество тоже не считала нужным. Да, наверное, поспешили мы жить с монахом под одной крышей…

Ученики и последователи – в основном из западных районов – приходили к нам, чтобы выразить почтение Учителю и послушать его рассказы об изменениях в монастыре. Конечно, монахини радуются новой кухне, но останавливаться на этом гуру не собирался. Он мечтал о том, что когда-нибудь на горе над монастырем будет возвышаться огромная статуя Будды.

В перерывах между приемами гостей я расспрашивала монаха о его прошлом. Он вырос в бедной деревеньке и привязался к Великому Учителю. Гуру показывал мне фотографии величественного монаха, который жил и здравствовал, несмотря на более чем достойный возраст (ему было больше девяноста лет).

В молодости наш гость провел несколько лет, медитируя в пещере, часть которой была в дальнейшем переделана в жилое помещение. Сам он перебрался в монастырь на горе, а в пещерном доме сейчас живет молодой монах, столь же ревностный сторонник медитации. Это место так и осталось центральной частью монастыря.

После полудня мы повезли монаха в ботанический сад. Пока мы любовались озером, я спросила его о разнице между буддизмом на Шри-Ланке и в Тибете. Ответ был многословным и содержал отступления о возможном просветлении Филиппа, но я надеялась, что это можно списать на языковой барьер. К счастью, муж не слышал, о чем мы говорим, – его куда больше занимал черный лебедь.

Я решила сменить тему и сказала монаху, что он привиделся мне вскоре после операции. Тот откинул голову назад и довольно рассмеялся.

– У меня получилось! – объявил он. – Да! Получилось!

То есть теперь в его репертуаре еще и телепортация. Я не знала, кто из нас был более сумасшедшим – он, поскольку искренне верил, что перенесся в пространстве, или я, потому что видела его своими глазами.

На следующий день порядок вещей несколько изменился. Монах изъявил желание почтить нас своим присутствием за обедом, если, конечно, все блюда будут вегетарианскими и мы накроем стол до полудня.

Поскольку это произошло в воскресенье, мы ждали в гости Роба и Шантель. Я послала им эсэмэски, предупреждая, что нужно приехать пораньше.

Не могу сказать, что за обедом царила дружеская и расслабленная атмосфера. Сидящий за столом монах все-таки вносил свою лепту. Тем не менее мы старались, как могли: вежливо передавали друг другу салат, хлеб и тушеные бобы. Правда, я заметила, что Роб тоскливо поглядывает на блюдо с ветчиной в холодильнике, но делал он это очень аккуратно.

Джона, слава богу, оправился от вчерашней одержимости нашим гостем и вел себя почти нормально.

Когда тарелки наконец были наполнены, вилки занесены, а мы готовы приступить к трапезе, монах вдруг напомнил нам, что настало время благословения. Приборы грустно легли на стол, и мы смиренно склонили головы.

– Он собирается читать молитву? – шепотом спросила я у Лидии, искренне огорченная нашей грубостью. Но честное слово, кто мог предположить, что буддисты тоже молятся перед едой? Хотя, если подумать, благословение пищи, скорее всего, универсальная религиозная практика.

Монах подошел к делу очень ответственно. Сперва он благословил землю, которая произвела еду на нашем столе, а также дождь, солнце и фермеров, которые ее вырастили. Мы согласно кивнули и схватились за вилки, но оказалось, что молитва еще не закончена! Приборы вернулись на место, мы снова склонили головы и принялись изучать содержимое тарелок, пока монах благодарил людей, доставивших еду в город…

В гостиной воцарилась тишина. Подобно воздушному шару, она заполнила комнату и прилепилась к окнам. Роб вопросительно посмотрел на меня через стол. Сидевший рядом с ним Филипп, казалось, был погружен в сложные математические вычисления. Катарина прижала подбородок к груди и задумалась о чем-то своем. И только Лидия и монах вели себя совершенно естественно и словно наслаждались тишиной.

А потом началось. Из прачечной донесся шаркающий звук, а потом резкий хлопок. Мы с Катариной переглянулись, поскольку обе понимали, что это означает. Джона выбрал самый подходящий момент, чтобы воспользоваться кошачьим туалетом. Шарканье переросло в целенаправленное царапанье: разбойник раскопал наполнитель и теперь радостно шкрябал когтями по пластиковому дну лотка. Шкррр-шкррр, шкррр-шкррр, все быстрее и быстрее, пока у всех не возникло впечатление, что в соседней комнате роют канаву.

Монах глубоко вздохнул и начал благословлять людей, хранивших нашу еду, и продавцов, которые расставили ее на полках в магазине. Шкррр-шкррр-шкррр! Джона ясно давал понять, что он обо всем этом думает. Катарина едва сдерживала смех. Она понимала, что ведет себя совершенно несерьезно, но ничего не могла поделать. И что самое плохое – ее пример был жутко заразителен!

Не знаю, как такое случилось – возможно, организм среагировал на стресс последних дней, – но я тоже начала хихикать. Роб и Шантель сидели с абсолютно непроницаемыми лицами. У Филиппа было выражение, как у директора похоронного бюро. Они прекрасно держали эмоции под контролем, и только я не могла с собой справиться. Я пыталась не смеяться, но от этого начинали болеть ребра. Чем старательнее я подавляла хихиканье, тем громче оно становилось, пока не начинало напоминать какой-то ослиный крик. За последние тридцать лет я впервые оказалась в такой ситуации! Я честно изобразила приступ кашля, но мне никого не удалось одурачить. Особенно отчаянно покрасневшую Лидию.

Когда обед закончился, монах извинился и удалился к себе в комнату. Складывая посуду в раковину, Лидия смерила нас с Катариной взглядом, от которого покрылись бы инеем тропики.

На следующий день, когда мы прощались с монахом, я не чувствовала ничего… Кроме огромного облегчения!

27

Тоска

Счастье – новая розовая ленточка

Вскоре после визита монаха Лидия отвезла меня в клинику, где мне должны были сделать новый сосок. Грег заверил, что это будет простая «косметическая» операция на сорок пять минут – ничего общего с тем, что он проделал семь месяцев назад. Он сказал, что с новым соском я смогу носить тонкие летние майки. Да, мы с ним действительно жили на разных планетах…

Я могу понять, почему некоторые женщины после реконструкции груди не хотят идти на еще одну операцию. Меня миниатюрная вертолетная площадка на месте соска заставила задуматься лишь два раза: когда посторонняя женщина случайно зашла ко мне в кабинку для переодевания и когда я выходила из душа и Филипп отвел глаза.

Но раз уж я озаботилась новой грудью, почему бы не довести дело до конца? Да и Грегу не терпелось добавить «вишенку» на пирожное, которое он создал своими руками.

Хотите, чтобы разговор сошел на нет, – упомяните, что собираетесь делать новый сосок! Если бы вам нужна была новая мочка или палец на ноге, собеседник, скорее всего, проявил бы вежливый интерес. Но произнесите слово на букву «с» – и он уже не знает, что сказать. Потому что соски – это сексуально.

Тем, кто мог побороть смущение, я рассказывала, что Грег срежет пару сантиметров с левой ареолы и пересадит их на правую грудь, при этом создавая узелок из кожи в центре будущего соска, чтобы тот обрел нужную форму. Одновременно с этим он займется небольшой кожной складкой, напоминающей собачье ухо, которая образовалась в месте шрама у меня на животе.

То обычное для Грега рабочее утро я воспринимала совсем иначе, поскольку мы находились на разных концах скальпеля. Сведущие люди говорят, что «маленьких операций» не бывает. Дрогнет инструмент, трубка войдет не в то место, и…

Я прошла через уже знакомые процедуры – оставила в специальном шкафчике одежду и драгоценности, а также свое достоинство и все, что связывало меня с внешним миром. Да, в больницах дело обстоит именно так. Ты подчиняешься. Если напоминать себе о том, что хирурги и медсестры получили специальное образование, становится чуть легче. Они знают, что твоя жизнь подобна испуганному воробышку у них в руках.

Если бы хирургическая бригада была рок-группой, хирург стал бы ведущим гитаристом, а медсестры взяли бы на себя бэк-вокал. Парень с тележкой сел бы за ударные. Анестезиолог? Ему подошла бы бас-гитара. Как и большинство бас-гитаристов, они отличаются скромным эго – по сравнению с хирургами, во всяком случае. Анестезиолог понимает, что его работа важна, но чувствует себя недооцененным. Пока вы еще в сознании, имеет смысл наладить с ним отношения, ведь у него больше всего возможностей незаметно вас прикончить.

Лежа на спине в голубой шапочке для душа, я пыталась включить обаяние, но анестезиолог никак не реагировал на мои потуги.

– Быстро вы! – заметила я, когда он, задав всего три вопроса, кивнул медсестрам, чтобы меня везли в операционную.

– В прошлый раз вы пролежали семь часов под наркозом, – довольно холодно ответил он. – Сорок минут для вас не проблема.

Укол иглы. Холодная жидкость проникает в вену. Спокойной ночи.

Пробуждение было постепенным. Болит живот. И голова. Тошнит. В горле пересохло. Но хуже всего – табличка на двери со словами «Ренгеновские снимки оставляйте здесь». Медсестра спросила, хорошо ли я себя чувствую. Как я могу себя хорошо чувствовать, если тут ошибка в слове «рентген»? Я бы никогда не доверила им свою жизнь, если бы знала, что у них так плохо с орфографией.

Дома я, гримасничая от боли, меняла пропитанные кровью повязки. Пытаясь вернуть себе облик «нормальной» женщины, я опять нашла проблемы на свою голову.

Иногда я задумывалась, а как бы поступила мама в подобной ситуации. Для женщины своего поколения она придавала внешности огромное значение. Врожденное чувство стиля помогало ей кружить мужчинам головы даже в семьдесят лет. Она искренне пыталась передать его и мне. Когда мы покупали мой первый лифчик, я удивилась тому, как новый предмет одежды врезается в тело. Вскоре после этого я стала обладательницей пояса с подвязками и чулок, гигиенического пояса с огромными безопасными булавками, запаса прокладок размером с доску для сёрфинга – и корсета. (Он совсем легкий, дорогая!) Для того чтобы быть «настоящей» женщиной, требовалось слишком много усилий…

Так что, окажись мама на моем месте, она бы не задумываясь легла под нож, чтобы восстановить грудь и сосок. К тому же следовало не забывать о Филиппе. И моем собственном, пусть и довольно умеренном, тщеславии.

Восстановительный период отнял больше времени и сил, чем предполагала «рутинная операция». Лидия вернулась к обязанностям сиделки, заступила на дежурство по кухне и исправно снабжала меня кофе из «Spoonful». Джона тоже сразу понял, что с хозяйкой не все в порядке, и устроился рядом на кровати, словно говоря: «А теперь мы с тобой хорошенько отдохнем, правильно?» Я утешала себя мыслью, что, когда через пару месяцев все заживет, останется только подобрать правильный оттенок соска – и сделать татуаж.

Когда в дверях комнаты появился Филипп с букетом цветов, нашего кота словно молнией ударило. Глаза резко увеличились, уши встали торчком, а усы превратились в провода под напряжением. Яростно мяукая, он соскочил с кровати, подбежал к Филиппу и принялся настойчиво похлопывать его по бедру передними лапами. Цветы, бумага, обертка – нет, это Джону не интересовало. Ему нужна была ленточка!

В своей одержимости ленточками Джона отличался крайней избирательностью. Ему нравились только правильные ленточки от правильного флориста, то есть из магазина «Скажи это на языке цветов», расположенного рядом с нашим старым домом. Если кто-нибудь приходил с другим букетом, Джона всеми силами демонстрировал свое пренебрежение. Нет, сначала он, конечно, тщательно осматривал цветы, но, выяснив, что они перевязаны хрустящей ленточкой или шелковым поясом, терял к ним всякий интерес – презрительно щурил глаза, опускал хвост и уходил.

Но когда приносили правильный букет, радости Джоны не было предела. Как только цветы клали на стол, он тут же набрасывался на них и пытался отгрызть ленточку. Обычно люди пытались его отогнать, а потом, к великому удовольствию кота, разворачивали букет. Как только ленточка оказывалась отдельно от цветов, Джона хватал ее и уносил с видом игрока, только что сорвавшего джекпот.

Светясь от гордости и энтузиазма, он целый день таскал ленточку по дому и всех просил с ним поиграть. Вариантов игры было множество. Можно было водить ленточку по ковру, делая вид, что это змея, или подбрасывать в воздух, чтобы она взлетала, как птица, или прятать ее в подушках, словно мышку. Если никто не хотел с ним играть, Джона обращался за помощью к креслу и бродил у него между ножек до тех пор, пока они не оказывались прочно опутанными ленточкой.

Эта пара становилась неразлучной на неделю – пока объект кошачьей страсти окончательно не утрачивал товарный вид. Но даже тогда Джона отказывался расставаться с потрепанной игрушкой.

Понимая, что он может проглотить пластиковые полоски и заработать серьезные проблемы с пищеварением, я отвлекала его другой игрушкой или тенью на кухонном полу, а сама тайком выбрасывала ленту в мусорное ведро.

Когда Джона принимался искать «утерянную любовь», у меня сердце разрывалось на части. Однажды я не выдержала, пошла к флористу и попросила моток ленточек. Цветов не надо, спасибо. Женщина за прилавком подумала, что у меня остались лишние розы от букета. Когда я рассказала ей про увлечение нашего кота, она искренне заинтересовалась.

– А какой у него любимый цвет? – спросила она, кивая на ряды ленточек, соблазнительно мерцающих на полке.

Если бы Джона оказался здесь, он испытал бы религиозный экстаз.

– Розовый, – ответила я. – Хотя он мальчик. И сиамец – если это хоть как-то объясняет пристрастие к розовому. Но кое-кто говорит, что он тонкинец…

Женщина выглядела озадаченной. Наверное, я вывалила на нее слишком много информации. Тем не менее она любезно согласилась регулярно обеспечивать нас розовыми ленточками. Я старалась контролировать нездоровую страсть Джоны и выдавала ему новую игрушку только после того, как выбрасывала старую.

Правда, хватило меня ненадолго. Вскоре ленточки на разных стадиях жизненного пути валялись по всему дому, но особенно много в нашей комнате. Я находила их под кроватью, под тумбочками и даже под шкафом. Интересно, что об этом думала женщина, убиравшаяся в нашем доме? Наверное, считала, что мы с Филиппом практикуем какой-то извращенный секс с ленточками.

Несмотря на то что Джона по-прежнему активно выражал свою любовь к нам и обожал по утрам играть с удочкой, в целом при взгляде на кота создавалось впечатление, что его мир далеко не совершенен. Даже эксклюзивный вольер с башнями и кошачьей травой больше не радовал Джону. Подремав полчаса в гамаке под издевательское курлыканье голубей на заборе, он бежал к нам, чтобы его погладили и приласкали.

Если Джона получал недостаточно внимания от своих подчиненных, он начинал метаться по дому, как голодная акула, отрезая все пути к отступлению. Мне было не очень приятно осознавать, что кот по-прежнему хочет удрать. Когда это ему удавалось, нам опять приходилось бегать по соседям и обыскивать их сады, что довольно унизительно.

Однажды вечером, когда Джона просочился в приоткрытую дверь, мы с девочками в который раз бросились в погоню и увидели, что кот беспечно бежит по улице навстречу большой черной собаке, которая гуляла с хозяином. Преисполненный уверенности в том, что уложит этого пса одной левой, Джона ускорил шаг. Мы с девочками закричали, но столкновение было неизбежно. Наш кот вот-вот должен был стать собачьей едой.

Я все время поражаюсь, как природа могла обделить такого умного кота здравым смыслом. Неужели Джона правда думал, что победит собаку, которая крупнее его в семнадцать раз? Понимая, что сейчас случится нечто ужасное, я закрыла глаза.

По улице прокатился мягкий «гав» – радостный звук, который собаки издают, когда загоняют лису в угол.

Внезапно я почувствовала между лодыжек порыв ветра. Открыв глаза, я заметила размытую фигуру кофейно-кремового цвета, которая спряталась под машиной. Вскоре к нам подбежал и стокилограммовый пес, волочивший на поводке смущенного хозяина – последнего погоня явно воодушевляла меньше, чем собаку. Попытавшись, подобно своей жертве, проскочить у меня между ног (но, слава богу, оставив эту затею, иначе валяться бы мне на тротуаре в весьма нелепой позе), пес сделал несколько кругов возле машины.

– Это ваш кот? – спросил хозяин собаки, слегка отдышавшись после забега. – Спайк просто хочет подружиться. Видите? Он виляет хвостом.

Собака заливисто лаяла, пытаясь вытащить Джону из укрытия, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Но кот не поддавался. Напротив, он издал в ответ грозный рык. Пес отскочил, явно озадаченный такой реакцией.

– Никогда не слышал, чтобы кот мычал, как корова! – прокомментировал его хозяин.

Никто не понимал тоскующего по свободе Джону так, как Лидия. После приезда монаха она потеряла покой. А я внутренне содрогалась, стоило ей завести разговор о возвращении на Шри-Ланку. Когда Лидия звонила в монастырь, я держала ухо востро. Но чаще всего слышала лишь фразы на певучем наречии, которое она использовала для своих молитв.

У Лидии никогда не было проблем с языками, но то, как быстро она освоила сингальский, меня изумляло. Она говорила на нем совершенно свободно, и собеседники без труда ее понимали. Чем настойчивее я старалась проникнуть в тайную жизнь дочери, тем загадочнее она становилась.

Если Лидия занялась изучением языка, у нее серьезные планы на будущее в этой стране. Я продолжала следить за новостями. Хотя на Шри-Ланке по-прежнему было, мягко говоря, неспокойно, двадцатипятилетняя война приближалась к кровавому завершению. 16 мая 2009 года президент объявил об окончательной победе над «Тамильскими тиграми». Это было больше похоже на молчаливое принятие неизбежного, чем на мирный договор, но я надеялась, что теперь на Шри-Ланке уже не так опасно.

А потом зазвонил телефон. В неурочное время, ближе к полуночи. Я нервно схватила трубку. После того что случилось с Сэмом, я с большой настороженностью относилась к неожиданным звонкам. Один такой перевернул мою жизнь. И теперь, если кто-то спрашивал, что бы я хотела на день рождения, я отвечала, что буду рада чему угодно, кроме сюрпризов.

Звонила Луиза, мой издатель из Сиднея. Голос у нее был напряженный. Я вздохнула и приготовилась к плохим новостям.

Луиза сказала, что ее коллеги отвезли «Клео» на Лондонскую книжную ярмарку – и там она стала хитом. На данный момент уже пять британских издательств боролись за права на книгу, и еще десять иностранных выказали интерес к покупке прав на перевод.

В свое время я научилась справляться с плохими новостями: нужно отступить, замедлить мыслительные процессы и помолчать какое-то время, чтобы не ляпнуть лишнего. Но что делать с хорошими новостями? Точнее, с потрясающими? Невозможно поверить в то, что обычная история об утрате, любви и маленькой черной кошке начала завоевывать мир.

Теперь я окончательно проснулась и смогла выдавить из себя целых два слова, которые повторяла снова и снова: «вау» и «спасибо».

– Ты написала международный бестселлер, – сказала Луиза. – Это изменит твою жизнь.

Когда я положила трубку, в темной спальне ясно ощущалось присутствие тех, кого я хотела почтить своей книгой. Сэм и мама – и, конечно, Клео – окутали меня теплом и любовью. Наконец-то я нашла способ выразить признательность всем, кто помог нам справиться с потерей, и даже тому человеку, который был рядом с моим мальчиком в его последние минуты на обочине. А еще эта книга позволила мне донести до водителя машины, сбившей нашего сына, мысль, что я его прощаю. Искренне и всем сердцем.

28

Звездная пыль

Кошка шествует по миру

«Клео» мягко вышла на сцену в мельбурнском книжном магазине. На презентацию пришли человек пятьдесят, и я была невероятно рада видеть среди них наших друзей; они улыбались и просили меня подписать экземпляр. Джули, моя преподавательница по йоге, Дэйв, дизайнер интерьеров, учитель музыки Катарины…

Даже просто знакомые, те, кто помог мне справиться с раком груди, оторвались от вечерних новостей и пришли порадоваться за меня. Я заметила среди присутствующих Роберта, разработавшего мой веб-сайт. Он тоже пришел, хотя до этого мы никогда не встречались лично.

Профессор Дейдра Коулман – замечательная женщина, с которой я подружилась через школу

Лидии, – произнесла очень добрую и прочувствованную речь. Я чуть не расплакалась.

Но важнее всего было то, что разделить успех «Клео» пришла моя недавно увеличившаяся семья. Роба и Шантель окружало особенное «новобрачное» сияние. Лидия и Катарина, пригласившие друзей, тоже замечательно выглядели в тот вечер.

Люди иногда спрашивают, как моя семья относится к тому, что становится главной темой моего творчества. В ответ я могу сказать лишь, что они проявляют удивительное великодушие и терпение. Роб, Лидия и Катарина выросли с мамой-писательницей. С момента рождения все их взлеты и падения тщательно фиксировались на бумаге. Правда, большую часть жизни они были искренне убеждены, что никто не захочет читать мамину писанину…

Для Филиппа все оказалось несколько сложнее. Ему потребовалось время, чтобы смириться с ролью «авторского материала», хотя он и понимал, что может прочитать все, что я о нем написала, до того, как это попадет в печать.

Через неделю после презентации в Мельбурне я полетела в Новую Зеландию, чтобы присутствовать на открытии продаж в Веллингтоне, который сыграл в моей книге не последнюю роль. Я была искренне благодарна Луизе, приехавшей из Сиднея, чтобы быть рядом. Они с Родериком Дином, который несколько лет назад подтолкнул меня к написанию книги, произнесли замечательную речь. А за ней последовало трогательное воссоединение со старыми друзьями и соседями.

Получая приглашения выступить на телевидении и радио по всей Австралии и Новой Зеландии, я начала понимать, что «невидимая» жизнь женщины среднего возраста подошла к концу. Возможно, теперь мне не придется решать кроссворды и смотреть «Слабое звено» до тех пор, пока санитары не вынесут меня из дома прямо в кресле-качалке.

Я побаивалась, что семья будет не слишком довольна столь сильным интересом к нашей истории, но родные буквально светились от радости, когда получали хорошие новости о книге. А таких было немало.

Каждое утро я спешила к компьютеру и благодаря многочисленным письмам на иностранном языке отслеживала, в какой стране вышла «Клео». Сначала Россия и Тайвань, потом Италия… Я и не думала, что компьютерный переводчик может стать таким подспорьем! Успех «Клео» убедил меня в том, что люди во всем мире очень похожи. Мы любим своих питомцев – и готовы отдать жизнь за детей. Получается, что наши сердца трогают одни и те же вещи, но мы предпочитаем сосредотачиваться на том, что нас разделяет. Это очень грустно.

Засучив рукава, Лидия отважно набрасывалась на скопившуюся в раковине грязную посуду и готовила ужин, о котором я – совершенно ненамеренно! – забывала. Вдохновившись примером сестры, Катарина тоже помогала по дому. Мне больше не приходилось просить девочек, чтобы они накрыли на стол или прибрались. Все делалось само собой.

Моя болезнь научила моих дочерей делить ответственность. В некотором смысле благодаря этому они стали цветущими молодыми женщинами. Наблюдая за тем, как они смеются и болтают, я чувствовала, что меня переполняет благодарность. Если бы я тогда не поспешила с маммограммой, то сейчас была бы лишь воспоминанием.

На экране компьютера открывались бесчисленные письма. Многие из них были невероятно трогательными: люди отдавали дань уважения кошкам, сыгравшим огромную роль в их жизни. Одна женщина, чей муж решил покончить с собой, написала, что кот, обычно не выносивший незнакомцев, ни на шаг не отходил от хозяина, пока врачи «Скорой помощи» боролись за его жизнь. Другая рассказала, что после выкидыша страдала от тяжелейшей депрессии и только кошка (тоже по имени Клео) помогла ей прийти в себя. Был еще Уилсон – кот, почти круглые сутки сидевший возле четырехлетнего мальчика, который умирал от лейкемии. Когда маленький хозяин навсегда закрыл глаза, Уилсон выбежал на дорогу, где его сбила машина. Ветеринар сразу понял, что этот кот значит для семьи, и сделал все от него зависящее, чтобы спасти Уилсона. Тот выжил – и помог родным мальчика справиться с горем.

Читая эти и другие истории, я нередко заливалась слезами. Я старалась ответить на каждое письмо, но часто у меня не хватало слов. Тогда я звала на помощь Лидию и Катарину. Старшая дочь оказывалась особенно полезной, когда речь шла о несколько необычных людях. Именно Лидия предположила, что женщине, державшей дома больше семидесяти кошек, осла, сову и трех павлинов, требуется профессиональная помощь. Я начала понимать, что благодаря времени, проведенному в монастыре на Шри-Ланке, и учебе на факультете психологии, моя дочь видела и замечала больше, чем ее сверстницы.

«Клео» открывала для меня мир. Вскоре после выхода книги был подписан контракт на экранизацию, и я поехала в мировой тур в поддержку книги. Учитывая, что до этого я два года просидела дома, сражаясь с болезнью и рукописью, я боялась, что предстану перед публикой не в самом лучшем виде. Спортивные костюмы вместе с вещами «ракового периода» отправились в мусорное ведро.

Перспектива общаться с иностранными журналистами повергала меня в замешательство. Хотя я почти тридцать лет проработала в СМИ и прекрасно знала, как подать себя репортерам, я понимала, что мой австралийский стиль может им не понравиться. Признаюсь, я думала о том, чтобы вести себя более утонченно, но в конце концов решила, что лучше быть искренней. Если в реальной жизни автор «Клео» – само разочарование, то пусть так и будет.

В отличие от предыдущих поездок в аэропорт, когда мы провожали Лидию, теперь все в машине были преисполнены энтузиазма. Обещая писать, посылать открытки и все время быть на связи с Филиппом и обеими дочерьми, я вдруг поняла, что мое путешествие в неизвестность – своего рода повторение того, что недавно сделала Лидия.

Пока я прощалась с Катариной и мужем, старшая дочь стояла в стороне. На секунду я испугалась, что она меня вообще не поцелует. Но когда я уже собиралась в зал отлета, Лидия подошла.

– Я так тобой горжусь, – сказала она, тепло меня обнимая.

Вспомнив, как я вела себя перед ее отлетом на Шри-Ланку, я ощутила укол совести. Лидия была куда более великодушной и понимающей.

У меня в голове играл вальс Штрауса, когда самолет снижался над австрийской столицей – там я должна была выступить перед немецкоязычными читателями. Я чуть не свернула шею, любуясь лесами. Колючие и холодные в своем октябрьском наряде, они, казалось, простирались до самых заснеженных гор.

Мартина, мой австрийский издатель, обеспечила меня предельно ясными инструкциями относительно того, как найти такси в венском аэропорту. После таможни повернуть направо и идти к автоматическим дверям. Затем найти небольшую красную кабинку. Человек в кабинке вызовет такси.

Все случилось именно так, как она написала. Правда, быстрее и проще. В венском аэропорту я впервые остро пожалела, что не говорю на немецком. Было не слишком прилично – и даже грубо! – с моей стороны целиком полагаться на знаменитые лингвистические способности жителей Австрии и Германии. В такси мы с водителем молча слушали очередной хит Леди Гаги. Когда я спросила, что он о ней думает, таксист выдал академический анализ творчества этой певицы, подчеркнув то, что ей прекрасно удается сочетать собственные художественные устремления с требованиями массовой публики. И все это – на безупречном английском!

Что касается номера в гостинице, то даже Джули Эндрюс[24] не нашла бы, к чему можно придраться. Белоснежный, как эдельвейс, и хрустящий, как свежая выпечка, – таким было мое первое впечатление. Потом я вытряхнула на пол содержимое чемодана – и почувствовала себя почти как дома.

Чтобы отойти от смены часовых поясов, я направилась в музей Моцарта неподалеку от отеля. Расположенный в единственном сохранившемся в австрийской столице здании, где действительно жил знаменитый композитор, он приятно удивлял посетителей. Бродя по залитым светом комнатам, я почти видела, как юный гений в одном из своих вышитых камзолов распахивает двери.

Бронзовая посмертная маска меня заворожила. Моцарт оказался на редкость привлекательным; откинутыми назад волосами он напомнил мне Элвиса Пресли.

В Вене я пожалела, что упомянула в «Клео» о шампанском. Все заграничные издатели решили, что я пью только шампанское, и ничего больше.

Мне наливали и в одиннадцать утра, и в три пополудни, а я уже и не спорила.

Мартина оказалась родственной душой. Она рассказала о двух своих кошках, а еще призналась, что смотрела спутниковые снимки Веллингтона, чтобы сравнить с описаниями в моей книге. За ужином она объяснила, что в Австрии и Германии писатели и художники пользуются огромным уважением.

– Как игроки в регби? – уточнила я.

Мартина меня явно не поняла. Нет, надо учить немецкий. Или вообще переезжать в Вену.

Как-то вечером, стуча каблуками по мостовой (я направлялась на очередное чтение), я вдруг заметила, что меня преследуют несколько человек. Когда я ускоряла шаг, они тоже шли быстрее. Когда замедляла, приостанавливались и они. В конце концов я не выдержала и развернулась, приготовившись встретить грабителей (или кого похуже!) лицом к лицу.

– Миссис Браун? – вежливо спросил один из них. – Мне очень понравилась ваша книга. Можно ваш автограф?

Читать «Клео» в великолепно отделанном зале, где когда-то играл Моцарт, – об этом я и мечтать не могла. Я не знала, как аудитория воспримет нового для себя австралийского автора. Но когда все разошлись, Мартина сказала, что кто-то из гостей сравнил меня с королевой. Я решила, что это из-за залитой лаком прически, которую я сделала днем в одном из венских салонов.

Оставляя Филиппа с Лидией и Катариной, я знала, что он в надежных руках. Но это не мешало мне при каждом удобном случае отправлять текстовые сообщения и фотографии. Лидия обычно отвечала быстрее всех. «Супер!» – писала она или отчитывалась о последних успехах в университете. Я же постепенно начинала понимать, что всю боль, которую причинила мне дочь, я вернула ей сторицей. И глубоко раскаивалась в этом.

Приехав в Лондон, где «Клео» в первую же неделю продаж попала в список бестселлеров «Sunday Times», я обнаружила, что в моем гостиничном номере и шагу нельзя ступить из-за цветов. Сперва я подумала, что служба доставки что-то перепутала, но Лиза, чудесный, щедрый издатель из Великобритании, заверила меня, что это не так. На Би-би-си меня отвели в студию и вручили наушники – мне предстояло принять участие в многочисленных интервью. Я без труда определяла, кто из ведущих читал «Клео», а кто просто пытался заполнить эфирное время. В тот же день Лиза пригласила меня на чай в офис издательства «Hodder amp; Stoughton» в Юстоне, чтобы я могла познакомиться с командой из тридцати человек, трудившихся над английским изданием. Как минимум трое из них оказались уроженцами Новой Зеландии. И конечно, не обошлось без шампанского!

Я думала, что в Лиссабоне будет не так беспокойно, как в Лондоне. Португальский издатель «Клео» был невероятно обходительным. Он встретил меня в аэропорту и лично отвез в старомодный отель в стиле 60-х. Меня сразу впечатлила столица Португалии, которая любовалась своим отражением в море, построенная на белоснежной гальке.

«Тебе бы здесь понравилось, – написала я Лидии. – Люди очень простые и дружелюбные. Это как Австралия с историей». Потом подумала и решила не добавлять, что морепродукты тут бесподобные – вдруг это оскорбит ее вегетарианские чувства?

Вечером – в Австралии как раз рассвело – я разговаривала с Филиппом по телефону. Он доложил, что с ним, девочками и Джоной все в порядке. Я с опаской спросила, не было ли больше разговоров о Шри-Ланке, и облегченно вздохнула, когда он заверил меня в обратном, хотя и добавил, что Лидия по-прежнему много медитирует и стала секретарем университетского общества буддистов. О монахе тоже ничего не было слышно. Мы надеялись, что учеба на факультете психологии задержит дочь в Мельбурне еще хотя бы на год.

* * *

Книгу охотно раскупали португальские подростки, поэтому меня попросили выступить перед учениками старшей школы. Когда я поняла, что передо мной такие же ребята, как Катарина и ее друзья, мы отлично поладили. Убедившись, что меня саму с трудом можно назвать взрослым человеком, они превратились в отличных слушателей. После выступления они ходили за мной толпой, и каждый хотел поделиться своей историей – или болью. У меня же начинало саднить в горле. Кажется, я переоценила силы, отправившись во всемирный книжный тур.

Португальский издатель организовал для меня интервью в национальной газете и журнале. Я замечательно провела время в Португалии, но отдыхом это нельзя было назвать даже с натяжкой. Одни интервью проходили легко, с другими возникали трудности. Журналистка из Лиссабона приятно удивила меня интеллектуальной глубиной вопросов, а вот когда на Венской книжной ярмарке кому-то пришло в голову разобрать мои отношения с матерью с точки зрения учения доктора Фрейда, я почувствовала себя не в своей тарелке.

Когда я достигла бетонных башен Нью-Йорка, горло уже не просто саднило – оно горело огнем! Я старалась скрыть свое состояние от переполненных энтузиазмом нью-йоркских издателей. Они повели меня обедать в один из лучших ресторанов в городе, где объявили, что поставят на обложку «Клео» фразу «Международный бестселлер № 1». Любуясь стильными нарядами моих собеседников, я думала, что рак груди и тяжелая операция остались далеко в прошлом. Меньше чем за два года моя жизнь совершила неожиданно крутой поворот.

Несмотря на замечательный прием в США, я мучилась постоянным кашлем, меня колотил озноб, и я мечтала поскорее оказаться дома, в своей кровати. Доктор, которого вызвали прямо в отель, сказал, что мое состояние вполне объяснимо. Мало того что тур в поддержку книги – занятие на редкость изматывающее, так еще и рак имеет обыкновение подрывать иммунитет больного.

Заинтересовавшись моей книгой, доктор признал важную роль домашних питомцев в современном мире. У него были пациенты, страдавшие тяжелой депрессией после смерти кошек. Выписав рецепт на антибиотики, доктор вручил мне ингалятор для самолета. А я подписала ему экземпляр «Клео» и пожалела, что не могу упаковать этого замечательного человека в чемодан и взять с собой.

* * *

Когда я вернулась в Австралию, Джона сразу дал понять, что быть котом знаменитости ему очень и очень нравится. Каждое утро он как ни в чем не бывало входил в мой кабинет. Хотя я по-прежнему побаивалась оставлять его там одного, я не имела ничего против того, чтобы он сидел у меня на коленях и помогал просматривать пришедшие за ночь письма. А потом к нам приехала французская съемочная группа…

Мы с Джоной должны были стать героями документальной передачи о животных. Предполагалось, что она войдет в горячо любимый во Франции цикл «30 миллионов друзей». Можно подумать, что снимать кота, живущего в доме, проще простого, но Джона не собирался облегчать операторам задачу. С самого утра он был на взводе. Сначала я должна была гладить сидящего у меня на коленях Джону – задумывалось, что эта сцена станет идеальной иллюстрацией отношений «кот и его человек». Но наш питомец прижимал уши к голове и при первой же возможности выскальзывал из рук, словно тыквенное семечко.

Оператора это не смутило. Он решил заснять, как я выхожу из дома с котом на руках, а потом захожу обратно. Мне эта идея не показалась удачной. Джона по-прежнему расценивал каждый выход за порог как возможность сбежать и отомстить черным бандитам, оскорбившим его достоинство.

Тем не менее я не стала делиться своими опасениями со съемочной группой. Оператор расположился перед верандой. Я взяла кота. Стоило мне прикоснуться к дверной ручке, как Джона напрягся. Я пыталась выглядеть расслабленной. Пока все шло хорошо. Мы воплощали просто идеальную связь между видами…

А потом дверь за нами захлопнулись, и Джона посчитал это выстрелом стартового пистолета. Кот взвился почти на метр в воздух, я закричала и попыталась его удержать. К счастью, гравитация притянула Джону назад, и я вцепилась в кота изо всех сил.

Мне было слегка неловко за поведение нашего питомца, но оператор оставался невозмутимым. Он много лет работал с дикими животными – полезный опыт, если учесть, с кем он столкнулся на сей раз, – поэтому пожал плечами и отправился снимать интервью с Робом, который на час отпросился с работы.

Не зная, чем себя занять, я накрыла стол для съемочной группы. Мне казалось, что на сегодня их работа закончена, но оператор в который раз поразил меня своей неутомимостью. После полудня он ползал по дому за Джоной и старательно фиксировал на камеру все его гримасы и ужимки, то, как кот скакал по коридору, подобно кенгуру, или со скоростью света носился по лестнице.

Когда Джона вымотался и без сил повалился на диван, оператор продолжил снимать; время от времени кот открывал один глаз, чтобы проверить, не перестал ли он быть центром всеобщего внимания.

Признаю, применить к Джоне тот же подход, что и к диким животным, было отличной идеей; впрочем, у меня все-таки оставались сомнения касательно результата. Но я зря волновалась. Передача вышла замечательная! Эпизод с захлопнувшейся дверью тактично вырезали, и в результате Джона предстал перед зрителями тем же удивительным существом, каким был в жизни. Хотя мой школьный французский и не позволил разобрать все, что они про него говорили.

29

Новая жизнь

Мало какие радости могут сравниться с появлением нового поколения

Наша жизнь сильно изменилась после выхода «Клео». Причем во всех отношениях. На одном из воскресных семейных обедов я заметила, что Шантель не прикасается к вину. Конечно, она могла быть на диете, хотя никакой необходимости в подобных ухищрениях я не видела. О другой причине я думать не хотела – слишком уж волнующей была эта мысль.

Когда Лидия с Катариной начали убирать тарелки со стола, Шантель все-таки поделилась с нами радостным известием. Ребенок должен родиться в июне. Мы с Филиппом и девочками кинулись к ней с объятиями и поцелуями, а довольный Роб наблюдал за нами, стараясь не слишком светиться от гордости.

Раскрасневшаяся Шантель призналась, что они не планировали это так скоро. Она ходила к экстрасенсу, который сказал, что следующие три года детей у них не будет, и они расслабились. Что ж, новости, несомненно, замечательные. Хотя, признаюсь, у меня в голове не укладывалось, что мой мальчик Роб станет отцом, Лидия и Катарина – тетями, Филипп, мой молодой муж, – дедушкой… А я, получается, бабушкой?!

Внезапно я поняла, почему мама с таким раздражением относилась к «титулам», из которых приходится выбирать гордым обладательницам внуков. Нана (похоже на овечку), Бабушка (привет Красной Шапочке), Бабуля (вы серьезно?). Друг-маори сказал, что свою бабушку он называл Куйя. На бумаге выглядит ничего, но австралийский акцент превращает это в нечто вроде «Куи-ир». Отчаявшись найти безобидное и не слишком конкретное прозвище, я обратилась за помощью к Телепузикам. А что, Ляля – очень даже неплохо!

Следующие месяцы Джона проявлял активный интерес к меняющемуся телу Шантель. Каждое воскресенье он снисходил до того, чтобы устроиться на будущей маме и прижать голову к ее животу. Создавалось впечатление, что кот прислушивается к биению маленького сердца.

Время пролетело незаметно, и не успели мы оглянуться, как до рождения ребенка осталась всего неделя. Мы пережили несколько ложных тревог, которые окончились ничем. Шантель выглядела вымотанной, Роб весь изнервничался, а у меня кончилась пряжа для вязания.

В среду вечером, через пять дней после того, как малыш Браун должен был появиться на свет, мы начали делать ставки. Будучи оптимистом, я поставила на пятницу. Лидия с Катариной выбрали субботу. Когда Филипп высказался в пользу воскресенья, я заметила, что несчастные родители до конца недели не доживут.

В пятницу утром Шантель написала, что у нее регулярные схватки и скоро они едут в больницу. Через несколько часов тишины я послала ей дежурное сообщение «?» и получила привычное «0. Схватки прекратились». В субботу было не лучше.

В ночь на воскресенье я вылезла из кровати, чтобы совершить традиционный поход в туалет. Часы на тумбочке показывали 3:15. Залезая под одеяло, я краем глаза заметила оживший телефон. Дрожащими пальцами я открыла сообщение от Роба. Малышка Энни только что появилась на свет. Мать и дочь (и отец!) в порядке. Палата А24.

Включив свет, я начала будить Филиппа. Как он может спать, если стал дедушкой?! Я сразу спросила, как он хочет, чтобы его называли. Не Поп и не Дедуля, верно? «Может, Тата? – предложила я, целуя его в колючую щеку. – Тата и Ляля неплохо смотрятся вместе». Филипп сонно улыбнулся и согласился.

Понимая, что уснуть вряд ли получится, я пошла на кухню и поставила чайник. Сотканный из звездной пыли ребенок только что прибыл на планету Земля. Не мы стали родителями малышки Энни, но если повезет, наши жизни окажутся тесно связанными. Нас минуют бессонные ночи и беседы с учителями, зато мы сможем ходить с ней в зоопарк, смотреть мультики и получим полное право вести себя, как дети.

Едва услышав о случившемся, Лидия и Катарина выскочили из кроватей и принялись спешно одеваться. Джону тоже разбудили. Он выглядел крайне недовольным, поскольку его согнали с любимой подушки (обычно он спал, свернувшись на руке младшей хозяйки). Заметив, что все семейство намеревается покинуть дом с утра пораньше, кот решил, что непременно будет нас сопровождать, и принялся караулить у входной двери, время от времени взволнованно мяукая. Подобно клоунам, отвлекающим быков во время корриды, мы по очереди занимались Джоной, пока остальные потихоньку проскальзывали на веранду.

Перед уходом я напомнила Джоне, что оставляю на него дом, и закрыла дверь. Пока машина выезжала на спящую улицу, я заметила в окне гостиной легкоузнаваемый силуэт: кот сидел, прижав нос к стеклу, и провожал нас обиженным взглядом.

Вскоре мы уже бежали с камерой в руках по серым больничным коридорам. Я ждала, что путь нам вот-вот преградит воинственно настроенная медсестра из тех, что раньше стояли на посту у палат для рожениц и выпроваживали посетителей, пришедших в неурочные часы. Но, судя по всему, старая гвардия канула в лету вместе с грозными клизмами.

Больница впала в предрассветную кому: не было слышно ни грохота каталок, ни звяканья подносов с завтраком…

Завернув за угол, мы увидели в коридоре пожилого индийца; на коленях у него устроился маленький мальчик. И хотя лицо старика осунулось от усталости, а глаза слезились от возраста, это не мешало ему радостно улыбаться. На вид мужчине было далеко за восемьдесят; зная, что скоро он покинет мир, старик, тем не менее, радовался, что в одной из палат его дочь (или внучка) производит на свет новую жизнь. Я вдруг осознала, какая спокойная атмосфера царит в родильном отделении – по сравнению с тревожной и напряженной обстановкой в остальных частях больницы.

Едва сдерживая радостное возбуждение, мы наконец добрались до палаты А24. Хотя Шантель и Роб выглядели невероятно усталыми, они с гордой улыбкой наблюдали за тем, как мы склонились над крохотной колыбелью. Малышка Энни сладко сопела под бело-розовым одеяльцем, из-под которого торчали покрытая темными завитками макушка и тоненькие пальчики.

Впервые ощутив в руках теплый вес внучки, я принялась изучать ее лицо; я думала о сотнях тысяч людей, ставших частью этого маленького человека. Некоторые черты Энни показались мне знакомыми: точно такие же миндалевидные глаза были у новорожденного Роба, а красивую форму губ она могла унаследовать от моей матери. В лице малышки проглядывала сила духа – дар многих поколений женщин, которые не боялись плыть против течения.

Зачарованная чертами малышки, я могла бы глядеть на нее часами. К сожалению, не я одна хотела подержать в руках новорожденную кроху. Я поцеловала внучку в лоб и аккуратно передала Лидии.

– Осторожнее, – напомнила я. – Не забывай придерживать…

– Я знаю, – ласково улыбнулась племяннице Лидия. – Головку.

Старшая дочь не уставала меня удивлять. Откуда она знала, как правильно держать детей? Может быть, этот полезный опыт Лидия приобрела, пока работала с инвалидами или в приюте на Шри-Ланке.

Глядя на дочь, нежно поглаживающую по голове племянницу, я вспомнила любимое полотно Леонардо да Винчи, написанное в начале XVI века (картина висит в Лондонской национальной галерее). В тот миг в родильной палате мы с Лидией выглядели точь-в-точь как Дева Мария и святая Анна, любующиеся младенцем Иисусом.

Хотя сюжет картины итальянского художника был взят из Библии, в качестве натурщиц он использовал обычных женщин. Мысль о том, что две красавицы пятьсот лет назад испытывали те же чувства, что и женщины в двадцать первом веке, согревала сердце. Что бы люди ни говорили, мы ничуть не изменились.

Раскрасневшись от счастья, Лидия ворковала над маленьким свертком. Наверное, именно чрезвычайно сильный материнский инстинкт заставлял ее заботиться о слабых и немощных и пытаться исцелить весь мир. Может быть, когда-нибудь моя дочь почувствует, что готова забыть о своих идеалах и связать жизнь с мужчиной, который ее понимает. И у меня появится еще одна внучка или внук…

Едва я погрузилась в мечты о будущем дочери вне монастыря, Лидия повернулась к усталым родителям новорожденной.

– Вы не против, если я спою для нее? – спросила она.

30

Благодарность

Не судите кошек и дочерей, если можно обойтись без этого

Пока Роб и Шантель привыкали к суровым реалиям жизни с новорожденным ребенком, к ночным бдениям и необходимости по едва заметным признакам догадываться о потребностях маленького человека, я в который раз поражалась тому, как появление сына или дочери меняет нашу жизнь. Тем, кто никогда «там не был», невозможно объяснить, что значит стать матерью и отцом. Пока Энни набирала вес и округлялась, ее родители превращались в серьезных взрослых людей, для которых нужды дочери всегда будут на первом месте.

Лидия перешла на второй курс факультета психологии, продолжая получать высшие баллы.

Перед нашим домом регулярно появлялся серый автобус – она также занималась сбором средств для университетского буддийского общества. Меня поражало ее чересчур серьезное отношение к жизни. Каждый день она тратила несколько часов на медитацию. Из-за этого мне иногда казалось, что мы живем в одном доме с духом, а не двадцатипятилетней девушкой. Беспокойство по поводу того, что она посвятит себя религии, меркло перед страхом, что моя дочь утратит личность. Мне казалось, что она вот-вот оторвется от земли и взмоет ввысь, как воздушный шарик, а нам останется лишь беспомощно наблюдать за тем, как она исчезает в небе. Я постоянно слышала, как она болтает по телефону на сингальском. Значит, связь с монастырем не была утрачена.

В то же время надвигался обязательный осмотр груди. Накануне я никак не могла уснуть. Трудно было поверить, что с момента операции – и появления Джоны в нашем доме – прошло уже два года. Беспокойный котенок вырос и уже без прежнего рвения играл с многочисленными удочками.

Что касается здоровья, то в последние два года я стала внимательнее относиться к жалобам своего тела. Меня волновали приступы боли и спазмы, которые раньше я с успехом игнорировала.

Периодически накатывающая страшная усталость стала привычной. Но, несмотря на все, я сумела написать книгу, причем в самый разгар борьбы с болезнью!

Осознание собственной смертности оказалось испытанием куда более серьезным, чем я думала. Хотя мысль о том, что моя жизнь может внезапно оборваться, была несравнима по боли с воспоминаниями о Сэме, я с удивлением обнаружила, что часть меня все-таки верила в бессмертие. Со временем эта вера стала пережитком юности и начала меня тяготить. Осознав быстротечность жизни, я почувствовала все ее богатство. Рак научил меня жить, как кошка: наслаждаясь каждой секундой.

Я испытала невероятный душевный подъем на свадьбе Роба, узнав, что «Клео» стала международным бестселлером, и в тот миг, когда впервые взяла на руки внучку. Мой стакан был не просто полон: жизнь лилась через край.

Уезжая в клинику, я заверила Лидию с Катариной, что все будет хорошо, хотя сама в это до конца не верила. Припарковавшись перед больницей и убедившись, что верный сборник кроссвордов лежит в сумочке, я вызвала лифт и нажала кнопку четвертого этажа. Согласно китайским суевериям, четыре – несчастливое число. А вот восемь, напротив, приносит удачу. Когда лифт понес меня вверх, я ощутила приступ дурноты – и сделала вид, что мне нужно на восьмой этаж.

В больничном холле ничего не изменилось. Как и два года назад, он радовал глаз стилем «Маракеш встречает Малибу». Одна из причин, по которой люди покупают шикарные дома и обставляют их со всей роскошью, – попытка убедить самих себя, что никакие беды их не коснутся.

Я уже поняла, что храбриться – это не мой стиль. Легко было быть смелой два года назад, когда я еще не знала, через что мне предстоит пройти. Теперь же я первым делом схватила бумажный стаканчик и налила из бойлера горячей воды, чтобы заварить мятного чая. После операции я стала чаще задумываться над тем, что ем и что пью.

Филипп ждал меня в онкологическом отделении. Я села рядом и стала беспокойно смотреть по сторонам, пытаясь отвлечься. Вот из лифта вышла рыжеволосая женщина в армейской форме. Старая гречанка с бордовыми ногами аккуратно опустилась в кресло рядом со мной. Неподалеку сидела рассерженная женщина, чьи крашеные волосы были подстрижены так коротко, что делали ее похожей на ежа. Молодая индианка прошла в раздевалку. Рак груди не отличается избирательностью. Я слышала, как индианка призналась медсестре, что с прошлого четверга постарела на несколько лет.

Не зная, что сидящие в холле женщины фактически смотрят в глаза смерти, молодой человек остановился рядом и принялся громко разговаривать по мобильному. «Что делаешь вечером?» – почти кричал он. Покраснев от злости, я изо всех сил сдерживалась, чтобы на нем не сорваться.

Высокая сутулая блондинка села рядом с женщиной со стрижкой. Подобно паре, прожившей не один год в браке, им не требовалось разговаривать или смотреть друг на друга, чтобы все вокруг поняли, что они вместе. Женщины молчали, и я подумала, что, наверное, они поссорились.

Сначала я решила, что на проверку пришла сердитая, но медсестра позвала блондинку. Когда та скрылась в конце коридора, вторая женщина несколько секунд неподвижно смотрела в пустоту, потом ее губы скривились, и она вытерла костяшками пальцев непрошеную слезу.

Чей-то муж сидел, погрузившись в спортивный раздел в газете. Филипп предложил принести мне еще мятного чая. Я согласилась. Мужчин в такие моменты лучше чем-нибудь занять.

Вскоре и за мной пришла медсестра. «Проходите, пожалуйста», – сказала она. Я заспешила за ней по коридору, радуясь, что с ожиданием покончено.

Теперь я знала, как подготовиться к осмотру. Нужно раздеться до пояса и надеть белую хламиду, которая превращает вас в пациента. «Господи, как я все это ненавижу…» – с тоской подумала я, снимая красную кофту и длинные серьги.

На какой-то миг я задумалась о побеге, но потом поняла, что от перемены времени и места ничего не изменится. Я прошла лишь часть пути, и врачи должны засвидетельствовать прогресс. Или его отсутствие. Грег предупреждал: только через пять лет можно будет с уверенностью сказать, что опасность миновала.

Дрожа, как собака на приеме у ветеринара, я предупредила китаянку, которая делала снимок, что правая грудь у меня теперь искусственная, так что стискивать в аппарате нужно только левую. Ауч!

Отправившись с результатами сканирования к рентгенологу, доктор пообещала, что вернется буквально через минуту. Но прошло пять, пятнадцать, двадцать минут, а ее все не было. Почему она так долго? По спине побежали холодные мурашки. Неужели они что-то нашли?

– Ой, вы еще здесь! – весело сказала китаянка, появляясь в дверях. – Мы заметили темную область в вашей грудной клетке, но ничего критичного не обнаружили.

Слава богу! Как журналист, я старалась избегать критики. И было огромным облегчением узнать, что никакой критик не поселился в моей груди. Я отправилась на УЗИ, потом оделась и присоединилась к Филиппу, который ждал меня у кабинета хирурга. Врач сказала, что ей нравится моя блузка, и сообщила, что на маммограмме все чисто.

Выбежав из клиники, я поцеловала Филиппа и отправила его обратно на работу. Над парком нависли облака, похожие на огромные куски зефира. Лоснящиеся от влаги, они напоминали тучи, под которыми я выросла: те, что начинали темнеть по краям, прежде чем обрушиться на молочные луга.

В носу зачесалось. Холодный ветер принес металлический привкус влаги. Наконец-то пошел дождь – не жалкое подобие, которым мы довольствовались несколько месяцев, а настоящий мощный ливень. Потоки дождя заливали улицы, пока не ожили канавы и водосточные желоба. Люди смеялись и поднимали лица к небу. Засуха отступила.

Стоило мне повернуть ключ зажигания, как в машине зазвучала песня «Joy to the World» группы «Three Dog Night». Я прибавила звук так, что ушам стало больно, и поехала домой, распевая «Иеремия был лягушкой-быком!». Дворники не справлялись с заливавшей лобовое стекло водой. По крыше молотили капли, в сумочке лежала выписка из больницы с подтверждением того, что я здорова, и я заново влюблялась в жизнь.

Такой день заслуживал того, чтобы отметить его шампанским. Но, вернувшись домой, я первым делом убралась в кухонных шкафах и подумала о том, чтобы разбить сад. Сад Благодарности.

С тех пор, как мы купили Ширли, двор перед домом был так щедро усыпан песком, что там можно было разводить верблюдов. Впрочем, сорняки чувствовали себя вполне комфортно, как и хищные плети морской травы, коварно пролезающие под забором.

Учитывая бедность почвы и суровый климат, я понимала, что мой сад никогда не будет поражать воображение гостей. Да и участок был не больше кошачьей корзинки. Но это не мешало использовать его для отдыха и созерцания. Лидия с энтузиазмом откликнулась на мою идею, особенно когда я сказала, что хочу сделать Сад Благодарности главным местом для медитации.

Мы просмотрели несколько книг по садовому дизайну, но не нашли ничего стоящего. В основном там предлагались участки для барбекю и бассейнов. Они должны были впечатлять, а не располагать к духовному единению.

Сперва я думала посадить в саду живую изгородь, которая будет завиваться спиралью, тем самым образовывая тропинку для медитации. Но для этого в саду было слишком мало места. Нам нужен был не такой сложный вариант – например, круг с грамотно подобранными растениями и правильно оформленным центром. Такая форма будет означать круг женщин. А еще нам нужна была вода – символ жизни, чистоты и прощения.

Мы с Лидией перетащили с заднего двора старую полукруглую скамейку и установили ее под яблоней. Отсюда открывался «замечательный» вид на линии электропередач и черепичные крыши. Предполагалось, что растения смягчат эффект.

– А теперь, – взволнованно сказала Лидия, – поехали за фонтаном!

Место, где продавались садовые статуи и прочие атрибуты, располагалось за городом, путь туда был неблизкий. Выбор нас не порадовал. Мы недовольно разглядывали слащавых херувимов, писающих в пруды. Лидия останавливалась перед Буддами и крылатыми азиатскими богинями, но я упорно тащила ее вперед.

Мы уже были готовы сдаться и вернуться домой ни с чем, когда наше внимание привлекла широкая чаша возле кассы. Хотя она и была сделана из цемента, вид у чаши был такой, будто ее выкопали прямо из земли. В центре стоял грубо обработанный каменный шар размером чуть больше футбольного. Вода с тихим журчанием вытекала через отверстие в шаре. Осмотрев чашу со всех сторон, мы решили, что она идеально нам подходит.

– Как думаешь, здесь хватит места для золотой рыбки? – спросила Лидия.

– Ты хочешь золотую рыбку?

– Для созерцания, – кивнула дочь.

Через два дня разобранный фонтан доставили к нашему крыльцу. Опасаясь, что мы возлагаем на сад слишком большие надежды, я все-таки пригласила Уоррена, талантливого ландшафтного дизайнера. Мускулистый и загорелый от работы на свежем воздухе, Уоррен был не самым разговорчивым парнем на свете. Он посмотрел на чашу и кивнул. Когда я описала свое ви дение сада, он окинул опытным взглядом бетонные плиты, которыми была вымощена дорожка к дому. По словам Уоррена, найти место для чаши – самое легкое из того, что нам предстояло сделать. Землю нужно будет выровнять, подпорную стенку перенести ближе к переднему забору. И еще сделать три дополнительные ступени и новую дорожку.

Почему простоты так сложно добиться?

Масштабность проекта росла вместе со средствами, которые нужно будет в него вложить, но я доверяла Уоррену. Впрочем, когда его подручные начали, подобно вомбатам, перерывать двор перед домом, у меня возникли сомнения в целесообразности этой затеи. Соседи с любопытством заглядывали к нам через забор. Один из них пожаловался, что из-за ночного дождя к нему на участок просочилась грязь из нашего сада. Уоррен, не сказав ни слова, пошел и разобрался с последствиями ливня.

Как и в случае с малярами, Джона буквально влюбился в рабочих, занимавшихся садом. Каждое утро он садился у окна и ждал Уоррена, а когда тот подходил к дому, кот мчался к двери, где принимался оглушительно мяукать, приветствуя нового друга. Когда дизайнер с рабочими пили утренний кофе на заднем дворе, Джона забирался в башню и наблюдал за ними, лежа в гамаке. Плюс ко всему, у нашего кота обнаружилась страсть к рабочим ботинкам. Он с наслаждением обвивался вокруг мускулистых ног дизайнера и его подручных и с азартом нападал на туго завязанные шнурки.

Признаюсь, я слегка запаниковала, когда увидела, какую яму Уоррен вырыл перед домом. Основательность подпорной стены тоже стала для меня неожиданностью. Простой Сад Благодарности на моих глазах превращался в нечто из журнала «Grand Designs». Не желая становиться назойливой клиенткой, но понимая, что избежать этого все равно не получится, я спросила Уоррена, точно ли он знает, что делает.

Посмотрев на меня из ямы, он вопросительно поднял бровь.

– Может, не стоило все так радикально менять? – жалобно поинтересовалась я.

Опираясь на лопату, Уоррен тяжело вздохнул и заверил меня, что все будет хорошо. Дуракам и детям не стоит наблюдать за процессом.

Когда в яму засыпали новую землю, сквозь хаос и беспорядок начали проглядывать черты нового сада. Уровни, над которыми Уоррену пришлось столько работать, вышли идеальными. Бесполезный склон перед яблоней превратился в уютную террасу, на которую так и просился газон. Уоррен также выложил новую дорожку переработанными кирпичами, а промежутки между ними просыпал мелкой речной галькой. В центре сада он сделал земляную площадку, на которой закрепил чашу. Я поняла, что зря в нем сомневалась.

К счастью, такое поведение для Уоррена, судя по всему, было не в новинку, поэтому он позвал меня с собой в садовый центр. Хотя засуха кончилась, я не хотела рисковать и боялась ошибиться в выборе растений. Наш сад должен уметь выживать без дождя и полива неделями, а то и месяцами. Стойкость была главным требованием. Приятный запах – на втором месте. И еще я хотела, чтобы растения что-то значили.

Я годами воспринимала оливковые деревья как нечто само собой разумеющееся. Я уважала их за умение противостоять капризам погоды и многовековые отношения с людьми. Но при этом относилась к ним как к обычным, ничем не примечательным растениям. А потом увидела картину Ван Гога, на которой он запечатлел оливы в виде мудрых серебряных созданий. Как и сам художник, они знали цену страданиям, но на том полотне деревья буквально мерцали от переполнявшей их жизненной силы. Посетив оливковую рощу у Сан-Реми-де-Прованс во Франции, которая стала прообразом для картины Ван Гога, я едва не разрыдалась. Передать другим свое ви дение мира – разве может гений преподнести нам более великий дар?

Ветви оливы символизируют мир. Люди тысячелетиями использовали в пищу ее плоды. Мир и пища – идеальное сочетание для Сада Благодарности. Уоррен заказал несколько крепких саженцев, чтобы посадить их вдоль забора и обеспечить нашей семье столь желанное уединение.

Розмарин сильно недооценивают. Это растение радует садоводов не только выносливостью, но и ароматом. Более того, его цветы привлекают пчел, а веточки служат отличной приправой к жареной ягнятине. А если верить Шекспиру, розмарин символизирует память. У мамы на столе всегда стояла ваза с побегами розмарина – в честь тех, кого она потеряла. Шли годы, все больше родных и близких отправлялись на тот свет, и вот уже букет перестал помещаться в старой вазе. В память о маме и других ангелах нашей семьи мы посадили розмарин вдоль новой тропинки.

Под окном гостиной, через которое Джона так любил обозревать свои владения, расположились розы насыщенного красного цвета. Долгими летними вечерами их чувственный аромат будет окутывать наш сад.

Катарина попросила привезти лаванду, которая поражала не только запахом, но и жизнестойкостью. Пчелы не могли дождаться, когда Уоррен закончит сажать большие душистые кусты перед розами.

В память о Новой Зеландии я купила несколько побегов новозеландского льна, который мы высадили вдоль бокового забора. К сожалению, он привык к влажному климату и не торопился разрастаться, в отличие от австралийских трав, которые мы посеяли в передней части сада. Он мерк даже по сравнению с гарденией, которую Уоррен посадил под полукруглой скамейкой. Когда мама умирала, я принесла ей гардению, и она буквально пила ее свежий аромат, словно в нем заключалась сама суть жизни.

Общее впечатление от сада усиливали горшки с суккулентами по обе стороны от веранды. Раскинувшись причудливыми фиолетовыми, зелеными и медными побегами, они выгодно контрастировали с красными кирпичами Ширли.

Оставался только один штрих – центральный элемент нового сада. Мы с Лидией через окно моего кабинета наблюдали за тем, как Уоррен наполняет чашу из шланга и подсоединяет насос. Мы затаили дыхание. Ничего не произошло. Уоррен невозмутимо направился к дому, чтобы поколдовать над электрическим щитком. Послышалось гудение, потом бульканье, и из каменного шара полилась вода.

После этого мы наконец отправились в зоомагазин за золотыми рыбками. Если кто-то будет вам говорить, что у них очень короткая память, не верьте! Каждое утро три оранжевые блестки замирали на одном и том же месте в ожидании кормежки. Рыбки росли, здоровели и учились прятаться от голубей, которые приноровились использовать наш фонтан в качестве купальни.

Итак, Сад Благодарности был завершен. Оторвавшись от экрана, я часто замечала на полукруглой скамейке Лидию. Иногда я присоединялась к ней, и мы оглядывали растения со сдержанной гордостью людей, разделивших акт творения.

А еще мы разговаривали. Из наших бесед ушло былое напряжение, но я по-прежнему чувствовала, что самые важные мысли дочь оставляет при себе…

31

Одержимость

Если у кота плохое настроение – бойтесь. Он найдет, кому отомстить!

Огромный вольер, множество верноподданных, бесчисленные удочки, ленточки и когтеточки – жизнь Джоны определенно удалась. И когда в гостиной появился аккуратный красный манеж со стальными ножками и сетчатыми стенками, он вполне логично рассудил, что для него привезли еще одну игрушку. Свернув хвост знаком вопроса, Джона склонил голову набок, принюхался и замурчал.

– Это не тебе, – сказала я, когда он начал нарезать круги вокруг манежа.

Не обращая внимания на мои слова, кот перепрыгнул через сетку и начал довольно топтаться по мягкому матрасу.

– Вылезай! – закричала я и попыталась вытащить Джону.

Он ускользнул от моих рук и сам выпрыгнул из манежа. Только я хотела похвалить его за столь непривычное послушание, как кот запрыгнул обратно. В манеж, из манежа, в манеж… Джона придумал новую игру, причем такую интересную, что удовольствие можно будет растянуть до конца года!

– Это для ребенка! – сказала я, снова и снова вытаскивая кота из вожделенного «дворца удовольствий».

Мысль о том, что хозяева могли приобрести нечто новое и веселое не для него, просто не приходила Джоне в голову. Ошеломленный кот сменил тактику. Подумав, что новая игрушка может быть предназначена не только для прыжков, он решил использовать ее в качестве кровати. Стоило нам отвернуться, как Джона забирался в манеж и уютно сворачивался на матрасе. Прогоняя его оттуда, я вспоминала, как мама пугалась каждый раз, когда обнаруживала Клео в кроватке, купленной для тогда еще не родившейся Лидии. Она была уверена, что кошки могут задавить ребенка!

Я с радостью обнаружила, что у манежа есть застегивающаяся на молнию сетчатая крышка. Скорее всего, производители думали, что она должна защищать ребенка от насекомых, но я подумала, что для котов тоже сгодится. Не сработало. Спать на манеже Джоне нравилось ничуть не меньше, чем в нем. Кот окончательно убедился, что это его игрушка.

Я пыталась прятать манеж в разных комнатах, но Джона каждый раз безошибочно вычислял, куда я убрала «дворец удовольствий», и принимался требовательно мяукать и царапать дверь. Кот чувствовал, что грядут перемены – и явно не в его пользу. Над манежем сгущались тучи…

И наконец это случилось! После сытного обеда Джона, в соответствии со своим распорядком, подремал в кровати Катарины и спустился вниз – навстречу своему самому страшному кошмару. В манеже – в его манеже! – обосновалась чужеродная форма жизни. Захватчик был лыс и в целом похож на мармеладного мишку. Джону передернуло от отвращения. Мало того что мармеладный мишка забрался в его манеж и уснул там, так еще и вся семья, включая Роба и Шантель, ворковали и восторженно ахали над непрошеным гостем. С Джоной так в последний раз обращались, когда он был котенком.

Кот съежился; я видела, что он оценивает ситуацию. Джона не верил своим ушам: неужели люди и вправду обращаются к этому недоразумению в манеже со словами «Какая красавица!» и «Ну разве она не прелесть?»?

Это он красавец. Это он прелесть! Прищурившись, Джона презрительно изучал своих подданных. Наверное, они сошли с ума. Как они могли забыть, что в этом доме он единственный, кем можно так восхищаться?!

Впервые в жизни у Джоны появился соперник. Но он знал, как с этим бороться. Короткий бой, и мармеладный мишка будет сброшен с трона! Подобравшись и прижав уши, Джона приготовился к броску. Роб и Шантель заметно напряглись – родительские инстинкты кричали, что ребенку грозит опасность.

– Джона, нет! – воскликнула я, хватая кота и запирая его в прачечной.

Мы продолжили любоваться малышкой, считать крохотные пальчики и поглаживать темные завитки на макушке, когда вдруг услышали ужасный звук, медленный и нарастающий, словно сирена воздушной тревоги. Джона плакал.

– Он должен привыкнуть к Энни, – сказа Роб, не в силах больше выносить эту пытку. – Давайте его выпустим.

Открыв дверь «тюрьмы», я посадила Джону на его любимую когтеточку, где он всегда чувствовал себя в безопасности и откуда мог наблюдать за своим королевством. Чтобы как-то развлечь кота, я дала ему несколько цветочных ленточек.

Бесполезно. Джона принял обычную царственную позу, но не сводил глаз с малышки.

Мы болтали о ботиночках и детском питании, а кот тем временем решил привести себя в порядок. Лапы, подушечки, шерсть между подушечками. Уши спереди, уши сзади, шерсть между ушами. Не пропустил ни сантиметра. Задрав ногу, Джона притворялся, что ему нет дела до происходящего в гостиной. Но мозг его при этом напряженно работал.

Лидия как раз принесла тарелку с печеньем, когда кто-то пулей пронесся мимо и выбил блюдо у нее из рук. Это птицы? Это самолет? Нет, это супер-Джона с оранжевой ленточкой в зубах!

– Ё-моё! – воскликнула Лидия, оглядывая рассыпавшуюся по ковру выпечку. Да, именно так она ругалась. И это еще самое грубое выражение!

Остальные с открытым ртом наблюдали, как Джона неуклюже приземлился прямо на печенье в полуметре от манежа.

– Ну хватит, Джона! – рявкнула я. – Ты возвращаешься в прачечную.

– Подождите-ка, – остановила меня Лидия. – Думаю, у него есть план.

Раздраженно вздохнув, я отошла. Сжимая ленточку, Джона осторожно крался к спящей Энни. Подобравшись к стенке манежа, он начал принюхиваться; уши у него стояли торчком и слегка подрагивали. Подняв лапу, кот легонько похлопал по сетке рядом с головой малышки. А затем, к моему великому удивлению, отступил и отвесил изящный поклон. Опустив голову, он аккуратно положил оранжевую ленточку возле манежа и отошел.

– Видишь? Это подарок, – прошептала Лидия. – Он принес Энни подарок.

Наш кот и наша дочь. Два существа, которые всегда идут своей дорогой. И не устают удивлять меня сложностью натуры и готовностью любить.

Что касается принятия Энни, Джона старался изо всех сил. Но с одержимостью манежем он ничего поделать не мог. Стоило мне спрятать его в другую комнату, как под дверью тут же устраивали громкую кошачью демонстрацию. Джона пользовался любой возможностью, чтобы протиснуться к манежу, забраться внутрь или поваляться на крыше, если тот был закрыт. Он терся о сетчатые стены и трогал лапами блестящие ножки, любуясь ими, как произведениями искусства.

Пока Джона привыкал уступать место в центре семейной вселенной ребенку (хотя бы в те дни, когда Энни привозили к нам в гости), на горизонте замаячила следующая проблема.

Однажды утром, совершая обход владений, кот заглянул в комнату маркиза де Сада – и увидел Филиппа, укладывавшего чемодан. Джона ненавидел чемоданы. Для него они символизировали расставание. Даже сумка с вещами на одну ночь становилась причиной панической беготни туда-сюда по лестнице, отказом выпускать кого-либо из домашних из виду и, конечно, настойчивым – и довольно неблагозвучным! – мяуканьем на одной противной ноте. Шоколадные уши Джоны встали торчком, едва он заметил темно-зеленый чемодан – самый большой из всех, что у нас были. Мы пользовались им так редко, что бо льшую часть времени он лежал на чердаке и покрывался паутиной. Но Филиппу предстояло провести шесть недель в США на курсах повышения квалификации при Стэнфордском университете.

Будучи невозможным педантом в том, что касалось дорожных сборов, муж аккуратно укладывал тщательно сложенные рубашки и нижнее белье. Наблюдая за тем, как он упаковывает начищенные туфли в специальные чехлы, я в который раз удивилась, как мы умудряемся уживаться, не говоря уже о том, чтобы до сих пор состоять в браке. Но Джона не собирался спокойно смотреть на сборы. Вместо этого он прыгнул прямо в чемодан и жалобно заглянул в глаза Филиппу.

– Прости, Пушистик, – сказал тот, вынимая кота. – Но я не могу взять тебя с собой.

Едва лапы Джоны коснулись ковра, как он запрыгнул обратно. Это повторялось снова, и снова, и снова, пока Филипп не выгнал кота из комнаты. Под дверью тут же показались две лапы и любопытный нос.

К дому подъехало такси. Филипп закрыл чемодан и пошел к выходу. Джона вцепился в сумку, явно вознамерившись намертво к ней прилипнуть. Муж взял его на руки, поцеловал в пушистый лоб и заверил, что скоро вернется. Филипп держал кота на уровне лица, а тот вытянул лапу и прижал ее к груди хозяина, как будто оставил отпечаток на его сердце.

Протиснувшись с чемоданом через едва открытую дверь, мы встали на тротуаре, чтобы попрощаться. В окне гостиной никого не было видно.

– Он по тебе даже не скучает, – попыталась успокоить мужа я.

– Да нет, скучает, – ответил он, указывая на окно на втором этаже. Оттуда на нас смотрела одинокая кошачья мордочка.

Джона страдал от проклятия всех экстравертов. Он отчаянно нуждался в людях. Если рядом не было никого, кто бы восхищался его ослепительной личностью, наш кот увядал. Всеобщее обожание, игры с удочками и ленточками, ленивое валяние на хозяйских коленях, азартные побеги в соседские сады – он без этого жить не мог. Вивьен называла это боязнью разлуки.

И в чем-то я его понимала. В первые годы брака я бы тоже сходила с ума, вздумай Филипп уехать на шесть недель. Но на полотне всей жизни полтора месяца были едва заметным мазком. Несколько выпусков любимого телешоу, шесть серий нового сериала, пара сотен чашек кофе. Недели пролетят незаметно, пока Филипп будет наслаждаться лекциями, семинарами и встречами с интересными людьми (среди которых, надеюсь, не будет роскошных дамочек, нацелившихся на повторный брак).

В конце концов, я тоже собиралась извлечь выгоду из отсутствия мужа. Помимо обязательных шоколадных «брауни», мы с девочками будем ужинать раньше, а еще лопать китайскую лапшу за просмотром сериала «Как я встретил вашу маму» (пока Лидия не отправится наверх медитировать).

Еще у меня будет больше времени на то, чтобы приобщить Лидию к незамысловатым радостям женщин поколения Y. Хотя до сих пор у меня не очень-то получалось. В редких случаях, когда нам с Катариной удавалось заманить ее на романтическую комедию в кино, она скучала и зевала на протяжении всего сеанса. «Горячие» звезды не производили на нее никакого впечатления. Маникюр Лидию тоже не интересовал. Если я покупала низкопробные журналы, предназначенные для двадцатилетних, они скоро оказывались в мусорном ведре.

Пока Филипп был в США, я могла спать без берушей, целыми днями ходить по дому в ночной рубашке и решать кроссворды в кровати, не оправдываясь, что это нужно для тренировки мозгов.

К тому же Катарина в этом году заканчивала школу. Хотя издатели и надеялись, что я вот-вот сяду за новую книгу, я решила отложить ее до лучших времен ради последнего рубежа полномасштабного материнства.

Будучи прилежной ученицей, Катарина твердо намеревалась показать превосходные результаты в Международном бакалавриате[25]. И она заслуживала поддержку матери, особенно во время изматывающей подготовки к выпускным экзаменам. Я хотела быть рядом – и не только в качестве круглосуточной прислуги.

Несколько раз в неделю я получала от дочери тревожные сообщения с просьбой привезти в школу забытые учебники или коробку с завтраком. После уроков Катарину ждали чашка горячего шоколада и Джона, который обнимал ее лапами за шею и мурчал на своем кошачьем языке, что она все делает правильно.

В первое же утро после отъезда Филиппа заведенный порядок нарушился. Джона, как обычно, разбудил меня настойчивым боданием в дверь. Я вылезла из-под одеяла и впустила его в комнату. Звеня удочкой с колокольчиком, Джона радостно запрыгнул на кровать, но обнаружил, что Филиппа под одеялом нет. Нет даже теплой подушки, которая намекала бы, что Филипп отправился на кухню приготовить чай и тосты. Некоторое время Джона озадаченно таращился на холодную, не смятую подушку. Ничего не изменилось. Окончательно приуныв, он выронил удочку и тоскливо уставился в окно.

– Все хорошо, малыш, – сказала я. – Я с тобой поиграю.

Джона презрительно сощурился. С удочкой я обращалась хуже некуда. Мне не хватало скорости и высоты, я реагировала слишком медленно, так что поймать добычу не составляло труда. Кот спрыгнул с кровати и направился к двери, чтобы вскоре вернуться с розовой ленточкой, которую он положил на мою раскрытую ладонь. Значит, я в лиге цветочных ленточек… Ну ладно! Я потрясла новой игрушкой, стараясь развлечь кота, но мои навыки его явно разочаровали. Я играла как женщина, а не как мужчина. Джоне стало скучно, он пронзительно мяукнул и ушел. Даже Мария, покидавшая детей фон Траппа, чтобы вернуться в монастырь, вряд ли смогла бы выразить своим уходом такую глубокую тоску[26].

Пару дней спустя, размахивая невыносимо тяжелыми гантелями в комнате маркиза де Сада под руководством Питера, моего персонального тренера, я почувствовала мерзкий кислый запах. Питер сказал, что ничего не чувствует.

После его ухода я проверила шкафы и вентиляционную систему – на случай, если там умерло какое-нибудь мелкое животное. Отвратительный запах усиливался возле окон, но я никак не могла найти его источник. Может, Питер был прав и у меня разыгралось воображение… Хотя не исключено, что он просто пытался казаться вежливым.

К четвергу запах усилился. Я снова спросила тренера, не чувствует ли он чего-нибудь. Питер принялся яростно все отрицать. Он клялся, что никакого запаха нет. Значит, у нас действительно воняло!

Когда он ушел, я решила обыскать комнату с закрытыми глазами. Удивительно, как обостряется обоняние, стоит нам отказаться от зрения. Запах точно усиливался рядом с окном, возле штор… Нет, он шел от самих штор! Я открыла глаза; верхняя часть занавесок висела нетронутыми складками, так что я опустилась на колени и подняла ткань, почти соприкасавшуюся с полом. Вонь стала такой сильной, что я отшатнулась. Отодвинув штору как можно дальше, я изучила желтое пятно. Да, сам дьявол не отказался бы от такого освежителя воздуха!

В этот момент я вспомнила о загадочных полосках на стене в прачечной. Когда я попросила маляров их закрасить, а потом обнаружила, что они никуда не делись, я решила, что рабочие о них просто забыли. Но ребята были такими славными, что я решила не придираться. Мне и в голову не пришло, что они закрасили старые пятна, но какая-то злая сила заменила их новыми.

Нет, это было отнюдь не современное искусство. Но мне бы и в голову не пришло, что цивилизованный кот может опуститься до такого.

Шторы немедленно отправили в химчистку и повесили на место. Через какое-то время пятна вернулись. Шторы снова поехали в химчистку, а Джоне запретили заходить в тренажерную комнату. Его это обстоятельство сильно расстроило: кот любил валяться на резиновом коврике для тренировок и дважды в неделю демонстрировать Питеру свои версии йогических асан.

Месть не заставила себя ждать. Джона очень тщательно подошел к выбору целей: он знал, как нас расстроить. Кровать Лидии, полка с любимыми книгами Катарины, ее скрипка, мой письменный стол. И – апофеоз всему! – манеж малышки Энни.

Мы с девочками сами стали похожи на кошек, поскольку все время ходили и принюхивались в поисках новых пятен. Оказалось, что из нас троих у Катарины самый чувствительный нос. Мы купили ультрафиолетовую лампу, средство для дезинфекции и полный набор биоразлагающихся чистящих средств.

Ветеринар вручил нам специальную жидкость для таких случаев. Правда, она пахла почти так же мерзко, как и то, что должна была нейтрализовать. Увидев размеры баллона с жидкостью, я почувствовала, что сердце медленно уходит в пятки. Кому вздумается покупать ее в таких количествах? Безумным кошатникам с тысячей кошек? Или наша проблема никогда не решится?…

– Он метит территорию, – авторитетно заявила Вивьен, когда я позвонила и пожаловалась на Джону.

– Клео так никогда не делала! – ответила я. – Хотя нет, один раз было. Но всего один!

– Клео – кошка. А территорию метят самцы. Вот почему люди предпочитают заводить кошек. Не исключено, что именно поэтому Джону так долго не могли продать.

– В магазине сказали, что у него был конъюнктивит, – напомнила я.

– Как я уже говорила, скорее всего, кто-то купил его до вас, не смог справиться и вернул в магазин, – возразила Вивьен. – К тому же не исключено, что Джона нечистокровный. Ты слышала о щенячьих фермах?

– Это когда собак разводят на заднем дворе в ужасных условиях? – уточнила я.

– Да. С кошками та же история. Хозяева их никак не контролируют, иногда животные из одного помета спариваются друг с другом, а потомство продают в зоомагазины. Вполне возможно, именно поэтому у Джоны не было никаких документов.

Нечистокровный кот, который метит территорию… Да, неприятно такое слышать, но Вивьен я доверяла. Она любила кошек всем сердцем и понимала их на таком уровне, о котором я не могла и мечтать.

– Но он же это перерастет? – с надеждой спросила я.

– Не обязательно.

Час от часу не легче. Почему он вообще начал метить территорию?

– Причин, на мой взгляд, несколько, – ответила Вивьен. – В последнее время ему пришлось пережить немало потрясений. Он ревнует вас к ребенку и скучает по Филиппу. Вполне возможно, он считает, что стал в доме альфа-самцом, и переживает по поводу свалившейся на него ответственности.

Ответственности? Какая ответственность в наши дни у альфа-самцов? Лежать на диване и ждать, когда тебя покормят?

Вивьен выслала мне пару страниц с советами и информацией о том, что могло спровоцировать такое поведение. Во-первых, медицинский фактор. Во-вторых, проблемы с лотком. В-третьих, тревога и стресс. Хотя Вивьен была уверена, что Джона просто переживает, она, тем не менее, настаивала на проверке у ветеринара. А лоток нужно было держать в безукоризненной чистоте и как можно дальше от мисок с едой. И какой бы ни была причина, ругать и наказывать кота бессмысленно.

Окно ветеринара было целиком обклеено фотографиями пропавших кошек. В приемной нам сказали, что обычно их находят мертвыми на обочине или рядом с помойками. Видимо, не зря мы держали Джону дома, хотя это и было нелегко…

Наш кот царственно восседал на столе ветеринара, задрав хвост в ожидании церемоний. Доктор назвала его королем мира, и Джоне это, естественно, понравилось. В отличие от последовавших за этим манипуляций с его царственной особой. Когда ветеринар принялась тыкать в кота разными инструментами и осматривать со всех сторон, он возмущенно зашипел, потом съежился, как маленький неженка, и жалобно запричитал, да так громко, что мне стало за него стыдно.

Ветеринар унесла Джону в соседнюю комнату, чтобы провести дальнейший осмотр. Нам вернули слегка сдутую версию нашего обожаемого кота. Не найдя у него никаких проблем со здоровьем, доктор повторила сказанное Вивьен и продала нам бутылочку с волшебным спреем. Ее нужно было воткнуть в розетку, чтобы прибор начал испускать успокаивающие феромоны – вещества, которые напоминают кошкам о том, как они себя чувствовали, когда были котятами. По словам доктора, это помогало почти всем ее пациентам с такими проблемами.

Окрыленная надеждой на скорое завершение пахучего кошмара, я помчалась домой. Воткнув суперсредство в розетку в том углу, где Джона безобразничал чаще всего, я позвала девочек, чтобы они вместе со мной наблюдали чудо исцеления. Вместо этого мы увидели, как кот старательно пометил бутылку с феромонами и гордо удалился.

После этого мы делали все, что предлагали Вивьен, ветеринар и Интернет, начиная с самого ортодоксального и заканчивая не вполне адекватным. Мы покупали коту новые игрушки, давали успокоительные капли и выгуливали дольше, чем обычно. Ничего не помогало. Мы сменили ветеринара. А потом нашли еще одного. Третий порекомендовал кошачьи антидепрессанты. Ни за что! Я не стану пичкать кота всякой химией.

Было тяжело не принимать его поведение близко к сердцу, особенно после того, как Джона осквернил папино пианино. Едва сдерживая слезы, я обрабатывала семейное достояние дезинфицирующими средствами и упаковывала в защитный чехол, стараясь спасти то, что осталось.

В те дни я неохотно принимала гостей, несмотря на то что большую часть времени Джона был очарователен, как и всегда. Порой мне казалось, что я похожа на женщину, которая терпит издевательства обаятельного мужа, зная, что, избив ее, он на следующий день будет просить прощения с цветами и шоколадными конфетами.

Лидия нашла телефон кошачьего медиума из Квинсленда. Учитывая, кто платил за звонок, я без малейших угрызений совести подняла трубку в кабинете, чтобы подслушать разговор. В голосе медиума слышались бодрость и почти деревенский задор. Я представила, как она сидит в многоквартирном доме на берегу моря и настраивается на кошачью волну.

– Джона говорит со мной! – заявила она. – Господи боже! Никогда не слышала, чтобы кот столько жаловался. Ему не угодишь. Вам пора бы уже обращаться с ним как с котом, а не как с королем.

Когда сеанс связи закончился, мы с девочками решили, что в словах медиума есть смысл. Джону лишили привилегии спать вместе с нами и отправили на леопардовую подушку в прачечной. Он воспринял это с неожиданным смирением. Тем более что по ночам Джона выбирался в вольер, чтобы оскорблять опоссумов.

Теперь наша мебель часть времени была в безопасности, но больше никакой пользы ссылка в прачечную не принесла.

– Что он делает?! – зарычал Филипп, когда я сообщила ему по телефону о проделках Джоны. Судя по фотографиям, сейчас муж находился в чистой стэнфордской квартире, которую не успел загадить ни один кот.

– Ничего! – соврала я. – Мы разберемся до твоего возвращения.

Все равно что пообещать, что война закончится к Рождеству.

32

Неприятие

Возвращение кота. Или мужа

В ночь, когда Филипп должен был вернуться из Стэнфорда, Джона беспокойно слонялся по дому, словно чувствовал: что-то должно случиться. Если по дому не топали шоколадные лапки, значит, он сидел на окне гостиной и напряженно всматривался в темноту. Может, когда-нибудь ученые выяснят, откуда животные знают, что их хозяева вот-вот вернутся. Связано ли это с силой любви или способностью улавливать колебания энергии – или же с сочетанием того и другого?

Наконец Джона начал взволнованно мяукать. Я встала рядом с ним. Мы вместе смотрели на подъезжающее к дому такси. Оно еще не успело остановиться, а кот уже стоял у двери и пытался зацепить лапами ручку.

Лидия подхватила его на руки, и мы вместе вышли в сад, чтобы встретить Филиппа. Джону переполняло счастье. Громко мурча, он зарылся мордой в ладонь хозяина и принялся тереться об нее одновременно носом, подбородком и ушами.

Я была уверена, что теперь, когда наш альфа-самец вернулся, все будет хорошо. Звезда Филиппа снова сияла на кошачьем небосклоне, и Джона мог спокойно вернуться к роли второго по важности мужчины. Тем не менее на ночь мы на всякий случай снова заперли его в прачечной.

На следующее утро порядок вещей вернулся в привычное, столь любимое нашим котом русло. Когда Филипп встал, чтобы приготовить чай с бутербродами, Джона проскользнул в нашу комнату с удочкой и устроился на хозяйской подушке, ожидая, когда с ним начнут играть.

Правда, кот не учел, что сегодня суббота и Филиппу не нужно было спешить на работу. Более того, он все еще приходил в себя после перелета и не слишком обрадовался, что кое-кто вытеснил его с законной половины кровати в кресло. Поэтому Филипп аккуратно сдвинул Джону и улегся рядом со мной.

Кот строптиво фыркнул, как делал всякий раз, когда с ним, по его мнению, поступали несправедливо, и спрыгнул на пол.

– Не волнуйся за него, – улыбнулась я. – Он скоро привыкнет, что ты опять дома.

Смерив Филиппа холодным взглядом, кот задрал хвост и начал грозно пятиться к батарее. Я слишком хорошо знала, что последует за этим отступлением.

– Нет! – закричала я. – Останови его! Он собирается…

Поздно. Глядя хозяину прямо в глаза, кот облегчился на шторы.

Филипп всегда был одним из самых спокойных людей, которых я когда-либо знала. И полюбила я его в том числе за почти безграничное терпение. Я знала, что муж никогда не выходит из себя…

– Ну хватит! – рявкнул Филипп, вскакивая с кровати и выгоняя Джону из комнаты. – От кота придется избавиться!

Выбегая в коридор, я заметила, как хвост Джоны исчезает в шкафу в прачечной – кот решил, что безопаснее будет переждать бурю в вольере.

– Избавиться? Что значит избавиться? – спросила я дрожащим голосом.

Тяжело вздохнув, Филипп провел рукой по голове.

– Еще десять лет мы не выдержим, – ответил он, отвернувшись. В голосе мужа слышались непривычные ледяные нотки. – Придется найти ему новый дом.

Температура в комнате словно понизилась на несколько градусов.

– А если не найдем? – обескураженно пробормотала я.

– Значит, отправим на ферму.

На ферму? Что-то похожее я уже слышала в детстве. Именно туда, если верить взрослым, отправлялись внезапно исчезнувшие животные. Мне потребовалось много лет, чтобы понять: не было никаких ферм с зелеными лугами, тучными коровами и гордыми гусями.

– Только посмотри, что он творит, – не унимался Филипп. – Новый ковер на лестнице можно выбрасывать, шторы мы относим в химчистку по десять раз в неделю. А в комнате у Лидии запах просто невыносимый! Ему придется уйти.

Я почувствовала, как по венам пробежал странный холодок. Впервые за двадцать лет я смотрела на Филиппа другими глазами. Разве мог мужчина, открывший сердце двум моим детям и воспитавший их, словно своих собственных, разве мог такой замечательный муж и отец быть настолько жестоким?

Да, Джона не идеален, но и мы тоже. Несмотря на все промахи и отвратительное поведение, он – часть нашей семьи.

Когда Филипп ушел, я схватилась за телефон и набрала номер Вивьен. Мы уже все перепробовали, но Джона продолжал хулиганить. Пианино пришлось упаковать до лучших времен, а мой брак балансировал на краю Гранд-каньона. Когда Вивьен взяла трубку, меня вдруг осенило.

– Существуют подгузники для котов? – спросила я.

Ошеломленное молчание было мне ответом. Потом Вивьен призналась, что никогда о таких не слышала. Она не удивилась, услышав об ультиматуме Филиппа.

– Вы сделали все, что могли, – вздохнула она. – Понимаю, как это тяжело. Подобное поведение – одна из причин, по которой чаще всего усыпляют котов.

С тяжелым сердцем я посмотрела на Джону, беззаботно валявшегося в солнечном круге на полу в гостиной. У него был такой вид, будто он знал, что его окрас превосходно сочетается с зеленым и коричневым узором ковра. Сладко потянувшись, он посмотрел на меня и мяукнул. Я обожала нашего невероятно привязчивого, забавного, сумасшедшего кота. Мы все его обожали. Ну, почти все. Я бы никогда не смогла отнести Джону к ветеринару и усыпить.

Помимо работы по защите животных, Вивьен также занималась поиском новых семей для кошек. На ее сайте была куча фотографий брошенных и потерявшихся животных, и мало кто мог остаться равнодушным. Мы с Вивьен обсудили, в каком доме Джоне будет лучше всего. Ему точно не подходит семья с кучей шумных детей, а почтенную леди он вполне может свести с ума. Что касается фермы – настоящей фермы – то, скорее всего, у нашего кота будет физический и эмоциональный шок.

– У меня есть идея, – хихикнула Вивьен. – Я же могу выложить на сайте фотографию Филиппа! Спорим, ему мы быстро найдем новый дом.

Когда я рассказала дочерям о решении мужа, они заметно приуныли. Катарина схватила Джону и зарылась лицом в мех.

– Он не может уйти, – прошептала она. – Мы его любим.

Еще не зная, что ему грозит, Джона громко замурчал. Как бы я хотела завернуть дочерей вместе с котом в какой-нибудь волшебный материнский фартук и пообещать им, что все будет хорошо… Но, к сожалению, это было не в моих силах.

Девочки пообещали, что будут еще тщательнее следить за лотком Джоны, держать его подальше от любимых углов и хвататься за чистящее средство при малейшем намеке на запах. Когда они ушли на занятия, я поняла, что мне необходимо прогуляться. Голые деревья царапали ветвями зимнее небо. Над домами нависли обрывки серых облаков. Не думая о том, куда я направляюсь, я села в трамвай и поехала в зоомагазин.

Теперь мне казалось, что я совершила чудовищную ошибку, позволив себе взять Джону именно в тот момент, когда была так слаба и ранима. Мы понятия не имели, на что себя обрекаем. Если мы действительно хотели завести новую кошку, то должны были держаться подальше от зоомагазинов. Нужно было хорошенько все обдумать и пойти в приют для животных. Там мы без труда подобрали бы какую-нибудь кошечку смешанной породы, которая была бы счастлива обрести дом. Вместо этого мы, как последние идиоты, поддались очарованию нашего безобразника…

Через витрину зоомагазина я видела новую партию котят. Все они были похожи на Джону: голубоглазые, холеные – настоящий цирк всех оттенков капучино. Один из котят прыгал по клетке, другой подобрался и водил попой из стороны в сторону, готовясь напасть на брата или сестру. Перед ними уже собралась толпа восторженных почитателей.

Рядом со мной остановилась молодая пара: их внимание тоже привлекли котята.

– Давай спросим, нельзя ли забрать вот этого? – сказала девушка, кивая на котенка, который только что отцепился от верхней части клетки, чтобы приземлиться на безмятежно спящего сородича.

Заметив в ее глазах столь знакомое бездумное восхищение, я повернулась к молодым людям, которые, судя по всему, были настолько влюблены, что считали, будто для полного счастья им не хватает только котенка.

– Не делайте этого, – сказала я. – Возьмите щенка или заведите ребенка. Все будет проще, чем управиться с этим котом.

Ответом мне стали удивленные взгляды. Наверное, они подумали, что я слегка не в себе. Закутав голову в пашмину, я поспешила к ветеринару. У него на полке остался всего один баллон кошачьего нейтрализатора. Не у нас одних кот метил территорию.

Я знала, что, когда вернусь домой, Джона будет ждать меня на окне. Потом бросится к двери, чтобы с мяуканьем обвиться вокруг ног. Я же сразу начну принюхиваться в поисках следов новых преступлений. И первым делом брошусь осматривать лестницу и подоконники.

Едва открыв ворота, я заметила кошачий силуэт в свете дальних огней. Изящный профиль, горделивая осанка, великолепный длинный хвост – как такое красивое существо могло приносить столько проблем? Завидев меня, Джона широко распахнул глаза и открыл пасть – наверное, чтобы укоризненно мяукнуть. Я не могла сейчас с ним встречаться. Лучше потом. Оставив баллон с нейтрализатором на веранде, я побежала прятаться в любимое кафе.

В тот вечер в воздухе явственно чувствовалось приближение грозы. Лидия ходила по дому в странной шапочке, напоминавшей лыжную; помнится, несколько лет назад я связала ее из остатков пряжи… Надо бы тактично намекнуть дочери, что головной убор с полями будет смотреться на ней лучше.

Когда Филипп вернулся с работы, мы старались не касаться опасной темы. Мы с девочками в самых лестных выражениях рассказали о том, как Джона себя вел сегодня. И что он нигде не набезобразничал. В целом, Джона и правда вел себя довольно прилично. Съел муху, а потом проспал несколько часов, никого не преследуя и не терроризируя. Вспомнив разговор с Вивьен, я поспешила объяснить утреннюю неприятность тем, что кот по-своему переживает возвращение любимого хозяина. И такое больше не повторится.

После ужина мы вчетвером устроились в гостиной, оставив Джону за дверью на случай, если он опять начнет шкодить. Диктор зачитывал новости, а я из последних сил старалась не обращать внимания на бордовую шапку Лидии и настойчивое мяуканье из соседней комнаты. Затем в щели под дверью показались лапы. Просительное мяуканье сменилось глухими ударами. Мы с девочками переглянулись. На лице Филиппа застыло угрюмое выражение. Лидия встала и открыла дверь. Джона только этого и ждал. Он вбежал, размахивая зажатой в зубах бордовой перчаткой, но возле хозяина остановился, наклонил голову и почтительно опустил подношение у его ног.

– Видишь? – воскликнула Лидия. – Он просит прощения.

Джона запрыгнул Филиппу на колени и лизнул ему руку. Муж посмотрел на него тяжелым взглядом. На секунду мне показалось, что сейчас он прогонит кота. Филипп колебался, будто это была их с Джоной первая встреча, потом поднял руку и погладил его по спине. Джона мяукнул и свернулся клубком. Хозяин сменил гнев на милость. И даже улыбнулся. Может, у нас еще есть шанс!

На следующее утро носовой радар привел меня прямиком в комнату Лидии. С алтаря на пол медленно стекала дурно пахнущая лужица.

Нет, так дальше нельзя.

33

Очищение

Когда лекарства – меньшее из зол

Судя по голосу Вивьен, она нам искренне сочувствовала.

– Если бы это был мой кот, я бы начала давать ему антидепрессанты.

– Но… – Я почти слышала мамин голос, сотрясающий погребальную урну: «Антидепрессанты! Коту!»

– Послушай, мне правда жаль. Я знаю, мы это уже обсуждали, и ты против, но перевоспитать Джону не получится. Его уже замкнуло.

Я почувствовала себя полной неудачницей. Если животные – зеркала своих хозяев, то что же мы за люди?

– Это не твоя вина, – продолжала Вивьен. – С восточными котами всегда непросто.

Я судорожно вздохнула. Выбора у нас не было.

– Ему придется сидеть на них всю оставшуюся жизнь? – мрачно спросила я.

– Необязательно. Возможно, через пару месяцев антидепрессанты поставят ему мозги на место, и он снова будет вести себя нормально.

Месяцев?!

Когда я разговаривала с ветеринаром, она тоже сказала, что нет нужды винить в случившемся себя. Она призналась, что у нее живут две кошки восточной породы, и ей регулярно приходится прибегать к помощи антидепрессантов.

Вернувшись домой, я виновато закопала половину желтой пилюли в любимом тунце нашего кота. Несколько часов спустя тунца уже не было. И только половина пилюли сиротливо лежала на дне миски.

Следующую таблетку я размолола в порошок и засыпала в свежую порцию, к которой Джона вообще отказался притрагиваться. Отчаявшись, я развела антидепрессант молоком, залила в спринцовку и попыталась влить коту прямо в глотку. Он дернулся, и в результате вся жидкость вылилась на меня.

Вивьен примчалась на срочный вызов и научила меня держать Джону, открывать ему рот и запихивать таблетку так глубоко, чтобы у него не было возможности выплюнуть. В исполнении

Вивьен это выглядело легко, но когда я на следующий день попыталась повторить ее действия, Джона принялся извиваться, как тюлень. Потом он притворился, что съел таблетку, а сам тайком выплюнул ее на подушку. После нескольких гладиаторских боев я наконец одержала победу, и кот съел пилюлю. Но глядя, как он медленно уходит, повесив хвост, я не чувствовала особой радости.

После этого Джона стал вести себя тише и дружелюбнее. И почти сразу прекратил метить территорию. Я начала доверять ему настолько, что даже пускала днем в комнаты, которые прежде были от него закрыты (хотя чехол с пианино на всякий случай не снимала). Большую часть времени Джона проводил в гостиной – грелся на солнце и дремал на коврике. Конечно, он по-прежнему встречал нас у двери и пугался резких звуков, но в целом стал гораздо спокойнее. А мы счастливее. Джона явно был доволен собой.

Если честно, я думала, что главным противником медикаментозного решения станет Лидия. Я ждала, что дочь будет уговаривать меня найти другого медиума или кошачьего шамана. Но в последнее время Лидия работала в психиатрическом отделении. И знала, что лекарства могут на самом деле спасти людям жизнь.

В надежде, что наша семейная лодка наконец пристала к чистому берегу, я затеяла генеральную уборку. При помощи волшебного обоняния Катарины мы отыскивали даже мельчайшие пятнышки на плинтусах и ступеньках.

Мы были готовы к новой жизни.

34

Святость

Если ваша дочь хочет преклонить колени перед алтарем, не мешайте ей

В октябре Лидия должна была сдавать годовые экзамены в университете. Я думала, что летом она продолжит работать с инвалидами, а в марте перейдет на последний курс. И не имела ничего против такого развития событий. Когда я поделилась с дочерью своими соображениями, она лишь неопределенно пожала плечами в ответ.

Как-то вечером Филипп, Катарина, Джона и я смотрели «Теорию Большого взрыва», а Лидия заглянула в гостиную, чтобы пожелать нам спокойной ночи. Просмотр телешоу она считала слишком пошлой формой досуга. И я уважала ее принципы. Сама Лидия использовала вечерние часы для того, чтобы общаться с высокими энергиями.

Когда дочь повернулась к лестнице, я заметила на ней все ту же бордовую шапочку.

– Тебе не обязательно носить ее все время, – сказала я.

– И правда, – ответила Лидия, медленно стягивая шапку. – Хотя по ночам уже довольно прохладно.

Голоса в телевизоре слились в невнятный гул. Стены гостиной поблекли. Рука Филиппа замерла на спине Джоны. Казалось, можно было услышать стук, с которым упали наши челюсти. Моя прекрасная женственная дочка была совершенно лысой. Без привычного обрамления волос ее лицо казалось невероятно маленьким.

В последнее время Лидия так хорошо выглядела! Мы покупали для нее специальный шампунь, я давала ей свой фен и даже слышала по утрам его бодрое жужжание.

– Твои волосы! – в конце концов прохрипела я.

В тот момент я судорожно соображала, пора ли поднимать панику или все-таки стоит подождать, пока Лидия объяснит, что все это значит.

– Круто! – чирикнула Катарина, наш бессменный примиритель. – Больно было?

Лидия покачала головой, похожей на вареное яйцо. Да, наверное, пора паниковать. Но какими бы ни были ее намерения, я понимала, что нужно себя сдерживать. Любой резкий жест с моей стороны подтолкнет дочь в том направлении, над которым она пока лишь всерьез раздумывала.

– Ух ты! – не унималась младшая, похлопывая сестру по голому черепу. – И как ты это сделала?

– Одолжила электрическую бритву.

– Тебе кто-нибудь помогал?

– Нет, все сама.

– Чью электрическую бритву? – снова подала голос я. Да, очень своевременный вопрос.

– Взяла у друга, – ответила Лидия ровным голосом, ясно давая понять, что дальнейшие расспросы неуместны.

Я представила, как ее золотые локоны сыплются на ковер в квартире этого друга.

– У многих парней есть электрическая бритва, – поддакнула Катарина.

– Ты взяла ее у Нэда? – не унималась я, почти надеясь, что они снова сошлись.

– Нет, он женится.

Я начала воображать, что дочь могла побриться налысо из-за свадьбы бывшего парня, но Лидия поспешила меня разубедить. На самом деле она была искренне рада, что он нашел другую.

В последний раз я видела дочку лысой, когда она была совсем крохой, и у нее только сошел первый темный пушок. Малышка Лидия казалась мне невероятно милой, особенно когда она сонно щурилась и прижималась своей тыковкой к моей груди. Но даже тогда я с нетерпением ждала, что ее волосы снова отрастут.

Теперь голый череп дочери сверкал в ярком электрическом свете. Она напомнила мне статую древнеегипетской царицы Нефертити. Дочка выглядела такой… уязвимой.

– Ты делаешь это для сбора средств? – спросила я, надеясь, что голос звучит, как обычно.

– Нет. Я возвращаюсь в монастырь.

Ее слова обрушились на меня, как лавина. Мы с Лидией невероятно сблизились, пока она помогала мне восстановиться после болезни и устроить сад. Хотя меня и беспокоило чрезмерное усердие дочери в духовных упражнениях, я в чем-то ее даже понимала. Но в тот миг старые страхи набросились на меня с новой силой. Я теряю Лидию. Лидия теряет себя.

Филипп казался невозмутимым. Джона смотрел на хозяйку, не моргая. Катарина внезапно заинтересовалась вчерашней газетой.

Моя бритая набожная дочь собиралась в монастырь уже в третий раз. Это могло означать только одно.

– Ты решила стать монахиней?

– Я пока не знаю, – ответила Лидия. – Хочу просто попробовать, каково это. На время.

Я уточнила, что значит «на время». На пару недель? Месяцев? На всю жизнь?

И опять «не знаю». Ненавижу эти слова.

– А ты не можешь подождать до окончания университета? – спросила я.

– Это я могу сделать в любое время, – беззаботно отозвалась Лидия.

А я-то думала, что мы счастливо миновали бунтарский период. Если кого и винить в случившемся, то только одного человека. Монаха. Почему дочь по-прежнему все от меня скрывает?

Пытаясь совладать с эмоциями, я постаралась трезво оценить ее поведение. Забота об инвалидах и вегетарианство – это разумно и всесторонне приветствуется. Но брить голову и становиться монахиней – уже за гранью нормальности. Она что, хочет стать святой поколения Y?

Когда-то я интересовалась святыми. Обычно они происходили из семей со средним достатком. Будда вообще был принцем, Франциск Ассизский и его подружка святая Клара тоже в детстве не жаловались на бедность. Но при этом отказались от богатства своих родителей ради веры.

Отец и мать святой Клары были вне себя от горя, когда дочь сообщила им о своем решении. Их скорбь запечатлена на фресках церкви Святой Клары в Ассизи. Хотя выражения лиц на фреске не слишком информативны (за исключением сердитой монахини, которая недобро поглядывает на мать Клары), название объясняет ситуацию: «Клара цепляется за алтарь, чтобы семья не могла забрать ее домой».

Чувствую, если мы попробуем встать на пути у Лидии, получится то же самое…

Глядя на дочь, я попробовала отыскать в случившемся положительные стороны. Утешение номер один: гражданская война на Шри-Ланке закончилась. То есть теперь она будет не в такой смертельной опасности. Удивительно, но в двадцать пять лет Лидию уже можно было назвать опытной путешественницей, которая умела справляться с неприятностями. Если вспомнить телефонные разговоры, проблем с сингалийским у нее тоже нет. Учитель и монахини встретят ее в аэропорту и сразу отвезут монастырь, который она хорошо знает.

Если эта упрямая девушка действительно хочет провести остаток жизни на далеком острове, отрешившись от мира, я не могу ей помешать.

Внезапно накатила чудовищная усталость. По правде говоря, у меня больше не было сил спорить. Нет смысла бороться с характером нашей дочери – да и нашего кота, если уж на то пошло. Все, что я могла сделать – жить своей жизнью. И разрешить им жить своей.

К тому же Лидия была рядом эти два года и во всем меня поддерживала. Пришла пора отступить и признать, что у нее есть право самой определять свою судьбу.

– Ну… – сказала я, чувствуя, что все затаились в ожидании взрыва. – Если хочешь стать монахиней, значит, у тебя есть на то причины. Не скажу, что я в восторге от этой идеи, но я полностью на твоей стороне.

Удивительно, но я ничуть не кривила душой.

35

Завершающий штрих

Кошачья царапина может быть почетным знаком

Всю следующую неделю я с любопытством наблюдала за сборами Лидии. Раньше меня пугало все, связанное со Шри-Ланкой. Теперь я хотела лучше понять мир, частью которого собиралась стать моя дочь, и даже пыталась представить, каково будет посетить ее монастырь. Скорее всего, поездка выйдет не из легких…

Здесь, дома, мне предстояли куда более прозаические испытания. Пока Лидия готовилась к отъезду, я стремительно приближалась к последней стадии реконструкции груди: татуированию соска. Будучи главным оценщиком искусственных сосков, Филипп авторитетно заявлял, что ему нравится то, что есть. Но меня смущал неестественный цвет «бледнолицего брата». И раз уж я зашла так далеко, нет смысла отступать.

Правда, татуировки – это иглы. И там не будет доброго анестезиолога, который поможет тебе сладко проспать весь процесс. Пока я размышляла над своей печальной участью, Джоне вздумалось поиграть с удочкой. Глядя на то, как он подпрыгивает за добычей, я мечтала быть больше похожей на кошку. Даже наш невротичный питомец вряд ли стал бы тратить время на переживания по поводу иголок.

Когда Джона наконец напрыгался и развалился на ковре, подставив солнцу блестящие бока, его подхватила на руки Катарина.

– Ах, Джона! – воскликнула она, зарываясь носом в мех. – Ты – лучшее средство от стресса!

Колокольчик материнской тревоги подал голос.

– Что тебя беспокоит? – спросила я.

– Презентация для экзаменов. По поводу иммиграции, – ответила дочка, поглаживая Джону по носу – кот это обожал.

Катарина серьезно интересовалась проблемами беженцев. По выходным она преподавала английский детишкам из Судана. Порой я замечала знакомый обвинительный блеск в ее взгляде. Лидия осуждала нас за то, что мы мало делаем для немощных, а Катарину разочаровывало недостаточное внимание родителей к беженцам. И мне было слегка не по себе от мысли, что в нашем доме с легкостью разместились бы несколько суданских семей.

В последнее время я сильно переживала за младшую дочь. Она побледнела и похудела, под глазами появились круги. Пластырь на локте становился больше с каждым днем – он прикрывал либо грибковую инфекцию, либо раздражение. В любом случае, эта болячка явно намекала на стресс. Как-то утром я спросила Катарину, во сколько она вчера закончила делать уроки. Дочь ответила, что в полдвенадцатого, но я знала, что она оторвалась от учебников далеко за полночь. Катарина пообещала, что сегодня постарается лечь пораньше.

Сажая кота на когтеточку, она заметила, какие у него сухие лапки. Джона бросил на меня жалобный взгляд, когда я принялась осматриваться его передние конечности. Действительно, подушечки были жесткими, словно наждачная бумага. Беженцам я помочь не могу, а вот с этой проблемой, пожалуй, разберусь. Джона с любопытством смотрел, как я втираю крем для рук ему в лапы. А потом быстренько его слизал.

К тому времени Лидия уже давно проснулась. Заглянув на кухню, она предложила подбросить

Катарину до школы, а меня – до тату-салона. Мы не стали отказываться.

Тату-салон представлял собой неопрятный коттедж с невнятной вывеской на заборе. К нему вела окаймленная кустами дорожка из кирпича. Лидия подождала, пока я скроюсь из виду, и поехала по делам. Дверь мне открыла светловолосая женщина. Я сразу обратила внимание на ее лицо. Ни родинок, ни шрамов, ни морщинок – оно было технически совершенным. Как будто кто-то нарисовал ее черты на чистом холсте. Лишенная многочисленных недостатков, которые делают лицо настоящим, эта женщина казалась звездой дневного сериала.

Она попросила меня снять майку и лечь на массажный стол.

– Больно не будет, только пожужжит немного, – заверила хозяйка салона, накрывая мою грудь пластиковым листом.

Я старалась не смотреть на прибор для нанесения татуировки – слишком уж он напоминал бормашину с коричневым цилиндром.

– Это емкость для краски. – Женщина заметила мой настороженный взгляд. – Если задену нервные окончания, чуть-чуть дернет. Но на этот случай есть обезболивающий крем.

Крем? А может, все-таки наркоз? Я начинала паниковать. К счастью, процедура действительно оказалась абсолютно безболезненной. Пока мастер наносила татуировку, я чувствовала лишь легкую вибрацию. Каждые несколько минут она останавливалась, чтобы промокнуть работу марлей.

– Кровоточить не должно, – пояснила она. – Суть в том, чтобы не зарываться иглой слишком глубоко, иначе можно задеть мягкие ткани, потечет кровь, и рисунок с годами потеряет четкость – так случилось с моим отцом. Но в военные годы таких тонкостей не знали.

Слишком много информации. Я спросила, есть ли у нее самой татуировки.

– Нет, – ответила она. – Только на лице.

– В смысле? – удивилась я.

– Брови и подводка для глаз. И легкий татуаж губ. Я выбрала натуральный цвет – с губами нельзя перебарщивать. Сделаешь слишком яркие, и они тут же выйдут из моды.

Через сорок минут я стояла перед зеркалом и любовалась ее работой. Татуированный сосок выглядел темнее своего собрата. Но мастер сказала, что со временем он немного выцветет. Она предупредила, что татуировку нельзя мочить четыре дня, и выдала мне специальный крем, которым ее нужно смазывать, поскольку могут появиться отек и зуд.

– Зато скоро вы сможете загорать топлес! – подбодрила меня она.

Сначала Грег с раздельным купальником, теперь тату-мастер. Интересно, эти люди в своем уме?

Я спросила ее по поводу косметического татуажа. Женщина заметила, что у меня красивые глаза, так что она бы в первую очередь сделала подводку. Я покосилась на отражение в зеркале и представила себя этакой Клеопатрой из дома престарелых. Нет, не стоит привлекать внимание к этим лопнувшим капиллярам…

Когда мы с Лидией вернулись домой, на веранде ждал букет желтых роз от Филиппа. Как мило! Я нашла в цветах записку: «Надеюсь, ты чуствуешь себя лучше». Да, флористу не помешало бы взять пару уроков правописания…

Чтобы отпраздновать покраску соска, мы с Лидией отправились в новое кафе на Чейпел-стрит. Бетонный пол и грубые скамьи вместо сидений навевали мысли о бомбоубежище. Зато клиентура была исключительно модная. Мужчины в серых футболках щеголяли пучками шерсти на щеках и подбородках, вызывая желание посоветовать им лекарство от лишая. Женщины все как одна сидели с ноутбуками или щебетали по телефону. И почти у каждого посетителя я заметила клеймо молодежи XXI века – татуировку.

Кофе-машина выпустила облако пара. Над столами поплыл густой ореховый аромат. Бариста покачал дредами и окинул меня взглядом, в котором ясно читалось: «Не круто». Я ответила ему аналогичным телепатическим посланием: «Да я тебе памперсы могла менять, сынок».

– Классные татуировки, – сказала я вслух, любуясь внушительной вереницей красных и синих крыс, бегущих по его запястью. – Наверное, больно было.

– Не так, как здесь, – ответил он, похлопывая себя по правой стороне груди.

Мне стоило огромных усилий не рассказать ему, что мы с ним чернильные брат и сестра.

– А зачем ты ее сделал? – спросила я вместо этого.

– Хотел доказать, что могу вытерпеть такую боль, – ответил он.

– А-а… – протянула я, уставившись в кофе.

Я могла бы рассказать ему, что боль бывает разная. И самая страшная таится вовсе не на кончике иглы татуировщика – и даже не на лезвии ножа или в пуле револьвера. Это не парализующий страх, который охватывает тебя, когда доктор произносит слово на букву «р», и не боль от операции. По-настоящему сильную боль мы испытываем, когда что-то случается с нашими детьми.

Но бариста уже посчитал меня старой и скучной и перешел к следующему клиенту.

Вернувшись домой, я лениво переключала каналы, постоянно натыкаясь на рекламу похоронного страхования, пока не попала на американский ситком – один из современных сериалов, где круто быть геем.

Лидия принесла мне чашку чая и мельком взглянула на экран.

– Хотите бунта?! – проревел подросток на экране (родители пришли в ярость, увидев его порнографическую татуировку). – Я вам покажу, что такое бунт! Сбегу из дома и стану монахом в Таиланде!

Из телевизора послышался дежурный закадровый смех, а мы с Лидией переглянулись – и тихо улыбнулись друг другу.

36

Благословение

Я не религиозна, но…

Как я уже говорила, главными врагами Джоны были чемоданы. Перед ними меркли даже черные соседские коты. Чемоданы или рюкзаки означали, что кто-то уезжает.

До того как мы начали давать коту антидепрессанты, один вид дорожных сумок повергал его в состояние паники. Распушив хвост, он принимался носиться по коридору, и его мяуканье сливалось в жалобное «Не-е-ет!». Все, кто пытался подхватить его на руки и успокоить, терпели фиаско. Джона вырывался и продолжал бегать как заведенный. Туда-сюда, туда-сюда. Не уезжай, не уезжай…

Если сумку оставляли открытой, он забирался внутрь, закапывался в вещи и отказывался вылезать. Но стоящий перед дверью закрытый чемодан подвергался еще большей опасности. При первой же возможности Джона поворачивался к сумке задом и делал так, что во время разлуки настойчивые воспоминания о коте не покидали хозяина ни на секунду.

Справиться с боязнью чемоданов было непросто. Мы делали все возможное, чтобы не допустить панической атаки. Багаж прятали на чердаке или запирали в шкафу в моем кабинете. Если кому-то требовалось собраться в дорогу, другие члены семьи отвлекали Джону ленточкой, удочкой или ласковыми словами. В это время несчастный путешественник тайком доставал чемодан и уносил в свою комнату, после чего тщательно запирал за собой дверь.

Мы делали все, чтобы Джона до последнего ничего не замечал. Бесполезно. Даже после курса антидепрессантов чемоданный радар не давал осечек. Сработал он и перед отъездом Лидии на Шри-Ланку. Закрывшись в спальне, она складывала в сумку скромные наряды и подарки для наставника и монахинь. Мы с ней немного поспорили по поводу связанного мной уродливого покрывала из серых и красных квадратов. Изначально планировалось отдать его организации, помогающей бездомным, с которой сотрудничала школа Катарины. Но бездомные вежливо отказались, и я начала таскать покрывало на занятия по йоге.

И даже слегка обиделась, когда Лидия спросила, можно ли взять его в монастырь, но потом решила расценивать это как комплимент. Дочка хотела забрать с собой что-то, сделанное моими руками.

Тем временем Джона отчаянно пытался прорваться в ее комнату. Он носился по дому со скоростью Розовой Пантеры: прыгал с подоконника на подоконник, покорял спинки диванов и скатывался вниз, бросался на дверь запретной комнаты и вытягивал лапы, пытаясь повернуть ручку.

Когда Лидия наконец вышла в коридор, представ перед котом белоснежным созданием в коричневой шапочке, Джона настоятельно потребовал, чтобы его взяли на руки.

– Все хорошо, малыш, – засмеялась она, прижимая его к груди, как беспокойного ребенка. – Я не уеду далеко. И буду каждый день посылать тебе золотой свет.

Кот перестал крутиться и моргнул, глядя на хозяйку. На секунду они замерли, оказавшись на одной волне. Может быть, пока Лидии не будет дома, они начнут общаться на другом уровне. Кто знает, что за потоки омывают ее мозг во время медитации? Может, те же самые, что проносятся через разум Джоны, когда он дремлет на коврике.

Мои попытки обсудить религиозные взгляды Лидии каждый раз оканчивались тем, что она замыкалась в себе. Максимум, чего я смогла добиться: она сказала, что цель буддизма в достижении просветления. Если я спрашивала, стремится ли она сама стать просветленной, Лидия замолкала. В такие моменты мне приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не схватить ее за плечи, хорошенько встряхнуть и попросить перестать витать в облаках. Но я читала достаточно книг на духовную тематику – и знала, каким будет ответ. Я услышу, что на самом деле это я витаю в облаках и не могу проснуться.

Лидия попрощалась с Джоной, и я помогла ей повесить рюкзак на спину. Пока мы шли по дорожке, розмариновая изгородь оставляла маслянистый аромат на нашей одежде. Глядя на мирно покачивающуюся впереди шапочку, я пыталась найти слова, которые объяснят дочери, почему я так стремлюсь понять ее мотивы.

Лидия положила рюкзак в багажник. Ключ зажигания повернулся в замке, и из колонок зазвучал глубокий голос Леонарда Коэна, которого я поспешила приглушить.

Если бы дочь захотела выслушать меня, я бы сказала: «Да, я не религиозна, но…»

Оказываясь в старых церквях, я всегда зажигаю свечу в память о страдающих друзьях и покинувших нас любимых.

Лидия разглядывала свои руки. Она уже была в другом мире. Легче быть уехавшей, чем уезжающей. Под колесами машины шуршала трасса. Лидия не передумает. Не сейчас.

Я не религиозна, но…

Некоторые места на Земле обладают удивительной атмосферой. На могиле Франциска Ассизского я чувствовала, что по щекам текут слезы, исторгаемые из самой глубины души. Может, эти места на самом деле – врата в другие миры. Или из-за человека, с которым они связаны, их переполняет небесная благодать. Может, кирпичи и камни обретают святость просто потому, что напоминают людям о божественной силе внутри нас.

Мы въехали в бетонный лабиринт парковки перед аэропортом и неожиданно быстро нашли свободное место. Впрочем, так случалось всегда, когда в машине сидела Лидия.

Пока она в последний раз проверяла документы, я стояла поодаль. Паспорт, таможенные декларации… Да, моя дочь была куда более опытной путешественницей, чем я.

Я не религиозна, но…

Хотя Сэм погиб в 1983-м, он навсегда остался с нами. С годами я только яснее осознавала, что любимые люди никогда нас не покидают. Они всегда рядом.

И если ты станешь буддийской монахиней и останешься на Шри-Ланке, я не потеряю тебя.

Мы стояли перед блестящими дверями. Пришла пора прощаться. Лидия поцеловала меня в щеку.

– Почему бы тебе как-нибудь меня не навестить? – спросила она.

В стране третьего мира, в монастыре, где всем заправляет монах, из-за которого я провела столько ночей без сна? И не будем забывать об отсутствии элементарных удобств, пиявках и крысах!

Психолог говорил, что я должна в первую очередь думать о своем здоровье. И я не собиралась с ним спорить.

К тому же Лидия знает, что я езжу только туда, где есть пушистые полотенца.

Наверное, она шутит.

– Ты знаешь, я не религиозна, но… – сказала я, целуя ее в ответ. – Я подумаю.

37

Откровение

Если не знаешь, как поступить, спроси кошку

Впервые я услышала о Шри-Ланке еще в начальной школе. Учительница развернула висевшую над доской старую карту и показала остров, похожий на слезу, упавшую с индийского побережья. Он был окрашен в обнадеживающий розовый цвет, как и почти весь мир (по крайней мере, самые важные части). Подобно моей родной стране, остров входил в состав великой Британской империи.

– Цейлон славится чаем и вот этим, – сказала учительница, продемонстрировав нам свое обручальное кольцо. Украшавший его синий камень назывался сапфиром.

Помню, я тогда еще возмутилась про себя. Нечестно, что драгоценные камни достались Цейлону! Что до чая, то в каждом из нас текло достаточно британской крови, чтобы мы знали – без него нам грозит неминуемая гибель. Но сапфиры! Новая Зеландия славилась только овцами и сыром…

До того как получить имя «Цейлон», остров назывался «Serendipity» – «Счастливое откровение». Это слово будто сошло со страниц волшебных сказок, на что указывали его арабские корни. Как ни странно, оно входит в десятку самых сложных для перевода понятий. Когда человек внезапно открывает для себя то, что не ожидал найти, это называют прозрением.

В моем представлении Шри-Ланка была полной противоположностью острову счастливых откровений. После того как это место похитило душу моей дочери – не говоря уже о войнах, цунами и бедности, – я стала думать о ней исключительно как о стране слез.

Телефон тихо пискнул. Пришло сообщение. Лидия писала, что на Шри-Ланке идет дождь. Я ответила, что в Саду Благодарности расцвели розы.

Целыми днями я занималась в основном тем, что помогала Катарине пережить последние школьные недели. Несчастный ребенок загрузил себя так, что в начале заключительной четверти у нее развился хронический тонзиллит. Никогда не видела, чтобы кому-то было так плохо от больного горла.

Каждый раз, стоило ей пойти на поправку, тонзиллит возвращался. Врач, осматривавшая Катарину, сказала, что за тридцать лет практики еще не сталкивалась с таким тяжелым случаем. Через какое-то время антибиотики перестали помогать, и одни инфекции принялись наслаиваться на другие. Сдав двенадцать анализов крови и сменив пятерых докторов, Катарина наконец попала к нужному специалисту. Он прописал ей стероиды, чтобы она могла сдать экзамены, и объяснил, что сразу после них нужно будет удалить миндалины.

У меня разрывалось сердце, когда я видела, как наша солнечная дочка день ото дня слабеет и выглядит все более несчастной. В начале года она надеялась получить баллы, достаточно высокие для поступления в медицинский колледж. Но, проболев столько времени, Катарина вынуждена была распрощаться со своей мечтой. К тому же, пообщавшись с толпой врачей, она начала сомневаться, что ей так уж нравятся люди в белых халатах. Их мышление показалось дочери чересчур узким и наукообразным. Они не видели человека в целом.

Отвозя Катарину в школу на очередной экзамен, я каждый раз ждала, что мне позвонят и скажут, что она упала в обморок. Но дочка продолжала преодолевать последний рубеж с завидным упорством.

Когда младшая хозяйка заболела, Джона превратился в настоящего супергероя и не отходил от нее ни на шаг. Если она готовилась к экзаменам, он сидел рядом с учебниками и внимал льющейся из колонок классической музыке. Будучи до глубины души преданным котом, Джона делал вид, что не имеет ничего против сюит для виолончели Иоганна Себастьяна Баха.

Когда Катарина приходила домой после экзаменов и без сил падала на кровать, еще не зная, сдала она или провалилась, кот запрыгивал на одеяло, утыкался носом ей в шею и утешал медовым мурчанием.

Тем временем у меня начинали ныть запястья от постоянного выжимания сока из апельсинов. Лезвия блендера затупились. В шкафчике в ванной закончились средства от головной боли.

Я день за днем твердила Катарине, что нельзя придавать такое значение оценкам за экзамен, ведь они всего лишь квадратик на лоскутном одеяле жизни. Если она сдаст хуже, чем рассчитывала, то всегда сможет поехать в кулинарную школу в Париже или заняться историей искусств во Флоренции. В ответ дочь слабо улыбалась и предлагала включить в список музыкальный театр.

Конечно… Что угодно, милая… Только поправляйся.

Когда экзамены наконец закончились, у нее даже не нашлось сил отметить это счастливое событие с друзьями.

– Хочу скорее избавиться от миндалин! – сипела Катарина.

Что вскоре и случилось. Сидя на больничной койке после операции, дочка бодро заверяла меня:

– Мам, все в порядке. Я чувствую себя прекрасно!

В ночь после возвращения из больницы нас разбудил Джона, который с громким мяуканьем носился по коридору. Когда мы вышли из комнаты, он блеснул глазами в темноте и поспешил на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Катарина лежала в кровати и плакала. Действие обезболивающих закончилось.

– Спасибо, малыш, – прошептала я, гладя Джону по шелковистой спине.

Кот смирно сидел на подушке возле Катарины, пока Филипп звонил в больницу и договаривался, чтобы дочери выписали лекарство посильнее. Джона моментально перестал быть дьявольским котом, превратившись в ангела-хранителя своей младшей хозяйки.

Через пару часов муж вернулся с обезболивающим. Мы тихо заглянули в комнату Катарины. Дочка спала, а кот лежал, свернувшись, возле нее.

Услышав, как открылась дверь, он поднял голову и посмотрел на нас, словно хотел сказать: «У меня все под контролем. Можете возвращаться в кровать».

– Ты по-прежнему хочешь отправить его на ферму? – подколола я Филиппа, когда мы, пошатываясь от усталости, ложились спать.

Муж покачал головой и обнял меня за плечи. Ему не нужно было ничего говорить. Джона стал лучшим утешителем нашей дочери. Несмотря на все, через что нам пришлось из-за него пройти – испорченные ковры, антидепрессанты, страсть к детскому манежу, ревность к Энни, несдержанность по отношению к шторам, – кот был частью нашей семьи.

На следующее утро от Лидии пришло новое сообщение. На Шри-Ланке все еще шел дождь. Насколько я знала, к этому времени она вполне могла произнести необходимые клятвы и стать полноправной монахиней, а ничего не значащими отчетами о погоде старалась уберечь мое психическое здоровье. Я процитировала «Newsweek», в котором говорилось, что медитация способствует развитию мозга. Лидия ничего не ответила. Наверное, медитировала.

Пока Катарина приходила в себя, незаметно пролетел декабрь. Пришли результаты экзаменов.

Дочь набрала столько баллов, что могла бы поступить прямиком в медицинский. Но, признаюсь, я вздохнула с облегчением, когда она выбрала естественные науки. Теперь у нее будет несколько лет, чтобы оглянуться и рассмотреть разные варианты.

Мысли о Шри-Ланке не давали мне покоя, словно стайка озорных котят. Остров в форме слезы заполонил мои сны – и выпуски новостей. На этот раз «благодаря» ужасному наводнению, из-за которого миллион человек лишились крыши над головой. Так что Лидия не преувеличивала, когда писала о погоде. Как-то вечером мы с Филиппом выбрались в оперу на «Ловцов жемчуга». Действие романтической истории обреченных влюбленных происходило – где бы вы думали? – на Шри-Ланке. Открыв биографию Вирджинии Вулф, я обнаружила, что до свадьбы ее муж Леонард был государственным служащим на этом острове: он отвечал за приведение в исполнение публичных казней и не обходил вниманием местных женщин.

Если Лидия уже стала монахиней, я ничего не могла с этим поделать – только предложить свою поддержку. С другой стороны, если она до сих пор раздумывает, то решать опять же ей, и только ей. Хотя я могу посетить монастырь и проявить интерес к занятиям дочери.

Раньше я не испытывала особого желания лететь на Шри-Ланку, но для Лидии этот остров значил очень много. А что важно для нее, то…

* * *

Как-то после полудня я прилегла подремать. Джона по своему обыкновению решил составить мне компанию. Пока кот сонно щурился в солнечных лучах, я аккуратно взяла его за передние лапы и заглянула в серьезные синие глаза.

– Как думаешь, что мне делать? – спросила я, прижимаясь лбом ко лбу Джоны.

Кот смотрел на меня, не моргая и словно говоря: «Поезжай».

– Но мое здоровье… – задумчиво протянула я, почесывая Джоне нос.

Сил мне по-прежнему не хватало. На прогулках я плелась позади всех, делая вид, что любуюсь пейзажем. Я стала медлительней. А легкие словно сжались и не могли впустить достаточно воздуха. Вирусы стали моими любимыми постояльцами и не торопились съезжать. У меня начали неметь руки. Томография показала, что всему виной сдавливание дисков в верхних отделах позвоночника, но доктор оптимистично добавил, что никакой опухоли он не нашел.

Огромный шрам на животе тоже не облегчал мне жизнь. Если я резко вставала или неосторожно поворачивалась, он напоминал о себе острой болью. В Интернете я нашла людей, прошедших через такую же операцию. Они сравнивали ощущения с тем, как если бы вас в живот лягнула лошадь. И утверждали, что со временем станет только хуже.

В голове у меня крутились многочисленные «А что, если?…». Мое задыхающееся, быстро устающее, страдающее от спазмов и открытое всем инфекциям тело мало подходило для путешествия на Шри-Ланку. Что, если я не смогу одолеть монастырскую лестницу? Или в жутких мучениях скончаюсь прямо в джунглях от укуса ядовитого жука?

Однажды утром я уныло ковырялась в мюсли, когда Джона наградил меня укоризненным взглядом: «Столкнувшись со смертью, ты решила перестать жить?»

«Он прав», – подумала я. Конечно, я могу сидеть дома, пить зеленый чай, избегать стрессов и бесконечно вспоминать о том, что смертна, а могу последовать примеру дочери и начать жить полной жизнью.

Схватив телефон, я набрала безумное количество цифр, соединившее меня с монастырем. На линии трещало и гудело, но звонок прошел. Раздался мелодичный женский голос. Наверное, монахиня. Пока она ходила за Лидией, я слушала поющих на заднем плане тропических птиц.

– Дождь все еще идет? – первым делом спросила я. – Ваш монастырь, случайно, не смыло наводнением?

Лидия заверила меня, что все в порядке. Хотя дождей хватало, настоящий потоп случился на юге. Она всегда старалась внушить мне, что беда обходит ее стороной.

– Я подумываю навестить тебя в феврале, – сказала я.

– В монастыре? – уточнила Лидия. Эта новость ее и обрадовала, и обеспокоила.

Затаив дыхание, я представила двести ступенек. И дыру в земле в качестве туалета. И несуществующие полотенца. Вообще не существующие (гостей предупреждали, что белье нужно брать свое). А недавно Катарина в приступе детской непосредственности поведала мне, что Лидия нашла пиявку у себя на вагине. (Да, я умудрилась вырастить двух дочерей, которые не знают, в чем разница между вагиной и вульвой.)

– Да.

Трех ночей будет достаточно. А потом я перееду в четырехзвездочный отель, и она может ко мне присоединиться. К моему удивлению, Лидия откликнулась на предложение с неожиданным энтузиазмом.

Больше всего в поездке на Шри-Ланку меня пугала вакцинация (опять моя жалкая боязнь иголок!). Я даже подумывала вовсе от них отказаться. Потом женщина, живущая по соседству, рассказала мне о своей подруге, которая привезла со Шри-Ланки сразу тиф и малярию. Признаюсь, я не столько боялась заболеть посреди джунглей, сколько стать обузой для родных.

Собрав волю в кулак, я отправилась к доктору. Когда я рассказала о том, куда собираюсь, вид у нее стал крайне озадаченный. А вот список рекомендуемых прививок озадачил уже меня. Дифтерия, столбняк, гепатит А, гепатит В, полиомиелит, бешенство, тиф, свиной грипп, ветрянка (для тех, кто не переболел в детстве) – и таблетки от малярии вдогонку. «Тиф», «холера», «малярия» – эти слова украшают не один надгробный камень в империи…

Увидев, как вытянулось мое лицо, доктор сказала, что без некоторых прививок вполне можно обойтись. Уставившись в свой блокнот и явно не стремясь встречаться со мной взглядом, она спросила, планирую ли я обмениваться во время поездки физиологическими жидкостями. Мне, конечно, польстило такое предположение, но… В монастыре? В моем возрасте? Да меня скорее хватит удар на сто сорок первой ступеньке.

Доктор уговорила меня сделать несколько прививок и выпить шипучее лекарство от холеры. Разобравшись с болезнями, я спросила Лидию, какие подарки ей привезти. Она призналась, что монахини страдают от трещин на пятках. Поэтому они будут рады мылу и кокосовому маслу для тела. Еще нужны конфеты, карандаши и фонарики на батарейках для маленьких монахов. Потом Лидия попросила привезти майку и парео для бассейна в отеле. Учитывая, как старательно она прикрывала руки, когда приехала из монастыря в прошлый раз, я решила, что это обнадеживающий знак.

Что касается наставника, то он обрадуется бордовым тапочкам из овчины. Лидия назвала размер и выслала мне фото нужной модели. Я нигде не смогла найти домашние туфли из такого материала, поэтому мы с Катариной обратились в магазин, где их делали на заказ. Когда я объяснила, зачем мне нужны тапочки, сапожник деловито кивнул.

– Я знаю монахов, – сказал он. – Обошел немало монастырей в Азии, пока не понял, что все они похожи на греческих ортодоксов, среди которых я вырос. Зажигают свечи, кланяются и молятся. Везде одно и то же.

Он принес из подсобки кусок бордовой кожи. Цвет подходил идеально. Мастер порекомендовал обшить тапочки темной шерстью, поскольку монахи большую часть времени ходят босиком. Жизнь у них нелегкая, а с годами становится только тяжелее. Однажды ему довелось делать тапочки из овчины для старого тибетского монаха, у которого ужасно мерзли ноги.

– Их учат укреплять дух, – добавил мастер. – В Таиланде был один монах, который меня все время колотил. И кричал, что я должен падать на пол и терпеть. Спорить с ним было бесполезно. У них свой взгляд на мир, и все тут. Они не могут смотреть на вещи по-другому.

Я назвала нужный размер и внесла предоплату.

– Многие отказываются от буддизма, потому что в какой-то момент понимают: они просто сидят и наблюдают за жизнью, вместо того чтобы жить, – добавил мастер. – Так что не волнуйтесь за свою дочь. – Ему-то легко говорить. – Тапочки будут готовы завтра. Хотите познакомиться с моим монахом?

Он заговорщически подмигнул и подвел нас к полке, на которой ровными рядами выстроились мокасины. Поверх них спала большая полосатая кошка.

– Ей семнадцать, и она знает все. Помогает мне успокоиться и лечит, когда я болею. Она все время со мной разговаривает. А если хочет есть, подмигивает мне.

Какое-то время мы вместе любовались спящей кошкой.

– Пока у меня есть она, монахи мне не нужны, – улыбнулся мастер.

Я задумалась, сможет ли Лидия когда-нибудь почувствовать что-то похожее по отношению к Джоне. Вряд ли.

Воспользовавшись советом друга и опытного путешественника, я заглянула в аптеку за оранжевыми таблетками, которые выручат меня в случае диареи, и желтыми – с противоположным эффектом. Рядом располагался магазинчик, где продавали палатки и средства от насекомых. Филипп такие места обожал, а я всю жизнь старалась держаться от них подальше.

Продавец, чью внешность можно было охарактеризовать словами «человек против дикой природы», сразу спросил, куда я еду. Потом попросил повторить и был слегка ошарашен, узнав о причинах путешествия.

В свое время он жил под открытым небом в Намибии и мог немало рассказать о насекомых. «Мерзкие твари» – так он охарактеризовал их, после чего уговорил меня купить большую сетку от комаров, пропитанную репеллентом, и еще одну, поменьше, чтобы закрепить на шляпе. В Намибии ему пригодился обработанный средством от насекомых спальный мешок, так что его я тоже приобрела. Бродя между магазинных полок, я сама как следует надышалась репеллентами. Будучи человеком, который всю сознательную жизнь питался органическими продуктами, в тот день я получила пестицидов больше, чем за предыдущие тридцать лет.

Лидия предупредила, что нужно обязательно купить налобный фонарик на случай, если опять отключат электричество, а еще для того, чтобы отгонять крыс и по ночам освещать дорогу в туалет. Я добавила к этому походную подушку (справедливо рассудив, что раз в монастыре нет белья, то и подушек может не быть), прибор для удаления клещей и яркие антикомариные браслеты.

– Хорошего путешествия, – улыбнулся продавец, вручая мне кучу пакетов.

Он ведь несерьезно, да?

Джону мои покупки, естественно, заинтересовали. Когда я вывалила их на стол, он везде сунул нос, изучая непривычные запахи.

В отличие от кота, Катарина пришла в ужас.

– Пожалуйста, скажи, что ты не будешь носить шляпу с сеткой от москитов! – простонала она.

– Это будет на Шри-Ланке. Ты меня в ней не увидишь.

– Ну ма-ам! Это вообще не круто!

Следуя наставлениям продавца, я развесила москитную сетку на заднем дворе, чтобы она проветрилась. Я и забыла, что никакие антидепрессанты не могут ослабить «чемоданное» чутье нашего кота. Хотя до отъезда оставалось еще довольно времени, он понял, что я куда-то собираюсь, и теперь не отходил от меня ни на шаг. Катарина вывела его на прогулку в сад. Вскоре я заметила, что москитная сетка сползла с кустов и направляется куда-то, подобно призраку в ночи. Угадайте, кто схватил ее в зубы и потащил прочь со двора?

Девятого февраля, в ночь перед моим отъездом, Джона в который раз обесчестил шторы в комнате маркиза де Сада. Но, к счастью, пощадил собранный чемодан. Стиснув зубы, Филипп снял занавески и молча отправил их в корзину для стирки. Времени на ультиматумы не было.

Я напомнила мужу, что у кота это был первый прокол с самого Рождества.

В тот вечер я еще раз пробежалась по списку необходимых вещей: подарки, простыни, полотенца, подушка, одежда (преимущественно белая, чтобы соответствовать требованиям монастыря), белые гольфы и перчатки от комаров, москитные сетки, фонарик, туалетная бумага, салфетки с антисептиком и запас лекарств, который сделал бы честь любой аптеке.

Внезапно я вспомнила, что монастырское меню ограничивается двумя вегетарианскими карри в день. Нет, в таких условиях я не выживу! Да я в восемь вечера начну грызть деревья. К счастью, супермаркет был еще открыт. Две упаковки батончиков с орехами – и я готова!

На следующее утро я надела компрессионные чулки и серьги с лунным камнем (подарок на день рождения от Лидии). Пока Филипп тащил мой чемодан к машине, Катарина стояла на веранде с Джоной и махала его лапкой, будто он говорил мне «до свидания».

– Он не мурчит, – вдруг заметила она.

38

Остров слез

«В доме матери я дочь, но в своем доме я хозяйка»

(Редьярд Киплинг)

Когда самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы, я испытала пьянящую смесь страха и облегчения. Что бы ни ждало меня впереди – Лидия в монашеских одеяниях или нелепая смерть от болезни с каким-нибудь романтическим названием, – назад дороги не было.

Я сняла ботинки и задремала, потом поела, посмотрела кино и обратила внимание на экран, на котором отображался маршрут нашего рейса. Мы все еще летели над Австралией! Земля внизу была похожа на вымощенный камнем бассейн – коричневый с вкраплениями синего и зеленого. Она показалась мне неожиданно прекрасной.

Я случайно заметила, какими чудовищно большими выглядят мои ботинки рядом с туфлями миниатюрного малазийца, сидевшего в соседнем кресле. Наверное, со стороны я выглядела громадной неуправляемой женщиной. Тем не менее попутчик вел себя очень дружелюбно, и мы с ним быстро поладили.

К концу полета новообретенный друг вручил мне свою визитку (возможно, хотел выразить благодарность, что я не задавила его во сне). Мы вместе вынырнули из самолета, чтобы окунуться во влажную жару Куала-Лумпура, где мне предстояло провести следующие сутки. Украшенные цветными огнями небоскребы напоминали о том, что здесь вовсю празднуют китайский Новый год. Люди снова и снова обеспокоенно спрашивали, где мой спутник. Официанты в ресторанах спешили принести газеты и журналы, чтобы облегчить участь одинокой женщины в чужой стране.

Именно тогда я вспомнила, что забыла положить в чемодан майку для Лидии. В ближайшем торговом центре я купила одну – с выложенным стразами логотипом Кельвина Кляйна. Рискованный шаг. Я надеялась, Лидия изменилась не настолько, чтобы не оценить мой выбор.

В том же торговом центре я посетила туалет. Яркий знак указывал на место, где начиналась очередь. Все пять кабинок были заняты. Когда я наконец попала в одну из них, то поняла почему. Унитаз представлял собой сверкающий белый трон с углублениями для ног по обеим сторонам чаши. Никаких сидений не было. Чтобы сделать дело, требовалось раздеться до пояса. На такие жертвы я не была готова, поэтому поспешила вернуться в отель. Если я не смогла справиться с цивилизованным туалетом в Малайзии, что же ждет меня в монастыре?

– Музыка не слишком громкая? – спросила привлекательная массажистка, когда я легла на стол, полностью доверившись ее рукам.

Уже через несколько минут я об этом пожалела. Наверное, традиционный массаж называют традиционным потому, что по сравнению с обычным это просто пытка. Массажистка дергала меня за пальцы ног, пока они не вылетели из суставов. За какую-то мучительную долю секунды у меня резко увеличился размер обуви.

Путешественникам рекомендовали суточный перерыв для того, чтобы легче перенести смену часовых поясов. Но, ковыляя на отправляющийся в полночь рейс в Коломбо, я чувствовала себя еще более разбитой, чем накануне. Встав в очередь за молодыми людьми в пляжных шляпах и от нечего делать разглядывая их татуировки, я невольно заметила, что у них очень волосатые ноги, а вот на подбородках растительность почти отсутствует. Все они пахли жвачкой; в пластиковых сумках позвякивали бутылки с водкой из дьюти-фри. Мир для них был детским садом. Пока они перекидывались непонятными шутками, объявили посадку на мой рейс. Правда, вместо Коломбо я почему-то услышала «Колумбия» и пару секунд всерьез переживала, что все перепутала и сейчас улечу в кокаиновую столицу Южной Америки, где обязательно стану героиней передачи «Нэшнл Джиогрэфик», в которой рассказывается о незадачливых преступниках, угодивших в заграничную тюрьму.

В самолете я заснула посреди фильма о скачках и проснулась, уже когда мы начали заходить на посадку. Огни ночного Коломбо опоясывали побережье, словно драгоценные жемчужины. Страна, похитившая сердце моей дочери и пережившая столько лет боли, выглядела неожиданно мирной.

Капитан извинился за тряску при приземлении. Он объяснил, что наводнение повредило взлетно-посадочную полосу. Но я не обратила на это никакого внимания, поскольку разглядывала аэропорт. Сначала меня поразили другие самолеты – раскраской они походили на птиц со старинных картин. Потом я заметила в бархатной темноте мягко светящуюся статую Будды.

Казалось, самолет перенес нас в сказочный край…

Переведя часы, я стала ждать, когда бортпроводницы откроют дверь. Поскольку из монастыря до города нужно было ехать четыре часа по не самым лучшим дорогам, мы с Лидией договорились, что я подожду в отеле при аэропорте, а в обед она меня заберет. Кто-то из сотрудников гостиницы должен был встретить меня в зале прилетов. Я надеялась, что у него будет табличка с моим именем.

Пройдя границу, я приготовилась к встрече с толпами всевозможных дельцов, которыми буквально кишели аэропорты на Бали и в Мумбаи, но здесь было на удивление тихо. Я прошла мимо женщин в ярких сари и семей, внимательно наблюдавших за прибывшими, а потом наткнулась на еще одну статую Будды. Затем я увидела группу людей со всевозможными табличками. Но ни на одной, к несчастью, не было моего имени.

На помощь мне пришел пожилой мужчина с замечательными седыми бакенбардами. Он проводил меня к машине, которая ожидала снаружи. На улице было жарко, но не душно, что радовало. Стремясь насладиться ароматами Шри-Ланки, я вдохнула полной грудью – и всласть надышалась выхлопными газами.

По словам моего сопровождающего, Коломбо не сильно пострадал от наводнения, зато востоку и северу Шри-Ланки досталось так, будто по ним прошлось новое цунами.

– У вас в Квинсленде тоже бывают наводнения, да? – сочувственно поинтересовался он.

Я не сразу нашлась что ответить. Конечно, у нас бывали разрушительные наводнения, но со шриланкийскими они не сравнятся. С его стороны было невероятно мило беспокоиться о людях, живущих в более благополучной стране.

– Да, но у нас никогда не случалось такого, чтобы миллион человек остались без крыши над головой, – ответила я.

К моему удивлению, пожилой джентльмен очень хорошо знал, что творится в нашей части света. А вот австралийские СМИ до сих пор с успехом игнорировали происходящее на Шри-Ланке. Он подозвал машину, и молодой шофер выскочил, чтобы забрать мой багаж.

– Главную дорогу закрыли на ремонт, – предупредил старик. – Придется добираться в объезд. Дорога до отеля займет минут десять, так что не тревожьтесь.

У меня в голове мгновенно возник список фраз, которые я слышала в последнее время чаще всего: «Красный свет? Какой красный свет?», «Он не заряжен!», «Эти змеи не ядовитые». Забираясь в машину без опознавательных знаков, я добавила к ним еще одну: «Не тревожьтесь».

В темноте было невозможно разобрать, куда мы едем. Мимо нас проплыли контрольно-пропускной пункт, еще одна статуя Будды (по части религиозности шриланкийцы оставят далеко позади даже итальянцев) и огороженный участок дороги. Наверное, это та, которую сейчас ремонтируют.

Мы съехали на узкую улицу, освещенную бил-бордами с рекламой леденцов от кашля. На обочине я заметила немало собак и велосипедистов. Интересно, что они делают там в такое время?

Улица вывела нас на еще более узкую извилистую дорогу без фонарей. Затем мы выехали на мост, который был не шире тропинки, да к тому же пугал зияющими провалами. Водитель притормозил, словно оценивая риск, а потом вдруг вдавил педаль газа и рванул вперед. Когда мы оказались на другом берегу, он оглянулся и победно улыбнулся. Вывернув шею, я разглядела тонкую полоску серебра, блестевшую далеко внизу. Если бы нам повезло чуть меньше, мы бы сейчас лежали на дне ущелья…

Сидя в машине с незнакомцем и напряженно вглядываясь в темноту ночных улиц Коломбо, я начала вспоминать истории о похищениях. Если мне предстоит такая же судьба и я вскоре умру, то жалеть мне, в общем-то, не о чем. Я прожила хорошую жизнь, насыщенную и во многих отношениях счастливую. Я любила, подарила этому миру четырех замечательных детей, познала радость, печаль – и кошек со всеми их сложностями.

С другой стороны, если рассудить здраво, за мои органы много денег не выручишь, а красть у меня нечего, кроме нескольких литров средства от насекомых. Так что, скорее всего, я в безопасности.

Впереди наконец-то загорелись приветливые огни. Мы вернулись к цивилизации. Через несколько минут машина въехала на территорию отеля. На случай, если я вдруг подумала, что попала в рай, охранник несколько раз проверил ее металлодетектором. К счастью, тот не заметил ничего подозрительного. Несколько раз подпрыгнув на «лежачих полицейских», машина подвезла меня к парадному входу.

Там меня радостно приветствовали два джентльмена. Брат-близнец Омара Шарифа[27] подхватил мои сумки, а его коллега поспешил сообщить, что мне достался номер люкс. Он провел меня к апартаментам, размеры которых вполне позволяли играть в теннис, не выходя на улицу. На кровати с успехом разместились бы Хью Хефнер и по меньшей мере шесть девушек из «Плейбоя». А шторам, свисающим до пола, позавидовали бы ведущие оперы мира. Вот что значит королевские покои!

Сладко проспав несколько часов, я первым делом кинулась к окнам, чтобы впустить в комнату солнечный свет. Дрожащий от жары Индийский океан ослепил меня серебряным блеском. Я почему-то думала, что он обязательно будет синим. Плоскую и на первый взгляд бесконечную береговую линию оживляли высокие пальмы. Вдалеке я заметила крохотную рыбацкую лодку. Под моим окном двое мужчин чистили ярко-бирюзовый бассейн. Отель и земля вокруг словно принадлежали к двум разным мирам.

Пришло сообщение от Лидии. Они были недалеко.

Надеясь произвести хорошее впечатление, я нарядилась в безупречно белые одежды и спустилась в холл. Пока мимо входа проезжала вереница такси и лимузинов, я мысленно готовилась к встрече с дочерью.

Я надеялась, что она не слишком похудела, хотя и знала, что говорить об этом бесполезно. Если она появится в монашеских одеждах, я буду сохранять спокойствие. Это ее мир, и она хочет быть его частью. В таком возрасте материнский авторитет отступает на второй план. Я здесь всего лишь гость, не более того.

Когда к дверям отеля подъехал потрепанный фургон, все в холле заволновались. Пыльный, тронутый ржавчиной, он едва ли соответствовал здешним стандартам, поэтому я подумала, что бросившиеся к машине охранники попросят водителя переставить ее как можно дальше.

Но вместо этого их лица осветились детскими улыбками, они сложили руки в молитвенном жесте и почтительно склонились перед грузовиком. Швейцар отеля взялся за ручку пассажирской двери с таким уважением, будто там сидела особа королевской крови. За пыльными окнами я заметила колыхание бордовых одеяний. Наконец из машины вышел Учитель Лидии, сдержанный, элегантный и улыбающийся, как рок-звезда.

Консьерж оставил свой пост, чтобы пасть на колени перед монахом и прижать к губам край бордовых одежд. Выражение «целовать край одеяний» было мне знакомо, но я впервые видела, как оно воплощается в жизнь.

Монах принимал знаки уважения с невероятным достоинством и величием. Он идеально вписывался в эту обстановку. В Австралии некоторые люди смотрели на него с благоговейным трепетом, но большинство не обращали внимания или относились как к чудаку, представителю альтернативной религии. На Шри-Ланке он был частью системы верований, ставшей источником жизненной силы почти для всего населения. В тот миг я вдруг поняла, почему, останавливаясь у нас дома, он ожидал определенного отношения, которое я, к сожалению, не смогла ему обеспечить. Одаривая благословением всех, кто склонился перед ним в холле отеля, монах выглядел как живой полубог. И относились к нему так же.

Несмотря на то что раньше я испытывала к нему смешанные чувства, сейчас я была рада видеть Учителя Лидии. И почла за честь, что он проделал такой долгий и нелегкий путь, чтобы меня встретить. Как не-буддистка и старый друг, я почтительно склонила голову, надеясь, что этого будет достаточно.

Вслед за Учителем из машины вышли две монахини, благосклонно принимавшие не столь глубокие поклоны. А затем с заднего сиденья поднялась знакомая фигура. Дочка поспешила мне навстречу. Широко улыбаясь, Лидия заключила меня в объятия и поцеловала. Не помню, чтобы она так тепло приветствовала меня со времен начальной школы. Казалось, в тот миг ссоры и недопонимания последних лет растаяли как дым. Что-то изменилось в ее отношении ко мне.

Прижимая дочь к груди, я заметила, что она по-прежнему носит белые одежды ученицы. И волосы у нее отросли! Но я решила пока не делать никаких выводов. Может, она откладывала инициацию до моего приезда.

– Если и есть в мире самая дорогая жемчужина, то это наша Лидия, – улыбнулся мне монах.

Я не знала, стоит ли воспринимать его слова как комплимент. В любом случае, в них прозвучало собственническое отношение к моей дочери.

Перед обратной дорогой машине и ее пассажиром требовалось отдохнуть и освежиться. К счастью, они приехали до полудня, так что наставник Лидии и монахини еще могли поесть. Персонал отеля охотно расставил столы так, чтобы за один сели монах с водителем, а за другой – мы с Лидией и монахини. Когда Лидия обратилась к официанту на сингальском, он сначала оторопел, а потом широко улыбнулся.

– Не обольщайся, – подмигнула мне Лидия, в то время как официант направился в сторону кухни. – Это просто сельский диалект.

– Что-то вроде техасского? – в шутку уточнила я.

Лидия отвела меня в буфет, где помогла разобраться в местных деликатесах и подсказала, какие должны мне понравиться. Я решила, что глупо рисковать желудком в самом начале путешествия, так что обошлась пастой. После обеда я спросила, есть ли в монастыре другие люди с Запада, кроме нас. Оказалось, что мы единственные.

Вскоре монах со свитой вернулись в фургон (провожали их с не меньшими почестями, чем встречали). Он скользнул на переднее сиденье рядом с водителем, мы с Лидией устроились позади. Ни о каких ремнях безопасности речи не шло, приходилось полагаться на Будду, закрепленного над зеркалом заднего вида, а также на болтающиеся под ним охранные амулеты и (христианский?) крест. Уже начиная потеть, я с надеждой взглянула на кондиционер, вяло вздыхавший над головами пассажиров. Что бы ни ждало нас впереди, это будет испытанием веры.

Двигатель прокашлялся и утробно заурчал, выплюнув клуб дыма через выхлопную трубу. В моих жилах текло достаточно деревенской крови, чтобы по скребущему звуку определить проблемы со сцеплением. Пока мы медленно катились к воротам, персонал отеля выстроился перед входом, чтобы помахать на прощание. Перебираясь через рытвины и выбоины, мы проехали мимо лотков, на которых продавались кокосы, бананы и яркие надувные игрушки, а также мимо повсеместно расставленных статуй Будды (я к ним уже начинала привыкать).

Я спросила Лидию, почему по обочинам стоит столько новых самолетных кресел. Она ответила, что на Шри-Ланке они везде. Судя по всему, на фургоны, которые ввозили в страну без окон и сидений, делали налоговую скидку. Предприимчивые местные жители воспользовались этой лазейкой, чтобы существенно экономить на импорте. Так что сиденья устанавливали уже после таможни, причем не обязательно автомобильные. По нашему грузовику это было хорошо видно.

Завидев машину с монахами, некоторые горожане почтительно кланялись, а другие продолжали заниматься своими делами: покупали и продавали, сплетничали или несли что-то в корзинах на голове. За окном я заметила симпатичного безногого парня в инвалидной коляске, солдат с болтающимися за плечами автоматами, мальчишек, играющих в крикет, девушек с яркими зонтиками, выстроившихся вдоль железнодорожных путей, и белую цаплю на реке. Мужчина с коробкой на голове улыбнулся нам и предложил купить вечерние туфли, украшенные фальшивыми драгоценными камнями.

Дороги Шри-Ланки не для малодушных. В основном они двухполосные, хотя посередине есть третья, спорная полоса. Машины, едущие в обоих направлениях, довольно агрессивно – насколько это позволяло состояние дороги – заявляли на нее свои права. Водители давили на газ, отчаянно сигналили и бросали вызов другим автомобилям. И не уступали дорогу, даже если навстречу ехал грузовик со слоном в кузове. Мгновенный блеф, секундный обмен взглядами – и лобового столкновения чудом удавалось избежать.

Сидя в задней части фургона без спасительных объятий ремней безопасности, я, наверное, рисковала жизнью больше, чем когда-либо. Хотя я зря беспокоилась. Учитывая, что с нами ехал прославленный Учитель и две монахини, я думаю, что с неба за нашей машиной обязательно кто-нибудь приглядывал.

Мы остановились перед банком, чтобы я могла снять деньги и оплатить аренду фургона. Когда водитель снова повернул ключ в замке зажигания, двигатель на это никак не отреагировал. Отзывчивые охранники вызвались подтолкнуть фургон (с учетом того, что мы ехали в гору, это было очень благородно с их стороны). Мотор нехотя очнулся. Вспотевшие от усердия охранники торжествующе улыбнулись и помахали нам на прощание.

Деревни сменялись рисовыми плантациями, ананасовыми полями и банановыми рощами.

Пейзаж радовал глаз всеми оттенками зеленого – от мрачно-болотного до ярко-изумрудного. Когда дорога повернула к городу Канди[28] и стала совсем крутой, одна монахиня натянула на голову капюшон и заснула, как гусеница. Другая изредка протирала блестящую от пота лысую голову – кондиционер давно приказал долго жить, а открывать окна смысла не было: снаружи стояла не меньшая духота, чем внутри.

Мимо нас проносились деревья с листьями размером с тарелку, кладбища грузовиков и придорожные статуи Будды. Невыносимая жара не мешала любоваться красочным разнообразием этих мест. Рекламные плакаты были приятно сдержанными, по сравнению с полупорнографическими постерами, к которыми мы привыкли в Австралии. Женщины на них отличались скромными нарядами и отменным здоровьем, в отличие от своих искусственных и анорексичных западных коллег.

Дорога становилась все круче и опаснее; сцепление недовольно скрежетало. Пока мы взбирались на гору, на вершине которой расположилась торгующая керамикой деревня, я вспомнила, как двадцать пять лет назад летала на Бали. Люди вечно твердят, что до начала туристического бума там было лучше. Если они хотят посмотреть на Бали тех времен, им стоит посетить Шри-Ланку.

– Шриланкийцы не считают себя бедными, – сказала Лидия. – Зато думают, что люди с Запада несказанно богаты. Если посмотреть карту распределения богатств, это становится очевидным.

Моя одухотворенная дочь умела объяснять некоторые вещи с хирургической точностью. Она была права. По сравнению со шриланкийцами, мы буквально купались в роскоши и при этом обделяли сами себя, стремясь к тому, чего у нас нет.

Люди этого смытого наводнением, истерзанного войной, раздавленного цунами острова умудрились сохранить человечность, давно утраченную представителями западной цивилизации, которые были одержимы потреблением. Я чувствовала, что хочу разделить Шри-Ланку со всем миром и в то же время защитить ее от него. Если сюда хлынут туристы, страна материально обогатится и духовно обеднеет.

Монах попросил водителя остановиться возле кондитерской, чтобы попить чаю. После сурового внутреннего массажа, который пережили мои органы во время поездки, возможность распрямить ноги и походить воспринималась как высшее благо. Когда мы зашли в кондитерскую, местные взглянули на нашу компанию с искренним любопытством.

Глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к потемкам магазина. Обстановка была простой, но я сразу почувствовала себя как дома, словно попала в шри-ланкийский вариант моего любимого кафе. На прилавке возле входа были разложены домашние сладости. Мы выбрали то, что хотели, и стали ждать. Обслуживание показалось мне безупречным, хотя персонала, по западным стандартам, было слишком много. Один человек приносил нам сладости, другой наливал чай, а еще трое руководили процессом.

Над прилавком висела фотография сурового, но привлекательного мужчины с закрученными вверх усами. За прилавком стояла его постаревшая версия, преисполненная еще большего достоинства. Я попыталась улыбнуться. Мне ответили приветливым взглядом.

Проголодавшись в дороге, мы набросились на крепкий чай и восхитительное угощение. Конфеты с кунжутом порадовали меня насыщенным ореховым вкусом. Удивительно, почему слава о них еще не распространилась по всему миру? Конфеты из неочищенного тростникового сахара ничуть им не уступали. Что касается кокосового льда, в этом вопросе я считала себя знатоком: папа часто готовил его, когда мы были детьми. Но шри-ланкийская версия с кисло-розовыми полосками и кусочками мякоти затмевала все, что я пробовала прежде.

Вскоре мы снова забрались в фургон, и водитель приготовился отважно покорять последние оставшиеся до Канди вершины. Точнее, он-то приготовился, а сцепление – нет. Оно скрипело, скрежетало и, наконец, испустило дух на особо крутом подъеме. Потные, усталые и голодные, несмотря на недавно съеденные сладости, мы выгрузились на обочину, пока водитель вместе с любопытными прохожими озадаченно изучал внутренности машины.

Дружелюбный владелец кафе пригласил нас посидеть за столиком, укрытым красно-белой скатертью. Пока мы потягивали холодную колу, монах достал мобильный телефон и позвонил механику. Над головами у нас кружились мухи, лодыжки облюбовали комары. Я достала из сумки убийственный спрей, заготовленный специально от таких напастей, и обнаружила, что колпачок пропал. Я тащила его из Австралии – и все без толку!

В обычной ситуации я бы уже стремительно закипала и изводила себя вопросами: «Когда приедет механик?», «Сколько он будет чинить машину?», «Мы три дня просидим в этом кафе?», «Комары заразят меня страшной болезнью – и я умру?» Но сейчас я понимала, что нет смысла беспокоиться и раздраженно смотреть на часы. Я ничего не могла сделать – и от этого мне было неожиданно легко. Я не чувствовала себя такой свободной от ответственности с тех самых пор, как в одиночку отправилась на Самоа в двадцать лет.

Мы с Лидией беззаботно потягивали колу и болтали. Я заметила, что мы давно не общались так откровенно. Дочка расспрашивала меня обо всем: начала ли Энни ползать? прекратил ли Джона метить углы? На сердце у меня потеплело. Я наконец поняла, что, даже если Лидия собирается стать монахиней и жить в монастыре, она все равно хочет сохранить связь с семьей.

Время шло, а мы сидели в кафе у дороги… Часы и минуты утратили значение. Если к вечеру машину не починят, хозяин разрешит нам заночевать на полу. И мы с благодарностью примем его предложение.

Вдруг откуда ни возьмись появился механик, который в два счета починил сцепление. Тем временем Учителя Лидии вызвали в Канди по срочному делу. За ним приехала машина, и вскоре он исчез в облаке пыли. Водитель фургона с виноватым видом помог нам забраться внутрь. Я надеялась, что монах сможет уделить мне немного времени, чтобы мы серьезно поговорили о будущем моей дочери. Например, завтра.

Во время путешествия мне казалось, что Шри-Ланка целиком состоит из труднодоступных мест. Многие в Коломбо считали Канди далеким городом. Но вскоре выяснилось, что жители Канди весьма смутно представляли, где находится тот лесной монастырь, в который мы направлялись.

После поворота на Канди дорога стала еще уже и ухабистее. Теперь она вилась по самому краю промытого рекой ущелья.

– Сейчас лучше всего представить, что ты на обычной автомобильной экскурсии, – предупредила меня Лидия, когда мы съехали с главной улицы.

Я вцепилась в фургон, который с урчанием углублялся в джунгли. Нас трясло так сильно, что я начала всерьез опасаться, не разойдется ли у меня шрам на животе. Впрочем, волновалась я зря. У людей в этой стране были более серьезные поводы для беспокойства.

Водитель посигналил женщине, несущей на бедре ребенка, мужчине в саронге и еще одному, с мешком муки на голове. Их улыбки осветили зеленый сумрак. Мы проехали мимо вывески «Починка компьютеров», которая в джунглях смотрелась крайне неуместно. После того как мы удачно вписались в крайне крутой поворот и взобрались на высокий холм, старшая монахиня повернулась ко мне и с горящими глазами воскликнула:

– Смотрите, сестра Хелен! Вон наша гора!

Если бы это был фильм, то на заднем плане зазвучали бы небесные арфы, а героиня (Дорис Дэй? Джули Эндрюс? Нет, Мэрил Стрип!) подняла бы к облакам лицо, залитое слезами благодарности.

39

Монастырь

Старые люди несут в себе благословение

Окутанная тропической растительностью гора резко вздымалась ввысь. Ее склоны состояли из огромных валунов, каждый из которых размерами превосходил слона. Кое-где ползучие растения отваживались оплетать эти скалы, но большая часть сияла голыми, потрескавшимися от времени боками. Неподвижные памятники джунглей, эти камни в сумерках казались одновременно прекрасными и грозными.

По словам наших спутниц, монахи еще давно пытались здесь поселиться, но испугались злых духов. Учитель Лидии оказался сделан из другого теста. Промедитировав несколько лет в пещере на вершине горы, он объявил, что здесь будет монастырь.

Хотя в горах было прохладнее, чем у океана, воздух по-прежнему оставался безжизненным и неподвижным. Я тосковала по ветру, зная, что впереди меня ждет восхождение по длинной лесной лестнице. Чемодан стал казаться громоздким и неудобным. Лучше бы я взяла с собой рюкзак.

Когда мы вылезли из фургона, водитель галантно пристроил мой чемодан на плече и без видимых усилий понес его наверх, а мы пошли за ним. Тропические растения переплетались так густо, что долину внизу совсем не было видно. К тому же я предпочитала сосредоточиться на следующей ступеньке. Вскоре в глазах защипало, легкие захрипели. Я остановилась перевести дух и помахала остальным, чтобы они шли вперед. К счастью, они послушались и скрылись в джунглях. Только Лидия осталась рядом и терпеливо ждала, пока я отдышусь. Я извинилась за задержку, но она поспешила заверить меня, что и сама не прочь передохнуть.

Когда я пришла в себя и почувствовала, что могу преодолеть еще пару десятков ступеней, Лидия пропустила меня вперед. Ее дедушка был опытным скалолазом и не уставал повторять: «Самых медленных всегда пропускайте вперед». Я с благодарностью осознала, что именно это Лидия сейчас и делает. Я старалась не считать ступени и радоваться тому, что преодолела хотя бы одну, не задумываясь, сколько еще осталось впереди. «Живи настоящим» – отличный лозунг для восхождения в буддийский монастырь.

Когда мы добрались до трехэтажного строения, в котором жили монахини, солнце уже клонилось к закату. Я разулась перед дверью и вошла в ярко освещенную комнату.

– Садитесь, – сказала мне старшая монахиня таким тоном, что всякое желание спорить увяло на корню.

Пыльная, потная, я опустилась на пластиковый стул, покрытый золотой тканью. Никто не сказал ни слова, но позже я узнала, что он предназначался исключительно для монахов. Ко мне тут же подбежал рыжий котенок, который принялся тереться о мои ноги. Глядя в его янтарные глаза, я задумалась, понравилось бы Джоне жить в монастыре. Образ нашего кота так прочно обосновался в моих мыслях, что я видела его буквально везде, даже в глазах скаковых лошадей и диких зверей. Мне казалось, что красота и жизненная сила Джоны находят отражение во всех животных.

– Какой чудесный котенок! – воскликнула я.

– Это не котенок, это кошка, – тихо поправила меня Лидия. – Монахини нашли ее в лесу восемь лет назад. У нее уже несколько раз были котята, правда, ни один не выжил. И она вегетарианка.

Кошка-вегетарианка? Что тут скажешь… Может, она очень высоконравственная. Или просто подстраивается под монастырские требования.

– И как ее зовут?

– Кошка. Просто Кошка.

Водитель фургона начал собираться в обратный путь. Он поклонился обеим монахиням, а потом, к моему великому смущению, и мне тоже. Я почувствовала, как краска заливает щеки. Внезапно стало очень жарко.

– Так мы выказываем уважение самым старшим среди присутствующих, – пояснила монахиня.

Глядя на нее, невозможно было определить, сколько ей лет. Тридцать? Сорок? Казалось, время не оставляло следов на омытом святостью лице монахини. Позже Лидия призналась, что эта женщина младше меня всего на два года. Никогда бы не подумала, что мы с ней почти одного возраста.

Кланяться людям только потому, что они старые? Вот что значит разные культурные ценности.

– Старые люди несут в себе благословение, – сказала монахиня, широко улыбаясь.

Первый день на Шри-Ланке принес столько впечатлений, что я начала чувствовать себя Алисой в Стране чудес. Оставив позади общество, которое боготворит молодость и с презрением относится к седым волосам, я оказалась среди тех, кто почитал меня именно за мои морщины. Не то что бы мне нравилось считать себя древней старухой, но статус зрелой, умудренной годами женщины мне определенно льстил.

После того как водитель отдал чемодан, еще раз извинился за поломку фургона и ушел, Лидия проводила меня в наши комнаты. Я слишком устала, чтобы привередничать. Стены абрикосового цвета, голая лампочка, стол, белые пластиковые стулья и кровать с синей москитной сеткой – более чем достаточно на три дня.

В комнате было душно и жарко. Лидия открыла окна и пообещала, что проблем с комарами не будет. Дочь ночевала в соседней комнате. Она только собиралась объяснить мне, как добраться до туалета, как здание погрузилось в темноту. Старшая монахиня зашла к нам с горящей свечой.

– Электричество отключили, сестра Хелен, – сказала она, ставя свечу на стол и выплывая из комнаты.

Через несколько секунд свеча погасла и свалилась на пол.

– Ты привезла налобный фонарик? – спросила Лидия.

Послышался глухой стук. Дочь сказала, что ничего страшного – она просто пытается найти свечу.

С налобными фонариками на голове мы напоминали светлячков. Я вышла на балкон вслед за Лидией, спустилась по внешней лестнице, преодолела довольно крутой подъем и добралась до того, что дочь тактично назвала «французским» туалетом, то есть до выложенной кафелем кабинки с дырой в полу, ведром и ершиком. Ни о каком автоматическом смыве и речи не шло. По сравнению с этим туалет в Куала-Лумпуре был образцом гигиены. Какой же дурой я была сутки назад!

Но делать нечего. Придется пользоваться дырой в полу и надеяться, что там не обосновалось семейство скорпионов. Впрочем, даже если и обосновалось, я все равно не пойду справлять нужду в джунгли, где затаились змеи и прочие жуткие твари. Следующие несколько дней эта дыра в полу будет моей. А еще – Лидии и каждого, кто захочет ей воспользоваться. Так что мне всего лишь придется научиться управляться с ершиком и ведром.

Спустившись вниз, я приняла душ в компании большого таракана. Несмотря на то что вода текла еле-еле, под конец я решила, что это был лучший душ в моей жизни.

Я с интересом узнавала, в каких незамысловатых условиях Лидия жила неделями, а то и месяцами. Моя комната была точной копией ее: кровать представляла собой матрас на листе фанеры, длины которого хватило бы десятилетнему мальчику. Но облагороженный домашними простынями и подушкой для путешествий, он стал выглядеть невероятно манящим. После целого дня в трясущемся фургоне я была рада опуститься на что-нибудь неподвижное.

Лидия принесла чай – такой горячий и крепкий, что он без труда сошел бы за суп. Помявшись, я вытащила из чемодана маленький сверток и протянула дочери.

– Ух ты! – воскликнула она, разворачивая майку со стразами, которые блеснули в потемках. – Кельвин Кляйн! Потрясающе!

Ее радость при виде кричащей отделки топа была для меня как бальзам на душу.

Вскоре Лидия пожелала мне спокойной ночи, поцеловала и сказала, что я могу стучаться к ней в любое время, если мне что-нибудь понадобится. Оставшись наедине со своими мыслями, я с улыбкой прислушивалась к электронному пиканью, доносившемуся из ее комнаты. Даже в далеком монастыре Лидия не изменила своим привычкам: забывала включить будильник и неловко спотыкалась о раскиданные вещи. От этой мысли мне становилось теплее.

Тем временем на джунгли опустилась чернильная ночь. Я наивно полагала, что с ее приходом в монастыре воцарится тишина, но вместо этого послышались гипнотические переливы мужского пения. Тягучие звуки уносили меня в прошлое, сквозь поколения, к предкам, жившим до наступления индустриальной революции, эры Просвещения и Ренессанса.

Когда пение смолкло, ему на смену пришла какофония джунглей. Опустившись на кровать, я слушала сверчков (которые были представлены несколькими видами), птиц, лягушек, собак и огромное количество других существ, которые кричали, верещали, хрюкали, щелкали, свистели, крякали и щебетали. Перекрикивая друг друга, они завершили начатое мужским хором и унесли меня во времена, когда перспектива встретиться со злыми духами была пугающе реальной.

Через некоторое время я поняла, что под эту жуткую симфонию мне не уснуть, и полезла за ай-фоном. Едва я его включила, как на экране появилась фотография Джоны, свернувшегося беретом на голове у Филиппа. Телефон работает – какое облегчение! На секунду мне действительно показалось, что я провалилась в другое столетие.

При свете налобного фонарика я выудила из сумочки для туалетных принадлежностей беруши. Хвала небесам, что я не забыла взять с собой эти оранжевые затычки, предохраняющие от безумия! Потом я посчитала батончики. По два на ночь. Я надеялась, что они помогут мне дожить до конца путешествия. Если же нет, просто начну относиться к монастырю как к диетическому лагерю.

Копаясь в чемодане, я почувствовала себя перестраховщицей. До сих пор мне не пригодилось почти ничего из того, что я с собой привезла. Пропитанную пестицидами сетку я натянула на окно на случай, если Лидия слишком оптимистична по поводу комаров. Но браслеты от насекомых, перчатки, гольфы и шляпу с сеткой тащить из Австралии явно не стоило. Слабительное с закрепительным тоскливо позвякивали в нераспечатанных пузырьках. Я уже почти надеялась на встречу с клещами, чтобы хоть прибор для их удаления не провалялся всю поездку на дне сумки.

Впрочем, подумала я, осторожно опускаясь на кровать (вдруг она не такая крепкая, как кажется?), путешествие только начинается. Кто знает, что может пойти не так? Беруши не спасали меня от ночного концерта в джунглях, но я слишком устала, чтобы обращать на него внимание.

Едва я уснула, как меня разбудил долбящий по дереву дятел. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить – это не птица добывает себе завтрак, а монахи бьют в барабаны, приветствуя новый день. Вскоре они запели, и у меня по спине побежали мурашки. Сплетаясь в созвучия, которым позавидовал бы и Арнольд Шёнберг[29], их красно-коричневые голоса плыли над навесом джунглей. Казалось, эти напевы принадлежали другому миру. Наверное, так звучал бы косяк рыб, если бы рыбы умели петь.

Сквозь шторы просочился розовый свет. За последние тридцать лет я где только не бывала, исполняя свой материнский долг – на вершине радости в родильной палате и в бездне отчаяния у могильной плиты, – но оказаться в далеком монастыре на Шри-Ланке никак не ожидала.

К счастью, на предрассветное пение монахи никого не приглашали. Может быть, женщинам вообще не полагалось принимать участие в этой церемонии. Монастырские порядки не слишком благоволили общению между полами. Монахи жили отдельно от монахинь, по ту сторону горы.

Уснуть после такого было невозможно. Я вылезла из кровати и задумалась, что бы стилисты из программы «Снимите это немедленно!» порекомендовали надеть в такой ситуации. Мне показалось логичным отдать предпочтение белым брюкам и почти белой кофте с длинными рукавами, что подчеркнуло бы мою готовность принять роль ученика, хотя я очень смутно представляла, что это значило. К тому же в светлой одежде легче переносить жару, да и насекомых она меньше привлекает. Натягивая белые гольфы, я на секунду задумалась, а не надеть ли мне перчатки, но улыбнулась и оставила эту идею.

Лидия проводила меня в столовую – простую комнату с двумя небольшими столами, накрытыми клеенкой, раковиной и микроволновой печью. Из окна открывался чудесный вид на нежащуюся в лучах утреннего солнца растительность. Я узнала банановое дерево и несколько кокосовых пальм, но они были выше и крупнее тех, что я видела прежде, будто росли на гормонах. Остальные растения, увы, были мне незнакомы.

На столе нас ждал завтрак: плоский хлеб, голубиный горох, чуть-чуть приправленные рисовые шарики и бананы, а еще яркая пачка маргарина и банка «Веджимайта»[30]. Если не считать два последних продукта, все на столе было сорвано в окрестностях монастыря или приготовлено из того, что там произрастало. Такой завтрак был насыщенным и питательным. Когда я отметила, что он полезен для здоровья, Лидия объяснила, что в монастыре при составлении меню руководствуются аюрведическими принципами: еда одновременно должна быть лекарством.

Открыв разум навстречу наступающему дню, я поинтересовалась, нельзя ли мне поприсутствовать на занятиях, которые проводит Учитель. Оказалось, что ему пришлось задержаться в Канди; он выражал по этому поводу искреннее сожаление. Лидия предложила мне прогуляться по монастырю и добавила, что потом мы можем съездить с монахинями в город. А еще сегодня к полудню должен прийти предсказатель из деревни!

После того как мы помыли посуду и убрали со стола, Лидия проводила меня в расположенный на горе зал для медитаций. Она провела там немало времени, иногда медитируя по двенадцать часов в день. Воздух в этой простой, лишенной всякого убранства комнате был влажным и неподвижным.

Пытаясь понять, чем именно занималась тут моя дочь, я попросила провести для меня короткий сеанс медитации. Устроившись на синей подушке прямо на полу, я закрыла глаза. Лидия настойчиво призывала меня сосредоточиться на дыхании; я старалась, но вместо этого думала о том, что по спине у меня стекает струйка пота, а голова начинает кружиться.

Как непослушный ребенок, я спросила Лидию, нельзя ли мне лечь на пол. Она улыбнулась и кивнула. Легче не стало. Правая нога дергалась, в горле пересохло. Может, во всем виновата смена часовых поясов, но, когда занятие закончилось, я вздохнула с облегчением.

Лидия показала мне дом своего наставника – чудесный коттедж, откуда открывался великолепный вид на долину. Затем мы прогулялись по той части монастыря, где жили монахи. Развешанные на бельевых веревках бордовые одеяния чуть покачивались в жарком воздухе. По словам Лидии, сейчас здесь находились девять монахов; в основном подростки от двенадцати до девятнадцати лет. Мы прошли мимо комнаты для занятий, открытого зала со скамьями и белой доской, где Лидия учила детей английскому и нейробиологии. Нейробиологии?!

Дочка призналась, что не всех монахов нейробиология интересовала одинаково, но влияние медитации на мозг имело непосредственное отношение к их основным занятиям. Оказывается, когда человек счастлив, отмечается повышенная активность орбитофронтального кортекса. Ученые выяснили, что самый счастливый мозг на Земле, если можно так выразиться, принадлежит буддийскому монаху.

Прежде чем я успела задать следующий вопрос, Лидия напомнила, что нам нужно спешить на встречу с предсказательницей. В этом неземном месте люди легко переключались с нейробиологии на прорицание.

Признаюсь, я ожидала увидеть седую беззубую женщину. Но предсказательница оказалась привлекательной дамой лет тридцати с длинными темными волосами и чуть выпуклыми глазами с полуопущенными веками. Наверное, я смогла бы с ней подружиться. Но, к сожалению, она не говорила по-английски.

Старшая монахиня, которой в прошлый раз предсказали будущее с удивительной точностью, согласилась переводить, пока Лидия делала заметки. Прорицательница не захотела смотреть на мою ладонь. Вместо этого она равнодушно отвернулась к окну.

– Вы зарабатываете много денег, но тратите их без толку, – сказала она.

Ну, с этим не поспоришь.

– Ваша семья живет рядом с вами. Братья, сестры – кто-то в соседнем доме, кто-то на соседней улице.

Хм… даже лучшие предсказатели иногда допускают промашки.

– В вашем доме обитает призрак старого человека, – продолжала прорицательница. – И кот бегает за ним по лестнице. У вас есть кот?

Я кивнула

– Кот и призрак старика – думаю, это ваш отец. Они с котом добрые друзья.

Мы с Лидией переглянулись. Может, когда Джона пометил старое папино пианино, он пытался нам что-то сказать. Отец всегда любил кошек.

– Недавно вы тяжело болели, – сказала прорицательница. – Но сейчас все хорошо. В шестьдесят у вас опять будут проблемы со здоровьем, но не переживайте, ничего серьезного. Вы проживете до…

Она взяла у Лидии ручку и написала на бумаге цифру «82». Неплохо!

– Вы прошли через нелегкий период, когда все было плохо, – добавила предсказательница, ее глаза затуманились при воспоминании о моей боли. – Вы хотели покончить с собой, но вместо этого стали сильнее. Забыли о страхе и начали новую жизнь.

Подловить предсказателя на лжи – естественное желание каждого клиента. Я спросила, сколько мне было лет, когда это произошло. Женщина без колебаний сказала, что двадцать восемь – именно в этом возрасте я потеряла Сэма. Да, тогда я действительно хотела умереть.

Тогда я спросила ее о моей работе.

– Вижу две книги, – ответила она. – И они несут миру солнечный свет.

Я надеялась, что прорицательница расскажет о будущем Лидии, но, судя по всему, она истратила на меня все силы. Мы узнали только, что у дочери будут трое детей, а еще ей нужно быть повнимательнее за рулем.

Затем предсказательница спросила, не хотим ли мы приобрести самоцветы, которые помогут очистить кровь от ненужных примесей. У столовой как раз стоял ее спутник, продававший камни. Он предложил сделать нам кулоны, которые будут стоить гораздо дешевле, чем в нашей стране. Я была только рада поддержать местную экономику, но Лидия молча накрыла мою руку своей. Несмотря на присущую ей высокодуховность, когда речь заходила о деньгах, Лидия проявляла трезвый прагматизм. Поблагодарив прорицательницу и заплатив за сеанс, она пообещала, что мы подумаем о покупке самоцветов.

Когда женщина ушла, мы насладились обедом из картофельного карри, зеленых овощей, салата, чечевицы, приправленной куркумой, и соевых бобов. Когда подали десерт, я в который раз убедилась, что Шри-Ланка – рай для сладкоежек: я впервые попробовала посыпанный тростниковым сахаром хворост с йогуртом и медом. На случай, если этого не хватит, на столе лежали бананы и папайя. Монастырский повар был настоящим поэтом от кастрюли, кулинарным Сезанном. Подумать только, а я-то боялась, что придется голодать!

Шри-ланкийский тук-тук без зазрения совести можно назвать оружием массового поражения. Эти маленькие трехколесные автомобили, а по сути – мотоциклы с пассажирской кабинкой, закрепленной позади водительского кресла, предлагают вам несколько пыток на выбор. Если вы не задохнетесь от выхлопных газов, у вас легко может оторваться какая-нибудь важная часть тела, пока водитель везет вас козьими тропами, которые здесь почему-то называются дорогами. Либо же вы перевернетесь и свалитесь в реку или просто врежетесь в грузовик с домашним скотом. И вариант для самых искушенных: запихнуть в кабинку сразу трех человек, чтобы они сами друг друга передавили.

– Мы точно туда влезем? – спросила я, недоверчиво разглядывая сиденье, на котором было бы тесно и трем попугаям.

Старшая монахиня и Лидия заверили меня, что беспокоиться не о чем.

– Главное, держись крепче! – посоветовала Лидия, когда водитель завел мотор и принялся спускаться с горы в долину.

Поездка в фургоне была приключением. Это скорее напоминало попытку самоубийства. Мы подскакивали на рытвинах, бороздили грязевые озера и входили в повороты, на несколько секунд буквально зависая над пропастью. Когда мы в конце концов оказались в деревне, у меня было такое чувство, будто все внутренности поменялись местами (сердце от греха подальше перебралось в живот, а желудок спрятался между легкими).

Две местные девушки смотрели на нас с Лидией как на только что приземлившихся инопланетян. Женщины в сари улыбались нам приветливо, но не скрывая любопытства. Да, люди с белой кожей заглядывают сюда нечасто, но везде находят теплый и радушный прием. Я надеялась, что в Австралии к шриланкийцам относятся с тем же дружелюбием.

Старшая монахиня повела нас в супермаркет, чтобы купить желе для своей больной матери. Оказалось, что две недели назад восьмидесятитрехлетняя старушка почувствовала себя нехорошо. Она села на кровати, у нее закружилась голова, и она упала обратно. С тех пор так там и лежит. И не ест ничего, кроме желе.

Оглядывая полки, я с удивлением обнаружила широкий выбор отбеливающих кремов, лосьонов и даже таблеток. И снова поняла, насколько здешние приоритеты отличаются от австралийских: у нас дома девушки посвящают немало времени тому, чтобы стать как можно темнее. А лучше всего – вообще черной!

Когда Лидия нашла отдел с желе, монахиня попросила ее проверить срок годности. Убедившись, что он еще не вышел, монахиня купила нужное количество баночек и повела нас в магазин футболок.

Вопреки моим представлениях о жительницах монастыря, у этой оказался наметанный взгляд в том, что касалось покупок. Для Катарины она, не колеблясь, выбрала лиловый топ с тканевым узором – и угадала! Продавцы в магазине были приятно удивлены, когда Лидия принялась обмениваться с ними шутками на беглом сингальском. Я предпочла тихо стоять в стороне и делать вид, что прекрасно понимаю, о чем они говорят.

На обратном пути в монастырь тук-тук остановился у скромного дома, наполовину скрытого за деревьями. Навстречу нам высыпала группа людей. Лидия объяснила, что это семья старшей монахини.

– Хотите познакомиться с моей матерью? – спросила она. – Только она очень слаба.

Зайдя в дом, я почувствовала, что над ним нависло облако скорби. Женщины тихо переговаривались между собой, мужчины не знали, чем помочь, дети играли на втором этаже. Неважно, к какой культуре мы принадлежим, в такие моменты все испытывают схожие чувства: готовность помочь и потребность в поддержке. Оказаться в доме, где вот-вот умрет дорогой человек, значит увидеть его родных в момент наивысшего горя – и наивысшей любви.

Монахиня провела нас в небольшую сумрачную комнату в задней части дома. Несмотря на открытое окно, там было жарко и душно.

На кровати лежала старая женщина, до того слабая и истощенная, что казалось, будто от нее осталась одна оболочка. Склонившись над матерью, монахиня осторожно поправила хлопковую простыню, укрывавшую худые ноги. На руке умирающей была закреплена примитивная капельница; потрескавшиеся губы обтянули беззубый рот так, что казалось, будто ее все время мучает жажда.

Но в глазах этой женщины горел такой огонь, будто сейчас, на краю смерти, ее переполняли жизненные силы. От ее широкой улыбки в комнате становилось светлее. Увядшей рукой она взяла мою дочь за рукав и произнесла несколько слов на сингальском.

– Она говорит, что очень рада с тобой познакомиться, – перевела Лидия. – И желает тебе долгих лет жизни.

Я с благодарностью погладила старую женщину по руке, сухая сморщенная кожа оказалась на удивление теплой и мягкой. Получить благословение и пожелание долгой жизни от человека, столь близкого к миру духов, – великая честь.

Ощутив в матери буддийской монахини родственную душу, я вспомнила о тех женщинах, которые помогали мне справиться с раком, и об их удивительной способности делиться с близкими силой и внутренним светом. Я надеялась, что когда-нибудь смогу передать благословение умирающей жительницы Шри-Ланки другим женщинам, старым и молодым, и каждой из них пожелать долгих лет, наполненных любовью.

Попрощавшись с семьей монахини, мы еще долго молчали. Я так боялась лететь на Шри-Ланку, но каждую минуту, которую я здесь провела, эта страна не уставала осыпать меня неожиданными дарами. Женщина, неспособная выжить без пушистых полотенец и трясущаяся над своим здоровьем, внезапно уступила место влюбленной в жизнь искательнице приключений, хотя я думала, что навсегда с ней рассталась.

Встреча с семьей старшей монахини стала бесценным подарком. А благословение умирающей матери сделало круг женщин сильнее, чем когда-либо. Неважно, сколько нам лет и где мы живем, – женщины везде могут предложить друг другу поддержку и сострадание.

Я открыла для себя мир, где на старых людей смотрят не с жалостью, но с благоговением.

И что важнее всего, я начала понимать дочь, хотя боялась, что навсегда ее потеряла.

Неудивительно, что этот остров назвали Страной счастливых откровений.

40

Ученица

Связанные паутиной песни

Когда задыхающийся от натуги тук-тук с шумом затормозил у ведущей к монастырю лестницы, в небе уже клубились тучи. Над долиной опять расплывалось пение. На этот раз молились мужчины; их исполнение отличалось большей мелодичностью, чем то, что разбудило меня утром.

Лидия объяснила, что поют мусульмане в мечети на соседней горе. Я склонила голову, пряча улыбку. Люди в этой стране жили и дышали религией. Если в твоей душе поселились сомнения, пой.

Капли дождя застучали по ступеням и защелкали по широким листьям деревьев. Пока мы бежали к монастырю, тучи закрыли все небо и начали извергать на землю неудержимые потоки ливня, в чьем шуме тонули голоса людей и животных.

Старшая монахиня тепло улыбнулась нам, когда мы забежали в дом. Я поспешила найти не предназначенный для монахов стул, чтобы плюхнуться на него и отдышаться.

Внезапно младшая монахиня громко ахнула и, широко распахнув глаза, указала куда-то на пол. Возле двери стоял блестящий от влаги скорпион размером с большого краба. Хищно изогнув хвост, он осторожно двинулся в нашу сторону.

– Не шевелитесь! – прошептала монахиня, хватаясь за метлу. – Дождь загоняет их внутрь.

Тысячи людей в год гибнут от скорпионьего жала. Говорят, на каждого человека, умершего от укуса змеи, приходится десять, ставших жертвой скорпиона. Этих тварей боялся сам Джеймс Бонд. Но не наша монахиня.

Закинув метлу на плечо, она присела и начала внимательно следить за опасным паукообразным. Сосредоточенностью и напряжением мускулов она напомнила мне Джону, приготовившегося к прыжку. Сначала я подумала, что она собирается прихлопнуть скорпиона, но потом поняла, что все куда сложнее. Ее вера не позволяла отнять жизнь у другого существа, пусть даже это ядовитое паукообразное с жалом. Бесстрашная женщина собиралась уберечь нас от опасности, каким-то образом выгнав скорпиона из комнаты.

Стараясь держаться от него как можно дальше, монахиня легко подтолкнула ядовитую тварь метлой. Та замерла и сделала выпад хвостом. И тогда монахиня кинулась в бой. Подгоняя скорпиона метлой, она распахнула дверь и выгнала его под дождь.

Оказавшись в безопасности, мы вздохнули с облегчением и даже поаплодировали нашей спасительнице. Не каждый день увидишь такую отвагу и сосредоточенность. Монахиня скромно улыбнулась, поклонилась и убрала метлу.

Чтобы отметить чудесное спасение, мы налили себе сладкого чая. А потом молодая монахиня спросила, не хотят ли сестра Лидия и сестра Хелен помолиться. Если бы мы были в Риме…

Пока она готовила молитвенную комнату, я спросила старшую монахиню, как она обрела свое призвание.

– Я хорошо училась в школе, – начала она. – Отец не хотел, чтобы я принимала обет. Он надеялся, что я найду работу. Но я хотела обрести мир и счастье в душе, а еще помогать другим.

И старшая монахиня ни разу не разочаровалась в своем выборе. Большую часть времени она посвящает посещению больниц, особое внимание уделяя помощи женщинам. Люди знают и уважают ее. Я подумала, что нас разделяют всего два года, но мы идем по жизни совершенно разными путями…

– Лидия – моя дочь! – сказала монахиня, прикоснувшись рукой к груди, и ее лицо озарила полная любви улыбка.

Лидия улыбнулась в ответ. Еще недавно я начала бы мучиться от ревности, ведь чужая женщина назвала мою дочь своей. Но то время прошло. Весь смысл материнства в том, что в какой-то момент тебе приходится отпускать детей. И если они находят любовь вне своей семьи, за них можно только порадоваться.

Я все никак не могла выбрать подходящий момент, чтобы спросить Лидию о ее дальнейших планах. Если она по-прежнему хочет стать монахиней, теперь я знаю, что здесь ее будут любить и оберегать.

Святая женщина проводила нас в комнату для молитв. Из ниши, украшенной цветами и свечами, на пришедших благосклонно смотрел улыбающийся Будда. Лидия протянула мне книгу, похожую на молитвенник и написанную таким мелким почерком, что я с трудом разбирала отдельные буквы.

Я всегда без особого энтузиазма относилась к проповедям и походам в церковь и, сидя в позе лотоса на холодном полу, чувствовала себя не очень комфортно. Но я хотела принять участие в сегодняшней молитве. Тем более что к нам присоединилась даже девушка с кухни.

Молодая монахиня села перед алтарем и стала произносить гипнотические фразы; вскоре я начала клевать носом. Лидия толкнула меня в бок и показала, что в книге есть английская транскрипция. Я старалась поспевать за остальными, но эти слова для меня были лишены смысла. Я словно перенеслась в прошлое: мы с мамой в воскресенье идем в церковь Девы Марии, и меня заставляют читать непонятные стихи из книги псалмов.

В то время религия меня скорее пугала, чем вдохновляла. Наш викарий словно жил в ином, совершенно жутком мире. Зачем он все время говорил о Долине смерти, если у нас был такой чудесный парк, а в парке – пруд с уточками? По словам викария, город населяли одни грешники. Я хотела, чтобы мы переехали куда-нибудь, где живет меньше плохих людей. После проповеди священник прощался с прихожанами в дверях церкви, и я делала все возможное, чтобы ускользнуть от его мягкой руки, когда он по своему обыкновению поглаживал меня по голове.

Поющая монахиня передала полосу белой ткани кухарке, та – Лидии, а дочь – мне. Держа в руках нити «паутины», мы продолжали петь. Когда молитва закончилась, ткань аккуратно сложили и вернули монахине.

Я снова вспомнила детство и загадочные ритуалы, связанные с пребыванием в отряде брауни[31]. Одетые в красивую коричневую форму, сияя отполированными значками, мы выстраивались в ряд и по очереди прыгали через деревянный грибок. Я прыгала вместе со всеми, хотя понятия не имела, зачем это нужно. Значение пения с полоской ткани в руках тоже оставалось для меня загадкой. Но, по словам Лидии, оно означало особое благословение.

Затем монахиня, не прекращая молиться, повязала мне сплетенный из ткани браслет для исключительного благословения и защиты. Кланяясь и шепча слова благодарности (и по-прежнему слабо понимая, что происходит), я вернулась в свою комнату.

Вместо того чтобы снова принимать душ с тараканом, я решила поступить, как местные: пошла в туалет и вылила на себя ведро холодной воды. Просто, быстро – и как бодрит!

Раньше я и не представляла, сколько у Лидии дел в монастыре. Помимо медитации и преподавания, она помогала наставнику осваивать Интернет, отправляла электронные письма и заполняла необходимые анкеты для всех, кто выказывал желание общаться с англоговорящим миром.

Когда монастырскому водителю требовалась помощь в заполнении таможенных деклараций для ввоза грузовиков из Малайзии, Лидия охотно его выручала. Она же помогала монахиням подавать заявки на участие в тайской конференции женщин, исповедующих буддизм. Эти и другие дела отнимали много времени и сил, поскольку здешние жители отличались дотошностью и эмоциональностью. Но Лидия относилась к их поведению с философским спокойствием и добрым юмором.

Она рассказала, что раньше занималась в монастыре в основном физическим трудом. Таскала кирпичи для строительства нового здания, приводила в порядок старый дом, подметала и прибиралась. Вся эта нелегкая работа входила в ее ученические обязанности.

В какой-то момент я поняла, что охотно осталась бы в монастыре или хотя бы провела тут еще пару дней. Для меня было крайне важно понять, почему это место играет такую важную роль в жизни моей дочери. А еще мне хотелось на собственном опыте прочувствовать, что значит быть монахиней. Торжественная серьезность этих женщин легко сменялась беззаботным девичьим смехом, и, признаюсь, я восхищалась тем, как они сочетают строгую дисциплину с беспечностью. Их преданность религии и Учителю дополняла любовь к семье и жителям деревни. Они знали, что такое страдание, но умели наслаждаться радостями жизни.

Несмотря на глубокую преданность монастырю, Лидия призналась, что ей не терпится провести пару дней в отеле, расположенном на окраине Канди. Я предположила, что мы доберемся туда за час. Но наставник Лидии, наконец-то освободившийся от множества неотложных дел, был решительно настроен показать нам чайные плантации.

– Они же будут по пути к отелю? – уточнила я.

– Не совсем, – уклончиво ответил он голосом одновременно мелодичным и властным.

После того как мы собрали вещи, я получила возможность познакомиться с монахами – безусыми мальчиками, пришедшими на урок к Лидии. Один из них опирался на костыль: ему недавно вырезали грыжу. Он утверждал, что ему ничуть не больно, но при этом с трудом преодолевал ступени и выделялся среди товарищей странной бледностью лица.

Интересно, что чувствуют их матери? Радуются ли они, что сыновья находятся в надежных руках, или же скучают по своим мальчикам?

Монахи внимательно слушали лекцию Лидии, которая открывала им мир нейробиологии при помощи презентации на своем ноутбуке. Дочка рассказывала, что на месте поврежденных клеток мозга новые не образуются, зато другие клетки могут взять на себя функции погибших собратьев. По лицам монахов трудно было судить, интересно им или нет. Одни слушали внимательнее других, но все были неизменно вежливы и не выказывали никаких признаков скуки.

Попрощавшись с обитателями монастыря, раздав подарки и сфотографировавшись на память, я зашла в комнату за чемоданом – и обнаружила, что он исчез. Точнее, чудесным образом перенесся в багажник машины, ждавшей нас у подножия лестницы.

Когда мы принялись спускаться вслед за Учителем Лидии, он предупредил нас, что ступени все еще скользкие после вчерашнего дождя. Хотя я начинала тосковать по нормальному душу и туалету, мне было жаль покидать монастырь. Я провела там совсем немного времени, но успела расстаться с некоторыми страхами и научилась открывать сердце.

Устраиваясь на заднем сиденье машины, я сказала монаху, что мы хотели бы сразу поехать в отель.

– Но вам непременно нужно увидеть чайные плантации! – настаивал он. – Это займет всего час или два, а в высокогорной области невероятно красиво. И не так жарко, как внизу.

Учитывая, что монастырь и так располагался на горе, трудно было представить, что монах подразумевал под словами «высокогорная область». Но Учитель ясно дал понять, что спорить бесполезно. Может, он надеялся во время поездки обсудить вопросы, касающиеся его «ученицы» – Лидии.

41

Вопрос

Голодные духи и сверкающее счастье

Пока мы ехали через город с опущенными окнами, меня начало мутить от жары и выхлопных газов. Монаху тоже было нехорошо; он высунулся из окна и театрально плюнул на дорогу. Водитель поспешил заверить нас, что скоро мы доберемся до сельской местности и там будет легче.

Возле придорожной хижины маленький мальчик старательно копался в длинных волосах матери. Эта трогательная сцена напомнила мне о бесконечной войне со вшами, которую мы вели, когда дети учились в начальной школе.

Машина наконец выехала из города. Теперь мы взбирались на крутые зеленые горы, руки так и чесались заснять окружающую красоту на камеру. За поворотом нас ждал полностью вооруженный солдат, он поднял руку и сделал нам знак остановиться. Сердце пропустило удар. Я вспомнила, что с 1992 года на Шри-Ланке было убито по меньшей мере девятнадцать журналистов. Хотя на тот момент я была скорее домохозяйкой и автором единственного бестселлера, чем журналистом, перспектива общения со шри-ланкийским военным все равно не слишком радовала. Но, заметив в машине монаха, солдат улыбнулся так широко, что даже выронил свисток. Он махнул нам, чтобы мы проезжали.

– Смотрите, мисс Лидия! – воскликнул водитель, прижимаясь к краю дороги. – Водопад!

Мы остановились рядом с группой ярко одетых местных жителей, чтобы полюбоваться мощным потоком воды, разбивающимся о громадные скалы. Едва я высунулась в окно, чтобы сфотографировать водопад, как в автомобиль проникла чужая рука, просящая милостыню. Она принадлежала седовласой женщине, чьи глаза с годами стали практически белыми. Еще один попрошайка завис над окном Лидии.

Водитель предупредил нас, чтобы ничего им не давали, но это была моя первая встреча с нищими Шри-Ланки. Останься я в Мельбурне, у меня попросили бы милостыню уже на соседней улице. Я открыла бумажник, чтобы достать соответствующую случаю банкноту, но женщина указала на другую, равную десяти долларам – настоящее богатство по местным меркам. Я без колебаний отдала деньги.

Водитель с ворчанием повез нас дальше.

– Эти люди ничего не делают, – ворчал он. – Только ждут, что другие все сделают за них.

Но монах напомнил ему, что нищие дарят нам возможность улучшить дхарму.

Чайные плантации покрывали горы мягким зеленым ковром. Неудивительно, что жители Британской империи любили эти места – прохладное убежище вдалеке от шумных нижних земель. И неистощимые запасы чая! Среди бесконечных рядов чайных кустов трудились женщины в ярких сари, которые складывали листья в большие плетеные корзины. Их спины согнулись от тяжелой работы: они трудились на плантациях от рассвета до заката, и всего за два доллара в день.

Время приближалось к полудню – пора было подумать об обеде. Водитель свернул к красивому белому зданию с колоннами в стиле ар-деко. Сохранившееся с колониальных времен, оно поражало своей архитектурой.

Остановившись перед входом, водитель нажал на клаксон. Из дверей выскочил хорошо одетый официант. Он протянул монаху меню. Остальной персонал собрался вокруг машины и нервно ждал, какой вердикт вынесет Учитель.

Хотя чуть дальше по дороге был другой ресторан, который нравился ему больше, монах все-таки решил, что и этот подойдет. Люди вокруг машины вздохнули с видимым облегчением и поспешили в зал, чтобы приготовить все к трапезе.

Украшенный колоннами и креслами просторный холл ресторана словно принадлежал другому веку. Пока мы поднимались на второй этаж в пустующий обеденный зал, из окон которого открывался чудесный вид на горы, я любовалась высокими потолками с металлическими вставками. Нас с Лидией проводили к столику у окна, а монаха с водителем усадили поодаль. Я уже начала привыкать к такому порядку вещей и даже стала подумывать, что раздельный ужин оживит и наши домашние посиделки. Мужчины смогут обсуждать спорт, а женщины спокойно посплетничают.

Заказав содовую, мы принялись ждать, когда подойдет наша очередь идти к буфету. Я уже поняла, что куда безопаснее – и приятнее – есть местные блюда, а не шри-ланкийские вариации на тему итальянской кухни. Признаюсь, нежный вкус, оригинальные сочетания и разнообразие цветов меня покорили.

Пока мы любовались украшавшими зал старинными фотографиями империалистических времен, к нам подошел водитель. Он явно был чем-то обеспокоен.

– Ваш Учитель плохо себя чувствует, – сказал он.

Мы сразу обернулись к монаху. Тот задумчиво смотрел в окно и совершенно не походил на человека, страдающего от боли.

– Его нужно срочно отвезти в больницу, – продолжил шофер. – Возможно, это связано с давлением. В последнее время он очень много работал.

Мы предложили помощь, но монах и водитель заверили нас, что тут лучше обратиться к профессионалам. Учитель сказал, что, скорее всего, повода для беспокойства нет. Он выглядел вполне здоровым, но я знала, что люди подчас чувствуют себя куда хуже, чем кажется со стороны. Монах поспешил покинуть ресторан, преданный водитель не отставал от него ни на шаг.

Мы с Лидией переглянулись. Потеряться в горах Шри-Ланки в мои планы не входило. Раньше я непременно начала бы суетиться, куда-то звонить, вызвала бы такси… Но если несколько дней, проведенных в Стране счастливых откровений, чему-то меня и научили, так это тому, что лучше расслабиться, и пусть все идет своим чередом. Тем более что мы сидели в замечательном ресторане, а вокруг простирались прекрасные пейзажи.

– Как думаешь, надолго мы здесь? – с улыбкой спросила Лидия.

– Если его положат в больницу, то надолго, – ответила я. – Они могут вообще про нас забыть.

Поразительно, но я совершенно спокойно отнеслась к подобной перспективе. Мы пообедали и заказали большой чайник горячего чая. Затем посетили туалет (слава нормальным унитазам!) и повторили заказ.

Через час или два мы решили самостоятельно искать дорогу к отелю; раз он находился в четырех часах езды от ресторана, мы вполне могли добраться до него сами. Но едва мы оторвались от стульев, как в дверях возникла знакомая фигура в бордовых одеяниях. Учитель, как всегда благодушный и безмятежный, буквально проплыл через зал к нашему столику.

– Со мной все в порядке, – обрадовал он нас.

Водитель подтвердил его слова. Доктор тщательно осмотрел монаха и заявил, что его здоровью можно позавидовать.

– А теперь – на плантацию! – сказал Учитель.

– Вам не стоит ехать туда сегодня, – запротестовала я, с тоской думая о прохладном бассейне в отеле. – Вам лучше отдохнуть.

Но монах был со мной категорически не согласен. Поэтому мы снова забрались в машину и покатили по бесконечным холмам к чайной плантации Маквуд, которая вот уже сто шестьдесят пять лет обеспечивала людей великолепным чаем.

На стоянке возле плантации мы встретили первых туристов. Бледные, дряблые, все как один, в шортах и солнцезащитных кепках, они таращились по сторонам сквозь дизайнерские темные очки и казались существами с другой планеты. Вываливаясь из автобусов и взятых напрокат машин, они тут же сбивались в испуганные группки. Путешествуя на некотором подобии культурной субмарины, туристы довольствовались огрызками прекрасной Шри-Ланки, а потом оборачивались друг к другу, желая убедиться в том, что их мир никуда не исчез.

В магазине, торговавшем чаем в соблазнительных упаковках, у них случалось что-то вроде помутнения рассудка. Можно было подумать, что мировые запасы этого напитка подходят к концу! В столовой они жадно набивали отвисшие животы шоколадными пирожными и запивали чаем, даже не замечая его вкуса. Ненасытные, удивительно ненасытные люди, когда дело доходит до еды и покупок… Страшно подумать, что в других обстоятельствах я была бы одной из них.

В буддийской схеме реинкарнации нижний сегмент колеса жизни занимают голодные духи преты. Скитающиеся среди людей, но не принадлежащие к миру живых, они неспособны оценить настоящий момент, и поэтому их терзают гнев и невыносимая жажда. Тот, кто изобразил голодных духов тонкошеими существами с огромными животами, точно думал о туристах.

Перед столовой мы обратили внимание на редкое для Шри-Ланки явление – ребенка с лишним весом. Лицо его напоминало сдобную булку, а глаза – две изюминки; мальчик со скучающим видом бродил вокруг в модной футболке и кепке, которая была ему мала. Будучи порождением общества потребления, он представлял собой печальное зрелище.

Пока туристы фотографировали, как они покупают чай, пьют чай и позируют на фоне чайной фабрики, монах окончательно пришел в себя. Он непременно хотел, чтобы мы отправились на полномасштабную экскурсию по фабрике, от которой веяло сладким, терпким ароматом.

Очаровательная девушка рассказала нам о производстве чая. Удивительно, но шриланкийцам удавалось обходиться без излишнего вмешательства современных технологий. Чайные листья попадали в пачку меньше чем через сутки после того, как их срывали с куста. Полюбовавшись конвейерами, усыпанными зелеными листьями, которые скоро будут заваривать по всему свету, мы вернулись на парковку.

Когда остальные решили воспользоваться туалетом, водитель отвел меня в сторону; вид у него был крайне серьезный. Он сказал, что подарит мне полностью обставленный дом и что я никогда ни в чем не буду нуждаться, если найду хорошего мужа для его дочери. Я, мягко говоря, растерялась. И вспомнила множество женщин в возрасте от шестнадцати до семидесяти пяти лет, которые без устали жаловались, что в наши дни невозможно встретить достойного мужчину. Поэтому я заверила водителя, что такая проблема существует во всех странах, и была рада, когда он понимающе улыбнулся и не стал настаивать.

Закончив с осмотром плантации, мы признались монаху, что очень хотели бы попасть в отель.

– Но вы должны увидеть Маленькую Британию! – воскликнул Учитель.

На секунду я подумала, что речь идет о популярном комедийном шоу[32].

– Нувара Элия[33] была основана в девятнадцатом веке. Город как две капли воды похож на английские города с домами из красного кирпича и гостиницами у озера, – не унимался монах. – Там очень красиво. И еще мы должны посетить ботанический сад.

И мы поехали в Маленькую Британию. Последним штрихом к истинно английскому образу стал дождь, омрачивший поверхность озера, когда мы добрались до города. Мы заглянули в уютный старый отель, где до сих пор правила королева Виктория. Механическое пианино в холле наигрывало рождественские гимны, хотя на дворе стоял февраль. Седовласые леди и джентльмены из Суррея качались на закрепленных на магнолии садовых качелях под песни Энгельберта Хампердинка[34], в то время как женщины в сари и мужчины в белых костюмах исправно снабжали их свежезаваренным чаем.

Эта сцена показалась мне неожиданно трогательной. Все участники – и местные, и приезжие – охотно участвовали в игре «Давайте притворимся, что над Империей по-прежнему не заходит солнце». Туристы из Британии приходили в восторг оттого, что им давали возможность прикоснуться к славе предков. А местные, одетые в традиционные одежды, были рады питать фантазии иностранцев из серебряного чайника… За определенную плату, конечно. Когда пошел дождь, все поспешили укрыться под магнолией.

Мужчина на обочине сказал, что ботанический сад находится всего в получасе езды от города. Понимая, что такими темпами мы доберемся до отеля ближе к ночи, я робко заметила, что, может быть, нам не стоит туда ехать… Но монах настаивал, что такой шанс упускать нельзя.

По дороге в сад мы своими глазами увидели, какой урон нанесло стране наводнение. В долину обрушился целый горный склон. Бульдозеры и экскаваторы вгрызались в землю, стараясь расчистить дорогу. Впервые нам не сумел помочь сидящий в машине монах. Мужчина в каске поднял над головой знак «стоп», и мы тронулись с места лишь сорок минут спустя. Когда мы добрались до ботанического сада, было почти четыре часа дня. В кассе нас предупредили, что через десять минут все закрывается. Мы заплатили по десять долларов за билет, плюс еще за машину. По местным меркам, это был настоящий грабеж средь бела дня. Но я надеялась, что после экскурсии мы сразу отправимся в Канди, поэтому безропотно открыла кошелек.

Миновав белую колонну, уставленную здесь в 1861 году, мы проехали через железные ворота и углубились в сад. Там действительно было красиво, но ничего выдающегося я не заметила. Монах с водителем признали, что сейчас, увы, не лучшее время для любования цветами.

Быстро проехав по саду, мы наконец отправились в обратный путь. До отеля было пять часов езды. Лидия воспользовалась возможностью, чтобы попросить Учителя дать ей буддийское имя.

Я неловко ерзала на заднем сиденье, пока монах задумчиво бормотал под нос разные варианты. Мы назвали Лидию в честь прабабушки, женщины удивительно сильной во всех отношениях. Мы выбрали это имя не просто так, а с надеждой, что оно станет для дочери жизненным лейтмотивом. К тому же оно несло в себе богатое наследие. В древней стране Лидии (территория современной Турции) впервые начали чеканить монеты. В Библии упоминалась Лидия, продававшая пурпурные одежды.

Если наша дочь собиралась отказаться от прежней жизни, вполне логично было взять новое имя. Но, учитывая, как серьезно она к этому относилась, я думала, что все произойдет в храме, а не на заднем сиденье японской машины! В конце концов монах остановился на имени Нанда, что означало Излучающая счастье. Возможно, теперь моя дочь навсегда останется сестрой, излучающей счастье.

Неожиданно Лидия попросила монаха выбрать буддийское имя и для меня. Я смутилась, а потом подумала, что, раз он так легко дает имя человеку, не принадлежащему к его религии, возможно, это ничего не значит. Поразмыслив немного, монах назвал меня Рамани – Та, чье благословение идет от природы. Мне понравилось. Может быть, этот человек понимал меня лучше, чем я предполагала.

За окном сгущались сумерки, водитель начинал клевать носом. Он целый день ехал по жутким дорогам с безумным движением, поэтому сильно устал. Чтобы он ненароком не уснул за рулем, Излучающая счастье и Та, чье благословение идет от природы, расспрашивали водителя о том, что интересовало его больше всего на свете, то есть машинах. Он утверждал, что «тойота» была лучшей маркой на Шри-Ланке. Потом спросил, на каком автомобиле мы ездим дома, и покачал головой, услышав о «субару». На Шри-Ланке для нее деталей не достать. Однажды ему довелось посидеть за рулем «феррари», но мечтал он о «ламборджини».

– Кстати, – очнулся он, – вы знаете, как доехать до вашего отеля?

Спасибо Будде за «Google Earth»! Маршрут был предельно ясен, но поездка все равно напоминала ночное сафари. В конце концов карта вывела нас к обрыву. Я слышала, что главную дорогу к отелю перекрыли из-за потопа. Может, это была запасная. Тоскливо вглядываясь в темноту, я поняла, что начала уставать от приключений.

Попадавшиеся нам редкие прохожие в ответ на все вопросы либо качали головой, либо молча скрывались в джунглях. Спускающийся с горы автобус едва не столкнул нас в ущелье. К счастью, его водитель знал, где находится отель. Мы ехали правильной дорогой, и нам оставалось совсем недалеко.

На вершине холма приветливо засияла вывеска отеля. Кто-то кинулся наперерез машине, и водителю пришлось опустить окно. Незнакомый мужчина попытался всучить ему обрывок бумаги, но шофер вдавил педаль и рывком тронулся с места.

– Эти люди опасны, – пояснил он. – Тот человек делает вид, что ему нужно связаться с кем-то в отеле. На самом деле он продает наркотики и всех нас может подвести под суд. Мы окажемся в одной камере. Два шриланкийца и две иностранки.

Невозможно выразить словами облегчение, которое я испытала, когда оказалась в ярко освещенном холле отеля. Я уже приготовилась попрощаться с монахом и водителем, когда те заметили, что перед обратной дорогой неплохо было бы освежиться.

Несмотря на приятные впечатления от монастыря, я втайне радовалась ненавязчивой фоновой музыке, неестественной подсветке бассейна и даже персоналу отеля, одетому в псевдотрадиционные костюмы. Когда мы сели за стол, я поразилась универсальности монашеского наряда. Учитель чувствовал себя абсолютно комфортно и в лобби фешенебельного отеля, и в лесном монастыре.

После того как нам принесли чай, монах откашлялся. Вымотанная поездкой, я и подумать не могла, что он собирается сказать что-то важное.

– Лидия, – начал наставник, широко улыбаясь моей дочери, – если ты хочешь вернуться в монастырь и принять посвящение в монахини, то ты можешь быть учителем медитации.

Я встревоженно подалась вперед. Ради этого момента я пролетела полмира. Если моя дочь согласится, все будет в порядке. Может, я даже куплю маленький домик в Канди, чтобы несколько месяцев в году проводить в этой загадочной и прекрасной стране. Но все же…

Лидия поболтала соломинкой кусочек лайма, плававший в ее стакане с содовой.

Монах, водитель и я, затаив дыхание, ждали, что она ответит.

Из колонок доносился Элтон Джон, за соседним столом слышался звон бокалов… За нашим царило молчание.

42

Почтение

Иногда враг – это тайный друг

Парень, убиравшийся в нашем номере, отчаянно влюбился в Лидию. Когда она впервые обратилась к нему на сингальском, брови у него поднялись, как разводные мосты. На смену удивлению пришло восхищение, которое переросло в любовь, когда он узнал, что она несколько месяцев прожила в монастыре.

Если новый поклонник Лидии не слонялся по коридору перед нашей дверью, то выдумывал многочисленные причины, чтобы к нам постучаться. Запас чайных пакетиков подходит к концу. Подушки разложены недостаточно аккуратно. Шторы нужно раздвинуть.

Несмотря на приятную внешность и хорошие манеры, этот парень был сантиметров на пятнадцать ниже Лидии. Но его это ничуть не смущало. В конце концов, он тоже был буддистом и надеялся однажды слетать в Австралию.

Элвис еще пешком под стол ходил, когда я в последний раз видела столь тяжелый случай любовной лихорадки. Я предупреждала Лидию, что все признаки налицо, но она только раздраженно отмахивалась. Посвятив себя религии, она полностью утратила способность распознавать сигналы, которые посылали ей мужчины. Если кто-то поглядывал на нее с интересом, она его просто игнорировала. В отличие от сестры, Лидию не интересовали мускулы и крем после бритья. Она разговаривала на четырех языках, но была совершенно безграмотна в плане флирта.

Сингальский – очень сложный язык. Единственное слово, которое я научилась различать, – «о». Оно означало согласие. Лидия оживленно болтала с несчастным влюбленным пареньком, и я часто слышала это «о». Чувствуя себя единственной незажженной ароматической палочкой в ашраме, я спросила, о чем они разговаривают.

– Сегодня Пойя, то есть полнолуние, особый день в буддийском календаре, – сказала Лидия с таким видом, будто я должна была это знать. – Самое подходящее время для того, чтобы посетить Храм зуба Будды.

Служащий отеля посмотрел на Лидию влюбленными глазами и пообещал, что, пока нас не будет, он приготовит в нашей комнате «кое-что особенное». Затем он извинился и покатил свою тележку дальше, так и не оставив нам пакетиков с чаем.

– «Кое-что особенное»? – недоуменно повторила я. – Странный он какой-то.

– Не думай об этом, – вздохнула Лидия, неодобрительно разглядывая мою красную рубашку. – Только переоденься. Для храма нужно что-то белое.

Понадеявшись, что религиозная часть моего путешествия завершена, после монастыря я запихнула все белые вещи на дно чемодана. О боже! Они оказались настолько мятыми, что я решила сделать вид, будто так и должно быть.

Очередной безумец на тук-туке повез нас по испещренной рытвинами и колеями дороге в город. Он все время притормаживал перед разными магазинами и сообщал, что именно здесь он и его семья покупают полудрагоценные камни/ древности/ дизайнерскую одежду, и если мы вдруг хотим зайти и посмотреть, то он с радостью нас подождет. Лидия объяснила, что это стандартная практика для водителей тук-туков. На обратном пути он заедет в приглянувшиеся нам магазины и получит процент с выручки за наши покупки.

Дочка каждый раз вежливо улыбалась и качала головой, поскольку хотела попасть в храм до наступления жары – и до того, как его заполонят толпы. Я и не подозревала, что храм в Канди так важен для буддистов. Там хранился зуб (точнее, остатки зуба), который когда-то принадлежал самому Будде. Можете представить, какое религиозное значение он имел для жителей Шри-Ланки, да и не только!

Зуб достали из погребального костра Будды в 543 году до Рождества Христова; в IV веке нашей эры дочь правителя Цейлона тайком провезла его на остров в своей прическе. Тот, кому принадлежал зуб, правил страной. Из-за чрезвычайной религиозной значимости храм неоднократно подвергался нападениям. В 1998 году в него врезался начиненный взрывчаткой грузовик. Тогда погибли одиннадцать человек. После каждого взрыва храм старательно восстанавливали, так что со стороны ничего нельзя было заподозрить.

Каждый буддист на Шри-Ланке считает своим долгом хотя бы раз в жизни совершить паломничество в это святое место. И хотя Лидия уже бывала там прежде, посещать храм в полнолуние ей еще не доводилось.

Королевский дворцовый комплекс, созерцающий свое отражение в спокойных водах озера, поражал воображение. Ко входу в храм стекались тысячи людей. Я всегда неуютно чувствовала себя в толпе, поэтому держалась подальше от рок-концертов и футбольных матчей. Завидев, сколько людей решили сегодня посетить храм, я собралась было малодушно отсидеться под деревом с холодным напитком, бросив Лидию на произвол судьбы… Но за поездку на Шри-Ланку я одолела уже немало фобий. Настала пора покончить и с этой.

Мы наняли гида, разулись перед входом в храм и начали подниматься по широкой мраморной лестнице. Из-за давки было нечем дышать. Я чувствовала приближение панической атаки и изо всех сил старалась ее сдержать, понимая, как важно сохранить достоинство хотя бы ради дочери.

– Двигайтесь вместе с толпой, – наставлял нас гид, чувствовавший себя как рыба в воде.

Рубашка на мне мгновенно промокла и прилипла к спине. Пока Лидия покупала три белых лотоса для подношения Будде, я утирала сбегающие по вискам капли пота. Дочь передала один цветок мне, второй – нашему сопровождающему. Он неловко принял цветок из ее рук, смущенно уставившись в пол. Охранник заметил это и начал его поддразнивать.

Я свой лотос и вовсе уронила на пол. Едва я наклонилась, чтобы его поднять, как охранник переполошился.

– Нельзя! – закричал он. – Подношения должны быть чистыми, вы не можете дарить Будде что-то с пола.

Когда мы преодолели лестницу, нас проводили в обрамленный колоннами зал. С потолка, украшенного золотыми цветами лотоса, свисали яркие флаги. На свет вышли музыканты в белых шапочках и саронгах, перевязанных красными поясами. По храму прокатился зачаровывающий ритм барабанов, им вторили духовые инструменты. Вместе они создавали мелодию, под которую легко было впасть в транс.

К несчастью, впереди меня ждало очередное испытание ступеньками. К тому моменту, когда мы вошли в помещение, где хранился зуб Будды, я была больше занята своей одышкой, чем убранством храма. Лидия положила лотос на ларец с реликвией, после чего мы спустились обратно и наконец-то вышли на свежий воздух. Да, нечасто мне доводилось испытывать подобное облегчение!

Рядом с храмом мы увидели чучело величественного слона размером с садовую теплицу. Я собралась было восхититься мастерством таксидермиста, как «чучело» вытянуло хобот в мою сторону. От испуга я чуть не врезалась в дерево, а слон ехидно мне подмигнул. Мужчина протянул ему гроздь бананов на ветке, огромное создание обвило ее морщинистым и потертым, словно старый шланг от пылесоса, хоботом и изящно отправило в рот. Мы с изумлением смотрели, как слон пережевывает бананы вместе с ветками и кожурой.

Гид проводил нас во двор, где сотни женщин сидели, укрывшись в тени деревьев, и слушали доносящийся из громкоговорителя мужской голос. Некоторые старательно внимали учению, другие тихо переговаривались между собой.

– Почему они здесь? – шепотом спросила я у гида.

– Потому что женщины знают о страданиях больше, чем кто-либо, – тихо пояснил он. – Они посвящают жизнь своим близким и приходят сюда, чтобы отдохнуть.

Две бабушки кивали и улыбались чему-то, известному только им. Несколько женщин среднего возраста молчали, но молчание это было дружеским; чувствовалось, что они вскоре возобновят беседу. Время начертало на лице каждой истории их жизней. Все они познали боль, когда производили на свет детей. Все волновались и переживали за сыновей и дочерей, за супругов и родителей. Они отдавали себя целиком и приходили сюда, чтобы обрести немного мира и спокойствия.

Во дворе царила такая приятная атмосфера, что я поймала себя на желании тоже задержаться там, в тени. Хотя на первый взгляд между мной и этими женщинами не было ничего общего, мы приходились друг другу сестрами по духу.

– Те, что постарше, – продолжал вполголоса рассказывать гид, – останутся до вечера. Будут беседовать и пить чай. Молодые уходят пораньше, часов в пять, то есть все равно проведут в саду большую часть дня.

Живой, дышащий круг женщин… Я нашла любовь и поддержку в лице своей группы по йоге, в лице Мэри и подруг, а сейчас, на Шри-Ланке, увидела, как это единство может воплотиться в жизнь. Хотела бы я, чтобы в Мельбурне было место, куда женщины могли приходить, чтобы просто побыть собой.

После очередной головокружительной поездки на тук-туке мы, пыльные и разгоряченные, вернулись в отель.

– Бог ты мой! – воскликнула Лидия, открывая дверь и восхищенно вздыхая.

Наши кровати были украшены скрупулезно выложенным геометрическим узором из красных цветов и треугольных листьев. На каждой подушке лежало по три цветка, аккуратно сложенная пижама Лидии покоилась под одной из них.

Да, ее поклонник не терял времени даром!

Переодевшись в купальники, мы спустились к бассейну. На отель опустился теплый вечер. Я обратила внимание на рекламу прорицателя, работавшего при гостинице. Неожиданно я обнаружила, что шриланкийцы превращают английский в более изящный язык. Например, на табличках в ресторане вместо «зарезервирован» они писали «обещан».

Туристка из Германии кричала своему малышу, чтобы он отошел от края бассейна; французская пара потягивала коктейли за столиком. После простоты и скромности монастыря роскошь отеля воспринималась как нечто нереальное.

Солнце медленно опускалось за горы на противоположной стороне долины, обливая золотом похожие на храмы облака. Бесшумно скользнув в бассейн, мы с Лидией погрузились в бирюзовую прохладу.

Освежившись, я вытерла волосы и вытянулась на шезлонге, чтобы полюбоваться видом на долину. Бежать за фотоаппаратом не было смысла. Ни одна фотография не в силах передать красоту такой реальности. Любой великий художник – от древних греков до Ван Гога, – увидевший этот закат, вздохнул бы сокрушенно, сложил кисти и ушел, признав поражение.

Из соседнего монастыря донеслось бархатное единство монашеских голосов, их глубокое пение стало последним штрихом золотого вечера.

Лидия вылезла из бассейна, натянула майку от Кельвина Кляйна и подошла ко мне.

– Не помню, когда в последний раз смотрела на закат, – призналась я. – То есть по-настоящему смотрела.

– Думаю, можно относиться к этому как к форме медитации, – задумчиво сказала Лидия, оборачивая голову полотенцем. – Ты созерцаешь тающую красоту мгновения, которое плавно перетекает в следующее.

Мы подошли к краю террасы: вид оттуда поражал воображение. Солнце тонуло в облаках, и небо окрашивалось широкими золотыми и багряными мазками.

– Волшебная страна, – выдохнула я, любуясь горами вдалеке.

Лидия молча кивнула.

– Если захочешь сбежать, придется теперь искать другой остров. На этом-то я тебя уже смогу найти! – в шутку сказала я.

Лидия улыбнулась.

– Будь мне столько лет, сколько тебе, я поступила бы точно так же, – добавила я. – Особенно если бы умела разговаривать на сингальском… Правда, не уверена насчет того, что стала бы монахиней.

Это был идеальный момент. Как бы я хотела, чтобы время остановило свой бег… Над головой золотое небо в теплом одеяле тропического вечера, рядом – моя прекрасная выросшая дочь, а вокруг – страна, частью которой она решила стать.

Были в моей жизни и другие мгновения, когда я хотела замедлить неумолимые секунды: лето, когда я была безумно влюблена, осеннее утро на пруду с утками, когда маленькая Лидия неуверенно шла ко мне, раскинув ручки в стороны, чтобы мне удобнее было ее подхватить…

Но бесполезно удерживать моменты – и дочерей, если уж на то пошло. Важно ценить их красоту, отдаваться им всей душой и отпускать с легким сердцем.

Жизнь – это всегда движение. Одно прекрасное мгновение может перерасти в другое, еще более драгоценное. Каждая секунда, даже окрашенная грустью, богаче предыдущей, хотя на то, чтобы понять это, требуется время.

Все дело в осознании и доверии, в умении отступить и дать новому пространство для жизни. А еще в том, чтобы не стать голодным духом, который тоскует по прошлому и жаждет будущего.

– Мне здесь нравится, – сказала Лидия, глядя на то, как горы окутывает сиреневый туман. – Но я сделала достаточно.

Я на секунду утратила дар речи.

– Когда я начала медитировать, я думала, что, если буду стараться, обязательно случится нечто невероятное, – продолжила она. Голос дочери дрожал от переполнявших ее чувств. – Знаешь, ученые проводили исследования и обнаружили, что мозг людей, достигших высоких уровней осознания, меняется на физическом уровне. Я думала, что и со мной такое произойдет. Что, быть может, я достигну…

Последние слова повисли в воздухе. «Пожалуйста, только не говори, что это трудно объяснить…» – мысленно взмолилась я.

– Просветления? – тихо подсказала я до чери.

Француз зажег сигарету, а немка поймала малыша в полотенце. Слеза скользнула по щеке Лидии, оставив после себя серебристую дорожку. Моя дочь страдала.

– Я просто думала, что если просижу там достаточно времени… – Сказала она дрогнувшим голосом и разрыдалась.

Я обняла Лидию за плечи. Все это время я думала, что дочь бунтует, а она сосредоточилась на недостижимой цели… С таким же упорством она добивалась высоких баллов в университете. Когда Лидия ставила перед собой цель, можно было только преклоняться перед ее силой воли.

Неужели это имело отношение к тому, что она родилась в семье, скорбящей по старшему брату, с которым она даже не была знакома? Нет, Лидия ни в коем случае не была заменой

Сэму, но, если бы в тот день он остался жив, она бы не появилась на свет. Может, поэтому она взвалила на себя непосильную ношу исцелять других людей?

Хотя я никогда не пыталась сделать из Сэма святого, Лидия, судя по всему, воспринимала его именно так. Может, на подсознательном уровне она всегда сравнивала себя со старшим братом, который казался ей безупречным.

– Я зря потратила пять лет жизни, – тихо плакала она. – Могла бы ходить на вечеринки и веселиться с друзьями, вместо того чтобы часами медитировать.

Тихо баюкая дочку, я перебирала в уме события последних дней. Теперь многое обретало смысл – и то, что Лидия снова начала отращивать волосы, и то, что она промолчала в ответ на предложение Учителя. Моя дочь не посвятила себя древней религии, она по-прежнему была хозяйкой своей жизни.

– Я должна вернуться домой, – сказала Лидия.

Теперь, когда я поняла ее любовь к монастырю и Шри-Ланке, она собирается вернуться домой?

– Правда? – на всякий случай спросила я. – Никаких бордовых одеяний?

Господи, что же я делаю? Уговариваю ее стать монахиней?!

– Это место навсегда останется в моем сердце, но…

Лидия замолчала. Я едва сдержалась, чтобы не попытаться закончить предложение за нее.

– Но что?

– Мне больше не кажется правильным оставаться здесь. Когда-нибудь я вернусь, но вряд ли в ближайшем будущем. Я хочу стать магистром психологии. Я созванивалась с Мельбурнским университетом, они сказали, что у них есть для меня место. Хочу как-нибудь совместить то, чему научилась в монастыре, с западными знаниями…

Она уткнулась носом мне в шею и спросила, можно ли ей улететь домой вместе со мной. И пожить с нами какое-то время.

Путешествие на Шри-Ланку многому меня научило. Во-первых, я совершенно зря волновалась по поводу примитивных туалетов, вегетарианского карри и кровожадных комаров. Ужасный остров слез оказался оазисом восхитительных контрастов. Более того, он пробудил во мне искательницу приключений, которой я была когда-то.

Но что важнее всего, этот прекрасный остров помог мне обрести взаимопонимание с дочерью. Я осознала, что напряжение между нами происходило из-за нашего сходства, а не различия.

Небо окрасилось в алый, а затем пурпурный цвет.

– Я ужасно виню себя за то, что уехала, когда ты заболела, – прошептала Лидия, утирая слезы.

– Зато ты вернулась, когда была нужна мне больше всего, – возразила я. – И замечательно ухаживала за мной. Спасибо Стиву за то, что оплатил перелет.

Лидия выпрямилась и удивленно моргнула:

– Это не папа заплатил за билет, а Учитель.

– Твой Учитель? – ахнула я. – Я думала, он пытается удержать тебя здесь!

Дочь покачала головой:

– Нет, он этого никогда не делал. В то время он вообще отказывался меня чему-либо учить. На самом деле, он со мной почти не разговаривал. И ясно давал понять, что мое место рядом с тобой. Для буддистов чрезвычайно важна семья.

Да, самый большой сюрприз Остров счастливых откровений приберег напоследок. Обаятельный монах, которого я подозревала в том, что он пытается заманить мою дочь к себе в монастырь, на самом деле был человеком воистину великодушным и понимающим. Мне стало не по себе из-за того, что я так плохо о нем думала. Учитель ни на секунду не забывал об интересах нашей семьи. Неудивительно, что Стив не ответил на мою благодарственную открытку.

Но несмотря на смятение мыслей и чувств, я ясно понимала одно: моя дочь решительно настроена сделать свой вклад в этот мир.

Нас окутала непроницаемая тропическая темнота; голоса монахов стихли вдали. На смену им пришли ночные птицы и насекомые, которые в свою очередь принялись петь о счастье жить.

43

Завершение пути

Счастье – это кот на коленях и довольная дочь

Когда такси подъехало к Ширли, в небе появилась двойная радуга. В нижней цвета были настолько яркими и живыми, что я без труда могла выделить их по одному. Никогда не видела такой четкой радуги. Та, что расположилась выше, была слегка расплывчатой. Она перекинулась через первую заботливой дугой, словно мама-радуга, присматривающая за своей дочкой и радующаяся ее красоте.

В окне гостиной мы заметили знакомый силуэт. Едва завидев нас, Джона выгнул спину и замахал хвостом. Прижав морду к окну так, что даже с улицы был заметен синий блеск глаз, он не сводил с нас пристального взгляда.

– Кто-то очень рад тебя видеть, – сказала я Лидии.

Пока она бежала по дорожке к дому, Джона спрыгнул с окна и поспешил к входной двери. Вскоре мы услышали требовательное мяуканье. Лидия повернула ключ в замке, и Джона протиснулся в открытую дверь, чтобы забраться на руки к хозяйке.

– Ох, как же я по тебе соскучилась! – воскликнула она, прижимаясь лицом к теплому меху.

Джона мурлыкал так звучно, что я невольно вспомнила пение монахов на закате. А еще о мастере, который сшил туфли для Учителя, и кошке, которую он называл своим монахом. Да, Джона с радостью взял бы на себя роль наставника Лидии.

* * *

Вернуться к нормальной жизни оказалось не так просто. Посвятив себя достижению духовного совершенства, Лидия отодвинула в сторону очень много вещей. Дома она первым делом обновила страницу на Facebook. Старый профиль с фотографиями из монастыря и с мероприятий по сбору средств для общества буддистов доводил ее до слез.

– Я здесь сама на себя не похожа! – всхлипывала она.

Закрывшись в ванной на двадцать минут, Лидия сделала макияж и сунула мне в руки фотоаппарат. Я сидела, погрузившись в работу, поскольку недавно принялась за новую книгу и не хотела отвлекаться. Но что-то в голосе дочери заставило меня передумать. Мы вышли на задний двор, Лидия встала под деревом и смущенно улыбнулась. В отличие от сверстников, которые растягивали губы до ушей и фотографировали себя на телефоны, моя дочь забыла, как держаться перед камерой. После импровизированной фотосессии она удалила большую часть снимков. Хотя я видела, что Лидия светится изнутри, и считала ее редкой красавицей, признайся я в этом, она бы только недовольно отмахнулась. У меня же в голове звучали слова Учителя: «Если и есть в мире самая дорогая жемчужина, то это наша Лидия».

Возвращение к прежнему кругу общения оказалось довольно болезненным. Многие друзья Лидии в основном пили, болтали и смеялись, и она чувствовала себя неуютно в их компании. Пару раз она возвращалась домой в слезах, вновь коря себя за то, как провела последние годы. Я пыталась убедить дочь, что пусть сейчас она этого и не осознает, но опыт прошедших пяти лет несомненно ее обогатил и останется с ней до конца жизни.

Как-то в субботу вечером мы с ней гуляли по Чепел-стрит. Лидия скользила по тротуару, не замечая восхищенных взглядов проходящих мимо мужчин. Когда я подтолкнула ее в бок и спросила, что она думает о симпатичном парне, который пытался встретиться с ней глазами, она посмотрела на меня с искренним недоумением. Какой еще парень?

К нашей общей радости, Лидия снова начала ходить в оперу, слушать мюзиклы и даже выбиралась в кино на низкопробные фильмы. Во время острой религиозной фазы она решительно отвергала развлечения, поскольку они отвлекали ее от занятий. И было чудесно видеть ее в вещах не из благотворительного магазина. К моему удивлению, она стала поклонницей бутиков, специализирующихся на консервативных нарядах из кашемира и кожаных аксессуарах. Особенно доволен был Джона: стоило Лидии отвернуться, как кот бежал в ее комнату, чтобы стащить новый шарф.

– Стыдно признаться, – сказала как-то дочка, – но у меня страсть к животным принтам.

Я купила ей сумку из искусственной леопардовой кожи. Джона решил, что это для него, и гордо таскал ее по всему дому.

Тем временем Лидия демонстрировала кулинарные таланты, поднявшись на новый уровень.

Она не только в совершенстве повторила мамины имбирные печенья, но и сделала Джулию Чайлд[35] и Найджелу Лоусон[36] частыми гостями на нашей кухне. Едва Лидия открывала шкаф с кастрюлями, Джона тут же оказывался рядом. Ведь заветное звяканье означало одно – пришло время для игры! Можно запрыгивать на кухонный стол, ждать, когда тебя прогонят, и запрыгивать обратно! Лидия нашла мирный выход из ситуации: она принесла на кухню самую высокую когтеточку, чтобы Джона мог обозревать происходящее с высоты своего трона. Пока она готовила, он все время с ней разговаривал: отвечал мяуканьем на каждый вопрос, щелкал языком, а если ему что-то не нравилось, характерно фыркал.

– Я здесь только поваренок! – смеялась Лидия.

Замерев однажды на последней ступеньке лестницы, я вдруг поняла, что почти скучаю по запаху ладана. Дочь больше не медитировала. Я подумала, что, может быть, ей не стоило так резко от всего отказываться.

С тех пор, как Катарина переехала в общежитие при колледже, в доме стало гораздо тише. Теперь мы жили втроем, точнее, вчетвером, считая Джону. Через пару месяцев Лидия решилась переехать на съемную квартиру. Они с подругами нашли подходящую над картинной галереей в Карлтоне. Солнечная, просторная, эта квартира была идеальным вариантом. Учитывая, что Лидия намеревалась стать магистром психологии, ей предстояло прожить там несколько лет.

Она уехала в один из ясных дней, которыми изредка радует нас зима. Мы решили, что ей стоит забрать с собой кровать – та выглядела и пахла вполне достойно после того, как Филипп выпилил кусок дерева, особенно приглянувшийся Джоне в то время, когда он метил территорию.

Грузчики тащили к машине стол, кресло и коробки с одеждой, а яблоня, предчувствуя скорое расставание с одной из обитательниц дома, печально покачивала голыми ветвями. Когда грузовик с вещами уехал, Лидия позвала меня наверх. В ее комнате не осталось ничего, кроме пустого книжного шкафа. Я пробежала рукой по абрикосовым стенам. От них по-прежнему веяло чем-то потусторонним.

– Неплохое у нас вышло приключение, – улыбнулась я, поднимая с пола подушку для медитаций. – Не возьмешь?

– Можешь оставить себе, если хочешь, – покачала головой Лидия.

– Медитация, – сказала я, задумчиво повертев подушку в руках, – иногда помогает мне прий ти в себя, когда я работаю над книгой.

– Ты же не думаешь о том, чтобы стать монахиней? – хихикнула Лидия.

Я улыбнулась в ответ. Лидия положила руки мне на плечи и притянула к себе:

– Спасибо за все, мам.

У меня покраснели уши. Неужели я и правда это услышала? Неужели моя строптивая, упрямая дочка, которая всегда называла меня по имени, наконец-то сказала слово «мама»?…

44

Конец хвостатой сказки

Дайте им свободу… но в пределах разумного

В тот день я защелкнула на Джоне шлейку и повела гулять на задний двор. Я с наслаждением вытянулась на шезлонге, а кот запрыгнул на соседний. Мурча от удовольствия и перекатываясь в солнечных лучах, он подставил пузо для почесывания. Будучи правильной наложницей, я подчинилась.

Полтаблетки кошачьего антидепрессанта стали для Джоны ежедневной рутиной. Он по-прежнему оставался слегка безумным, очаровательным и наглым самцом, но лекарство помогло справиться с его «маленькой проблемой». Теперь он метил территорию, только если к нашему окну подбирался один из соседских черных котов или когда кто-то из нас начинал паковать чемоданы. Поскольку он все еще проявлял чрезмерный интерес к папиному пианино, я не стала снимать с него чехол, хотя он и заставлял гостей удивленно поднимать брови.

– Кто у нас хороший мальчик? – ласково спросила я, глядя на жмурящегося от удовольствия кота.

Он казался таким спокойным и счастливым, что я решила рискнуть и дать ему то, о чем он всегда мечтал. Джона даже не заметил, как я отстегиваю шлейку. Мы лежали рядом, наслаждаясь солнцем и приятной компанией. Он был свободен – и предпочел остаться со мной. Польщенная, я закрыла глаза и задремала.

Правда, полностью расслабиться не получилось. Время от времени я все-таки проверяла, не удрал ли куда-нибудь наш кот. Но он, казалось, впал в блаженное забытье. Правда, как-то раз я открыла глаза и обнаружила, что он пристально меня рассматривает, будто пытается понять, сплю я или нет.

Прикрыв глаза, я следила за коварным котом. Поверив, что хозяйка спит, он спрыгнул с шезлонга, торжествующе встряхнулся и тихо побежал прочь. Когда длинный хвост исчез за углом, сердце у меня ушло в пятки. Теперь мне предстоят пробежка по кварталу и осмотр соседских садов. Нельзя доверять котам!

Сорвавшись с шезлонга, я обнаружила, что кот бежит к мусорным контейнерам. Нет, мне его не догнать, даже если очень постараюсь.

– Джона! – взмолилась я. – Иди сюда!

Кот остановился, повернул ко мне свою умную мордочку и моргнул.

– Будет лучше, если ты останешься дома!

Мои слова заставили Джону задуматься. Я ждала, что он презрительно фыркнет и убежит к соседям. Но вместо этого он развалился на дорожке, перевернулся на спину и помахал лапами в воздухе, словно говоря: «Можешь подойти и забрать меня».

Подхватив кота на руки, я поцеловала его в пушистый лоб. В ответ он благодушно мурлыкнул. Шутка с побегом ему явно понравилась.

Кошки и дочери. Дайте им свободу.

Но не расслабляйтесь.

Благодарности

После того как я написала бестселлер, в моей жизни появились удивительные люди. Для меня огромная честь работать с Лизой Хайтон, одним из лучших в мире издателей, и ее командой в «Two Road». Лиза – великодушный, мудрый и понимающий человек. Я счастлива быть ее другом.

Прежде я всегда удивлялась, зачем авторы благодарят своих агентов. С тех пор как меня взяла под свое крыло божественная Элизабет Шейнкман из «Curtis Brown», я стала лучше их понимать. Это человек с удивительным чутьем, который умеет поддержать, как никто другой. И у нее поразительное чувство стиля.

Я всегда буду благодарна Луизе Тертел из сиднейского подразделения «Allen amp;Unwin». А еще

Мартине Шмидт из австрийского издательства «Deuticke», которая превратила Клео в элегантную немецкоговорящую кошку и стала для меня настоящим другом.

Еще я хотела бы горячо поблагодарить моего старого школьного друга Росса Элли за потрясающие ужины, которые он устраивает, когда я приезжаю в Лондон. А также Эмили и Майкла Дина и, конечно, мою племянницу Николу Драйден – за то, что на последнем ужине рассмешили меня до колик.

Спасибо чудесным читателям «Клео», которые слали письма со всего света и рассказывали, как советовали книгу своим друзьям. Это лучший подарок для любого автора.

Я благодарна Роберту Дарку, компьютерному гению и отцу пятерых детей, который открыл мне глаза на то, как полезен может оказаться правильно разработанный сайт.

Низкий поклон Джули Вентворт, лучшему учителю йоги на земле. Я никогда не забуду пятничные уроки у нее дома, куда я ходила, пока писала эту книгу. Она – настоящий тоник для души.

Спасибо Бронвин Кигли за массаж, а Стивену Холдену – за тренировки. Без них я бы развалилась к концу работы над книгой про Джону.

Дуглас Друри, Дейдра Колман, Лиз Паркер, Сара Вуд, Джеофф Клиффорд, Сью Педен, Хизер Левистон, Роки и Джинни Даш, Родерик и Джиллиан Дин, Мано и Хизер Теватсан, Джеймс Фишер, Ким Палег и многие другие, ваша дружба для меня – бесценный подарок судьбы.

Огромное спасибо врачам и медсестрам, которые помогли мне справиться с раком. Одна-две книги – ничто по сравнению с их ежедневной работой по спасению жизней.

Спасибо моему брату Джиму Блэкману и его партнеру Аарону Бекетту.

А также Бронте и Стивену из кафе «Spoonful» за лучшее топливо для писателя.

Некоторые поклонники моего творчества оставались рядом на протяжении многих лет. Благодаря им я вновь и вновь обретала уверенность в собственных силах, когда у меня опускались руки. Морин Риестерер, Мэри Стэнли-Шеперд и Джим Чалмерз из Крайстчерч, Файе Кету из Екатауны, Искра Льюис и многие другие – вы знаете, о ком я говорю. Спасибо вам.

Невозможно выразить словами, как я благодарна тем, кто согласился появиться в этой книге под своими настоящими именами. Особенно Вивьен Смит, выдающемуся специалисту по поведению животных, которая помогла нам по-новому посмотреть на нашего неуправляемого кота.

Мою сестру Мэри Драйден стоит упомянуть отдельно. Она не только привела Джону в нашу жизнь, она наполнила наш дом светом, когда мы так в этом нуждались.

Люди иногда спрашивают, что думают мои родные по поводу того, что я пишу о них в своих книгах. Что я могу сказать? Они относятся к этому с пониманием. Филипп, Катарина, Роб, Шантель и малышка Энни, вы мои сокровища!

Огромное спасибо Лидии, которая великодушно согласилась стать одним из главных героев этой истории. Не сомневаюсь, с твоей точки зрения все выглядело несколько иначе. Быть может, однажды ты сама об этом напишешь. А пока, надеюсь, ты по достоинству оценишь мою книгу. Ведь в некотором смысле это история любви.

Джона, если ты это читаешь, тебе тоже спасибо!

www.helenbrown.com

Примечания

1

Британская певица, ставшая известной за пределами родины после исполнения песен к фильмам о Джеймсе Бонде. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Героиня одноименного фильма, совершенно непредсказуемая домохозяйка, которая с легкостью доказывает, что никогда не поздно воплотить в жизнь самую смелую мечту.

3

Американская актриса и писательница, автор многочисленных книг на автобиографические и эзотерические темы.

4

Леонард Бернстайн (1918–1990) – американский пианист, композитор, режиссер.

5

Леонард Коэн (род. в 1934) – канадский поэт, писатель, певец и автор песен.

6

Культовый американский мюзикл 1957 г. и его киноверсия, снятая в 1961 г.

7

Мюзикл, в основу которого легли многочисленные истории о Марте Джейн Каннари Берк, больше известной как Бедовая Джейн. Американская жительница фронтира на Диком Западе и профессиональный разведчик, она прославилась притязаниями на знакомство и даже супружество с Диким Биллом Хикоком, а также участием в войнах с коренными жителями континента – индейцами. По многочисленным воспоминаниям, она была также женщиной доброй и отзывчивой, особенно по отношению к больным и нуждающимся. Этот контраст сделал ее одной из самых знаменитых и вместе с тем печально известных людей в истории Дикого Запада.

8

Бродвейский мюзикл по мотивам комикса Гарольда Грэя «Сиротка Энни».

9

Уильям Хогарт (1697–1764) – английский живописец, график и теоретик искусства.

10

Диджериду – музыкальный духовой инструмент аборигенов Австралии. Делается из куска ствола эвкалипта длиной 1–3 метра, сердцевина которого выедена термитами.

11

Британский путешественник, телеведущий и писатель. Наиболее известен по телепрограмме «Выжить любой ценой».

12

Американский актер, которого называли королем вестерна.

13

Общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера. Также называемое «Эрой Водолея» и «Новым веком», движение зародилось и сформировалось в XX веке в процессе развития независимых теософских групп Великобритании и других стран. Достигло наибольшего расцвета на Западе в 1970-е годы.

14

Песня из мюзикла 1949 года «South Pacifi c».

15

Одна из величайших джазовых вокалисток XX в., наряду с Билли Холидей и Эллой Фицджеральд.

16

Известная британская писательница, работавшая в жанре детской и юношеской литературы. Она стала одной из наиболее успешных подростковых писательниц XX века.

17

Шотландский писатель и поэт, автор всемирно известных приключенческих романов и повестей, крупнейший представитель английского неоромантизма.

18

Крупнейший город Шри-Ланки.

19

Расстройство центральной нервной системы, характеризующееся множественными моторными тиками и, как минимум, одним вокальным тиком. Ранее считался редким и странным синдромом, ассоциируемым с выкрикиванием нецензурных слов или социально неуместных и оскорбительных высказываний.

20

Американский художник, идеолог и лидер абстрактного экспрессионизма, оказавший значительное влияние на искусство второй половины XX века.

21

Американский композитор и автор песен.

22

Американский актер, стенд-ап-комедиант и сценарист.

23

«Тихая ночь» (нем. Stille Nacht, Ночь тиха) – рождественский христианский гимн, создан в 1818 г. Одно из самых известных и широко распространенных по всему миру рождественских песнопений.

24

Британская актриса, певица и писательница.

25

Программа «Международный бакалавриат» была разработана в Швейцарии в 1968 г. и с тех пор получила широкое распространение в мире. Это идеальная модель предуниверситетского образования, единого для всех стран.

26

Автор имеет в виду известный мюзикл 1965 г. «Звуки музыки».

27

Выдающийся египетский и голливудский актер.

28

Второй по величине город Шри-Ланки после Коломбо. Население – около 100 000 человек. Расположен на высоте 488 м над уровнем моря.

29

Австрийский и американский композитор, педагог, музыковед, дирижер. Крупнейший представитель музыкального экспрессионизма, основоположник новой венской школы, автор таких техник, как додекафония и серийная техника.

30

Популярный австралийский пастообразный продукт, использующийся для приготовления бутербродов.

31

Девочки-скауты, учащиеся во втором и третьем классах начальной школы.

32

Британское сатирическое скетч-шоу, впервые появившееся на радио Би-би-си, а затем и на телевидении. Авторами идеи и исполнителями главных ролей стали Дэвид Уолльямс и Мэтт Лукас. Название шоу является аллюзией на название «Великобритания». Скетчи оформлены в виде повествования о жителях Великобритании и предваряются комментариями рассказчика, говорящего о «людях Британии».

33

Высокогорный курорт, «город света» на высоте 1884 м над уровнем моря у подножия горы Пидуруталагала, высочайшего пика Шри-Ланки.

34

Британский эстрадный певец, широкая популярность которого пришлась на вторую половину 1960-х и 1970-е годы.

35

Американский шеф-повар французской кухни, автор и соавтор книги «Осваивая искусство французской кухни», ведущая на американском телевидении.

36

Британская журналистка, писательница кулинарных книг и ведущая телепередач.

Content

Браун Хелен
Кошки-дочери. Кошкам и дочерям, которые не всегда приходят, когда их зовут

На кончиках усов

1 Жажда перемен

2 Переезд

3 Секреты

4 Вдохновение

5 Под запретом

6 Неожиданные гости

7 Внутренний враг

8 Покинутая

9 Ярость

10 Амазонки

11 Подготовка

12 Воссоединение

13 Провокация

14 Разочарование

15 Котенок на улице

16 Котенок в доме

17 Ревность

18 Коварство

19 Любовь

20 Соблазнение

21 Кошачьи проблемы

22 Радость

23 Торжество

24 Заложник

25 Герои в инвалидных креслах

26 Принимая врага

27 Тоска

28 Звездная пыль

29 Новая жизнь

30 Благодарность

31 Одержимость

32 Неприятие

33 Очищение

34 Святость

35 Завершающий штрих

36 Благословение

37 Откровение

38 Остров слез

39 Монастырь

40 Ученица

41 Вопрос

42 Почтение

43 Завершение пути

44 Конец хвостатой сказки

Благодарности

Примечания