Татьяна Булатова

Мама мыла раму

Все совпадения имен в романе случайны. Описанные события являются вымыслом автора

Я люблю рисовать лошадей и собак. В лошади у меня хорошо получается голова. Гораздо лучше, чем задние ноги. С собаками примерно та же история – рисую ровно половину: морду с высунутым языком. Очень мне нравятся колли. Морды вытянутые, лисьи. И воротник вокруг, как у Шаляпина на картине. Тоже мне, дама с собачкой! В Русском музее висит. Там, в этом зале, все – с собачками.

У всех моих знакомых есть собаки или кошки. Даже у кривоногой Пашковой! Мне их нельзя. У меня астма. Ходить на ипподром мне запретила мама.

– Да ты там сдохнешь! – сказала она. – Прямо в навозе и задохнешься.

Теперь, чтобы не задохнуться, я рисую. Да, забыла. Иногда я рисую ноги в туфлях на каблуках. Хорошо получается до колена, потом – какие-то бревна. Приходится надевать на них юбку. Правда, от этого краше ноги не становятся, а мама мне говорит:

– У тебя зубы, как у акулы (в смысле – кривые), не красавица. Будешь себя обшивать – выйдешь замуж.

Кто такого урода замуж возьмет? Неизвестно.

* * *

– Отойди от зеркала! Кому я сказала?!

Катя Самохвалова покорно выдохнула и подошла к окну. Во дворе жили собаки. В подвале – кошки. На последних особенно жаловалась тетя Шура из соседнего подъезда, обещавшая отравить эту пакость, потому что заели блохи, даже на второй этаж запрыгивают. Катя никогда не видела живую блоху. Только в книжке. И ту подкованную. А очень хотелось. Поэтому, когда тетя Шура (Санечка, называла ее мама) прибегала к Самохваловым позвонить, девочка с неприкрытым любопытством спрашивала:

– Кусают?

– Ой, кусают, Катька! Кусают так, что хоть из дома беги!

Бегать из дома в разные стороны было любимым Шуриным занятием. Среди множества маршрутов, освоенных Санечкой, излюбленных было три: через дорогу на работу, на центральный рынок и, наконец, к Самохваловым – позвонить. Но отнюдь не всегда тетя Шура была гонима желанием пообщаться с внешним миром. Самохваловский маршрут для нее представлял особую ценность, так как хозяйка телефона Антонина Ивановна, по совместительству Катина мать, служила преподавателем русского языка как иностранного в международном военном заведении, у КПП которого толпились барышни в ожидании счастливого билета за рубеж.

– У тебя – дочь, у меня – дочь, – напоминала Санечка Антонине Самохваловой.

– Да ладно тебе! – отмахивалась Антонина.

– Вот тебе и ладно… Не успеешь оглянуться, замуж пора отдавать.

– Ну, Санечка, это ты махнула!

– Поверь мне, уж я-то знаю… – таинственно провозглашала соседка и показывала глазами на Катьку.

– Иди, иди! – гнала дочь Антонина Ивановна. – Рано тебе еще об этом думать.

О чем, Катька пока не догадывалась. Значение сакраментальной фразы: «У тебя – дочь, у меня – дочь» – было ей совершенно непонятно. Это взрослому человеку, вошедшему в родительский период жизни, легко переводилось: «Мы с тобой одной крови: ты и я». Катя же Самохвалова воспринимала данный тезис как пароль, с которым в дом входили свои. «Пароль?» – «На горшке сидит король!» – «Заходите тогда, милости просим».

Всем милости просим, кроме ее подружек дворовых: даже кривоногую Пашкову и ту в мамин дом пускать было не велено. А какой от нее вред, от этой Пашковой?

Внизу Наташка Неведонская: шея вывернута, голова сбоку от тела качается, руки не слушаются. Во дворе ее за глаза паучихой называют. Ей – можно. Она умная. Но Катя ее не любит, потому что страшно: вся скрюченная.

– Бедный ребенок! – сокрушается мама, видя, как Наташка «ползет» к школе. – Не могли, что ли, дитя в специальную школу отдать?

– Зачем? – интересуется Катя. – Она же нормальная.

– Да какая же она нормальная? – возмущается Антонина Ивановна.

Но Неведонскую из квартиры не выгоняет, когда та к Катьке приходит, и даже спрашивает: «Как дела в школе?» А какие у нее могут быть дела, это понятно. На днях два здоровенных придурка зажимали ее в раздевалке, чтобы понять, «откуда у нее лапки растут». Но Наташку голыми руками не возьмешь – так вмазала, что мама не горюй. И вечером у Неведонских стоял стон и ор: это Наташка отбивалась от родителей, все время повторяя: «Это он сам! Са-а-м! Пе-е-ервый!». Кате казалось, что у нее пол под ногами трясется от сумасшедших Наташкиных воплей. Не выдержала, подошла к пианино и села на виниловый вертящийся стул.

– Вот-вот, – удовлетворенно отметила Антонина Ивановна, – нечего дурака валять. Занимайся, а то спасу от этих криков нет.

Катя Самохвалова подняла крышку инструмента и со всей силы стукнула ладонями по клавишам.

– Эй! Это ты чего? – возмутилась мать. – Специально, что ли?

– Ничего не специально, – буркнула Катька и крутнулась на стуле. – Я еще литру не выучила.

– Так выучи, – посоветовала Антонина.

– Не могу.

– А ты через не могу.

Катя Самохвалова с тоской посмотрела на мать и робко запротестовала:

– Не могу. Наташа кричит.

– А ты внимания не обращай.

– Не могу…

– Что с нее взять? Больная…

– Никакая она не больная. Она ДЦП.

– Это кто тебе сказал?

– Наташа.

– Ох уж эта Наташа! – посетовала Антонина Ивановна. – Поперек горла мне твоя Наташа. Надо с ее матерью поговорить.

– Зачем? – полюбопытствовала Катька.

– Не твое дело, – отрезала мать и махнула рукой. – Иди вот, литру свою учи.

Катя слезла со стула и отправилась в детскую, она же по совместительству «спальна». Там стояла большая кровать, на которой мать и дочь спали вместе с того самого момента, как умер Арсений Самохвалов – Катин отец. По недомыслию своему Антонина Самохвалова говаривала:

– Эх, Катька-Катька! Раньше здесь на твоем месте папа спал… А теперь – ты.

Девочке становилось неловко. Возникало ощущение, что заняла чужое место. А еще страшно: папа не папа, все равно покойник. А покойников Катя боялась так же сильно, как возможной материнской гибели.

– Вот умру я, – обещала Антонина, – одна останешься. Ни-ко-му не нужна!

В вечном ожидании конца Катька просыпалась посреди ночи и прислушивалась, дышит ли мать. Иногда дыхание прерывалось, и тогда девочка, зажмурив глаза, тыкала в нее рукой, словно нечаянно. Антонина вздрагивала, всхрапывала, таращила глаза и по привычке приговаривала:

– Спи-спи. Давай… спи уже…

И девочка, довольная, засыпала.

«Спальна» была особым пространством в семье Самохваловых: там был Катин угол («все, как у нормальных людей – только занимайся»), шифоньер, полный добра («еще в Монголии покупала»), швейная машинка («спасительница твоя»), кровать и темная комната. Место для хождения в комнате отсутствовало. Но зато при желании, особенно если приставить к стене пустую банку и приложить к ней ухо, можно было расширить свою территорию ровно на величину аналогичной «спальны», только соседской, разумеется. Принадлежала она вездесущей тете Шуре из соседнего подъезда. Точнее, ее дочери Ириске, о судьбе которой дальновидная Санечка пыталась позаботиться уже сейчас: «У тебя – дочь, у меня – дочь».

Дружбы между девочками никак не образовывалось. Оно и понятно. Во-первых, тети-Шурина Иринка на целых аж четыре года была старше Катьки. А кому охота с малявками связываться?! Во-вторых, у Ириски играла человеческая музыка: группа «Спейс», «Миллион алых роз», «Бони М», а у Самохваловых бесконечное «А-атвари… потихо-о-о-ньку кали-и-ит-ку…», ну и типа того. В-третьих, Катька оказалась владелицей подаренных курсантами из Никарагуа косметических наборов «на вырост» («в детстве только проститутки красятся»), предусмотрительно спрятанных Антониной Ивановной в неприкосновенный секретер. Санечка трижды просила соседку продать один за «приличные» деньги, но всякий раз получала отказ, мол, не только же у тебя дочь.

– Так испортятся же! – отчаивалась тетя Шура. – Пока Катька-то вырастет.

– Не испортятся, – уверяла ее Антонина, стоявшая на страже дочерней красоты, и неважно, что будущей.

Сама Антонина наборы не жаловала, предпочитая помаду «Жизель» ядовито-сиреневого перламутра и польские тени в круглых коробочках.

Четвертая причина была самая серьезная: у соседской Иринки жил говорящий попугай и вдобавок еще и рыбки. Рыбки быстро передохли, а птица осталась и якобы называла хозяйку по имени: «Иррр-риска! Ирр-риска!»

– Слышала?

Катька старательно кивала головой, отчаянно лицемеря. Ничего, кроме слов «сика», «сволочь» и «дай», она разобрать не могла. Но от этого зависть не убывала.

И даже чуть не убила Катю Самохвалову. Перепуганная Санечка вызывала «Скорую» к побагровевшей Катьке, вытаращившей глаза на птичью клетку, и умоляла ничего не говорить маме.

А как не говорить?! Соседи донесут быстрее, чем Антонина Самохвалова вернется из своего училища. Нет, рассказать, конечно, надо, но особым образом, как о подвиге ради жизни на земле.

Рассказали, в красках расписав, как несли «раненого бойца» из одного подъезда в другой, как при этом «боец хватал ртом чистейший озонированный воздух района», как сжималось при этом доброе Санечкино сердце и как хорошо, что все хорошо закончилось. О попугае не сказали ни слова.

История про подвиг не помогла.

– Сво-о-олочь ты! – обиделась Антонина Ивановна на дочь. – У тебя астма, идиотка! Сдохнуть ведь могла из-за этого сраного попугая!

Катька возражать не стала: уткнулась в подушку и заплакала то ли от обиды, то ли от радости, то ли от того, что чувствовала себя безмерно виноватой.

Вообще, чувство вины посещало младшую Самохвалову довольно часто: когда ложилась в постель на папино место, когда приходили гости, когда подруги жалели маму. И больше всего, когда случался приступ – вроде как нарушила субординацию и собралась снова занять чужое место, на этот раз мамино.

– Нет уж, подожди, – успокаивала ее Антонина, – сначала я сдохну, а потом уж и ты. А там, глядишь, и лекарство от астмы придумают…

Такой расклад Катьку не устраивал: ей хотелось, чтобы придумали завтра, а еще лучше сейчас. От невыносимости мечты накатывали рыдания.

– Я буду врачом, – заявила она матери.

– Замуж сначала выйди, – посоветовала та дочери и сердито зашелестела выкройкой нового платья.

– Это ты себе? – виновато поинтересовалась Катька.

– Тебе! Мне-то зачем? – по-военному четко произнесла Антонина Самохвалова и неожиданно всхлипнула.

Услышав материнский всхлип, девочка отчаянно заревела.

Ревели в два голоса, каждая – со своей интонацией. Слезы лились обильно, Катька жмурилась, шмыгала носом, мать песенно причитала. Потом разом остановились, выдохнули и замолчали.

– Чай, что ли, ставить? – в нос протрубила Антонина.

– Ставь, – разрешила Катька.

Чаевничали на кухне за столом-книжкой, но зато с хрустальными розетками и витыми позолоченными ложками. Варенье в вазочке янтарно искрилось.

Антонина Ивановна заполнила розетку, протянула ее дочери и ласково проговорила:

– На-а-а, страшненькая моя.

«Стра-а-ашненькая», – подумала Катя и оглянулась на себя в зеркало. И, слава богу, в нем, кроме распахнутой в зал двери, ничего не было видно.

* * *

Кто заставлял меня ее рожать? Сыну уже семнадцать стукнуло. Школу окончил. А Сеня все «роди да роди», «роди да роди». Вот и родила. Тут он и заболел. Восемь было Катерине, когда Сеня умер. И слава богу. Ведь ничего уже не понимал. Ни-че-го-шень-ки! Меня только мамой звал: «Ма-ма! Ма-ма». Катьку увидит – плачет. И все время: «Уйди. Уйди». Та обижается. А я что сделаю? Не в психушку же его сдавать. Жалко. А он как дите малое. Катя его стыдилась… Господи, чего уж теперь? Для себя я ее родила. Для себя! Пусть в старости опорой мне будет…

– Да-а-а, Тонечка. Кто ж вот знал? Кто ж вот знал, что так получится? – причитала за поминальным столом Главная Подруга Семьи Ева Соломоновна Шенкель, закатывая глаза под насурьмленные брови.

Катя перевела глаза на мать. Та оправила на груди платье, взбила прическу, лукаво улыбнулась Главной Подруге и строго посмотрела на дочь – Катя съежилась и уткнулась в чашку.

– Пьешь?

Девочка виновато закивала головкой-луковкой.

– Вот и пей.

Луковка снова кивнула.

– Пей. И иди музыкой занимайся. Вообще обленилась. За целый день к инструменту не подошла.

Катя залилась краской и отодвинула чашку в сторону.

– Разольешь! – прикрикнула Антонина, после чего девочка старательно поправила чашку и вынула из нее ложку.

– Иди занимайся. Уроки сделала?

Катя кивнула.

– Форму погладила?

Еще кивок.

– Трусы? Чулки?

– Ма-а-ама… – смущенно пискнула дочь.

– Что «ма-а-ма»? – с искренним облегчением разразилась Антонина Ивановна. – Что-о-о-о «ма-а-а-ма»?

– Ничего, – ответила Катя и встала со стула.

– Ты… на мать… так… не смотри! – старательно, как на приеме у логопеда, выговаривая все слоги, отчеканила Антонина и взяла паузу. – И не огрызайся!

Катя, как стойкий оловянный солдатик, повернулась на одной ноге и понуро направилась в комнату, в присутствии гостей почтительно называвшуюся «детская».

– И не дерзи матери! – прикрикнула, распаляясь, старшая Самохвалова в луковичный затылок. – Видала, Ева?!

Ева Соломоновна старательно сложила блестящие после жирной самохваловской еды губы и укоризненно помотала головой. Если по совести, то ничего из ряда вон выходящего в Катином поведении за столом она не заметила: ни вызова, ни дерзости. Мало того, ее большое еврейское сердце бухало в груди от зависти. Ева была бездетна. Ей бы такую луковичку за столом! Она бы целовала ее в затылок.

Но существовала еще и многолетняя дружба с Антониной Самохваловой, и эта дружба требовала соблюдения приличий. Поэтому Ева Соломоновна старалась изо всех сил: поджимала губы, если того требовала ситуация, искренне возмущалась и даже давала советы дидактического характера. Потом – мучилась, потому что похороненное заживо материнство Евочки Шенкель требовало сатисфакции.

Для этого Главная Подруга Семьи откладывала юбилейные железные рубли.

– Возьми, Котя, монетку.

– Не надо, – скорее по привычке отказывалась девочка.

– Это от тети Евы. На память.

Катя искала глазами мать. Ева Соломоновна перехватывала взгляд девочки и шепотом говорила:

– Не надо никому говорить. Это тебе, бат.

Катя покрывалась пятнами и прятала монетку в ящик письменного стола. Тетя Ева удовлетворенно поджимала губы и робко гладила девочку по голове, проговаривая про себя: «Бат, бат, бат, бат…» «Бат» по-еврейски – дочка. Главная Подруга Семьи хитрила: никому ж не понятно, только ей одной. Зато по справедливости! А что, разве она не мать? Подумаешь, без детей. Своих растить – дело нехитрое. Попробуй чужого вынянчить и своим не назвать! Такое только Еве Соломоновне под силу: оттого и появилось это зашифрованное «бат». И никто не спросил, что же оно значит. Бат так бат. Ева так Ева!

Когда в поле зрения появлялась Антонина, от заговора не оставалось и следа. Женщины отправлялись накрывать на стол, Катя наблюдала за ними из «детской».

Проводив подругу, мать лениво спрашивала:

– Ева рубль дала?

– Дала.

– Дай сюда.

Катя выдвигала ящик, доставала оттуда холодный увесистый кружочек и протягивала матери. Антонина придирчиво рассматривала подарок, вглядываясь в пущенную по краю рубля надпись:

– Шкатулку принеси!

Катя открывала секретер, доставала массивную шкатулку ручной работы и протягивала матери. Девочке все время хотелось встряхнуть заветный ларчик, чтобы ощутить, как он содрогается от перекатывающихся внутри монет, но она побаивалась и поэтому обращалась с ним как с драгоценностью.

Антонина открывала крышку, окидывала взглядом рассыпавшиеся по дну металлические рубли, на которых то взмывала вверх Родина-мать, то парила голубка, то скакал Медный всадник, и аккуратно выкладывала еще одну теплую от рук монету.

– Можно посмотреть? – робко спрашивала Катя.

– Зачем? – недоумевала Антонина Ивановна. – Я умру – тебе все достанется. Подожди пока…

Девочка согласна была ждать вечно. И шкатулка исчезала во мраке секретера.

– Ева! Что с тобой? – не дождалась ответа Антонина Ивановна, глядя на плотно сомкнутые губы подруги.

– Да-а-а, Тонечка, – наконец-то Ева Соломоновна выдавила из себя начало дежурной фразы. – Нелегко тебе, дорогая.

– Нелегко, – подтвердила Самохвалова и грузно опустилась на стул.

Ева почувствовала себя предательницей и решилась поменять ставший традиционным курс в разговоре:

– Но зато она у тебя такая умница: хорошо учится, музицирует, шьет, вяжет…

– Вя-я-яжет, – согласилась Антонина. – А что толку-то? Ты на лицо ее посмотри! Вся в Сеню!

Ева Соломоновна почтительно подняла глаза на портрет бывшего хозяина дома, водруженный на крышку пианино: ровно посередине, между погонами с полковничьими звездами, на тоненькой шее восседала огромная абсолютно лысая голова, зажатая с двух сторон мясистыми ушами. При близком рассмотрении уши казались войлочными – сверху они были покрыты тончайшим пухом. На голове имелись нос, полные губы и очки с толстыми стеклами, за которыми угадывались полуприкрытые глаза.

– Ну почему же в Сеню? – не согласилась Главная Подруга Семьи Самохваловых. – Губы вот, например, совсем не его.

– Губы не его. Губы мои: не нарисуешь – не увидишь.

– И глаза не Сенины…

– Сенины! Такие же бесцветные и выпуклые.

– Ну где же?

– Точно я тебе говорю!

– А очки? – стояла на своем Ева Соломоновна.

– А что очки? Все уродство ей свое передал. И очки!

– Так нету же!

– Как же нету?! При тебе не надевает – стесняется.

– Ты не говорила, – растерялась Главная Подруга.

– А чего говорить-то?! Чего говорить? Все передал. Все! Грех обижаться на покойника, а на него я обижена. Ничего после себя не оставил!

– Как же не оставил! – задохнулась Ева Соломоновна. – А Котька?!

– Разве только Котька, – продолжала сердиться Самохвалова, словно запамятовав, что, кроме Котьки, Сеня еще оставил ей сына, квартиру, полковничью пенсию до истечения Катькиных восемнадцати лет, а также доброжелательное отношение офицеров училища связи в городе N.

Ева, обнаружившая, что дверь в «детскую» все это время оставалась приоткрытой, почувствовала себя виноватой и в очередной раз попыталась спасти положение:

– Нет, Тоня, – строго произнесла она. – Ты не права. Нельзя быть такой неблагодарной.

– Неблагодарной? – возмутилась Антонина. – Неблагодарной?

– Не гневи бога, Тоня. У тебя – двое детей. Это такое счастье! – выпалила бездетная Главная Подруга.

– Счастье? – не поверила своим ушам Самохвалова. – Это счастье? А ты бы спросила меня, что мне нужно было делать с этим счастьем, когда из-под Сени пришлось горшки выносить! На себе его тягать? Катька мне: «Мама, поиграй со мной». А я ей: «Не до тебя! Папа обкакался». Это счастье?! – в который раз Антонина Ивановна задала подруге риторический вопрос.

Ева Шенкель дипломатично промолчала, а потом не выдержала и снова ввязалась в бой:

– И все-таки, Тоня, так нельзя. Ты же сама приняла решение рожать.

– С чего это ты взяла, Ева? Это Сеня меня упросил: роди и роди. А я его, дура, послушала. Пожалела. Уж очень девочку он хотел. Лучше бы аборт сделала… А потом уж думаю: ну и хорошо, что не сделала. Все-таки не одна. Будет кому воды в старости подать.

Про аборт Катя Самохвалова слышала неоднократно: Антонина Ивановна в порыве откровенности периодически называла дочери разные цифры – то ли шесть, то ли пять, то ли двадцать пять… Девочка давно сбилась со счета. В материнских историях ее больше интересовали эпизоды «возвращения с того света». Антонина Самохвалова не скупилась на подробности и бойко рассказывала входящей в подростковый возраст дочери о трагических последствиях абортов в виде кровотечений и воспалений. При этом вид рассказчицы вызывал абсолютное доверие к жизни: разгоряченная, румяная, с лукавыми огоньками в глазах… Неудивительно, что слово «аборт» в устах матери Катька воспринимала как синоним слова «приключение». Оно, разумеется, носило тайный характер, но от этого своей привлекательности не теряло. Особенно девочке нравились истории о возвращении истерзанной матери домой и об ее встрече с мужем, то есть с Сеней, то есть отцом Катьки Самохваловой.

– Бе-е-е-едная моя, – горевал Сеня, глядя на обескровленное лицо жены. – Ну как же так?! – разводил он руками.

– Вот так… – смиренно опускала глаза Антонина.

– То-о-о-онечка, – обнимал Сеня крупное тело жены.

– Э-эх! – похлопывала она по спине супруга.

Похлопывала-похлопывала, а потом снова отправлялась в абортарий. «Абортарий» для Катьки звучало как «зоопарк».

Историй у Антонины было множество, но все они развивались по одному и тому же сценарию. В результате Катька перестала различать нюансы и объединила все в одну.

Начиналась история дежурной фразой: «От этих мужиков один вред». Антонина произносила этот лозунг так радостно, что у Катьки щипало в носу, словно после газировки, и становилось отчаянно весело. Мужики не казались ей страшными персонажами. Скорее, наоборот. Они были как домовые. Их не видно, а в доме – бардак.

Следующий фрагмент обозначался ностальгическим «Вот помню я…» и заканчивался трагическим «Вот я и думаю: видно, смерть моя пришла». На этом месте Катька пугалась и тревожно вглядывалась в материнские черты, пытаясь обнаружить на них печать смерти. Это был самый сложный момент, потому что смерть выглядела как-то уж очень привлекательно: голубой перламутр на веках и розовый – на губах.

Здесь Антонина вспоминала о воспитательном характере беседы с дочерью, убирала всю лирику и превращалась в орущий санбюллетень гинекологии: страшные последствия аборта – кровотечения, закупорка сосудов, перитонит и смерть.

Перебрав все возможные осложнения, Самохвалова пугалась сама и быстро меняла образ, превращаясь по отношению к дочери в старшую подругу с большим жизненным опытом: «Не давай поцелуя без любви», «Сперва сладко – потом гадко», «Сорок пять – баба ягодка опять», «Сучка не захочет – кобель не вскочит», «Вам, уроды, наши лучшие годы», «Это цветочки, а ягодки потом».

При слове «ягодки» Тоня Самохвалова лукаво щурилась, а потом дергала Катьку за что придется и грозила пальцем: «Не будешь мать слушать – в подоле принесешь!»

– Поняла? – уточняла заботливая мамаша.

Катя утвердительно кивала головой – наступало время заключительного эпизода.

– Вот если бы жив был Сеня…

Глаза Антонины увлажнялись, а Катя про себя добавляла: «То наша жизнь была бы сплошной аборт». В смысле: МАМА+ПАПА=ЛЮБОВЬ.

О том, что такое аборт на самом деле, Катька узнала не сразу. На помощь пришла кривоногая Пашкова, не по годам осведомленная в особенностях женской физиологии. Свою версию она проиллюстрировала, опираясь на «личный» опыт.

– Аборт, – объяснила она, – это когда тебя внизу разрезают, чтобы вытащить ребенка.

– Зачем? – изумилась юная Самохвалова.

– Затем! Чтоб нищету не плодить! Вот мамка моя сказала: ты у меня есть и больше никого не надо.

– А ты?

– А что я? Одного рожу́ – и харе.

Катя смотрела на тринадцатилетнюю одноклассницу и не верила своим ушам.

Сообразительная Пашкова быстро расставила все по своим местам:

– Да что ты вылупилась? Не сейчас же. Потом. Когда женюсь.

Пионерка Самохвалова находилась под впечатлением несколько дней, пока на помощь вновь не явился злой ангел в лице искушенной Пашковой.

– На… – протянула она однокласснице увесистый том.

– Это что?

– То! Дома посмотришь…

Книга называлась «Справочник практического врача» и была снабжена обстоятельственными иллюстрациями. Катя Самохвалова внимательно проштудировала раздел «Гинекология» и к вечеру составила довольно полное представление по интересующему вопросу. Оставался один непроясненный момент: зачем? Справочник на него ответа не давал, и его пришлось искать самостоятельно. В течение недели дотошная Самохвалова легко могла бы давать консультации менее догадливым сверстницам. Достойными внимания Катька сочла две причины: первая – женщина больна, вторая – женщина не хочет рожать ребенка, потому что не любит детей. Третьего было не дано.

Проецируя собственные выводы на многочисленные материнские истории, Катя вспомнила неоднократно повторяющийся эпизод, который обычно венчала одна и та же реплика врача: «Ну что же, уважаемая Антонина Ивановна! Если бы не ваше богатырское (лошадиное, крепкое, прекрасное, удивительное) здоровье, с вами бы я сейчас уже не разговаривал». «Значит, не больна», – решила девочка и пригорюнилась. Оказывается, ее мать не любила детей. Но ведь это других детей! Не ее. «Не меня!» – уговаривала себя Катерина.

Сегодня все стало на свои места. «Значит, и МЕНЯ», – догадалась Катя Самохвалова и заткнула уши с такой силой, что в голове загудело. А перед глазами трепыхалась мамина кружка, на которой золотом горела витиеватая надпись «Уважаемой Антонине Ивановне в честь ее пятидесятилетия от коллег и друзей».

– Самое то для воды! – решила девочка все-таки напоить мать в старости.

* * *

Когда он приходит, мама меня хвалит. Дневник зачем-то показывает и просит играть на пианино. Он слушает, а потом в ладоши хлопает. Как на концерте. Дурак, что ли? Кто дома в ладоши хлопает? И в лоб целует. А у него изо рта пахнет. Противно. Маме приносит три гвоздики всегда. На праздники – конфеты, коньяк и деньги. Их мама потом считает и говорит: «Жмот». Ева говорит: «Жених». Она что, с ума сошла? Какой жених? Она же старая уже, ей пятьдесят три года! Тоже мне, невеста!

– Как тебя звать-то? Катя? Хорошее имя. А меня вот Петр Алексеевич. Друг я. Твоей мамы. Да. Мама еще не рассказывала? Нет? Значит, не успела еще…

Катя молчала.

– Точно не говорила? – хихикал Солодовников.

Девочка внимательно рассматривала ковровый узор под ногами гостя, пока не обнаружила, что носки на ногах были разные. Оба черные, но один – гладкий, а другой – в рубчик.

– Ты чего ж, Антонина Ивановна, не говорила ничего? – продолжал тараторить Петр Алексеевич, пока старшая Самохвалова не усадила его на стул.

«Красный какой! Глаза узкие. И лысый почти. Рубашка в пятнах…» – «сканировала» Катя развалившегося на стуле «маминого друга».

– Господи! Петр Алексеич, в чем это рубашка у тебя? Пятна какие-то желтые! Яичницу, что ли, себе на грудь опрокинул?

– Да уж, Антонина Ивановна, без женской заботы совсем запаршивел!

Катя взглянула на «запаршивевшего» гостя и тут же уткнулась в тарелку. Девочке стало неловко. Между ним и матерью тянулись нити – вязкие до того, что лоб Петра Алексеевича покрылся потом, а грудь Антонины Ивановны – пунцовыми пятнами.

– Пробуйте, Петр Алексеич, бу-у-зы, – гостеприимно предлагала Самохвалова.

– Че-е-его? – напугался Солодовников, отчего с маринованного гриба, наколотого на вилку, слетел лук и благополучно приземлился на рубашку.

– Не бойтесь, – уговаривала Антонина. – Это по-нашему манты.

– Ма-а-анты? – удивлялся Петр Алексеевич. – Надо же!

– Ма-а-анты, – прикрыла глаза хозяйка. – Самые что ни на есть настоящие ма-а-анты – бу-у-узы. Монгольское национальное блюдо.

– Монгольское? – обрадовался Солодовников. – Национальное? Откуда же?

– Ну как откуда? – притворно изумилась Антонина Ивановна. – Я разве же вам не рассказывала?

– Мне-е-е? – закокетничал гость. – Мне-е-е – нет. Это, может, вы кому другому рассказывали… Ну-ка, Катюша, кому мама про бозы рассказывала?

– Про бузы, – поправила девочка.

– Про бузы, – исправился Петр Алексеевич.

– Всем, – многообещающе ответила Катя и засунула в рот кусок сыра.

– Сеня в Монголии служил, еще Катюшки не было, – начала издалека свой рассказ Антонина.

– Надо ж, – расстроился Петр Алексеевич. – В Монголии?! А я вот дальше Москвы никуда не ездил.

«Оно и видно», – подумала Катька и потянулась к коробке конфет.

– Ты куда? – строго спросила ее мать и подвинула «Птичье молоко» к себе. – Давно не чесалась?

– Я одну…

Солодовников снова расстроился:

– Ну разреши нам, Тонечка Ивановна! Правда, Катюша?

– Не надо, – насупилась девочка и укоризненно посмотрела на мать.

Над столом повисло напряжение. Гость заерзал. Катя посмотрела на него сбоку и отметила, что в багровую морщинистую шею впился несвежий воротник заляпанной желтыми пятнами рубашки.

«Шея, как у черепахи. И голова, как у черепахи. Панциря только не хватает». Катьке стало противно от столь близкого соседства, и она, стараясь делать это незаметно, передвинула стул.

От Антонины Ивановны этот маневр скрыть не удалось:

– Ты куда? – строго посмотрела она на дочь.

– Я все.

– Ты, может, и все…

– Можно я пойду?

Катя встала из-за стола с елейным выражением лица, готовая присесть в реверансе. Обычно это срабатывало. Но не в этот раз, похоже, Антонина была чем-то очень недовольна. Оставалось выяснить чем.

– Побудь с нами, Катюша, – вклинился в ритуальный диалог матери и дочери Петр Алексеевич Солодовников.

– Мне уроки делать надо…

– А может, – не отступал Петр Алексеевич, – что-нибудь сыграешь?

– Потом…

– Это когда потом? – грозно поинтересовалась Антонина Ивановна.

– Ну… потом…

– Потом – суп с котом, – догадалась мать и кивнула головой в сторону пианино.

Гостя надо было уважить.

Катя Самохвалова одернула платье, вздернула вверх подбородок и торжественно, как на концерте в детской музыкальной школе, произнесла:

– Слова Гёте. Музыка Бетховена. «Сурок».

– Су-у-урок? – снова изумился Петр Алексеевич и замер в предвкушении встречи с прекрасным.

Если бы Катин преподаватель Инна Феоктистовна Дерябина в этот момент присутствовала в квартире Самохваловых, она бы ушла из профессии раз и навсегда. Ее любимая ученица Катенька барабанила по клавишам, не заботясь о благозвучии, и, раскачиваясь, подвывала.

Песня про сурка Петру Алексеевичу Солодовникову пришлась по душе. Он плотно сжал губы и мелко-мелко затряс головой, всем своим видом показывая, как тронут искусством.

– Вот, значит… – удивлялся он. – Сурок всегда со мною. И сыт я… И рад я… А гляди, без сурка никуда!

Катя, первый раз услышав подобную интерпретацию, надо признаться, несколько оторопела: было что-то в этом дядьке располагающее. Из-за сурка вот растрогался. Удивляется всему. Бузы не ел никогда. Рубашка – в пятнах. И только девочка была готова пересмотреть свое отношение к маминому приятелю, как он все испортил:

– А «Камыш» можешь сыграть?

– Какой камыш? – не поняла Антонина Ивановна.

– Шуме-е-е-ел камы-ы-ыш, – затянул Солодовников. – Дерэ-э-эвья гну-у-у-лис…

– Да вы что, Петр Алексеич! – возмутилась Самохвалова. – Разве это детская песня?

– Если искусство высокое, то разницы никакой нет: детская – не детская. Садись, Катерина, – огорченно махнул рукой истинный ценитель музыки. – Ничего-то ты не умеешь!

«Ты много умеешь!» – не сдавалась младшая Самохвалова, а сама не сводила глаз с матери. Как отреагирует?

Да никак. Промолчала Антонина Ивановна, словно и не заметила. Во всяком случае, так Кате показалось.

– Можно мне идти? – снова пробубнила исполнительница классической музыки.

– Иди, – разрешила мать.

– Иди и… приходи, – радостно добавил Солодовников. – И мы с тобой споем. Правда, споем, Тонечка Ивановна?

Тонечка промолчала. Петр Алексеевич не унимался:

– Ну что ты? Что ты, Тоня?

– Тихо ты! – шикнула на него хозяйка дома и показала глазами на дверь в «спальну».

Солодовников торопливо закачал головой, старательно изображая согласие. Весь его вид показывал: «не буду, не буду».

– Ты что? Не сказала? – вдруг снова удивился Петр Алексеевич.

– Не время еще!

– А когда?

– Скажу, когда надо будет.

Солодовников обиделся. Решил уйти. Для этого вытер салфеткой губы и по-светски произнес:

– Ну-с, уважаемые гости, не надоели ли вам хозяева?

Антонина Ивановна уговаривать гостя не стала и решительно встала из-за стола, всем своим видом показывая, что визит подошел к концу.

– Что ж-ж-ж-ж-ж, – зажужжал Петр Алексеевич. – Чай дома попьем. В гостях хорошо, а дома, брат, лучше.

«Вот и иди! – злорадствовала из своей «детской спальны» Катька. – Пой свой камыш!»

– Прощевай, Катюш! – выкрикнул из микроскопической прихожей Петр Алексеевич, пытаясь натянуть на себя дерматиновое пальто.

Видя неуклюжие потуги гостя, Антонина вдруг загрустила и решила сгладить неловкость.

– Подожди, Петр Алексеич, дай я тебе помогу.

Солодовников от счастья воспрял духом и выкатил грудь, как пингвин, надвигающийся на полярника. Антонина Ивановна приблизилась и любовно поправила на своем друге кашне.

– Спасибо, Тоня, – разомлел Петр Алексеевич.

– Да что ты! – кокетливо заулыбалась вдова и заботливо огладила стоящие колом рукава.

Солодовников заметался: схватил Самохвалову за руки, притянул к себе. Да с такой силой, которая в нем и не угадывалась вовсе. Судя по всему, Петр Алексеевич был по-мужски голоден. И Антонина его не оттолкнула.

Катя, услышав возню в прихожей, выползла из своего убежища и тут же вползла обратно, предусмотрительно приоткрыв дверь пошире. Боже мой! Ее мать целовалась с черепахой в пальто. При этом они сопели и чавкали.

Склонившись над письменным столом, девочка внимательно наблюдала за ними, испытывая странное волнение. И природа его не была ей понятна: то ли противно, то ли смешно. Катя подумала и решила: скорее противно. Признавшись себе в этом, она вскочила со своего места и захлопнула дверь с такой силой, что зазвенела висящая над ней чеканка, изображающая двух птиц, сидящих на ветке. Исполнителем сего произведения искусства был, очевидно, кустарь, не очень-то заботящийся о правдоподобии. Целующиеся пернатые вполне могли быть и голубями, и куропатками, и кем угодно. Эстетической ценности эта чеканка не представляла, но висела над дверью потому, что когда-то ее туда повесил сам Арсений Самохвалов.

Через секунду в квартире хлопнула входная дверь. «Ушел!» – догадалась Катька. И выглянула в окно. У подъезда стоял Петр Алексеевич Солодовников в дерматиновом пальто и искал глазами окна возлюбленной. Правда, почему-то не в той стороне. На всякий случай Катерина присела, прижавшись щекой к холодной батарее. Чугун, покрытый многочисленными слоями масляной краски, царапал нежную кожу девочки, пока еще не тронутую отметками подросткового периода. И вся Катька, в отличие от одноклассниц, как-то задержалась в своем женском развитии. Вот, например, Пашкова, та самая, кривоногая, уже имела пупырчатый лоб, тщательно маскируемый челкой, изнурительные регулы и капроновые колготки, видимо, позаимствованные у матери, а потому штопаные-перештопаные. Катина мать колготки не признавала. В семье Самохваловых предпочитали чулки: это считалось женственным и элегантным. К тому же именно такой женский образ был дорог ныне покойному главе семейства. И в этом плане Антонина Ивановна свято чтила традиции и дочь к этому приучала.

У матери был атласный розовый пояс, с растянувшимися резинками и бело-желтыми присосками. Застегивался он почти под грудью на миллион розовых пуговок. Его конструкцию старшая Самохвалова особенно ценила, так как пояс обладал сверхмаскирующими способностями («И брюха не видно»). Зато были видны мамины ноги, визуально разрезанные верхним краем чулка на две части. Непропорционально худые по отношению к выдающейся груди и округлому животу, от стопы до колена они напоминали говяжьи маталыги. Дальше шла голая, не укрытая чулком часть. По мнению Катьки, выглядела она лишней, а вот с позиции Антонины Ивановны являла собой особенно ценный фрагмент конечности. О деталях искушенная Самохвалова умалчивала.

– Мерзнет только, сволочь! – сокрушалась Антонина в холодное время года.

Но и здесь находился выход в виде розовых с начесом панталон. Эта часть материнского гардероба Катьке была особенно несимпатична – во многом потому, что для нее самой были приготовлены такие же, только голубые, в цвет ее поясу.

Но если преданность панталонам со стороны старшей Самохваловой была делом многолетней привычки, то у дочери она носила конъюнктурный характер. Попробуй, например, не надень зимой эти дурацкие штаны! Мать в школу явится и с собой их принесет, а еще лучше через кого-нибудь передаст. Ладно, если через техничку или одноклассниц, хуже, если через Ильдара с пятого этажа. А он тоже не промах, обязательно пакет развернет и на себя примерит.

С чулками – тоже не сахар-рафинад. Катьке покупали исключительно хлопчатобумажные чулки двух оттенков – беж и говно. Не имея никаких пластичных свойств, они топорщились на коленках пузырями, поэтому для блезиру их приходилось постоянно перестегивать.

О странностях Катерины Самохваловой в классе ходили легенды. Возникновению их немало поспособствовала та самая кривоногая Пашкова, которая для Кати выступала проводником в мир взрослых. Поинтересовавшись у Самохваловой, почему, мол, мать колготки тебе не купит, и не услышав внятного ответа, Пашкова пришла к грустному выводу о скромном материальном положении подруги и предложила скинуться по полтиннику, чтобы купить Катьке колготки. Самохвалова принять подарок гордо отказалась, чему Пашкова была безумно рада: «Не хочешь – как хочешь! Было бы предложено. В хозяйстве сгодится!»

Отказаться-то Катерина отказалась, но в душе затаила тяжелую зависть ко всем обладательницам синтетических колготок. Мерзкое чувство в груди вызывало астматический синдром и не давало спокойно дышать.

Материнские увещевания по поводу женственности и элегантности, практичности, гигиеничности, наконец, экономии окончательно утратили свою силу – и Катька решилась. Она сделала колготки своими руками, пришив капроновые чулки к трусам. Результат превзошел все ожидания! Можно было нагибаться, кружиться, класть ногу на ногу, не боясь позора. Можно было смело подниматься по лестнице вверх! Поднимать руки! И даже перелезать через школьный забор. Ну и потом, вдруг задерут юбку? Да на здоровье, сколько угодно, ликовала Катерина, поверившая в собственную полноценность.

Владела она этой полноценностью ровно три дня, пока Антонина Ивановна не надумала произвести генеральную уборку в квартире, во время которой и обнаружила под кроватью в спальне какую-то голубую тряпицу. При близком рассмотрении голубая тряпица оказалась дочерним поясом для чулок. Самохвалова задумалась и застыла с вещдоком в руках, бросив швабру рядом с кроватью. Генеральная уборка в спальне была временно приостановлена.

Вся сила боевой женщины ушла в мозг. Старательно размышляя над природой отмеченного явления, Антонина переместилась в зал, прилегла на тахту и вскоре задремала.

Вернувшаяся из школы Катерина застала дом непривычно тихим: такое бывало, только когда мать решалась болеть, потому что даже во время сна Антонина Ивановна объявляла о своем присутствии громким храпом. Сегодня в квартире правила бал тишина.

– Ма-а-м, – с порога затянула Катька. – Ты до-о-о-ма?

Ответа не последовало. Девочка посмотрела на вешалку и обнаружила материнскую экипировку, на полке стояли ее аккуратные ботики (югославские, между прочим).

– Ма-а-ам, – повторила попытку Катерина, причем с таким же результатом.

Всерьез обеспокоившись, младшая Самохвалова заглянула в комнату и обнаружила мать возлежащей на тахте, застланной клетчатым пледом. Сбоку Антонина напоминала горную гряду; особенно выделялись четыре вершины – голова, покрытая кудрями, грудь размерами с Эверест и торчащие вверх два больших пальца.

– Ма-а-а-ам… – прошептала Катька, подозревая самое страшное.

Антонина с трудом приоткрыла глаза и посмотрела на растерявшуюся дочь взором уходящего в мир иной.

– Подойди, – выдавила она тусклым голосом.

У девочки пересохло во рту, потому что вся влага устремилась к глазам, расширившимся от ужаса.

– Ма-а-ам, – Катька была готова разрыдаться.

Мать протянула к ней руку – и вдруг резко, что обычно не свойственно умирающим, засунула ее дочери под юбку и ощупала Катькины трусы точными пальцами вертухая.

– Это что? – взвизгнула Самохвалова и подскочила на тахте с удивительной резвостью.

– Чулки, – честно призналась дочь.

– Покажи, – скомандовала учитель русского языка как иностранного.

Катька покорно задрала юбку, продемонстрировав продукт собственной догадливости.

– Кто разрешил? – зашипела Антонина.

– Так удобно, – поделилась девочка своим открытием.

– А ну, снимай!

Катерина повиновалась и через минуту протянула матери две пустые капроновые оболочки, еще хранившие тепло ног. Самохвалова брезгливо поднесла доморощенную красоту к глазам, а потом размахнулась и начала хлестать дочь по чему попало. Катька втянула голову в плечи, вывернув их вперед, и зажмурилась.

Антонина Ивановна, видя полную покорность дочери, быстро утратила энтузиазм и горой обрушилась на тахту.

– Ну что-о-о-о ты за человек?! – задала женщина риторический вопрос.

Катька, подобно сурикатам в пустыне, стояла не шелохнувшись. Голубые навыкате глаза смотрели сквозь стену, украшенную немецким дивандеком.

– Ну что-о-о-о ты за человек за такой, Катя? Ну почему ты всегда недовольна? Все тебе не нравится?

Катерина категорически отказывалась вступать в диалог и продолжала сверлить взглядом дырку в дивандеке.

– Вот что ты молчишь, спрашивается? Ну отлупила я тебя! И что?!

Судя по Катиной реакции затяжного молчания, видимо, ничего. То ли все равно, то ли так уж оскорбительно, что пора в детдом проситься. Антонина словно читала дочерние мысли:

– А если бы ты в детдоме жила? Думаешь, там только по головке гладят? Нет, моя дорогая, там по головке не гладят! – рявкнула Антонина Ивановна со знанием дела. – Там, дорогая моя, не только по головке не гладят, там куска масла на хлеб не допросишься. А ты на маму свою обижаешься, что нашлепала! Вот и выбирай, – решила завершить Самохвалова свою пламенную речь. – Или я, или детдом!

«Неизвестно, что лучше!» – подумала про себя Катька, но глаз не опустила.

– А может, – грустно произнесла Антонина Ивановна, – и выбирать не придется… Ишемия – это дело такое… Есть мама – и нет мамы. Кто тогда тебя лупить будет? На хрен ты никому, кроме меня, не нужна! А туда же, молодогвардеец. Молчит она! Мать бойкотирует. Обиделась. А ну, иди к себе, неблагодарная! – приказала Самохвалова и швырнула в дочь рукотворными колготками.

Катерина повернулась на сто восемьдесят градусов и снова замерла в ожидании упреков.

– Иди, я сказала, – с интонацией невысказанного благородства проронила Антонина Ивановна. – Иди… И не забудь на него посмотреть. На отца своего – пусть тебе будет стыдно, Катя Самохвалова.

«А тебе? Не стыдно? – размышляла сидевшая у батареи девочка. – Тебе не стыдно с этой черепахой целоваться? Это в пятьдесят три-то года!»

В «пятьдесят три-то года» Антонине Ивановне Самохваловой целоваться с мужчиной было не просто не стыдно, а приятно и даже жизненно необходимо.

– Для здоровья! – объясняла она Еве свое постоянное желание нравиться и флиртовать.

Ева от комментариев воздерживалась: обо всем, что приносило удовольствие близкой подруге, она могла только догадываться. А вот Санечка, она же тетя Шура, соседку поддерживала и даже предлагала забрать Катьку на пару часиков. И Антонина была бы рада согласиться, если бы не этот злосчастный попугай, от которого Катька начинала свистеть, кашлять, а потом складывалась вдвое, стараясь помочь себе выдохнуть застрявший где-то глубоко внутри воздух.

Во избежание этих приступов Антонина Ивановна не просто ввела запрет на живность в доме, но и возвела влажную уборку в ранг ежедневного ритуала. В квартире трудно было обнаружить места, которых не касалась бы рука матери, сжимающая влажную тряпку. Но при желании – можно. Например, о ребристом радиаторе Антонина частенько забывала, поэтому пыль в его отсеках утрамбовывалась годами. Но, судя по всему, в данный момент она не мешала Кате Самохваловой дышать ровно и спокойно, потому что та размышляла над волнующим ее вопросом странных взаимоотношений мужчин и женщин. Впрочем, эту черепаху в рубашке сложно было назвать мужчиной. Да и женщина была не женщиной, а МАМОЙ.

* * *

Подумаешь, пятьдесят три! Кто-то и в восемнадцать, как в пятьдесят три. Теперь каждый год как десять. И летят еще, заразы. Что жила, что не жила… Сеня умер, Борька – отрезанный ломоть. Я ему зачем? Кто о матери-то помнит? Катька вырастет, замуж выйдет – пока, мама, скажет и упорхнет. А я с кем? С кем я-то останусь?

А что я? Катьке ведь тоже отец нужен! Нужен? Нужен. Пусть будет. Школу окончит, аттестат получит, а в зале – кто? Мама с папой. Ну не нравится он ей. Так она его не знает. Отмоем, причешем, нарядим – не стыдно будет людям показать. Я что? Девка? По чужим кроватям шастать?!

– Что ты все на Катьку киваешь? Выросла уж твоя Катька! – горячилась Татьяна Александрова, буквально наскакивая на Антонину, в последнее время задумчивую и молчаливую. – Поживи же ты немного для себя!

Самохвалова нехотя подняла голову. В преподавательской, кроме них двоих, никого не было – шли занятия.

– То-о-о-ня! – коршуном кружила Адрова над крупным телом опечаленной подруги. – Ты на себя посмотри!

Антонина Ивановна послушно посмотрела на себя в зеркало, висевшее над полкой с журналами.

– Ну-у-у-у…

– Что «ну-у-у-у»? – передразнила коллегу Самохвалова.

– А то «ну-у-у-у»! Тебе сколько?

– Пятьдесят три.

– А Катьке сколько?

– Двенадцать.

– Школу закончит в семнадцать, тебе будет пятьдесят восемь.

– Пятьдесят восемь, – согласилась Антонина Ивановна.

– Какие шансы?

Самохвалова промолчала.

– Молчишь? Молчишь! А я тебе скажу: никаких. В шестьдесят лет…

– В пятьдесят восемь, – поправила Адрову Антонина Ивановна.

– В шестьдесят лет… у бабы никаких шансов! Только если молодой. Так молодой-то тебя и не захочет, а мужики в шестьдесят, прости, Тоня, – старые пердуны. Сколько твоему-то?

– Шестьдесят…

Татьяна Александровна залилась краской, а через секунду – заразительным смехом.

– И ка-а-к? Мы капусту рубим, рубим? Мы морковку трем, трем? Ничего еще? Стар, да удал?

Самохвалова захихикала…

– Ну вот, – примиренчески заговорила Татьяна Александровна. – А ты говорила «старый пердун»…

– Я не говорила.

– Не говорила? – притворно изумилась Адрова. – А кто ж это говорил?

– Так ты и говорила.

– Я-а-а-а? Ну… так я прошу прощения. Не знала деталей. Он хоть кто, Тонь?

Самохвалова не успела ответить, как в дверь преподавательской постучали и, не дожидаясь разрешения, вошли. На пороге стоял курсант из Никарагуа, всем своим видом демонстрируя почтение и покорность:

– Антяниня Иванявня! Можня просить?

– Слушаю вас, курсант Аргуэйо.

– Антяниня Иванявня, просить ситать! – курсант протянул Самохваловой конверт.

– Что это?

– Ситать!

Антонина Ивановна рассмотрела конверт и ничего на нем не обнаружила.

– Письмо? – поинтересовалась преподавательница русского языка у курсанта первого года обучения.

– Ситать, – согласился тот и замер в ожидании.

«Дорогой иностранный друг! Пишет тебе студентка кулинарного техникума Фролова Лидия. Кто бы ты ни был, хочу предложить тебе дружбу. Когда ты так далеко от Родины, тебе нужна поддержка и забота. И я готова дать их тебе. Если же ты не нуждаешься в них, не выбрасывай это письмо, а отдай его своему товарищу».

К тексту прилагался адрес и контактный телефон.

– Ничего себе! – присвистнула Татьяна Александровна, а курсант из Никарагуа поинтересовался:

– Этя плёха, учитель?

– Это не плохо, курсант Аргуэйо. Это наши русские девушки хотят с тобой дружить, – пояснила Антонина Ивановна.

– Спроси его, – подсказала Татьяна Александровна, – где он взял это письмо.

– Курсант Аргуэйо, кто дал тебе письмо?

– КэПиПе.

– Дежурный по КПП? – уточнила Самохвалова.

– Да, учитель.

– Оставьте это письмо мне, курсант Аргуэйо, мы будем вместе его переводить на уроке.

– Хоросё, Антяниня Иванявня. Свободня?

– Свободен, – по-матерински улыбнулась своему воспитаннику Самохвалова и подтолкнула его к двери. – До завтра, курсант Аргуэйо.

– Видала?! – возликовала Татьяна Адрова, как только закрылась дверь в преподавательскую. – Лягушки – и те хотят любви. Желтокожие, кривоногие, маленькие… «Хочу предложить тебе дружбу!» Надо бы ротному сказать, а то план по рождаемости перевыполним, пусть этих девок с КПП гоняет.

– Не надо никому ничего говорить! И лягушками их не надо называть, – запротестовала Антонина Ивановна. – Какие они тебе лягушки? Дети они еще.

– Лягушки и есть, – не согласилась Адрова, испокон веков обучающая русскому языку курсантов из дружественной Венгрии. – Азиаты!

– Это какие же они азиаты? – возмутилась Самохвалова. – Латиноамериканцы! Ты политическую карту мира видела?

Вообще-то Антонина Ивановна на коллегу обиделась: курсантов своих она любила за их вежливость и маленький рост. «Никарагуяточки» – ласково называла их Антонина, показывая родственникам и знакомым коллективные фотографии. «Урок русского языка у курсантов из Никарагуа», «Наши трудовые будни», «Русский язык как иностранный» – каждый снимок имел свое название. Самохвалова знала своих курсантов по именам, заочно была знакома с их далекими родителями и женами, передавала тем приветы и слова благодарности за воспитание сыновей.

Невысокая ростом, с выдающейся вперед грудью и уже исчезающей талией, Антонина Ивановна входила в аудиторию с чувством собственного величия. Величие множилось благодаря блеску узко разрезанных глаз восхищенных курсантов, маслянисто-смуглокожих, на родине которых столь пышные женские формы ценились невероятно высоко.

– Антяниня Иванявня, – уважительно называли они своего преподавателя, с трудом отрывая взор от глубокого выката на блузке. И, возвращаясь из летних отпусков, везли для своей Антянини плетеные кожаные пояса ручной работы, индейские пончо, тайваньские семицветные наборы для макияжа, расшитые блестками рубахи, знаменитые никарагуанские сигары и ром.

– Подарков много, толку чуть, – жаловалась Самохвалова соседке Шуре. – Куда я все это дену?

– Господи! Да что за проблема! Отнесу к себе в комбинат, к вечеру все разойдется.

– Неловко как-то, – смущалась Антонина от столь быстро наступившего взаимопонимания.

– Неловко спасибо говорить, а потом в мусорное ведро выбрасывать. Давай, назначай цену.

– Нет уж, Санечка, ты сама, – отмахивалась Самохвалова.

– Как это? – для проформы удивлялась тетя Шура. – Вот набор, например.

– Да откуда же я знаю?

– А кто знает-то? – ворчала Санечка. – Я, что ли?

Не сумев определиться с ценой, звали пианистку Валечку. За отменный вкус и обширные связи в торговле офицерские жены саркастично называли ее «Мадама» и с наслаждением распускали о ней сплетни, дабы сохранить в полной неприкосновенности крепкие офицерские семьи. И это понятно: кукольная остроносенькая блондинка с точеными формами, фарфоровой кожей и экстравагантными туалетами не могла не привлечь внимания защитников Родины. Умные жены, к числу которых, например, принадлежала Санечка, с Валюшей старались дружить, давя в себе зависть, налетающую от тонкого запаха французских духов, распахивающегося намного выше колен шелкового красного халата с розовыми журавлями и увенчанных пухом комнатных туфелек. Кроме стремления к изысканности, у Валентины имелся муж и две дочери – Муза и Ива.

К соседкам Шуре и Антонине Валечка относилась с симпатией, поэтому проконсультировать по вопросам ценообразования не отказалась.

– Тайвань? – презрительно посмотрела она на разложенные наборы. – Красная цена, девочки, – двадцатка в базарный день.

– А это? – робко поинтересовалась Антонина, показывая на расшитые рубахи.

– Извините, дерьмо! – нежным голоском вынесла приговор куколка. – Но в нашем городе спрос есть: можно выгодно продать. Даже знаю кому. Ремни уйдут на ура. Накидки возьму сама, для девчонок. Или ты своей оставь – уж очень оригинальные.

– Ва-а-аль… – заканючила Антонина.

– Моих десять процентов от продажи, – ласково, но четко выдвинула Валечка свои условия, после чего Санечка посмотрела на нее с ненавистью – блестящий товар уплывал прямо из рук вместе с косметическими наборами, о которых грезила Шурина дочь.

– Может, все-таки отнести на комбинат? – делано равнодушным голосом предложила Санечка.

– Ну зачем? – воскликнула Антонина. – Зачем ты будешь рисковать своей репутацией? Предлагать все это? Тебе это будет неловко. А Валя знает, кому…

В этот момент Валя, положив ногу на ногу, откинулась на стуле и томно посмотрела на соседок. Весь ее вид говорил о том, что в данном вопросе у нее есть и знания, и умения, и прочно усвоенные навыки. А еще, кроме десяти процентов от продажи, в явленной ее взору куче барахла не было ровным счетом ничего интересного. Косметику Валентина предпочитала европейского производства, особенно жаловала «Ланком», а ширпотреб вообще как вариант не рассматривала, тяготея к вещам эксклюзивным. В их число входила каракулевая муфта, клош, слауч, «таблетка» с вуалью, перчатки по локоть с шестнадцатью пуговицами и еще много чего. Девочек своих она одевала с такой же изысканностью, но во двор не выпускала, поскольку боялась плебса, стремящегося к разрушению красоты. Поэтому, как только Муза и Ива вошли в соответствующий возраст, она определила их в Одесскую музыкальную школу-интернат имени Столярского. В родные пенаты девочки наведывались изредка, как правило, на каникулы, и то не на все. Зато сама Валентина невероятно возлюбила «в цветущих акациях город» и даже подумывала, не поменять ли место жительства окончательно. Держал муж – по мнению экзальтированной тещи, полное ничтожество, погубившее не просто карьеру великой пианистки, но и всю Валечкину жизнь. Супруг Эдик об этом не догадывался и думал иначе, чему немало поспособствовала Валина свекровь, уверявшая родных, что если бы не эта женщина… Конец понятен – все было бы в жизни Эдика замечательно. Под «замечательно» подразумевалось: я и только я.

Валечка серьезной соперницей свекровь не считала, поэтому легко отправляла супруга к маме, чтобы именно там он мог насладиться бескорыстной любовью и заботой. Эдик уходил без удовольствия и даже дважды пытался наложить на себя руки, пытаясь избежать позора, но дважды делал это таким образом, что спасение ему было гарантировано.

Поэтому ни тетя Шура, ни сама Антонина не торопились осуждать соседку, находящуюся в вечном поиске счастья. Иногда счастье в дом прилетало само: то в виде посыльного из училища, то в виде седовласого офицера с большими звездами на плечах, то в образе курсанта-иностранца или слушателя курсов повышения военной квалификации. Проводив гостя, Валюша садилась за инструмент и играла Равеля. Звуки «Болеро» особенно часто слышались, когда училище выезжало на учения. И в этот момент Антонина, проживающая на втором этаже, испытывала черную зависть, жалея, что не владеет ни одним музыкальным инструментом. А как хотелось! Чтоб вот так же, в жемчужном пеньюаре, в вуалетке и в перчатках до локтя! Но кто же себе это позволит, когда в доме двенадцатилетняя дочь? До музыки ли тут?

Впрочем, иногда и до музыки. Петр Алексеевич, пользуясь отсутствием Катьки, посещал Антонину Ивановну по субботам с восьми тридцати до двенадцати. За это время он успевал насладиться Равелем и хрустящими накрахмаленными простынями. Услышав звуки «Болеро», Солодовников замирал, а когда музыка переставала звучать, всегда говорил одну и ту же фразу:

– Все-таки Чайковский – это Чайковский.

При мысли, что завтра наступит суббота, а вместе с ней и определенного свойства удовольствия, Самохвалова зарделась. Сей факт не ускользнул от взгляда пытливой коллеги. После выходных Антонина Ивановна приходила на работу в училище кричаще-симпатичная, что Адрову невероятно раздражало.

Невзирая на долгие годы знакомства, на дружественность семей, на прием пищи из одной тарелки, Татьяна Александровна радости от позитивных изменений в жизни подруги не испытывала. Но если, не дай бог, беда: Борька женится, Катька хворает, соседи заливают – то тут надежнее и расторопнее Адровой было просто не найти. Свадьбу сыграет, денег добудет, стены оклеит, с врачами договорится – неутомимой Татьяне Александровне все по плечу. Единственно, чего не могла перетерпеть Адрова, так это женского счастья вдовы Самохваловой. При этом что интересно! Она с невероятным энтузиазмом занималась сватовством, устраивала смотрины, давала ключи от собственной квартиры, если это требовалось, и всячески склоняла подругу к замужеству, уговаривая позаботиться о себе самой. Но как только на горизонте возникал призрак Дворца бракосочетания, а в глазах Антонины зажигались лукавые огоньки, Татьяна Александровна мрачнела, отдалялась, укоризненно покачивала головой при виде счастливой Самохваловой, а потом – взрывалась. Разумеется, по какому-нибудь пустячному поводу.

Нужно ли говорить о том, что слова Антонины Ивановны, размышляющей о музыке Равеля и Чайковского, вывели Адрову из состояния прежней благожелательности.

– Да какая мне разница! – взбрыкнула Татьяна Александровна. – Северная Америка! Южная Америка! Азиаты! И все тут.

Завершив работу на ниве обучения иностранцев русскому языку, подруги покинули преподавательскую в разное время, сознательно выдав друг другу карт-бланш, дабы не усугублять ситуацию. Столкнувшись с Адровой у КПП, Антонина Ивановна пропустила коллегу к вертушке и зачем-то пошла в противоположную от остановки сторону.

Самохвалова шла мимо оштукатуренного и выкрашенного в желтый цвет забора, ограждающего территорию училища от остальной части города, мимо военного госпиталя, разместившегося в дореволюционном здании красного кирпича, у стен которого толпились в основном матери, приехавшие навестить сыновей. Курсанты смущались от материнского напора и кутались в синие байковые халаты, из которых торчали худые мальчишеские шеи. «Господи, совсем еще дети!» – с нежностью подумала Самохвалова, наблюдая за ними.

Вскоре асфальтированная дорожка сменилась проторенной тропой, огибающей знаменитый забор, через который курсанты радостно перепрыгивали, уходя в самоволку. Пошли гаражи, подъезды к которым были усыпаны гравием, какие-то мелкие слесарные мастерские… Антонина запыхалась, сняла с себя лишний в этот сентябрьский вечер плащ и резко замедлила шаг.

«Чего это я?» – мысленно изумилась она, обнаружив перед собой очередной гараж, у распахнутых ворот которого вальяжно стоял прапорщик Горлач, известный в училище по прозвищу Ходок. Ходил служивый, конечно, не к Ленину за советом, а исключительно к вольнонаемным машинисткам, работницам столовой, медсестрам и другим представителям младшего женсостава. На Антонину Горлач заглядывался давно, называя ее за глаза «гавайской гитарой». Такие пропорции более всего волновали сердце влюбчивого прапорщика. При этом Горлач не был холостяком: у него на иждивении находились престарелая мать, жена-ровесница и сын Ванюшка, такой же, как отец, рыжий и коренастый. Наличие трех иждивенцев любовниц Горлача ничуть не смущало, так как тот не просто истово трудился на благо процветания женской красоты и состоятельности, но и был щедрее иного генерала. Картошка, крупы, сливочное масло брикетами, тушенка «всех мастей и всех сортов», носки и кальсоны для обманутых мужей, апельсины детям, а особенно обольстительным и юным – французская парфюмерия и немецкий трикотаж.

Антонине Горлач был готов отдать самое дорогое, то есть последнее в вышеупомянутом списке. Проблема была в другом: отдать-то он был готов, вот только вдова Самохвалова никак не соглашалась принять «ни к чему не обязывающий» презент.

– Тоня, – увещевал Горлач соседку по дому. – У нас же с тобой дети.

– У меня – свои дети, у тебя – свои, – отрезала Антонина и продолжала прерванный путь.

Прапорщик отступал на время, а потом засылал лазутчика.

– Теть Тонь, – тарабанил в дверь рыжий кабанчик Ваня, – а Катька до-о-о-ма?

– Она тебе зачем? – строго интересовалась Самохвалова.

Дальше у Ванюшки фантазии не хватало, и он признавался, продавая собственного отца с потрохами:

– Папка прислал.

Но когда папка прислал еще и мамку, возмущению Антонины не было предела. Пригласив печальную Веру Горлач в дом, усадив на кухне, Самохвалова сдержанно расставила все точки над «i», посоветовав развестись с этим засранцем и начать НОРМАЛЬНУЮ! ПОЛНОЦЕННУЮ! ЧЕЛОВЕЧЕСКУЮ жизнь. Вера расплакалась и пообещала удавиться.

– Вот это лишнее, – погладила ее по спине Антонина и предложила чаю, о чем впоследствии пожалела, ибо чай длился до ночи.

За время продолжительной чайной церемонии Вера Горлач успела рассказать душевной соседке всю свою несчастную жизнь и допустить говорящую бестактность:

– Вот и радуйтесь, что у вас муж вовремя умер. А то бы гулял.

Светлая Сенина память от этих слов воспарила над Антонининой головой, и хозяйка объявила об окончании визита. Увидела она Веру только через три дня с разбитым лицом и пустыми глазами. Бросившись к несчастной со словами утешения, она вовремя остановилась: на балконе в голубой майке и семейных трусах стоял Горлач – великий и ужасный. При виде Антонины прапорщик принял развязную позу и с мерзкой ухмылкой плюнул вниз.

– Вот сволочь! – психанула Самохвалова, но вовремя сдержалась – вдруг окна перебьет.

Ну уж нет! Горлач был слишком осторожен, так как не понаслышке знал о специфике военной субординации: мало того, что преподаватель кафедры русского языка в училище, мало того, что вдова полковника Арсения Самохвалова, так еще и добрая знакомая самого начальника училища генерал-лейтенанта Мовчана. «Время покажет!» – затаился Ходок, рассматривая с балкона рыжие кудряшки Самохваловой. И был прав: капризное осеннее время нечаянно занесло гордую Антонину в святая святых – гараж прапорщика Горлача.

– Пришла, Тоня? – ласково и грозно одновременно поинтересовался Ходок. – А говорила, не придешь.

Горлач плотоядно смотрел на Самохвалову и скабрезно усмехался, вытирая руки какой-то замасленной тряпкой. Антонина вздернула подбородок, намереваясь продолжить путь, но не тут-то было. Ходок шагнул вперед и преградил дорогу своим квадратным телом. Самохваловой стало жутковато. Горлач втянул ноздрями воздух и повел головой, переступая с ноги на ногу. Движения прапорщика были замедленны и не по-военному пластичны. Весь его вид напоминал кружащего вокруг кошки кота. Казалось, еще немного – и Ходок затрясет хвостом, разбрызгивая вокруг себя животную амбру.

– Зайди, – гипнотическим голосом выдохнул Горлач. – Посмотри, как устроился.

– Что я… гаражей, что ли, не видела? – клацнула зубами Антонина Ивановна.

– Не бойся… – усмехнулся прапорщик. – Ты такого никогда не видела. Будет хорошо.

Ходок сделал еще шаг вперед, коснувшись застывшей от ужаса Антонины бугром выпирающей ширинки, и приобнял ее за знаменитую гавайскую талию. Самохвалова послушно сошла с тропинки. Обольститель дышал в шею, отчего по позвоночнику вниз поползла истома и предательски потянуло внизу живота.

– Иди-иди, – уговаривал Горлач, увлекая за собой переставшую сопротивляться разомлевшую Самохвалову. – Иди-иди…

В полумраке гаража пахло сыростью и еще чем-то странным: словно подгнившей картошкой. За стеллажом с консервацией под грудой солдатских одеял скрывалось несвежее, пропахшее потом прапорщицкое ложе. Горлач толкнул Антонину вперед, притянул к себе и обеими руками полез под юбку. Самохвалова потеряла равновесие и уткнулась лицом в заскорузлые окаменевшие одеяла. Ее чуть не вырвало от омерзения. «Это что это я?!» – возмутилась Антонина Ивановна и перевернулась на спину. Горлач воспринял ее движение как демонстрацию полной готовности к процессу, рванул штаны и тут же получил коленкой по яйцам.

Пока Ходок корчился от боли в своих затертых потными телами одеялах, растрепавшаяся, в задранной юбке, Самохвалова вскочила на ноги и рвущимся голосом проорала:

– Под трибунал пойдешь, сволочь!

– Не пугай, не страшно, – осклабился прапорщик.

– Я в политотдел! – пригрозила Антонина.

– Давай, дуй. И не забудь там сказать, что сама пришла.

– Га-а-ад! – завизжала Антонина.

– На х… пошла! – устало выдохнул Горлач и перевернулся на спину.

– Что-о-о-о? – опешила Самохвалова.

– Что слышала… А Верке хоть слово скажешь, убью!

Антонина, прихватив упавшую в дверях косынку, выскользнула из гаража и стремительно подалась по злополучной тропе в сторону стоявших на высоком берегу реки многоэтажных домов.

«Эх и дура! Эх и идиотка! – ругала она себя за произошедшее. – Курица безмозглая! А если кто видел?!» Скорее всего, Антонину Ивановну в это время никто видеть не мог. У жителей многоэтажки косогор, покрытый разноцветными крышами гаражей, пользовался дурной славой, поэтому без нужды там никто не шлялся. Если только большой компанией подростков, ищущей укромных мест, чтобы спокойно покурить и пообниматься.

Самохвалова, оправляя на ходу блузку, ускорила шаг и практически побежала: прочь-прочь от проклятого места! Добравшись до новостроек, остановилась и зашла в магазин, прозванный местными аборигенами «На бережке». Вообще, район, где имела честь проживать Антонина Ивановна, городской шпаной почтительно именовался «офицерье» не случайно. Большую его часть занимали дома, входившие в ведомство КЭЧ, а значит, заселенные военнослужащими. Для удобства защитников родины и их семей руководство гарнизона отстроило детский сад, школу, ателье пошива одежды, магазин-военторг и, разумеется, кафе под традиционным названием «Звездочка». Именно к нему и направлялась растерзанная Антонина. По мере приближения к главному маячку «офицерского» района шаг ее становился все более и более степенным, а осанка все более и более величавой.

– Антонина Ивановна! – радостно поприветствовал ее майор Алеев, сбежавший по ступеням крыльца офицерского кафе. – Какими судьбами?

– Добрый вечер, Фаттых Гайнулович, – поприветствовала его Самохвалова. – Вот решила прогуляться – с работы пешочком.

– Это через гаражи? – изумился майор, распространяя вокруг себя устойчивое амбре винных паров и одеколона «Спортклуб». – Рисковая вы женщина, Антонина Ивановна!

– Да я уж и сама не рада, – пожаловалась Самохвалова. – Ни души – одни собаки, да и тех по пальцам пересчитать.

Алеев галантно подхватил Антонину Ивановну под локоток и повел по направлению к дому, у подъезда которого стоял неприкаянный Петр Алексеевич Солодовников с тремя гвоздиками и в дерматиновом пальто нараспашку. Увидев свою Тонечку в сопровождении бравого майора связи, Петр Алексеевич стушевался и от волнения сделал два шага вперед, три назад. Фаттых Гайнулович быстро сориентировался и галантно подвел Антонину Ивановну к приплясывавшему Солодовникову. Склонив голову, майор по-восточному витиевато произнес:

– Передаю вам вашу красавицу. Завидую, так сказать, одновременно.

Опешивший от татарской велеречивости Солодовников протянул Алееву руку и твердо, по-мужски, представился:

– Петр. Очень рад.

– Фаттых Гайнулович, – объявила Самохвалова.

– По-вашему Федя, – уточнил Алеев и плавно проскользнул в подъезд.

Антонина Ивановна посмотрела на часы и поинтересовалась:

– Давно стоишь?

– Да часа два, не меньше.

– А чего ж не поднялся?

– Поднялся. Катя не открыла.

– Как не открыла?

– Сказала: мамы дома нету – впускать никого не велено.

– Ну я этой Кате! – возмутилась Самохвалова и решительно направилась к подъезду.

– Подожди, – замялся Солодовников. – Давай присядем.

Присели.

– Ну чего ты, Петр Алексеевич?

– Тонь… – Солодовников запнулся. – Может, уж хватит: ты – здесь, я – там. Я ведь помогать тебе буду. И Катюшку я люблю. Опять же, и получаю я ничего, и пенсия у меня достойная…

– Опять ты за свое, Петр Алексеич? – устало выдохнула Антонина.

– Я и квартиру свою, если что, на Катюшку запишу…

– С чего это вдруг? – оживилась Самохвалова.

– А как же, Тонь? Я уж не мальчик вроде. Да и ты… опять же… вдовая…

– Я на жизнь не жалуюсь, – запротестовала Антонина Ивановна.

– Да при чем тут «на жизнь не жалуюсь»? – разволновался Солодовников. – Нам вроде ж неплохо-то вместе?

Антонина потупилась – перед глазами пронеслись события сегодняшнего дня: курсант Аргуэйо, сердитая Адрова, рыжий Горлач с расстегнутыми штанами… Теперь вот – покрывшийся пятнами Солодовников с потрепанными гвоздиками в руках. Утомившаяся от ожидания Катька.

Самохвалова выдохнула, огладила на коленках юбку и тяжело поднялась:

– Да ладно, Петр Алексеич. Чего уж там… И мне одной ведь несладко…

Солодовников не поверил своим ушам:

– Так, значит, это ж что? Что ж это?

– Да ладно уже, – кокетливо встряхнула кудрявой головой Антонина Ивановна. – Поднимайся. Домой пойдем.

* * *

Ненавижу! Ненавижу ЕГО! И ЕЕ тоже ненавижу! К тете Еве меня отправила: занимайся, Котенька, математикой. Зачем мне математика?! Себе, главное, мужа завела, а мне собаку нельзя.

И эта Ева! Замучила уже: бат, Котя, доченька моя… Какая я тебе доченька?! Вот роди себе доченьку и называй ее. Как хочешь. Хоть крокодилом.

У всех матери как матери. А эта… «Петр Алексеич! Петр Алексеич!» А у твоего Петра Алексеича ногти на ногах желтые и торчат. В трусах ходит. Хоть бы штаны надел на свои ноги дурацкие… И спрашивает все время: «Ты уроки сделала?» Какое тебе дело?! И ЭТА тоже: «Не груби отцу». А сама целует его в лысину и смеется. Гадость какая!

Известие о том, что «Петр Алексеевич будет жить с нами», Катька приняла внешне равнодушно: «Ну, с нами так с нами». Со свадьбой решили повременить, невзирая на горячие уговоры Солодовникова: тот хотел официально, чтобы «без всяких яких», чтобы в загс, «как положено», и в ресторан узким кругом.

– Ну, предположим, узким кругом мы и дома соберемся, – отрезала Антонина. – Чего на всякое баловство деньги тратить?

– Ну, как же, Тонечка, – волновался Петр Алексеич. – Второго же раза не будет!

«И без первого можно обойтись», – злобствовала про себя Катя Самохвалова, наблюдая за дебатами взрослых.

– Я что, по-твоему, фату должна на седую голову нацепить? – издевательским тоном задавала вопрос Антонина Ивановна.

– Никакая не седая! – сопротивлялся Солодовников и от волнения потирал черепаховые руки.

– Да уж… не седа-а-а-я! – парировала Самохвалова и махала на жениха рукой.

Вызвонили Еву. Чтобы пришла и сказала, как есть. По-честному. По-дружески то есть. Поджав губы, она строго посмотрела на наряженного в белую рубашку с галстуком Петра Алексеевича, осталась недовольна и сухо проронила:

– Чего людей смешить?

Еве Соломоновне были недоступны женские радости: сморщенные сухие губы никогда не знали страстных поцелуев, даже климакс и тот пришел незаметно и естественно, как будто и был всегда. Этой женщине можно было дать и сорок, и пятьдесят, и шестьдесят. Причем и Антонина Ивановна, и Катя единодушно считали, что Ева с годами не меняется, разве только становится чуть полнее: все те же усики над губой, все та же камея на блузке и перстни, перстни… Перстни Ева Соломоновна Шенкель любила, сохраняя им верность на протяжении всей своей самостоятельной жизни. Разумеется, речь не шла о ширпотребе, выложенном на витринах государственных ювелирных магазинов. Речь шла о тех изделиях, рассмотреть которые можно было исключительного с заднего хода: в кабинетах заведующих магазином и главных товароведов. Но гораздо чаще Ева Соломоновна приобретала очередное кольцо у ювелира Александра Абрамовича Пташника (и отнюдь не всегда – с тисненой пробой).

– Е-э-э-вачка, де-э-э-этка, – скрипел в телефонной трубке голос дяди Шуры. – Пора тебе зайти к старому поклоннику – кое-что у меня для тебя имеется, дитя мое. Твой папа был бы доволен…

Пока Ева рассматривала через лупу очередной сапфир (бриллиант, изумруд), Пташник значительно покряхтывал, пританцовывал и глухо бормотал ругательства, адресованные советскому Ювелирторгу. Если перстень удовлетворял запросам Евы Соломоновны, она отказывалась от покупки, ссылаясь на дороговизну. Пташник обижался, призывал в свидетели покойных родителей Евы – дядю Соломона и тетю Эсфирь – и грозил отлучить от дома «бестолковую Евку».

Тогда Ева Соломоновна обещала подумать, и в любительском спектакле наступал антракт. Во время временного перемирия участники торгов ностальгически вспоминали старые добрые времена, когда «ты, Евка, еще пускала слюни на подбородок», а «вы, дядя Шура, с папой играли в шахматы».

– Думал ли я, девочка моя, что ты будешь чистая тетя Эсфирь?! – смахивал слезу с глаз Пташник.

И Ева Шенкель с готовностью подтверждала означенное сходство, поэтому грозила пальцем и обвиняла Александра Абрамовича в отступничестве. Пташник в возмущении вскакивал со своего вертящегося кресла и просил «негодную девочку» удалиться. Тогда Ева признавалась в любви своему ювелиру и, оскорбленная, направлялась к выходу.

В дверях «эта дурная Евка» и Александр Абрамович наскакивали друг на друга в последний раз, после чего Пташник объявлял о снижении цены на десять процентов.

– Сколько?! – переспрашивала Ева Соломоновна, «не веря своим ушам», потому что «это чистый грабеж».

– Десять, – повторял Александр Абрамович, не глядя на покупательницу.

– Нет, – говорила Ева и начинала застегивать: зимой – шубу, весной и осенью – пальто, плащ, кофту, а летом – что получится.

– Стой! – кричал Пташник. – Дурная Евка!

Ева Соломоновна презрительно смотрела на старого еврея:

– И что вы мне хотите сказать?

– Ты режешь меня без ножа… – стонал ювелир.

– Ну-у-у? – топала ногой Ева Соломоновна.

– Двадцать… – выдыхал Пташник.

– Двадцать? – удовлетворенно переспрашивала Ева Соломоновна Шенкель.

– Двадцать. Но это, Ева, только ради дяди Соломона и тети Эсфирь.

Память о родителях неоднократно освещала дорогу одинокой Евы Шенкель, по которой она брела со своей шкатулкой драгоценностей в сторону Небесных врат. По пути ей попадались разные люди. Некоторых из них Ева Соломоновна брала с собой прямо из еврейского общества, а некоторых, не знавших Торы, подбирала на обочине жизни. К числу последних принадлежали мать и дочь Самохваловы. На них было составлено Евино завещание. А уж кто и знал толк в этих завещаниях, то это нотариус – сама Ева Соломоновна Шенкель. Поэтому стоит ли удивляться, что идею официальной регистрации Главная Подруга Семьи подняла на смех? Кому, как не ей, было знать о существовании трагических обстоятельств, дальних родственников и сожителей, дающих показания в самый неподходящий момент?! Нет, Ева Соломоновна хотела передать свое имущество в надежные, верные руки в обмен на уход за немощной старушкой Евочкой (так ласково себя она называла). Не желая знать, как впоследствии распорядятся назначенные ею «потомки» коллекцией драгоценностей, нотариус Шенкель, отходя ко сну, просила у Бога внезапной смерти: «Чтобы р-р-р-аз – и не проснуться». Но при этом в собственном доме никогда не ходила разутой и не ложилась спать ногами к дверям, то есть собиралась жить как можно дольше.

Замужество Антонины Ивановны не входило в далеко идущие Евины планы, и Катя Самохвалова интуитивно это чувствовала, поэтому исподволь косилась на тетю Еву, морщившую нос от резкого запаха столового уксуса, который Петр Алексеевич на правах будущего хозяина дома подливал в скукоженные на тарелке бузы.

– И что в этом смешного, позвольте вас спросить? – с обидой интересовался жених.

– Сколько вам лет? – бесцеремонно уточняла Ева, подспудно чувствуя Катькину поддержку.

– Е-э-э-ва… – умоляюще запела Антонина Ивановна, – ну какое это имеет значение?

– Самое прямое, – настаивала на своем Главная Подруга.

– Ну, предположим, шестьдесят, – с вызовом пускал пузыри в компот Солодовников.

– Вы разведены?

– Нет, я вдов, – загрустил Петр Алексеевич.

– Дети?

– Моим детям нет до меня никакого дела, – признался жених.

– Это пока… – многообещающе проронила Ева. – В общем, так: как человек опытный я бы не рекомендовала вам оформлять отношения официально, пока вы не заручитесь согласием родственников, ибо может возникнуть…

– Я квартиру на Катюшку оформлю, – заторопился Солодовников.

– Это пожалуйста. Ваше право…

– Знаешь что, Ева, – обиженно поджала губы Антонина Ивановна. – Мы с Петей здесь как-нибудь сами разберемся…

Главная Подруга Семьи Самохваловых осеклась, почувствовав по интонации Антонины, что перегнула палку.

– Ой, – пискнула тетя Ева, хотя обычно разговаривала зычным голосом. – Простите меня…

– Что вы, что вы, Ева Соломоновна, – заволновался Солодовников и плеснул очередную порцию уксуса в остывшие бузы, покрывшиеся восковыми капельками жира.

– Бестактна… Стара… – пригорюнилась Главная Подруга и ткнула вилкой в окаменевшее кушанье.

– Не ешь! – коршуном взвилась Антонина и выхватила тарелку из-под носа. – Потом поджелудкой страдать будешь: они холодные и уксуса много.

– Не буду, – согласилась Ева и засобиралась.

Впервые ее никто не останавливал. Антонина – потому, что ей было чем заняться сегодняшним вечером, Катя – потому, что тетя Ева не оправдала ее надежд, Петр Алексеевич – потому что не знал, принято ли в доме Самохваловых бросаться грудью на амбразуру, чтобы гости задержались еще на время. В его доме гостей вообще не было. В смысле – друзей. Только родственники. Покойная жена, царствие ей небесное, суеты не любила. Столы там и все такое прочее. По дому ходила в ситцевом халате и в кожаных тапках со смятыми задниками. И когда она шла из комнаты в комнату, тапки звонко били ее по сухим потрескавшимся пяткам. Студенистая и унылая, она могла часами сидеть у кухонного окна или же, задрав голову, на покрытом красным плюшем диване. Солодовникову всегда казалось, что жена спит. А она тихонечко уходила из жизни, потому что ей все сразу как-то стало неинтересно. Родственники жены подозревали Петра Алексеевича в тайных изменах, в наличии семьи на стороне, в сексуальных извращениях и даже в рукоприкладстве. Ничего этого не было: он честно любил свою Наташу. Как мог… И, когда та лежала в гробу в платье мышиного цвета с беленькой косынкой на голове, Солодовников плакал и по-бабьи раскачивался из стороны в сторону, сморкаясь и тиская мокрый платок.

Вернувшись с кладбища, Петр Алексеевич не заметил затянутых простынями зеркал и заснул как убитый. А когда проснулся, ему показалось, что Наташа жива, потому что в доме было так же тихо, как и при ней. Через месяц после смерти жены Солодовников включил радио и удивился, как громко оно играет. Еще через месяц купил новый телевизор. А когда со дня смерти жены миновал год, уехал по путевке в волжский санаторий «Утес», где в очереди на микроклизмы и познакомился со своей Антониной.

Мог ли он тогда предполагать, что эта женщина с мелко завитыми медными волосами, напоминающими жесткую проволоку, с выдающимися вперед скулами, с покрытым гибельным перламутром ртом откинет для него со своей двуспальной кровати стеганое атласное одеяло цвета зари?!

«Заря новой жизни» – поэтически называл Петр Алексеевич символическую встречу в коридоре санатория. И даже пытался писать стихи, посвящая их возлюбленной. Лирика Солодовникова была откровенно графоманской, но искренней. И Петру Алексеевичу казалось, что иначе говорить невозможно. Одним словом, Солодовников убедился, что рожден поэтом, просто этот дар дремал в нем ровно шестьдесят лет.

– Что ж, – философски рассуждал он. – Это не мы выбираем, это нас выбирают.

Обращение к себе во множественном числе носило знаковый характер. Петр Алексеевич счел себя избранным и всячески пытался этому открытию соответствовать. Так, он считал недопустимым вернуться с работы с пустыми руками, то есть без очередной элегии, или «опуса», как он сам называл свои произведения. Чувствуя недостаток образования, Солодовников пытался наверстать упущенное и запоем читал «классиков». А именно: Хайяма, Пушкина, Маяковского и… Асадова. Как отголоски прочитанного возникали строки:

Если любимая двери закроет,

То для меня умирает весь мир,

Тоня, родная, побудь ты со мною.

Ты – мой кумир.

Или:

Пора, моя любимая, пора!!!

На улице резвится детвора,

Немолоды, увы, ни ты, ни я,

Но оттого люблю сильней тебя.

«Но оттого люблю сильней тебя…» – скривилась Катька, увидев в материнском ежедневнике отпечатанное на машинке стихотворение. В правом верхнем углу значилось «Любимой А…», а внизу стояла размашистая подпись ревизора Солодовникова.

«Идиот!» – вынесла приговор девочка и вложила листок в ежедневник.

Петра Алексеевича она возненавидела с того самого момента, когда теплым осенним вечером мать привела его за руку и «положила на ее, на Катькину половину».

«Интересно, – размышляла девочка. – А ЕМУ ОНА тоже говорит, что это Сенино место? Или нет?»

Материнское решение выйти замуж Катька не оспаривала: не осмелилась. Она просто молилась всем богам, чтобы Солодовникова задавила машина, не насмерть, конечно, а так, до состояния полной неподвижности, на время… А потом, смотришь, и все рассосется. Само. Ко всеобщему удовольствию.

А пока Екатерина Арсеньевна Самохвалова мужественно переносила свое ночное одиночество, ворочаясь с боку на бок. Но она легко бы справилась с вынужденной бессонницей, если бы не эти ужасные звуки, доносящиеся из-за закрытой двери. «Анекдоты, что ли, друг другу рассказывают?» – размышляла Катька, вздрагивая от материнского хохота. Все время что-то там у них стучало, скрипело, сипело, чвакало. Потом они почему-то хихикали. И слышно было, как мать зевала, видимо, даже не прикрывая рта. И Петр Алексеич тоже зевал. А Катька мучилась, разгадывая недоступные детскому разуму секреты взрослой ночной жизни. До тех пор, пока в очередной раз не вмешалась разбирающаяся во всем этом Пашкова.

– Еб…ся, – сообщила она пионерке Самохваловой точное название сокрытого за дверями процесса.

– Это как? – переспросила наивная Катька.

– Ты дура, что ли? – поинтересовалась Пашкова и покрутила у виска пальцем.

Спросить, что точно означало это слово, Катя не решилась, не у кого было. Девочка затаилась, но интереса к сказанному Пашковой не утратила. Дурацкое слово само влезало к ней в уши. Она слышала его в разговорах парней-старшеклассников, видела накорябанным на парте. Оно крутилось в ее голове. Поэтому, как только закрывалась дверь в «спальну», слово вступало в свою могущественную силу, и Катя Самохвалова начинала отчаянно материться, не догадываясь об этом. Она произносила его с разной интонацией, на все лады, по слогам, по буквам. Оно измучило ее, это слово. Девочка мысленно затыкала себе рот, нахлобучивала подушку на ухо, зажмуривала глаза – все было бесполезно.

Тогда Катька вывесила белый флаг и обратилась за помощью к всезнающей Пашковой.

– Смотри, – сказала та, подняв левую руку, первый и большой пальцы которой образовывали кольцо.

Катя старательно выпучила глаза.

– А теперь – зырь! – И Пашкова аккуратно ввела указательный палец правой руки в образованное кольцо.

– Ну? – торопила ее ни о чем не ведающая Катька.

– Что «ну»? – разозлилась Пашкова. – Ты мультфильм про Пятачка и Винни-Пуха смотрела?

Катя утвердительно кивнула.

– Помнишь там «входит и выходит»?

– Ну…

– Вот так же и они: он в нее… туда и обратно…

– Кто в кого? – не поняла Катька.

– Х… в п… – грязно выругалась Пашкова, после чего у Кати Самохваловой перехватило дыхание и она бегом бросилась к своему подъезду.

– Учи тут вас, малолеток, – сквозь зубы процедила ее одноклассница и не торопясь побрела в сторону своего дома.

«Этого не может быть!» – орала про себя Катька, выглядывая из окна на улицу. А потом наступала ночь – и получалось, что очень даже может…

Противнее всего было по утрам, когда мать в сорочке из тонкого батиста склонялась над дочерью и будила ее поцелуем в лоб. Рассыпавшиеся медные волосы щекотали Катино лицо, и она с раздражением их смахивала, хотя раньше ей это нравилось. Сквозь просвечивающий на свету батист Катька видела колыханье огромных грудей, и ее обжигало при мысли, что ОН тоже видит ЭТО.

Дабы не быть свидетельницей материнского позора, Катя запиралась в ванной и долго стояла над раковиной, наблюдая, как течет из крана вода.

– Ты долго еще? – тарабанила в дверь Антонина Ивановна. – Петру Алексеичу нужно бриться.

«Обойдется твой Петр Алексеич!» – злорадствовала девочка и нарочито сонным голосом отвечала:

– Ну ща-а-а-ас…

Это была месть.

«Пусть обсикается», – хихикала про себя Катька и торчала в ванной до тех пор, пока не начинали стучать в дверь. Дальше злоупотреблять терпением матери становилось опасно, и девочка выходила из затянувшегося подполья под громкое квохтанье Петра Алексеевича, переступавшего с ноги на ногу от безудержного желания «по-маленькому».

Дочерний маневр Антонина разгадала довольно быстро и так же быстро призвала к ответу:

– Ты зачем пакостишь?

Катька молчала.

– Посмотри на меня!

Девочка с готовностью вскинула голову и посмотрела на мать, не отводя взгляда. Антонине стало не по себе: столько боли и страдания она обнаружила в дочернем взоре.

– Ка-а-ать…

Самохвалова притянула к себе дочку, отчего у той дрогнула нижняя губа и из глаз полились слезы. При этом Катька не проронила ни слова: просто стояла, смотрела на мать и молча плакала. В школу потом пришла зареванная, а Пашковой сказала, что видела, как собаку задавили, «прям все кишки по дороге и в глазах слезы». Пашкова потом долго бродила от дома к дому, пытаясь найти эти злосчастные собачьи останки, омытые кровавой рекой. Так и не нашла. Зато натолкнулась на Катькину мамашу, чесавшую язык с соседкой из второго подъезда.

Знай Пашкова, по какому поводу велись дебаты, она, может, и не стала бы искать эту несуществующую собаку, а просто провела бы с Катькой Самохваловой психотерапевтическую беседу с опорой на свой богатый жизненный опыт.

Антонина Ивановна и тетя Шура обсуждали предстоящую свадьбу. Санечка рвалась в бой, неоднократно повторяя, что жизнь дается один раз и не всякой бабе, между прочим, на голову сваливается возможность второй раз выйти замуж. А тут человек приличный. К тому же ревизор. А уж за ревизором-то как за каменной стеной. А то, что Катька плачет, так поплачет и перестанет. Пора уж и о себе подумать. Для здоровья, в конце концов! А свадьба? Так она никогда лишней не будет: и сплетен никаких, ибо все чин по чину, официально, комар носа не подточит. Всего-то посидим, отметим и разойдемся – Санечкина душа просила праздника.

– Сомневаюсь я что-то, – слабо сопротивлялась Антонина Ивановна и ждала прихода Главной Подруги Семьи Евы Соломоновны Шенкель.

С не меньшим нетерпением этого прихода ожидала и Катя, возлагавшая на тетю Еву свою последнюю надежду. И теперь вот – все! Ева со своей задачей не справилась и позорно ретировалась, бросив все на полпути. Дверь за тетей Евой закрылась, и Катька почувствовала себя Карабасом-Барабасом, которого не взяли в волшебную страну, оставив в грязной и сырой каморке папы Карло. «Зачем, спрашивается, приходила?!» – негодовала про себя девочка, набрасывая на дверь цепочку.

Помощи ждать было неоткуда, и Катерина решила действовать сама. Расчет казался ей беспроигрышным. Она просто уйдет из дома насовсем. Ну, не насовсем, а в смысле из дома уйдет, чтоб в нем не жить. А потом мать поймет, что натворила, и заберет ее обратно. Но сама Катька просто так назад не пойдет – пусть сначала эта черепаха уходит.

Носить в себе этот грандиозный замысел девочке было не под силу, и она решила переложить часть ноши на надежные плечи Пашковой.

– Тебя? Ко мне? – изумилась одноклассница.

Катя просительно заглянула в глаза кривоногой подруге и на всякий случай дернула ту за рукав.

– Не-е-ет… Даже не проси! Меня мать прибьет – нас и так там, как мусора в помойке.

– Ну это же на время, – увещевала Катя несговорчивую Пашкову.

– Да я понимаю, что на время, но ма-а-ать… убьет! Точно.

– Нет, – горячилась Катька, – ты не понимаешь. Если я к тете Еве уйду, она подумает, что так и надо, и беспокоиться не будет – живи, сколько хочешь. А у тебя, во-первых, она не сразу догадается, поплачет сначала, во-вторых, вы меня ей не сразу отдадите…

Пашкова представила свою мать в оранжевом жилете, который выдавали водителям трамваев и сотрудникам дорожных служб, чтоб те светились в темноте, и поняла, что сейчас потеряет подругу. Ну, день, предположим, ее мать еще выдержит, если полы, например, помыть неожиданно или обед сготовить. Но ведь на второй орать будет, как ей все настоеблучило, потому что дети – уроды, муж – пьяница и еще эту дуру бездомную притащили. А у них что? Приют, что ли? Нет! На-ка, выкуси, интеллигенция сраная! Вас бы в смену: кого – на завод, кого – трамваи водить! Сама Пашкова трамвай водить, как мать, не пойдет, не дождетесь. Она милиционершей будет – в форме, в погонах. Только не гаишницей, лучше следовательницей или инспектором по делам несовершеннолетних. А пока мечта ее не исполнилась, ничего не попишешь.

– Не могу я тебя, Катька, к себе привести. Ну че-е-е-стна-а-а! Она меня с говном съест.

План рушился на глазах: сначала тетя Ева все испортила, потом Пашкова подвела. Теперь ничего другого не остается, как заболеть, чтобы мать наконец-то за ум взялась и решила, кто ж для нее все-таки главней. Она или эта черепаха.

В задумчивости Катя перебирала в уме имена тех, к кому она могла бы обратиться за помощью. Ни тетя Ева, ни Пашкова не оправдали возложенных на них надежд. Тетя Шура тоже отпадает. После того злосчастного попугая она ее на порог не пустит. Оставалась только Людка Чернецова из третьего подъезда. Их раньше, пока маленькие были, вместе в колясках выгуливали. Может, к ней? Про нее мама не сразу догадается.

Пока Катька, стоя у школьного забора, обдумывала чернецовскую кандидатуру, шарахнула подъездная дверь и из нее пулей вылетела собака, напоминающая чепрачную овцу. Махом преодолев низкие бортики, собака присела и наделала на песке огромную лужу. В этот момент морда ее выражала полное счастье, если, конечно, у собак такое бывает. Сделав свои дела, псина вскочила и задними лапами подняла целую песчаную бурю.

«Эрдель!» – застонала Катя от нахлынувшего восторга и отделилась от забора, пытаясь встать поближе к чуду. Чудо в этот момент нашло уже изрядно обглоданную кость и с рычанием затрепало ее по песку.

Эрдельтерьеры Катьке особенно нравились (а она наизусть знала все собачьи породы). После выхода в свет знаменитого фильма «Приключения Электроника» редкий ребенок не мечтал о такой собаке, подозревая, что она-то уж точно разговаривает человеческим голосом. И Катя не была исключением.

– Это твоя собака, девочка? – строго спросила проходившая мимо детской площадки молодая женщина, за руку которой держался полуторагодовалый карапуз.

Катька отрицательно помотала головой.

– Совсем уже обнаглели, – возмутилась тетка, глядя, как псина роет яму в углу песочницы. – Здесь дети, а они гадят. В милицию буду звонить… Чья собака?!

– Моя собака, – неожиданно призналась девочка и смело подошла к жизнерадостной овце. Та для приличия рыкнула и продолжила свое неотложное дело. Катя присела на бортик поближе к собаке и осторожно коснулась покрытой завитками холки. Псина на секунду подняла бородатую морду, унизанную песочными сосульками, благодарно посмотрела на девочку, мол, спасибо, что сказала, и всем своим видом предложила присоединиться к процессу.

– Вот и убери эту пакость! – брезгливо приказала Катьке молодая женщина. – А то собачников вызову.

Девочка решительно взяла эрделя за ошейник и потянула прочь от соблазнительной ямы. Собака не сопротивлялась: она тут же заняла положение, называемое в общем курсе дрессировки «рядом», и послушно покинула песочницу.

Катя Самохвалова медленно шла вдоль дома в сопровождении эрдельтерьера. Нет, она не шла, она парила над асфальтом, периодически поглаживая место между собачьими ушами. Овца плелась рядом как ни в чем не бывало. Похоже, ей нравилась новая хозяйка, поэтому ничего не мешало их согласованному движению. По Катькиным ощущениям, полет должен был продолжаться вечно.

При окрике «Йе-э-э-эна!» собака подпрыгнула, встала в стойку и стремглав понеслась по направлению к дому навстречу какой-то дуре, истошно оравшей: «Ко мне-э-э-э! Йе-э-э-на! Домо-о-о-й». Катька уронила крылья вниз и с тоской посмотрела на нежную встречу двух особей. Псина прыгала на дуру, пытаясь на лету лизнуть ту в лицо, и вокруг них образовалось плотное облако радости. Настолько плотное, что даже Кате хватило. Немного. Самую чуточку.

Деваться было некуда: девочка покорно побрела навстречу незнакомке, с превосходством собственника изучавшей внешний облик воровки.

– Привет, – нагло сощурившись, поприветствовала Катю хозяйка собаки.

Псина послушно уселась рядом.

– Привет…

– Нравится?

Катя Самохвалова понуро кивнула головой:

– Хорошая собака. Добрая…

– Ага, – согласилась девчонка. – До смерти зализать может.

– А ее как зовут? – поинтересовалась Катька. – Йена?

– Рена, – поправила девочка. – Рената по паспорту.

– Ре-на…

Рена в этот момент навострила уши, попробовала встать, но тут же была водворена хозяйкой на место.

– Ты тут живешь? Я тебя не видела. В нашей школе?

– Переехали только. Нет, не в вашей… Я в центре учусь, в Первой.

– А-а-а, – многозначительно протянула Катька, исчерпав все темы для разговора.

«Что-то надо делать. Что-то надо делать, – стучало в ее голове. – А то сейчас развернется и уйдет. Вместе с собакой».

– Меня Женя зовут, – буднично представилась хозяйка чепрачной овцы.

– Я – Катя.

– Погуляем, что ли? – предложила девочка.

– Пошли, – с готовностью согласилась Катька.

Женька оказалась хохотушкой. В восторг ее приводило практически все, что она слышала. Дойдя до школьного стадиона, Женька отцепила поводок и скомандовала: «Рена, гулять!» Овца снова подпрыгнула на месте и с недоумением посмотрела на хозяйку: а до этого что было?!

Собака носилась между деревьями, периодически начинала рыть ямы, а девочки крутили ногами барабаны, знаменитые аттракционы советских игровых площадок, отчего раздавался рвущий душу металлический скрежет. Мерзкий звук приводил псину в волнение, она начинала выть, переходя местами на заливистый лай. Женька сердилась и замахивалась на собаку рукой:

– Замолчи! Фффу-у-у!

Из школы вывели группу продленного дня. Малышня рассыпалась по стадиону. Появление эрделя воодушевило школьников, чего нельзя сказать о воспитателях, сопровождавших детей на прогулке. Собаку попросили убрать. Женька подозвала Рену, прицепила поводок и скомандовала: «Домой!». Катька не знала, куда деваться: все хорошее имеет свойство рано или поздно заканчиваться.

– Ладно. Пока тогда, – грустно попрощалась Катя и потрепала Рену за уши.

– А че пока-то? – не согласилась Женька. – Пошли ко мне?

– Куда? – опешила девочка.

– Домой.

Обычно таких решений Катя самостоятельно не принимала. После истории с попугаем Антонина обязала ее докладывать обо всех своих передвижениях. «Или задохнешься, или башку тебе оторвут», – предупреждала она дочь о возможных последствиях встреч с реальностью. Как-то Антонина Ивановна совершенно не догадывалась о том, что действительность как таковая могла таить в себе и положительные моменты: общение с детьми, радость дружбы, удовольствие от походов в гости. Конечно, в гости Катя ходила, но исключительно к подругам матери, возраст которых давно перевалил за пятидесятилетний рубеж.

Катька вспомнила о предостережениях старшей Самохваловой, но соблазн оказался столь велик, что она с готовностью приняла приглашение новообретенной подруги.

Как оказалось, жила Женька на одной площадке с Людой Чернецовой, о которой Катя вспоминала совсем недавно. В квартире, расположенной на пятом этаже, куда привела ее хозяйка Рены, царил беспорядок. На полу валялись измазанные побелкой газеты, в коридоре громоздились багажные ящики, заполненные перевязанными в стопки книгами. Пахло краской.

– Проходи, – пригласила Женька и втолкнула Катю в свою комнату.

Стульев не было. Увидев, что Катя озирается в поисках того, на что можно присесть, Женька показала на кровать, куда и сама бухнулась. Собака залезла следом. Бардак, царивший в комнате, Катьке безумно понравился: на соседней кровати валялась куча невыглаженного белья, школьная форма, портфель, на котором большими буквами было написано «Magdeburg» и огромный плюшевый медведь.

– Здесь систер спит, – объяснила Женька, делая вид, что не имеет никакого отношения к этому веселому бардаку.

– Понятно… – протянула Катя. – Маленькая?

– She is student, – небрежно ответила Женька и ткнула в портрет на стене.

На фотографии в металлической рамке искусственно улыбалась девочка с нелепым бантом на коротко остриженной голове, обнимающая медведя, которого Катька не сразу узнала, так истрепало его время и многочисленные переезды семьи Батыревых.

– Чай будешь?

Это была уже совершенно непозволительная роскошь, потому Катя для приличия отказалась.

– Да ладно ты! Пойдем, пока систер не пришла, а то орать будет, что мы ей есть мешаем.

Аргумент возымел свое действие, и девочки отправились на кухню. Катя подошла к окну и выглянула: чуть ниже виднелись макушки деревьев, сквозь листву которых просвечивала черная земля.

– Высоко! – одобрила Катька вид из окна.

– Нормально. Только голуби весь подоконник обкакали, – посетовала Женька. – Иди, садись, вот сухари, печенье. Конфет нет – они у нас не задерживаются. Все систер съедает, не может без сладкого.

– А ты?

– А по мне… – Женька хитро улыбнулась, – лучшее сладкое – это колбаса.

– Здорово, – хихикнула Катя и потянулась за сухарем.

– Слу-у-у-шай, – вскочила Женька и рванула дверцу холодильника. – Че-е-е там у нас есть?

Содержимое холодильника не впечатляло: стояла расписная эмалированная кастрюля, лежала ополовиненная пачка масла «Крестьянского» и консервная банка. Девочка схватила консервы и прочитала:

– «Бычки в томате». Будешь? – спросила Женя и плотоядно облизнулась.

Катька не знала, вкусно ли это, «бычки в томате», но из вежливости кивнула.

– Один момент, – веселилась Женька, роясь в ящике в поисках консервного ножа.

Пока открывала, в кухню притащилась Рена, цокая по полу своим когтями.

– Пришла, морда? – поприветствовала ее хозяйка, а потом щедро вывалила полбанки бычков в собачью миску. – На-а-а, жри…

Псина клацнула зубами и одним движением языка слизнула содержимое миски.

– Разве ее накормишь! – возмутилась Женька и протянула гостье вилку.

Бычки в томате оказались безумно вкусными. Их запивали сладким чаем и закусывали печеньем. Рена сидела рядом с Катькой, положив гостье морду на колени.

– Хорошая… хорошая, – приговаривала девочка и тайком засовывала собаке в пасть маленькие кусочки печенья.

Псина пустила слюни. Женька рассказывала анекдоты и сама над ними смеялась. Катька разомлела от удовольствия. Вот только дышать было как-то трудновато, словно в груди комками застряла вата и не пропускала воздух.

– Тебе что, жарко? – спросила Женька, увидев, как покраснело лицо гостьи.

– Не-е-ет… – выдавила из себя Катя. – У меня аллергия на шерсть. Убери, пожалуйста, собаку.

– На место! – строго крикнула хозяйка овце, и та недоуменно подняла уши: ее все устраивало.

– На место! – повторила Женька собаке. – Я кому сказала?!

Животное нехотя покинуло кухню.

Катьке становилось все хуже, нужно было срочно ретироваться, но она отчаянно тянула время, дабы не завершать дружественную встречу бегством.

В дверь громко постучали.

– Систер, – сообщила Женька. – Наверное, ключи забыла.

Стук повторился с еще большей силой.

– Иду-у-у-у! – заорала Женька и затопала к двери.

Это была не систер… На пороге стояла сама Антонина Ивановна Самохвалова, запыхавшаяся от подъема на пятый этаж.

– Где? – хрипло выдохнула она в растерянное лицо Женьки Батыревой.

– Здрасте. Вы кто?

– Это ты кто? – Антонина шагнула в квартиру, как пожарник в горящее здание.

– Я – Женя Батырева, – представилась девочка, пропуская гостью.

Катька, увидев мать, выскочила в коридор, пытаясь выдавить из себя объяснения, но ее сразу же схватили за шиворот и выволокли на лестничную площадку.

– Ах ты дрянь такая! – орала Антонина и лупила дочь по голове, плечам, шее.

Сгорая от стыда перед подругой, Катька даже не пыталась вывернуться из материнских рук. Собака залаяла, пытаясь пролезть между Женькиных ног, девочка схватила ее за ошейник, впихнула в квартиру и закрыла дверь.

– Уйди отсюда! – рявкнула Антонина Ивановна и потащила дочь вниз по лестнице.

– Вы что?! – визжала от ужаса Женька. – Вы что? Прекратите!

За дверью выла собака, чувствуя, что с хозяйкой творится что-то неладное.

– Прибью! – неистовствовала Самохвалова, не замечая, что Катька не может выдохнуть скопившийся внутри воздух.

На лестничных клетках захлопали двери, залязгали цепочки, защелкали глазки. Самохваловы громко покинули подъезд, около которого переминался с ноги на ногу Петр Алексеевич Солодовников. Жениха объял ужас: перед ним была не его веселая Антонина, а фурия, волочившая за собой ничего не соображающего ребенка, пусть и двенадцати лет.

– Тоня! – бросился Солодовников. – Тоня! Прекрати, как ты можешь! Посмотри на нее.

– Что стоишь? – грохотала Самохвалова. – Беги, «Скорую» вызывай! Сейчас задохнется… Сволочь… Сволочь! – Антонина рыдала, волоча за собой задыхающуюся Катьку. – Сволочь какая…

Дважды, вечером и глубокой ночью, Петр Алексеевич выбегал к подъезду встречать «Скорую помощь». Антонина, черная, разом постаревшая, сидела у кровати дочери и гладила той руку:

– Холо-о-о-дная, – шептала мать и покрывала руку поцелуями. – Катенька… Доченька… Дыши…

Катька булькала, хрипела. Солодовников пил корвалол и тайком плакал, вытираясь грязным кухонным полотенцем. Ждали утра. Накачанная всем, чем только можно, девочка затихла. Бригада «Скорой помощи» покинула свой пост, настоятельно рекомендуя ребенка все-таки госпитализировать.

– Ну уж нет, – сухо проронила Антонина. – В больницу не дам! Умрет – так уж дома.

– Ничего не умрет! Ничего не умрет! – запричитал Петр Алексеевич и бросился на кухню, давя рыдания.

Он ничего не мог поделать с собой. Испуганный, с красными глазами, в измятых штанах и потной под мышками рубашке, Солодовников был жалок. «Эта девочка… – думал он. – За что? Ребенок… Мука такая…» И еще невыносимо было смотреть на сгорбившуюся у кровати возле того самого «Сениного места» Антонину. Она то садилась на край кровати, то вставала на колени и все время смотрела-смотрела в измученное лицо дочери.

Спустя несколько дней страсти улеглись. Освободившаяся от постоянного напряжения Антонина снова заперламутрила свои губы и, собираясь на работу, бездумно поинтересовалась у дочери:

– Ну и зачем ты поперлась?

– Там собака…

– Там – собака, а тут – астма. Чуть не сдохла сдуру.

– А я хотела… – призналась девочка, глядя в спину прихорашивавшейся перед трельяжем матери.

Антонина выронила из рук расческу, медленно повернулась и глухо спросила:

– Почему?

– Я не хочу…

– Чего?

– Не хочу, чтобы он жил здесь…

– Почему? – разом отупев, переспросила Антонина.

– Ненавижу его, – наконец-то выдавила из себя Катька и заплакала навзрыд.

…

Свадьбы не было.

* * *

Может, и не надо было на поводу у нее идти? Надо было настоять на своем. А все равно жалко. Она ж у меня одна. Ладно, если замуж выйдет. А то и не выйдет, может. Может, и к лучшему, что не выйдет.

Вон Борька женился. И что? Помнит он о матери? Сча-а-а-с… Если вот денег занять и не вернуть, это он пожалуйста. А как спросишь? Тебе что, для единственной внучки жалко? Для внучки-то мне не жалко. Только где та внучка?

А ЭТА со мной, рядом. Еще и больная вся. Это еще непонятно, кому из нас уход нужен. Права Ева: если Бог тебе детей дал, вот для них живи. И радуйся. И, как она говорит, «не ходи дома в носках». Господи, чего только эти евреи не придумают…

А Петю-то жалко. Неплохой ведь мужик. Стихи писал и к Катьке хорошо относился. А она: ненавижу, и все!

А обо мне кто подумает? Мне-то каково? Еще год-другой, а там уж ничего не надо будет. Так для себя и не пожила…

Петра Алексеевича выгнали. Так, во всяком случае, Катя рассказала кривоногой Пашковой, прогуливавшей физкультуру в школьном саду. Сама Самохвалова была от физры освобождена пожизненно.

На самом деле Солодовникова никто не выгонял. Он сам ушел. Как только узнал, что явился невольной причиной произошедшего. Любивший цитировать Достоевского в объеме школьной программы, Петр Алексеевич истово верил, что из детского глаза не должна выкатиться ни одна слезинка. А тут здрасте-пожалуйста – не слезинка, а целый водопад Ниагарский. А ведь он старался: уроки проверял, книжки подписные приносил, рубль в неделю давал. Опять же квартиру обещал подписать на Катюшку. А она – нате вам. Невзлюбила, и все тут. Так невзлюбила, что чуть не померла.

Какое же материнское сердце это выдержит? Что ж он, враг, что ли? Дети же – это на всю жизнь. А он здесь без году неделя.

«Тонечку, конечно, жалко», – размышлял благородный Солодовников, встречая с работы свою возлюбленную, так и не ставшую женой.

– Ну как там Катюшка? – осторожно спрашивал Петр Алексеевич, боясь скомпрометировать Антонину Ивановну Самохвалову перед коллегами, активно обсуждавшими ее несостоявшееся бракосочетание.

В этом смысле Татьяна Александровна внесла свою лепту в создание благоприятной атмосферы на кафедре русского языка. Благоприятной, в первую очередь, для несчастной невесты. Адрова строго-настрого запретила коллегам интересоваться событиями личной жизни Антонины Ивановны, чтобы не бередить израненную душу подруги.

– Ни слова! – шипела Татьяна Александровна на каждом углу. – Делайте вид, что ничего не случилось.

Можно наблюдать удивительную по своему постоянству закономерность: когда все делают вид, что ничего не случилось, возникает чувство, что не просто случилось, а случилось нечто настолько ВАЖНОЕ, что об этом вслух говорить просто неприлично. Эта закономерность обнаружилась и в судьбе Антонины Ивановны Самохваловой: коллеги по кафедре, а также знакомые офицеры и бывшие Сенины сослуживцы столь старательно избегали вопросов типа «Ну, как жизнь молодая?», что сама Антонина ощущала вокруг себя атмосферу заговора.

В этой атмосфере сталкивались два вихревых потока: злорадства и сочувствия. Сочувствующих было больше: Антонина своими жизнерадостностью и естественностью обычно вызывала у людей симпатию, для нее хотелось сделать что-то хорошее. И сейчас ее просто было жаль – так быстро рассыпался этот карточный домик семейного благополучия. А разве мало она страдала? Разве не была достойна простого женского счастья?

«Не была!» – отвечали злобствующие. «Каждому овощу свое время!» – гласила их жизненная философия. Замуж, видите ли, она собралась! И не стыдно? В пятьдесят три года в загс? О дочери надо было думать, а не хвостом вертеть!

Вот если бы несостоявшаяся невеста посыпала голову пеплом, рвала на себе волосы, кляла жениха, которого, как и в случае с первой женой, в чем только не подозревали, тогда бы смягчились суровые сердца защитников справедливости. Но нет: пересекая плац на пути к учебному корпусу, Самохвалова несла свою выкрашенную хной голову с королевским достоинством. И неважно, что королева осталась без трона (скипетра, державы). Самое главное – она осталась королевой. Немного осунувшейся на лицо, но это неважно.

Поэтому совершенно напрасно боялся Петр Алексеевич потревожить своим присутствием у КПП училища свою любимую. Антонина Ивановна степенно подходила к бывшему жениху, брала его под руку и вела потайными тропами к новой форме супружеских отношений.

Этот вариант ей подсказала сердобольная Санечка, невольно посвященная в перипетии жизни Самохваловых. Такой поворот событий она не приветствовала, приписав себя к команде борцов за «женское дело».

– Я всегда за женщин! – декларировала тетя Шура везде, где только можно. На вопрос «почему?» Санечка, не задумываясь, отвечала:

– Потому что нас больше.

С этим аргументом собеседнику было трудно спорить, и он безоговорочно капитулировал, так и не вступив в борьбу.

Узнав о требовании Катерины, тетя Шура развела руками и покачала головой: «Ну-у-у, девка!». На глухое соседкино «И что мне делать?» с готовностью выпалила:

– Соглашаться.

Потом немного подумала и добавила:

– Но и о себе не забывать.

Хорошо ей было советовать! Это не ей же пришлось смотреть в печальные глаза Солодовникова и говорить тому страшные вещи: извини, мол, не со зла, мол, одна она у меня и всякое такое.

Петр Алексеевич выслушал сбивчивую речь Антонины с удивительным достоинством, накрыл ее руку своей и, поглаживая, выдавил в никуда:

– Что ж, насильно мил не будешь…

Антонина Ивановна, рассчитывавшая услышать обвинения, упреки, жалобы, почувствовала себя настолько виноватой, как будто сдала собственного ребенка в детдом.

– Ну прости ты меня, Петр Алексеич, – закрыла она лицо руками.

– Не надо, Тоня, – притянул ее к себе тихий Солодовников. – Не надо. Я же не зверь какой… Тоже понимание имею… Ребенок он и есть ребенок. Кто ему лучше родного отца будет?

– Да какого отца?! – взвилась Самохвалова. – Здоровым она его не помнит, а больным и вспоминать нечего. Бывало, подойдет к нему, а он язык высунет и слюни… Даже вспоминать не хочу.

– И не вспоминай. Не вспоминай, – уговаривал Антонину Ивановну Петр Алексеевич.

– Хорошо тебе говорить «не вспоминай»! – залилась слезами Самохвалова.

– Ладно, Тоня, – вполголоса произнес Солодовников. – Ни к чему это сейчас. Пойду я. Пусть Катюшка выздоравливает. Ты только это… Вещи мои сама собери… Мне это… Тяжело при ней будет…

В тот день Петр Алексеевич оставил ключи на низком трельяже с расчетом, что Катька увидит их через распахнутую дверь «спальны». Расчет Солодовникова оказался стопроцентно верным: как только ключи звякнули о лакированную поверхность, Катино сердце звякнуло от радости.

Антонина, проводив бывшего жениха, не удержалась и язвительно спросила дочь:

– Ну, довольна?

Спустя несколько часов за столом у Самохваловых собрались Главная Подруга и Главная Соседка. Катьку заперли в комнате, строго-настрого запретив ей подслушивать разговоры взрослых.

– Как ты могла? – сокрушалась Ева.

– А что я сделала-то?

– Зачем ты ей сказала «Довольна?».

– А что я ей должна была сказать? – защищалась Антонина.

– Да ничего! Ушел и ушел. Какая разница?!

– Что значит «ушел и ушел»?! – возмутилась тетя Шура. – Выгнали его – вот он и ушел. Это кому скажи! – грохотала Санечка. – Двенадцатилетняя девка из дому шестидесятилетнего мужика выперла!

– А нечего было в шестьдесят лет людей смешить! – разошлась Ева Соломоновна. – Вот, пожалуйста: ребенку психику сломали за здорово живешь. Все-таки нельзя идти на поводу у своих желаний, – назидательно произнесла Главная Подруга.

– А ты? Ты сама-то давно на поводу у них ходила? – грозно поинтересовалась Санечка. – Ты сама-то сколько лет без мужика живешь?

Антонина вытаращила на соседку глаза, всем своим видом показывая недопустимость вопроса.

– Не жила. Не живу. И, надо полагать, жить уже не буду, – гордо изрекла Ева Соломоновна.

– Вот и не суди тогда Тоньку, раз ничего в этом не понимаешь!

Тетя Ева презрительно поджала губы и устремила свой взор на портрет Арсения Самохвалова, по-прежнему стоявший на одном и том же месте – крышке пианино.

– Ты туда не смотри, – с обидой произнесла Антонина. – Я перед Сеней свой долг выполнила. В психушку не сдала. До последнего за ним с тряпкой ходила. И вольностей себе никаких, между прочим, не позволяла.

– Мужик… Должен… Быть, – отрезала тетя Шура и поднялась из-за стола. – Ты, Тонь, не думай. Жизнь на этом не закончилась. Не хочет Катька твоего Алексеича – не надо. Не перечь. Но и о себе не забывай: сама к нему заходи. Для здоровья. Так положено. А эту не слушай! – Санечка решительно объявила войну Главной Подруге Семьи. – Хочет на узел быть завязанной, пусть будет. А у тебя своя жизнь.

– Я, между прочим, свою точку зрения никому не навязываю, – оскорбилась Ева Соломоновна. – И упрекать меня в том, что оказалась никому не нужна, по меньшей мере бесчеловечно. То, что мне Бог детей не дал, не моя вина, – сорвалась на всхлип Главная Подруга. – И не надо…

– Ев, да ты на меня не обижайся, – разволновалась тетя Шура. – Я ж не со зла. Погорячилась. А то, что детей нет, так это, Ева, я тебе скажу, может, и хорошо. Ты посмотри, сколько они сил из нас высасывают. Родишь и думаешь: вот вырастет, высплюсь по-человечески. Не-е-ет… Хрен тебе: вообще не до сна. Вон Ириска моя. Ты думаешь это сахар, девочек растить? То она страшная, то она худая, то она горбатая, то у нее куртка не та, то прыщи по морде… Умрешь с ними. А на Тоньку посмотри – чего ее пигалице не хватало?! Так что ты, Ева, живи и радуйся. Спи спокойно, приводи домой кого хочешь. И тогда и нервная система у тебя будет в порядке, и сердце болеть не станет. У тебя давление-то как? В норме?

– Да вроде не жалуюсь, – призналась фактически самая счастливая из сидевших за столом.

– А у меня хреначит по полной… А на Тоньку посмотри – краше в гроб кладут.

Ева подняла глаза на подругу, но никаких признаков смертельного недуга на ее лице не обнаружила. Печаль шла Антонине Ивановне, делая ее облик особенно выразительным. Запавшие глаза на скуластом лице и торчащие в разные стороны кудри делали ее похожей на печального рыжего клоуна.

«Она похожа на Райкина! – вдруг догадалась Ева Соломоновна и улыбнулась от нашедшего на нее озарения. – Фигура только женская: грудь там, бедра…»

Главная Подруга Семьи попыталась стряхнуть с себя наваждение, но не тут-то было. Напротив нее сидел печальный Райкин, обряженный в атласный халат с гофрированным воланом по вырезу. Райкину было грустно: он подпирал ладонями подбородок и смотрел в одну точку перед собой.

– Господи! – возмутилась Шура. – Ну сколько можно-то?! Чего убиваться?! Дело сделано. Живи как жила, и все будет хорошо.

Ресницы у Райкина задрожали, и глаза наполнились слезами. Пришло время великой скорби: Антонина заплакала навзрыд, глядя на нее, тоненько заскулила Санечка, и, наконец, громким всхлипом присоединилась Ева Соломоновна. Великолепное трио звучало недолго – время великой скорби стремительно двигалось к концу. Крута горка, да быстро забывается.

Первый раз за минувшую неделю Антонина уснула без сновидений, крепко держа дочь за руку и с явственным ощущением: «Все будет хорошо».

И действительно, очень скоро в жизни Антонины Ивановны появилась особая женская тайна, правда, шитая белыми нитками, но зато позволявшая поддерживать в доме атмосферу покоя и незыблемости устоявшегося самохваловского мира.

– Я задержусь, – предупреждала Антонина дочь по телефону. – Дела…

Катьку материнские дела особенно не интересовали. Наоборот, она радовалась, когда матери не было дома, потому что в это время являлась знаменитая Женька Батырева. Она набирала первый попавшийся номер и с грузинским акцентом рычала в трубку, еле сдерживая хохот:

– Ал-ле! Эта бана?

– Нет, вы ошиблись, – вежливо отвечали на том конце провода.

Тогда Катька набирала номер вторично, и Женька снова рыкала в трубку.

– Набирайте правильно номер, – раздраженно советовали невольные участники девичьей игры в телефон.

В третий раз выговорить знаменитое «Эта бана?» не получалось, и Женька заливалась в орущую от негодования трубку. Успокоившись, девочки брали телефонный справочник и искали фамилию очередной жертвы, которой предстояло услышать или про баню, или про зоопарк, или про что-нибудь такое, что вызывало у подружек очередной приступ хохота.

Пока Катька с Женькой резвились, Антонина Ивановна тоже времени зря не теряла. Выгуляв своего Солодовникова, она проводила ревизию в его квартире, заглядывая в разные углы, куда Петр Алексеевич любил складывать припасы. Иногда в углу оказывалось то, что в соответствии с правилами хранения должно было обрести место в пустующем холодильнике: пачка масла или копченая скумбрия. Положив продукты на время в угол, Солодовников забывал об их существовании, а потом задумчиво расхаживал по квартире в поисках неприятного запаха. Как правило, безуспешно. Отчаявшись обнаружить причину зловония, Петр Алексеевич махал рукой и ждал Антонину: она найдет.

Свою квартиру Солодовников почетно именовал «наш дом». И в разговоре с Антониной Ивановной частенько использовал словосочетания «у нас в доме», «к нам в дом», «дома посмотришь», «дойдем до дома» и т. д. Антонина Ивановна настолько привыкла к ним, что вслед за Петром Алексеевичем легко повторяла «во что ты дом превратил?», «а что у нас дома творится?», «ах, как давно я дома не была!».

Такая жизнь Антонине была по душе. Ей нравилось приходить к Солодовникову, а тот служил ей, называл «Тонечка» и постоянно демонстрировал свою мужскую заинтересованность. Ничуть не меньше Самохвалова любила возвращаться и к себе домой: туда, где ожидала ее истомившаяся Катька, где по соседству жила Санечка, где, наконец, все лежало на своих местах и верно служило своей хозяйке.

Антонина летала на крыльях и чувствовала, что, возможно, началась ее женская осень. И началась она с буйного цветения, вопреки презрительному отношению Катьки к проявлениям материнской женственности. Девочке не нравилось все, что раньше обычно вызывало в ней восхищение. Не нравились материнские обновки, не нравился запах ее духов, не нравилась ее скорая поступь, большая грудь, тени, помада, дурацкая комбинация, чулки… Катька интуитивно чувствовала, что в жизни матери что-то происходит: что-то такое, о чем детям знать не положено, но оно есть. Стоя у окна, Катя наблюдала, как Антонина Ивановна подходит к дому, как разговаривает с матерью Наташи Неведонской, как смеется над какой-то глупостью (а над чем еще может она смеяться?). Видя все это, девочка испытывала странное чувство смущения. Да, именно: она стеснялась матери. Потому что в свои пятьдесят три года та была неприлично привлекательна, неприлично жизнерадостна, неприлично женственна. ПЯТЬДЕСЯТ ТРИ года – это глубокая старость, а в глубокой старости, объяснила ей Пашкова, на диване сидят и носки вяжут.

Это, конечно, к Антонине никакого отношения не имело. Убраться, обед сварить, за ночь сшить платье – это пожалуйста. А дальше – ВСЕ. Дальше – другие радости.

«Надо же, – думала Самохвалова, – столько лет прожила, а не знала, как хорошо это бывает». «Надо же, – вторил ей в своих размышлениях Солодовников, – до шестидесяти лет дожил, а только сейчас узнал…»

Петр Алексеевич воспринимал этот этап в отношениях с Тоней как божий дар и поэтому не хотел расставаться с возлюбленной ни на минуту. Чтобы бороться с гнетущей пустотой холостяцкого жилья, он наполнил квартиру Тонечкиными вещами. По своим ревизорским связям Солодовников приобрел для Антонины Ивановны немецкий велюровый халат в пол, расшитые восточным орнаментом тапочки местного кожкомбината, зубную щетку жизнерадостного оранжевого цвета, чайную пару китайского фарфора и новую подушку, набитую лебяжьим пухом. Во всяком случае, так сказали ему в магазине. Осталось только приобрести красную ковровую дорожку, чтобы по торжественным дням покрывать ею лестницу, ведущую в квартиру.

«Никаких грязных рубашек, никаких хлопчатобумажных трико, никаких несвежих носков!» – приказывал себе Солодовников, готовясь к очередной встрече с любимой – и выставлял на стол, покрытый льняной скатертью еще из жениных запасов, два фужера, чистота которых у пристрастной хозяйки вполне могла вызвать бы подозрение. У хозяйки – да, а вот у возлюбленной – вряд ли. Антонина не обращала внимания на такие мелочи, она ценила другое. Ценила внимание, которым окружил ее Солодовников.

– Знаешь, – делилась она с Евой, – я в дом вхожу, он с меня туфли снимает и целует меня прямо в чулок. Даже неловко. А потом тапочки надевает.

Главная Подруга Семьи на сей счет предпочитала отмалчиваться, считая это негигиеничным. Зато тетя Шура, узнав о нежностях Солодовникова, хлопала ладонью по столу и удовлетворенно напоминала:

– Ну вот! А ты не хотела! Думала! Я же говорила, для здоровья!

Здоровья в тот момент у Антонины Ивановны было хоть отбавляй: она забыла о сердечных перебоях, о перепадах давления, о головной боли, на которую жаловалась Катьке скорее для того, чтобы держать дочь в тонусе («Маму надо беречь!»).

«А как ее беречь? Если ее все время нет дома? И слава богу, что нет!» – радовалась Катька материнскому отсутствию, наивно полагая, что та изо всех сил прививает курсантам из Никарагуа любовь к русскому языку. Что могла знать двенадцатилетняя девочка об особенностях расписания преподавателя высшего учебного заведения?! Только то, что расписание это такое же, как в школе, то есть с утра до вечера.

Домой Антонина возвращалась, нагруженная сумками, в которых лежали плотно утрамбованные продукты, несколько не совпадающие с ассортиментом гарнизонного магазина: коробки «Птичьего молока», сгущенка, балык, колечко «Краковской», фрукты по сезону и еще много всякой всячины. Катька не задавалась вопросом, откуда это изобилие, полагая, что все преподаватели военного училища возвращаются домой с подобным продуктовым набором.

– Ни к чему это, – пыталась остановить рвение Солодовникова Антонина Ивановна.

– Ну что ты, Тонечка! – урезонивал ее возлюбленный. – Такая малость: так… к столу.

Петр Алексеевич, обычно далекий от служебных соблазнов, стал активно пользоваться своими ревизорскими привилегиями, успокаивая себя тем, что это же не для себя. Для Тонечки. А у нее – девочка…

Он словно чувствовал, что его карьера стремительно движется к закату по ряду причин: во-первых, пенсионный возраст; а во-вторых, наступает время молодых. И тут уж ничего не попишешь. А ведь еще очень хотелось быть полезным и нужным, причем не ревизорской гильдии, а Антонине Ивановне Самохваловой, играючи вдохнувшей в него, Петра Алексеевича Солодовникова, новую жизнь.

Надо ли удивляться тому, что Солодовников стал суеверен? Ни в коем случае! Дрожа от счастья, Петр Алексеевич вспомнил все приметы, которые предупреждали о возможных неприятностях. Он пугался черных кошек, так и норовящих перебежать перед ним дорогу, баб с пустыми ведрами, голубей на карнизах, трещин на асфальте, числа тринадцать, рассыпавшейся соли, ибо все это свидетельствовало только об одном: встреча с Тоней может не состояться. Стоя у КПП училища, Солодовников тревожно вглядывался в лица выпархивающих из этой уродливой будки женщин, в каждой пытаясь разглядеть свою Тонечку. Поэтому, если Самохвалова не появлялась, Петр Алексеевич шел домой, ложился на кровать и в деталях вспоминал все нюансы предыдущей встречи. Тогда такая тоска наваливалась на Солодовникова, что впору было бежать к Антонининому дому и скрестись в дверь: «Пустите меня, пожалуйста, а то я без вас пропааду-у-у-у!» Пару раз он так и делал: правда, напомнить о себе стуком в дверь не решился, а потому, дождавшись темноты, стоял за школьным забором, как на боевом посту, уставившись на самохваловские окна. А ведь еще совсем недавно он был там! Среди них… И был бы сейчас, если бы не Катюшка…

Жизнь Кати Самохваловой невольно стала главной ценностью и для Петра Алексеевича: он вывел закон прямой зависимости своих встреч с Тоней от самочувствия главного Божества. Поэтому Солодовников старался ему служить, чтобы не вызвать гнева и максимально продлить время, отпущенное на счастье. Для этого Петр Алексеевич молился. Будучи человеком невоцерковленным, он не знал наизусть ни одной молитвы, поэтому сочинял их сам, иногда даже рифмуя отдельные строки. Получалось нечто вроде духовных стихов, которые можно обнаружить в толстых тетрадях «на всякий случай» у большинства бабушек.

Если хворала Катька, хворать начинал и Солодовников. И когда девочка корчилась от астматического удушья, Петр Алексеевич задыхался от нехватки воздуха, имя которому было «АНТОНИНА». Пока возлюбленная отсутствовала, Солодовников терял в весе, превращаясь в старика с черепаховыми лапками, седой щетиной и непромытыми глазами.

Сказать честно, он вообще бы не умывался, если бы не необходимость ходить на работу. В конторе наблюдали за превращениями Солодовникова и тихо поговаривали, что пора бы, пора бы нашему ревизору на заслуженный отдых. Начальство терло себе лоб, постукивало ручкой по столу, созревая для разговора с сотрудником пенсионного возраста, а потом наступало время – и в контору являлся благоухавший одеколоном, чисто выбритый Петр Алексеевич в свеженакрахмаленной рубашке с лицом достаточно немолодого, но при этом абсолютно счастливого человека. И тогда начальство шло на попятную, подозревая себя в особой мнительности и в потребительском отношении к человеку. Начальству становилось стыдно, и оно выписывало Солодовникову очередную премию.

После третьей или четвертой за год внеочередной премии Петру Алексеевичу недвусмысленно намекнули о производственной необходимости – дать дорогу молодым.

– А как же я? – поинтересовался Солодовников.

– А вас мы всегда ждем в гости! – уверило его начальство и выдало обходной лист.

Петр Алексеевич огорчился, но не так чтобы очень. Скорее совсем не очень, потому что встречать Тонечку у КПП теперь было можно начиная с самого утра. И в течение дня. И так до вечера.

– Видела сейчас твоего, – сообщала Татьяна Александровна Адрова вернувшейся с пары в преподавательскую Антонине.

– Сидит?

– Сидит…

Самохвалова перекладывала тетради.

– Ты, Тонь, ему скажи, что ли: как-то это не совсем прилично…

Антонина вскидывала насурьмленные брови. Ей было обидно за Петра Алексеевича, воспринимаемого ее коллегами за городского сумасшедшего. Сначала говорили о лебединой верности пенсионера Солодовникова, потом – о патологической зависимости, теперь – об очевидном помешательстве.

– Разве нормальные люди так себя ведут?! У него что, никаких дел нет? – всплескивала руками Адрова.

– Он тебе мешает?

– Мне – нет! – с вызовом ответила Татьяна Александровна. – Он тебе мешает. Сейчас у КПП сидит, потом у подъезда твоего сядет… А потом ляжет… Тогда пиши пропало! Давно не нянчилась?

Антонина призадумалась и решила переговорить с Петром Алексеевичем. Солодовников слушал внимательно, не отрывая глаз от своей Тонечки, блаженно улыбаясь и облизывая языком пересохшие от постоянного дежурства на улице губы.

– Какая им разница? – только и сказал Петр Алексеевич, склоняясь над самохваловской рукой.

Антонина Ивановна с раздражением выдернула руку и прикрикнула на Солодовникова:

– Не-при-лич-но!

– Пу-у-усть, Тоня… – слабо сопротивлялся Петр Алексеевич.

– Нет, не пусть. Хватит народ смешить. Курсанты-сопляки дедом тебя называют.

– Ну а кто я им? – резонно замечал Солодовников. – Дед и есть.

– А Катька тебя увидит? Придет на работу ко мне и увидит?

Об этом Солодовников как-то не подумал. Разволновался. Закружил по комнате, спотыкаясь на пустом месте:

– И что же делать?

Антонина возрадовалась:

– Ничего не делать! Дома меня ждать.

«Дома так дома», – смирился Солодовников и перестал выходить из квартиры. День тянулся медленно, Антонина Ивановна все время задерживалась, ссылаясь на занятость и проблемы с Катькой. Петр Алексеевич и верил, и не верил возлюбленной, перебирая в уме все обстоятельства, которые могли бы удержать ее рядом. Для этого Солодовников переписывал свое завещание несколько раз. «В твердом уме и трезвой памяти…» – привычно начинал Петр Алексеевич очередной черновик, а потом суеверно рвал его на мелкие кусочки.

– От безделья твой Алексеич мается! – сделала вывод тетя Шура, выслушав опасения соседки. – Давай, что ли, я его сторожем к нам в комбинат устрою? Пойдет твой ревизор швейные машинки охранять?

Солодовников не отказался. Даже обрадовался, особенно тому, что ночами будет находиться через дом от своей Антонины Ивановны. Глядишь, и она к нему в неурочный час нагрянет.

Так и происходило. Совершая с Санечкой вечерний моцион вокруг дома, Самохвалова частенько отпрашивалась у подруги под благовидным предлогом: пойду, мол, проведаю…

– Иди, мол, проведай, – с пониманием соглашалась тетя Шура и пробиралась по темноте к своему подъезду.

Солодовников встречал Антонину, соблюдая все правила конспирации: не выглядывал за дверь, не включал верхний свет. По темному коридору он вел возлюбленную к вытертому диванчику, бережно усаживал и долго рассматривал свою Тонечку, как будто расстался с нею не меньше месяца назад.

– Да что ж ты, Петр Алексеич, на меня так смотришь-то? – кокетничала довольная Самохвалова. – Не видел, что ли?

– Такой не видел, – с трепетом выдыхал поэт Солодовников.

– И не такой видел… – напоминала ему его Муза, после чего тот начинал волноваться и значительно сокращал дистанцию между собой и посетительницей.

– Подожди, Петя, – отводила его руки Антонина Ивановна. – Ты постели хоть…

И Солодовников вскакивал и спешно накрывал свой диванчик принесенными из дома простынями. И путался в Тониных пуговках, кнопках – во всей этой женской амуниции, которая не по возрасту сводила его с ума. А потом неспешно, немолодо любил свою избранницу, плача от радости в тот самый неподходящий момент.

Случалось это нечасто. Длилось около года. А помнилось Антонине всю оставшуюся жизнь.

* * *

Мама сказала: «Прыщи бывают у всех. Не у тебя одной». Я – урод. У меня на лбу – прыщи. На носу – тоже. Мама называет их бандерами и заставляет их мазать болтушкой. Я смотрела на Женьку – у нее нет. Иногда только. У Пашковой есть. Она их давит. Мама сказала: «Выдавишь – убью». Потом добавила: «Если не умрешь раньше». Интересно, как это можно умереть от прыща? Очень просто: гной попадает в кровь и начинается заражение. Так умерла папина сестра Зина – она выдавила, и все. Капец.

Мало мне астмы – еще теперь и прыщи. Лучше быть старой: и прыщей нет, и умирать не страшно. А тут живи и мучайся.

На Новый год приедут гости. Из Москвы. Привезут какого-то дурака с городом знакомиться. Будет поступать в училище, чтоб привык. Хочет быть офицером, как «папа». Так и не поняла, чей папа: его или мой.

У всех есть друзья. У меня нет. Как с такой фамилией можно завести друга? Дразнят Самосваловой. «Самосвалова пошла в гараж! Самосвалова в столовой заправляется!» Идиоты. А все из-за НЕЕ!

Когда Антонина Ивановна в сотый по счету раз смотрела фильм «Офицеры», она обязательно плакала, стоило только зазвучать мелодии: «От героев былых времен не осталось уже имен…» В начале Самохвалова бодрилась и пыталась подпевать, потом голос ее начинал дрожать и утрачивать силу, а к концу от песни не оставалось ни слова, только едва сдерживаемые в большой груди рыдания. Катька ненавидела этот фильм, потому что пугалась материнской реакции и потому что она чувствовала над собой какую-то его странную власть. Проявлялась она в том, что девочка испытывала необъяснимое, на первый взгляд, волнение от тех эпизодов, на которые Антонина Ивановна реагировала следующим образом:

– Нет, – объявляла она Катьке. – Не могу больше смотреть. Душу рвать. Это как это?! Фотография! А там – сын. Танкист. Сгорел… Не могу.

Антонина вскакивала с кресла и бежала на кухню, вроде бы по неотложным делам. А оттуда, в свою очередь, выбегала в маленький коридорчик, чтобы не пропустить следующий волнующий эпизод. Это перемещение в пространстве, видимо, помогало ей справляться с нахлынувшими на нее эмоциями и при этом сохранять бодрость духа.

Катька однажды не выдержала этого мельтешения под сопровождение трубного шмыганья, подошла к телевизору и нажала на кнопку, чтобы прекратить материнские страдания.

Боже мой! Что тут началось! Рассвирепевшая Антонина выскочила из кухни и отлупила дочь промасленным полотенцем:

– Дрянь какая! Бесчувственная! Никакого уважения к матери. Ишь ты, самостоятельная какая! Взяла и выключила. Это кто ж тебя научил-то?! Кто ж тебя научил так к матери относиться? Это, может быть, Женька твоя так к матери относится? Подходит – и раз, телевизор как ни в чем не бывало выключает? Она может!

Катя Самохвалова оскорбилась за подругу и впервые, пожалуй, попробовала вступить в дискуссию с зареванной матерью:

– Она нормально к маме относится…

– Это кто это тебе сказал? – ехидно поинтересовалась Антонина.

– Я сама видела, – сказала Катька и осеклась.

– Чего ты видела? – стала набирать высоту Антонина Ивановна.

– Я видела, – настаивала девочка.

– Что хорошего можно там увидеть? Девчонки невоспитанные. Одна – крашеная, другая – хамка. Мать заездили. Глаза все время грустные.

– Они не заездили, – стояла на своем Катя. – Они помогают маме.

– Знаю я, как они помогают!

– Помогают: Женька вчера с сестрой обои клеила.

– А мать что делала? – заинтересовалась Антонина.

– Она у них в больнице лежит…

– Да-а-а-а? А чего?

– Женька не говорит чего. Просто лежит, и все.

– А ты опять, что ли, к ним ходила? – искала Антонина Ивановна к чему придраться.

– Нет, не ходила. Меня Женька к ним не пускает.

– Это почему это? – попыталась оскорбиться за дочь Самохвалова.

– А то ты не понимаешь?

– А что я должна понимать-то?

– Ты же сказала, убьешь.

– Убью! – подтвердила Антонина. – Лучше я тебя сама прибью, чем ты у них там в этой грязи задохнешься.

– Да нет там у них никакой грязи! – возразила Катька. – Я видела.

– Ты же, говоришь, не ходила! – обрадовалась Антонина Ивановна тому, что поймала дочь с поличным.

– Я и не ходила, – гнула свою линию девочка. – Я на площадке стояла.

– На пла-а-а-а-щадке она стоя-а-а-ала, – всплеснула Антонина руками и швырнула грязное кухонное полотенце на кресло. – А ну иди уроки учи! И чтоб твоей Женьки я тут не видела. Даже на пороге чтоб не стояла! А то ведь я не посмотрю, что вся морда у тебя прыщами пошла, отлуплю – мало не покажется.

Катька в этом нисколько не сомневалась: Пашкову же с лестницы мать спустила, когда та после школы зашла. На пять минут всего. Здрасте сказать. Откуда ж ей было знать, что мать дома? У Пашковой если мать на работе, то уже на работе. А эта сегодня на работе, завтра по делам каким-то рыщет, а послезавтра целый день дома сидит, конспекты для своих «никарагуяточек» пишет. Вот и сегодня: сначала полдня с Москвой разговаривала, потом с тетей Шурой чай пила и фильм свой дурацкий смотрела. Не смотрела бы – ничего бы не было.

«Ну не было бы этого фильма, все равно нашла бы, к чему придраться», – размышляла про себя Катя Самохвалова, наблюдая, как мать рубит капусту и ссыпает ее в скороварку. Выражение ее лица девочке было хорошо знакомо: среди своих оно называлось «Засиделась Тоня дома». Обычно в таких случаях на помощь приходила тетя Ева, зазывавшая подругу в гости, или тетя Шура, но та чаще к ним приходила. Это и понятно, их там много: муж, Ириска, старая бабушка… А если еще и Антонина Ивановна явится, то вообще в двухкомнатной хрущевке будет не развернуться. Иногда мать полдня наряжалась и завивала кудри на железные бигуди. Потом полдня их начесывала. Потом исчезала до самого вечера и приходила домой спокойная и какая-то ленивая. Тогда делай что хочешь. Но это бывало нечасто. Во всяком случае, сегодня Катька почувствовала, что, если мать не выйдет из дома, придется выйти ей самой, иначе вконец затерроризирует.

Дабы не попадаться ей на глаза, Катя ретировалась в «детскую-спальну» и для отвода глаз разложила на столе учебники и тетрадки. Ни о какой подготовке уроков не могло идти речи: девочка знала, что мать ворвется еще к ней неоднократно, пока вконец не обидится на жизнь и не закричит на Катьку: «Я для чего тебя рожала? Для чего я тебя рожала, спрашиваю? Чтобы все время около тебя сиднем сидеть, чтоб ты, не дай бог, не задохнулась? Да сколько ж можно?!» Прокричится и успокоится. А может, вообще уйдет. А пока по тетрадному листку скачут лошади. Точнее – их половины. В углу можно подковки нарисовать. На счастье. Лошади поскачут-поскачут и успокоятся. Собаки начнутся. Колли, эрдели, еще вот таксы стали хорошо получаться.

Пришла Ева, привыкшая мгновенно откликаться на жалобы старшей Самохваловой. Спросила, где Катя. Антонина раздраженно махнула рукой в сторону «детской-спальны» и закатила глаза, всем своим видом демонстрируя этакую невыносимость бытия.

Устав рисовать, Катя Самохвалова стала смотреть в окно: там осень. Утром снег шел. Снег – это, конечно, громко сказано, но мухи белые летали. Тетя Шура опять бежит куда-то. Наверное, в комбинат, в свое швейное царство-государство. Вечерами в комбинате во всю стену окна светятся, и у них толпятся мальчишки – ПАЦАНЫ, называет их Пашкова.

– Это они девок караулят! – объясняет она Кате элементарные вещи.

Катька не хотела бы, чтобы ее так караулили. Она видела, как девчонки пробираются сквозь улюлюкающих подростков и бегут к трамвайной остановке. А те – за ними. Интересно так: каждый вечер бегают друг за другом! Как не надоест?

– Вот вырастешь, – обещает Кате Самохваловой Санечка, – и за тобой начнут бегать…

– Обязательно! – вмешивается Антонина и придирчиво смотрит на Катькины прыщи. – Кому ты нужна?

Девочку это ранит, и она от безысходности хихикает.

В который раз спасает Ева Соломоновна, с укором глядящая на Антонину:

– А ей, Тонечка, в комбинате делать нечего. У нее впереди десять классов и институт. Возможно, юридический, – хочет верить нотариус Шенкель. – А если не юридический, так все равно институт. Ты этих варваров рядом с институтом видела? – обращается она к подруге.

– Этого дерьма везде полно, – парирует Антонина Ивановна и строго смотрит на дочь. – А свинья везде грязь найдет.

– Свинья! – вторит Катькиным воспоминаниям мать и просит Еву позвать дочь к столу. Та послушно скребется в запертую дверь:

– Может быть, чаю?

Уставшая от материнских нападок девочка усаживается за стол, но глаз на всякий случай на Антонину не поднимает.

– Видела?! – возмущается Самохвалова. – Вот такой характер. Слова не скажет, а всю душу вынет. И это при чужих-то людях! А ты, Ева, ей подарки… Какие подарки?! Над матерью издевается, а ей премию?! Хорошо-о-о-о придумали! Нечего сказать…

Катька вспыхивает, вскакивает и опрокидывает стул.

– А ну подними! – командует Антонина. – Ты куда?

– Мне уроки надо делать, – врет Катька и уходит в комнату, тщательно закрыв за собой дверь, сквозь которую слышатся голоса подруг, ломающих копья по вопросам воспитания. Первой не выдерживает Ева и заглядывает в «спальну». Ей кажется, что Катька беззвучно рыдает, уронив голову на книги (где-то она такое видела). Но девочка не плачет – она рисует. Тетя Ева подходит к Кате. Целует ее в затылок и кладет перед ней очередной рубль.

– Не надо…

– Надо, – настаивает Главная Подруга Семьи и выскальзывает за дверь, тщательно притворив ее за собою.

– Можно гулять? – выглядывает Катька из «спальны».

Антонина Ивановна не поворачивает головы – она сердита. Ева Соломоновна толкает подругу под столом ногой, та не реагирует. Тетя Ева поворачивается к Коте и ласково спрашивает:

– Уже все сделала?

Катя кивает головой, не утруждая себя полным ответом: «Раз ТЫ молчишь (это адресовано матери), Я тоже молчать буду».

– Про музыку ее спроси, – бурчит Антонина Ивановна, сосредоточенно размешивая сахар в давно остывшем чае.

– И музыку? – старается Ева.

– У меня завтра хор, – нехотя отвечает девочка.

– Тонечка, – лисой вьется Ева Соломоновна, – давай отпустим Котеньку погулять.

– Пусть идет на все четыре стороны, – разрешает Антонина Ивановна. – Идет и учится там всякой гадости.

– Иди, Котя, – переводит на русский тетя Ева.

Катька быстро собирается – у забора уже с полчаса торчит гадость в образе Женьки Батыревой и призывно размахивает руками, глядя на самохваловские окна. У Женькиных ног сидит гадость поменьше – горячо любимая Катей чепрачная овца с человеческим именем. Они очень похожи: на Женьке – треух из искусственного меха цвета рыжих подпалин на собачьем пузе, чепрачное буклированное пальто с короткими рукавами. Поэтому у Батыревой все время мерзнут руки, и она вытягивает из-под рукавов пальто рукава рыжего джемпера. Тогда ее руки напоминают собачьи лапы. Почти такие же, как у Рены.

Катина мама говорит, что Женька одета бедно и некрасиво.

– А джинсы? – переспрашивает ее дочь.

– У цыган купили! – у Антонины на все готов ответ.

Катька согласна покупать у цыган, но чтобы точно такие же – вытертые на коленках и бедрах.

– Приличные люди джинсы не носят, – выносит приговор Антонина Ивановна. – Даже не мечтай.

Но потом раскаивается – на дворе двадцатый век – и звонит Мадаме на третий этаж: так, мол, и так, Валечка, очень джинсы нужны – Катя просит. А она, понимаешь, у меня одна. И Новый год на носу. Пусть ребенок порадуется…

Узнав цену, Антонина на секунду замолкает, но позиций не сдает и даже не торгуется. И понятно, почему не торгуется: Солодовников поможет. Зря, что ли, она обстирывает его и всяко там разно…

Договариваются. Примерить нельзя – это подарок. Зовет на помощь Санечку: пусть Ириска примерит. Та – ни в какую:

– Ты что, Тоня, с ума сошла? Моей шестнадцать. Она как только эти джинсы увидит, начнет скулить. А мы стенку купили – где я ей денег возьму?

Самохвалова – в полной растерянности: Валя обещала ждать до конца недели. Ни дня больше. «Хоть сама примеряй», – жалуется про себя Антонина, отчего злится все больше и больше, потому что Катька всему виной.

Женька Батырева, приплясывавшая на месте от холода, подпрыгнула при звуке хлопнувшей подъездной двери. Собака, так та просто рванула навстречу хорошему человеку – Кате Самохваловой – и водрузила ей на плечи свои грязные рыжие лапы.

– Фу-у-у! – заорала Женька и отделилась от забора.

Рена подпрыгивала от радости и пыталась лизнуть Катьку в лицо. Та отворачивалась по вполне понятной причине, но, скажем так, не в полную силу. Подошедшая Женька хлестнула поводком чепрачную овцу по заднице и по-хозяйски рявкнула:

– А ну сидеть! Кому я сказала!

Собака недоуменно уставилась на рассвирепевшую хозяйку, но команду выполнила, невзирая на хрустевшую под ледком лужу.

– Ты чего так долго-то? – сердито поинтересовалась Женька. – Я обморозилась уже…

– Русский доделывала, – легко наврала Катька.

– Доделала?

– Не-а…

Кате почему-то хотелось быть хуже, чем она была на самом деле: борзее, что ли, отвязнее.

– Я чего, дура, что ли, заморачиваться? – использовала она пашковскую интонацию. – Завтра спишу.

Женька Батырева не поверила собственным ушам и искренне возмутилась:

– Кать, ты чего врешь-то?

– Ничего не вру, – с меньшей уверенностью настаивала на своем Катя Самохвалова. – Надоело.

– Чего тебе надоело?

– Все надоело! – заявила девочка.

Батырева, обладавшая от природы каким-то внутренним тактом, углубляться не стала и к откровенности призвать подругу не решилась: захочет – скажет сама. Ну та и сказала: мать надоела, орет все время, тетки ее старые со своими рублями, хор этот дебильный и музыка, прыщи в зеркале, ноги короткие, зубы кривые, Пашкова – дура, молоко с пенками…

Пока Катька плевалась словами, не глядя подруге в глаза, Женька молча за ней наблюдала. Невысокая, нос острый, непропорционально большой, глаза водянистые, близорукие, серые пряди из-под шапки-буденовки, серо-голубая куртка с олимпийским медведем на рукаве, варежки на резинках… И говорит, говорит, не останавливаясь, даже пузыри вздуваются в углах губ.

«Странная, – размышляла Батырева, искоса глядя на низенькую Самохвалову. – Она вообще помнит, что я рядом иду?»

Катька не замолкала ни на секунду, словно ей дали последнее слово перед казнью. Ее лицо жило какой-то отдельной жизнью. Брови то ползли вверх, и тогда Женька догадывалась: удивляется. То собирались крышечкой у переносицы – значит, обижается. Свой танец выделывали многократно облизанные губы: вот правый угол пополз вниз, вот – левый, вот уже весь рот перекосило. Когда задрожал подбородок, Женька дотумкала: что-то не то с Катей Самохваловой. Нерадостное!

Батырева резко остановилась, встала перед подругой и дернула ее за плечи. От неожиданности Катька задрала голову вверх, и Женька увидела в ее глазах небо – ноябрьское, серое, размывшее зрачок, слившееся с радужкой. Неба было так много, что оно выплескивалось наружу, становясь прозрачным, как вода из-под крана.

– Кать… – У сердобольной Батыревой от жалости перехватило дыхание, и она притянула эту маленькую голову к себе. – Ты чего?

Катька от неожиданности оттолкнула подругу и выкрикнула:

– Ни-че-го!

Подпрыгнула Рена, думая, что прозвучало приглашение к игре, и залилась лаем, а Катя сломя голову понеслась к своему подъезду, сопровождаемая чепрачной овцой. Дверь хлопнула. Игра закончилась.

В квартире пахло свежесваренными щами. Антонина Ивановна варила их мастерски по какому-то своему рецепту, ингредиенты которого ничем не отличались от перечня, описанного в «Книге о вкусной и здоровой пище». Это, кстати, тоже была часть Катькиного приданого, как и швейная машинка.

Шмат мяса варился в скороварке вместе с головками лука и чеснока, рядом плавали связанные в пучок ветки укропа. По технологии, прежде чем запускать картофель, морковь и капусту, предполагалось вынуть все, кроме разопревшего под крышкой мяса. Антонина порой об этом благополучно забывала, и тогда Катьке в гуще попадался кусок вареного лука или целый зубчик размякшего чеснока. Почувствовав эту слизь во рту, девочка не могла справиться с рвотным рефлексом и вываливала все содержимое на тарелку, за что получала подзатыльник и вышвыривалась матерью из-за стола. Когда щами обедали гости, Катя с любопытством наблюдала за их реакцией – не у них ли «письмо счастья». Взрослые, знакомые с правилами поведения за столом, волевым усилием удерживали Антонинин сюрприз во рту, а потом тайком выплевывали его в салфетку, как бы промокая губы.

– Обедать будешь? – выкрикнула мать из кухни копошащейся в коридоре дочери.

– Не хочу, – отказалась та.

– Я что, для себя их варила? – обиделась Антонина.

– Пусть тетя Ева ест, – беспардонно ответила Катька.

– Ева ушла, – сообщила мать и вышла в коридор. – Ты чего такая красная?

– Бегала, – нашлась девочка и облизнула губы.

– То-то я смотрю, еле дышишь… Мой руки-то.

Антонина Ивановна слышала сегодня только то, что ей хотелось. Там, в собственной голове, она сочинила, что вот придет дочь с улицы, что вот нальет она ей тарелку щей, что та их съест с аппетитом, вкусные, наваристые, и скажет спасибо. А Катя сказала: «Не хочу», а в голове этого не было. Значит, весь день наперекосяк.

Пока Катька тупо грела руки под струей горячей воды, Самохвалова стояла у окна и смотрела во двор. В воздухе летали снежные перья. Антонина поежилась. За воротами школьного забора, через которые ее Катька шагала каждое утро шесть дней в неделю, прыгала то на одной ноге, то на другой нескладная девочка в рыжем треухе, около ног которой крутилась собака, по виду напоминающая овцу. «Женька, что ли?» – догадалась Антонина Ивановна и на всякий случай недовольно поджала губы.

– Вон Женька, – ткнула пальцем в стекло подошедшая Катя.

– Вижу.

Девочка молча присела на табуретку и застыла над пустой тарелкой.

– Чего сопишь? – панибратски грубо поинтересовалась мать.

– У нее – собака, – сказала Катька, не поднимая головы. – Сестра и папа.

– И что? – недовольно протянула женщина.

– Ничего… – не стала дальше развивать свою мысль Катя, боясь расплакаться.

Антонина почувствовала настроение дочери, обвела ее, сгорбившуюся за столом, взглядом и положила свою тяжелую руку той на спину:

– Ну нет у тебя папы. Умер. И собаку тебе нельзя. Астма.

– Понимаю, – согласилась Катька и опустила голову еще ниже.

Все-таки она совсем не знала свою мать. Антонина залезла на табуретку, распахнула форточку и заорала благим матом:

– Э-э-эй! Слы-ы-ышь ты-ы-ы?

Женька остановилась и прислушалась. Источник звука быстро определила чепрачная овца и понеслась по направлению к нему. Девочка подбежала к подъезду Самохваловых, возле которого собака выписывала восьмерки, подскакивая от радости, и задрала голову.

– Слы-ы-ышишь? – продолжала кричать Антонина, высунувшая в форточку оголенную руку.

– Слышу, – подтвердила хозяйка чепрачной овцы.

– Ты, что ль, Женька?

Батырева оторопела, втайне подозревая, что Катькина мать тронулась умом, но сопротивляться не стала и на всякий случай кивнула.

– Значит, так! – скомандовала Антонина Ивановна. – Давай свою овцу отведи домой и приходи к нам.

Женька вопросительно посмотрела на прыгавшую за окном Антонину.

– Обедать будем. А то скачешь в ночи, как беспризорная. Куда только родители твои смотрят?

Катька осторожно посмотрела на часы и улыбнулась: на них было ровно три.

* * *

Я вот все думаю. Как она жить будет, дура-то моя? Это надо же. Как получилось: ну все в ней отцовское. Даже характер. Надуется и молчит. Полдня молчать может, пока своего не добьется. Хоть оборись – все равно по ЕЕ будет. Женьку эту привадила: так около нее и вьется. А как ей скажешь: разве это тебе подруга? Разве таких подруг тебе выбирать? Тебе бы поменьше, поскромнее, пострашнее. А эта видная, глаза наглые. Ну вроде ничему плохому не учит. А то не дай бог! Прибью!

Правильно говорит Петя: не упускай Катюшку. Глазом моргнуть не успеешь – от рук отобьется. Тринадцать скоро, а она у меня дура дурой. Господи! Разве тут о себе думать будешь? «Переезжай, Тоня!» Куда переезжай? К кому переезжай? Тоже ведь как дите малое. Крест, что ли, у меня такой с ними нянчиться? А бросить жалко: все-таки мужчина. И ласковый ведь…

Которую ночь подряд Антонине Ивановне Самохваловой снились тревожные сны. К ней являлись покойники в праздничных одеяниях, как в гроб кладут. Только на Сене рубашка была с пятном на груди. Она его во сне и спрашивает:

– Что ж ты, Сеня, в грязной-то рубашке на том свете меня позоришь?

А Сеня молчит и сквозь очки смотрит. А потом видит: и не Сеня это вовсе, а Солодовников Петр Алексеевич. И не пятно это у него на рубашке, а дыра от утюга. Хотела было рубашку с него снять, а он не дает. Говорит, мясо в нее удобно заворачивать. И мясо снилось. По виду говядина. Причем старая. Словно идет она, Антонина, по рынку сквозь мясные ряды, а за прилавком Санечка стоит и покупателей заманивает: купите да купите! Вот она и купила. Пришла домой, развернула – а там… Тьфу ты, вспоминать страшно, что там.

Соскочила Антонина Ивановна с постели и давай ворожить – дурной сон отваживать. Уж и к окну-то она подходила, и рукой перед ним махала: «Куда ночь, туда и сон». И соль в стакане размешивала и в унитаз выливала: «Куда соль, туда и сон». Никак не легчало. Так и не смогла уснуть больше: сидела на кухне, как филин, разве что не угукала.

Тревога вползла в Тонино сердце, как рассвет в ее пятиметровую кухню. И не светло, но уже понятно, что утро, и жить как-то легче, потому что Катька в школу собирается, а под окнами мимо дома потянулась вереница студентов в сторону Политехнического института, стоявшего на высоком берегу, обдуваемом со всех сторон ветрами.

– Ма-а-ам! – прокричала Катя из ванны, пытаясь перекрыть вой газовой колонки.

– Чего тебе? – откликнулась Антонина, не отрывая глаз от ожившего двора.

Катька не отвечала. Взрывоопасно бухала колонка, и кипел на плите чайник.

– Ну чего-о-о ты? – повторила вопрос Самохвалова и, не дождавшись ответа, потащилась в ванную.

Катька стояла на резиновом коврике и с недоумением рассматривала собственные трусы. Антонина разом смекнула, в чем дело, и выхватила их из рук дочери:

– Ну-ка, покажи…

Девочка потупилась. Антонина развернулась к свету и заявила:

– Ну, так и есть! Пришли… Другого времени не нашла.

Катька вопросительно посмотрела на мать и нервно передернула плечами.

– Чего смотришь? – грубовато заворчала Антонина. – Дела у тебя пришли. Менструация это. Теперь каждый месяц трусы замачивать будешь. И так всю жизнь. Пока климакс не грянет.

Потом осеклась, наконец-то увидев испуг на лице дочери:

– Да ты не бойся. Так у всех. Неделю помажет и перестанет.

Катька не проронила ни слова.

– Да что ты вылупилась-то на меня? – начала раздражаться Антонина Ивановна. – А то тебя девки твои не просветили? Ничего страшного, не болезнь.

«Ну, это как сказать», – подумала про себя Катя, вспомнив, с каким упоением рассказывала Пашкова о своих месячных, описывая их красками, соответствующими картине «Фашист прилетел».

Живот как-то странно потягивало внизу, ломило спину, и вообще было неизвестно, что с этим делать. Катька, конечно, знала со слов Пашковой, что на этот случай существуют прокладки, но как они выглядят, могла только догадываться. У матери она ничего подобного не видела, есть ли нечто подобное у Женьки, не знала, а потому так и продолжала стоять в растерянности с трусами в руках.

– На-а-а… – втиснулась в дверь Антонина Ивановна и протянула дочери свернутый в колбасу тряпичный валик.

– Это что? – изумилась Катька.

– Как что? Подложиться нужно. Вот тебе чистые трусы. Вот тебе вата. Вот тебе тряпочки. – Антонина Ивановна вытащила из своего бездонного кармана свернутые куски старой простыни. – Промокнет – поменяешь. Вот так свернешь, – Антонина продемонстрировала, как это делать, – в трусы положишь. А из старой вату выброси, а тряпку-то замочи. Отмокнет – отстираешь. А то их на тебя не напасешься.

Проведя ликбез, мать удалилась на кухню, оставив дочь с корявым валиком в руке. Внешне спокойная Антонина никак не могла прийти в себя от неожиданно обрушившейся на нее новости. Вроде бы все было ожидаемо: и грудь у Катьки обозначилась, и волосы во всех местах, где нужно, выросли, и прыщей хоть отбавляй, а все равно, казалось Антонине Ивановне, рано-рано-рано. «Да где рано-то? – подсказывал ей ее внутренний голос, но женщина не желала его слышать: – Рано! И все тут».

Сели завтракать. Антонина пристально смотрела на дочь, ковырявшую кашу:

– Не хочу, – взмолилась Катя.

– Я тебе дам – не хочу! Через не хочу! На целый день уходишь. Когда еще пообедаешь?! Я сегодня с двенадцати. Вернусь поздно. Обедай. Готовь уроки. Музыку… – отдавала распоряжения мать.

– Ма-а-ам, – пожаловалась девочка. – У меня живот болит.

– У всех болит, – успокоила дочь Антонина. – Поболит – перестанет.

– А вдруг не перестанет? – поинтересовалась надеявшаяся на материнскую милость Катя.

– Перестанет-перестанет, – хихикнула Антонина. – Дуй в школу.

И Кате Самохваловой не оставалось ничего другого, как отправиться на встречу к знаниям.

Из кухонного окна Антонине Ивановне было видно, как в декабрьском утреннем полумраке светится огнями школа. Можно было даже разглядеть, как классы заполняются учениками, как открываются и закрываются двери, как учитель готовит доску к занятию. Но отнюдь не это интересовало застывшую у кухонного окна женщину: взгляд ее был прикован к протискивавшейся сквозь раздвинутые прутья металлического забора мутоновой шубе, из-под которой торчали обутые в топорно скроенные сапоги ножки. Сверху эту мутоновую горку венчала огромная монгольская шапка с помпоном из собачьего хвоста.

У Антонины Ивановны сжалось сердце, ей захотелось вернуть Катьку обратно, стащить с нее эту уродливую шубу, безумную шапку… Стиснуть до хруста в костях, уложить на кровать, завернуть в кокон. А еще лучше – засунуть ее прямо в живот, обратно в свое лоно, чтобы ощутить эту невозможную, абсолютную, только ей принадлежащую власть над существом, которое теперь мелкими шажками пробиралось к школе, прислушиваясь к новым ощущениям в своем теле. Антонина чувствовала, что ее дочь отдаляется от нее, взрослеет, – и к этому она, как оказалось, готова не была, хотя еще ровно день тому назад думала совершенно иначе и, как обычно, просила у Господа: «Хоть бы выросла она скорее, я для себя поживу».

«Пожила! – расстроилась Антонина. – Теперь за ней глаз да глаз нужен. Не то, гляди, в подоле принесет…» Отчего-то Самохвалова боялась этой ноши в подоле, хотя воспитывала дочь со всей строгостью, готовя к полноценной семейной жизни.

– Муж, – рассказывала она дочери, – что лошадь. Садись и погоняй.

Катька представляла мать сидящей на портрете отца и хихикала себе под нос.

– Что лыбишься? – уточняла преподаватель русского языка.

– Ничего, – пожимала плечами Катька и продолжала внимать материнской лекции.

– Если б отец был жив, – фантазировала Антонина Ивановна, – разве б я эти сумки на себе корячила?! Я б пироги пекла, платья шила, на работу наряжалась и в санатории ездила.

«Можно подумать, – внутренне спорила с ней дочь, – сейчас ты этого не делаешь?!»

Самохвалова словно читала «дурные» Катькины мысли и продолжала рассуждать, невольно отвечая на невысказанные вопросы:

– Ты вот меня спроси. Спроси-спроси! А когда ты, мама, в санатории отдыхала?

Катя молчала.

– Не спрашиваешь? А я вот тебе скажу. Год назад. А перед этим – вообще не помню когда. А потому что где твоя мама? А твоя мама с тобой по санаториям разъезжает: Катеньке нужен Крым, Катеньке нужен Кисловодск, Катеньке нужно Юлово! А Тоне что нужно? Не знаешь? Ни-че-го! Лишь бы Катенька ее была здорова и дышала, как человек, а не жаба на болоте. Живи, Катенька! А мама и так… Норма-а-а-ально твоя мама… Вот живи – и век помни, кому спасибо сказать: маме или папе. Царство ему небесное.

Катька такие разговоры не любила. Поначалу терпеливо слушала, а потом научилась отключаться, размышляя в этот момент о чем-то своем. Правда, мать иногда с силой толкала ее в плечо и орала в самое ухо:

– Не-е-ет, ну ты не слышишь, что ли?!

И тогда Катя вздрагивала и начинала смотреть прямо на мать, точнее, сквозь нее. Этот взгляд Антонина Ивановна ненавидела и частенько жаловалась Главной Подруге Семьи:

– Ева, посмотри на нее! Ты посмотри, какая она! Ничем не прошибешь! Я ей в лепешку расшибаюсь, рассказываю, учу… А она? Она зенки свои стеклянные выкатит и смотрит сквозь меня. Как будто меня НЕТ! Не-е-е-ет! Понимаешь?

Ева Соломоновна кивала, на самом деле плохо представляя, на что жалуется Самохвалова. Недовольство подруги она воспринимала как каприз вполне счастливого человека, которому грех на жизнь жаловаться, но он все равно это делает, потому что такова человеческая природа. Зная Самохвалову миллион лет, Ева Шенкель так и не смогла привыкнуть к миллиону лиц, наплывающих друг на друга в образе Антонины Ивановны. Корректная и немногословная на работе, Самохвалова словно не могла наговориться дома и читала дочери бесконечные лекции о том, как надо и как должно. По большей части скрытная, она с ужасающей откровенностью делилась с целомудренной Евой Соломоновной деталями своего любовного опыта, которым очень гордилась и который, в отличие от подруги, действительно имел место. Стойкая в испытаниях, выпавших на ее женскую и материнскую долю, она могла расплакаться только от одного ласкового слова, неожиданно прозвучавшего в ее адрес. Скупая и экономная в мелочах, она становилась щедрой в самый неподходящий, с точки зрения Главной Подруги Семьи, момент, подбадривая себя словами: «Э-эх, один раз живем!» Обещала помнить обиду всю оставшуюся жизнь – и вдруг неожиданно прощала и сладко плакала от осознания собственного благородства. Бесконечно любящая дочь, Антонина могла унизить ее легко и незаметно для себя самой, а потом искренне изумляться странной Катькиной реакции: «Ты что взъелась-то?»

Ева частенько сердилась на подругу, осуждала ее, порой осаждала на полпути и бесконечно любила этот миллион лиц в одном человеке. Право, всякий, связавший жизнь с Антониной Ивановной Самохваловой, не мог относиться к ней бесстрастно: ее можно было недолюбливать, над ней можно было иронизировать, ей можно было завидовать… Нельзя было ее не помнить: Антонина буквально застревала в памяти любого столкнувшегося с ней хотя бы один раз. Что же говорить о тех, кто соприкасался с нею изо дня в день? О Еве? Санечке? Петре Алексеевиче Солодовникове? И, наконец, Катьке?

Пионерка Самохвалова, подобно своей матери, тоже мечтала о свободе и вместе с тем жутко боялась ее, такой долгожданной. Так же, как и Антонина, Катька строила свою параллельную, тайную жизнь, в орбите которой кружились Женька, Пашкова, собаки, кошки, и тщательно охраняла ее от материнских глаз, при этом больше всего желая, чтобы эта тайная жизнь наконец-то стала явной, легальной, имеющей право на существование.

«Вот, мама, – представляла себе Катя. – Это Лена Пашкова, это Женя Батырева. Они мои подруги, и пусть они приходят к нам в дом. И остаются у нас ночевать. И валяются на нашей кровати. И звонят по нашему телефону. Всегда. Когда им того захочется».

«Вот, Катя, – в свою очередь, мечтала Антонина Ивановна, уставшая от тайн. – Это Петя. Он меня любит. И он хороший. И в моей жизни было так мало счастья. А теперь оно есть. И я хочу, чтобы ты тоже его любила, потому что он мой друг. И пусть он приходит к нам в дом. И пусть ходит по нему босиком. И валяется на нашей большой кровати. И звонит по телефону своим детям. Когда ему этого захочется».

И мать, и дочь чувствовали одинаково, мечтали об одном, обе хотели разоблачения и одновременно делали все, чтобы тайное не становилось явным. Поэтому – молчали, лгали и верили в то, что когда «ОНА УЗНАЕТ, ОНА МЕНЯ ПРОСТИТ». Они были очень похожи друг на друга – эти две странные Самохваловы. Тоня и Катя.

Но скажи об этом Антонине Ивановне! Не поверит. Затаит обиду.

– Как же! – станет она возмущенно рассказывать тете Шуре о событиях сегодняшнего утра. – Живот у нее болит! Ты только подумай, Санечка! Мало мне ее астмы, еще и живот болит.

– Тонь, он ведь не каждый день у нее болит. Первый раз все-таки.

– Первый раз? – взвивается Антонина. – Ты меня спроси: моя мать знала про мой первый раз? Какой живот? Чего у кого болит? Да я б со стыда сгорела! – приходит Самохвалова к неожиданному выводу.

– Ты чего, Тонь? – искренне недоумевает Главная Соседка, вглядываясь в собеседницу. – А кому она еще скажет? Я вот помню, когда у Ириски пришли… – тетя Шура захихикала, – так она ко мне бегом прибежала и говорит: «Мама, я заболела». Я напугалась: чего? как? А она мне: вот, говорит, смотри. Ну, я прям заплакала от радости…

Антонина Ивановна недоверчиво смотрит на соседку:

– От какой радости-то?

– Ну так как же?! Растет ведь. Девушка совсем.

Самохвалова представила тщедушную Ириску, ту еще девушку, потом Катьку… Тревога как-то незаметно стала отступать, и на Антонину Ивановну снизошло чувство гордости: «И мы не кось-мось, тоже не лыком шиты». И, выпроводив наконец словоохотливую Санечку, она набрала номер Главной Подруги Семьи и рассказала ей о произошедшем уже совсем по-другому.

– Ева… – начала она издалека. – У нас ведь что-о-о-о…

– Что?! – испугалась нотариус Шенкель.

– Да ничего… – блуждала в потемках Антонина Ивановна. – Катя вот тут…

Ева Соломоновна молчала.

– Да ничего страшного, – проговорила Самохвалова и неожиданно для себя самой всхлипнула.

– Что случилось, Тоня? – строго спросила Главная Подруга Семьи, пытаясь не потерять самообладание. – Снова приступ?

– Не-е-ет, – плакала Антонина Ивановна, а Ева Соломоновна терялась в догадках: что может быть с Катькой хуже приступа? – Не при-и-иступ… Ра-а-а-адость… – продолжала завывать Антонина. – Ты вот даже и не представляешь, Е-э-э-ва.

Главная Подруга от неизвестности затаила дыхание.

– Пришли-и-и-и ведь у нее… Месячные ведь, Ева. Совсем взрослой стала моя девочка. Скоро уж мать догонит. Дожила я.

– Поздравляю, – раскисла на другом конце провода Ева Соломоновна. – Это такое событие! Такое событие! Этот день, Тоня, надо обязательно запомнить. И чтоб Катюшка запомнила. В некоторых приличных семьях, Тоня, даже столы накрывают и все празднуют. Я приеду к вам, Тоня? Поздравлю девочку?

– Да как же ты?! – возмущается Антонина Ивановна. – Да как же без тебя, Ева? Почитай вместе ее растили. И роднее тебя ведь никого нет…

– Буду! – обещает бездетная Ева Соломоновна Шенкель и в волнении бродит по квартире в поисках подарка.

«Кольцо!» – осеняет ее, и она внимательно изучает свою коллекцию перстней, пасуя перед необходимостью сделать выбор. Наконец-то откладывает в сторону одно, подаренное отцом – незабвенным Соломоном – в день ее совершеннолетия: в жемчужной корзинке – россыпь мелких сапфиров.

– Чудесное кольцо! – признается вслух Ева, глядя на нежное девичье украшение. А потом долго сидит на диване и не отрываясь смотрит в одну точку. За этой точкой скрывается старость. И события Катькиной жизни предупреждают ее об этом. А нотариус Шенкель очень боится старости и поэтому пытается ее задобрить, отдавая чужой молодости очередную жертву. «Это ради любви!» – думает Ева Соломоновна и чувствует, что напрасно обманывает себя. «На старость это…» – вдруг честно признается и горько плачет от безнадежности своего существования. «Одна! Одна! Одна!» – колотится Евино сердце. «Ничего не одна!» – успокаивает его Ева Соломоновна и, покряхтывая, капает себе в доставшийся от родителей лафитник шестьдесят капель корвалола.

– Горько! – бурчит себе под нос нотариус Шенкель и начинает собираться на праздник.

К Катькиному возвращению из школы накрыт стол. Девочка мутоновым комком вваливается в квартиру, разрумянившись от мороза и быстрого шага.

– А ты чего дома? – интересуется она у матери, блаженно улыбавшейся в никуда.

– Не пошла вот… – кокетливо отвечает Антонина Ивановна. – С Татьяной поменялась.

Катя внимательно смотрит на мать, подозревая ту в плохом самочувствии. Нет, ничего подобного: дома пахнет пирогами, вместо халата – крепдешиновое платье в горох, губы накрашены, бусы красные. Девочка настороженно проходит в комнату: скатерть белая, наливка в графине, сервиз парадный, вынимаемый по особым случаям, потому что японский, «твое приданое». Навстречу – тетя Ева в жабо, торжественная и сосредоточенная, как на концерте в филармонии.

– Проходи-проходи, – подталкивает дочь в спину Антонина Ивановна.

– А что случилось-то? – решается задать вопрос Катька. – У нас гости?

– Да какие гости? – машет рукой Антонина. – Вот тетя Ева, и все. Праздник сегодня.

Катя вытаращила на мать глаза:

– Како-о-о-ой?

– Ну как какой? Девушкой ты стала. Менструация у тебя началась…

– Котя! Девочка моя! – вылезла из-за стола Ева Соломоновна, чтобы обнять свою драгоценную бат и вручить ей подарок.

– Ты что?! – побагровев, взвизгнула Катька, напирая на мать. – Всему дому рассказала?!

Антонина оторопела:

– Да ты что, Катерина, белены объелась?

– Это ты белены объелась! – закричала Катька. – Ты объелась!

– Что ты, Катюша! – попыталась вмешаться Ева Соломоновна.

– Ничего! Перед всеми меня опозорила! Теперь все будут в меня пальцем тыкать! – истерила Катька, подпрыгивая на одном месте.

– Мы праздник тебе хотели устроить, – сдержанно объясняла Главная Подруга Семьи.

– А вы-то тут при чем? – заорала девочка. – Вам-то какое дело?! Чего вы все время в мою жизнь лезете?!

После этих слов Ева Соломоновна как-то разом осела, сгорбилась, беспомощно посмотрела на Антонину и положила на пустую тарелку синюю бархатную коробочку. Самохвалова побагровела и залепила дочери затрещину, отчего та мгновенно успокоилась и ушла в комнату.

– А ну иди сюда! – грозно потребовала Антонина Ивановна, обращаясь к закрытой двери в «детскую спальну».

– Не надо, – остановила ее Ева Соломоновна и скривилась.

– Е-э-эва, – схватила ее за руку Антонина. – Не уходи.

Главная Подруга Семьи Самохваловых на ощупь выбралась в коридор. Как слепая, натянула на голову мохеровый берет, накинула шубу, застегнула до половины финские сапоги, попыталась что-то сказать, но не смогла и выскочила из квартиры как ошпаренная.

– Ева! – только и успела крикнуть Антонина Ивановна в спину улетающему из дома ангелу. – Подожди!

В ответ мяукнула подъездная кошка и хлопнула входная дверь: нет больше ангела. Улетел!

* * *

В классе надо мной ржут: «Самосвалова будет снежинкой! Самосвалова, куда колеса денешь!» И это все из-за НЕЕ! Как Новый год, так Снежинка. Сама-то в нормальном платье, а на меня эту дурацкую корону. Попробовала бы сама в ней посидеть: головой мотнешь, а в салат осколки сыплются. И Ева еще: «Звездочка!» Уже никто миллион лет в новогодних костюмах в школу не приходит. Пашкова вообще в пятом классе на Новый год в джинсах пришла. Это я понимаю.

На «Огонек» не пойду, а ЕЙ скажу: классная заболела, ничего не будет.

Ненавижу Новый год! Всегда одно и то же: ОНА, Я и ЕВА. Главное, еще спрашивают: «Хорошо тебе, Катенька?» Да мне ужасно!!! Все люди как люди, в гости ходят, на улице обнимаются, спать до утра не ложатся, даже дерутся, Пашкова рассказывала. А МЫ по-семейному, по-домашнему… Еще и тетя Ева ночевать останется – вообще нормально. Если из Москвы приедут, никакой костюм не надену. Вот хоть тресни! И если не приедут, тоже не надену.

Встречать москвичей собирались, как положено: сначала всю неделю генералили, потом закупались, наряжали елку. Накануне приезда, как водится, созвонились: уточнили время, номер вагона и расцеловались заочно.

– Целую! Целую! – кричала Антонина Ивановна в трубку. – Жду-у-у!

– Я снежинкой не буду, – дернула ее за рукав Катька.

Самохвалова не сразу поняла, о чем идет речь. И прежде чем догадалась, что означают Катины слова, пристрастно, как в микроскоп, исследовала лицо дочери. Перед ней стояла несуразная девочка-подросток с непропорционально длинным носом на узком нечистом лице.

– Господи, да какая из тебя снежинка? – неожиданно быстро согласилась Антонина Ивановна. – Если вот только Буратино!

Катька поняла материнский намек, вспыхнула и бросилась в «спальну».

– Да что же это такое! – возмутилась Антонина. – Ничего ей не скажи: то не так, это не эдак. Может, тебя по имени-отчеству величать? – крикнула Антонина запершейся в комнате дочери. – Ты вообще себя со стороны видела? – продолжала разговор с закрытой дверью Самохвалова. – Снежинкой она не будет! Веди себя нормально, в первую очередь, а потом требуй!

Антонина Ивановна рассердилась не на шутку: за этот год Катька отличилась. Сначала выжила Солодовникова, потом Еву. Та после злополучного обеда в торжественный день вот уж три недели как к ним ни ногой – обиделась. «А чего обижаться? – недоумевала Самохвалова. – Я-то здесь при чем? Вот на нее и обижайся!» Антонина находилась в некой растерянности: с одной стороны, ее не покидало желание взять в руки Сенин ремень и выпороть отбивающуюся от рук Катьку. С другой – что-то удерживало ее от этого шага. Уж слишком стремительно начала меняться дочь, при этом демонстрируя столь мощное сопротивление, что Антонина Ивановна просто побаивалась перегнуть палку, напуганная многочисленными историями о том, как доживают в одиночестве свой век старухи, брошенные своими дочерями.

– Ну, ведь я-то у тебя есть, – успокаивал ее Солодовников, гладя по шелковой коленке.

Самохвалова с раздражением сбрасывала его руку и фыркала:

– Да за тобой самим глаз да глаз нужен! Забываешь все на ходу, того и гляди дом взорвешь. С работы уволили: на дежурство не вышел. Перед Санечкой неудобно…

– Я забыл, – оправдывался безработный Петр Алексеевич и обещал трудоустроиться в ближайшее время.

– Куда-а-а? – разводила руками Антонина Ивановна. – Кому ты ну-у-ужен?

Тот бодрился, ходил вокруг своей Тонечки петухом, бряцал шпорами, а ночами дрожал от страха: как бы чего не вышло! Память отказывалась служить своему хозяину – приходилось оставлять для себя самого записочки: «Уходя из дома, НЕ ЗАБУДЬ! Выключить газ, свет, закрыть дверь». Или «Если со мной произойдет что-то непредвиденное, звонить по телефонам…» И ниже следовал список тех, кто знал, что делать дальше. Первой в списке значилась фамилия Антонины Ивановны Самохваловой.

– Это что? – скривилась женщина, увидев записку, пришпиленную к входной двери.

– На всякий случай… – начал оправдываться Солодовников.

– На какой это на всякий?! – взъярилась Антонина Ивановна, имевшая весьма точное представление о так называемых «всяких случаях». Сеня, помнится, в начале своей болезни тоже о них рассказывал.

– Ну мало ли что может случиться, – улыбнулся Петр Алексеевич.

– Даже не думай, – как отрезала Антонина и не появлялась две недели.

И все две недели Солодовников был мертв – хоть бери в руки записку и начинай обзванивать все номера с первого по пятый.

– Может, к врачу? – посоветовала сердобольная соседка по лестничной клетке, обнаружив, что хозяин квартиры напротив не просто оставляет ключ в замке, но и забывает сменить комнатную обувь на уличную.

Петр Алексеевич отрицательно покачал головой: врачам он не верил. Наташа вон тоже к врачам ходила, анализы сдавала. Ничего не нашли, а если и нашли, то не сказали, не объяснили и оставили его жену умирать, сидя на диване. Потом опять же Тоня так со своим мужем намучилась, что, не дай бог, лекарства увидит и бросит: зачем ей это надо? Всю первую неделю Солодовников проводил ревизию своей квартиры, пытаясь запомнить, где и что лежит. Всю неделю Петр Алексеевич в очередной раз обдумывал завещание, мысленно адресуя его незабвенной Тонечке. А она все не шла и не шла. Зато приходила тихая соседка Маргарита Леонидовна и протягивала через дверную щель гостинец в виде куска пирога, пакета молока, баночки из-под майонеза, наполненной геркулесовой кашей. Сначала Солодовников брал и благодарил, потом просто брал, а через какое-то время испугался, подозревая соседку в недобром, и перестал открывать дверь. Маргарита Леонидовна забеспокоилась; все подходила к соседской двери и, приложив ухо, подолгу слушала: жив ли? О том, что жив, свидетельствовали тяжелые шаркающие шаги соседа, звук смываемой в унитазе воды и включаемый в неурочное время телевизор.

«Надо что-то делать», – тревожилась соседка и продолжала стучать в солодовниковскую дверь. Слышно было, как Петр Алексеевич, крадучись, пробирался к двери и стоял за ней, переступая с ноги на ногу. Маргарита Леонидовна стучала еще, а Солодовников выкрикивал из-за двери:

– То-о-оня?

– Маргарита Леонидовна! Соседка ваша!

– Никого нет дома! – страшным голосом объявлял Петр Алексеевич и продолжал стоять за дверью.

Покараулив друг друга, соседи расходились, встречно подозревая, что ничем хорошим дело не закончится.

Антонина Ивановна Самохвалова появилась у двери в квартиру Солодовникова ровно за день до приезда москвичей, нагруженная тяжеленными сумками с консервацией и чудо-холодцом из бычьих хвостов. Поставив их на лестничную площадку, Антонина достала из кармана ключи и завозилась около замочной скважины. На долгожданный звон ключей из соседней двери выглянула Маргарита Леонидовна и шепотом спросила:

– Вы Тоня?

Антонина Ивановна от неожиданности уронила ключи и недоуменно вытаращилась на выглянувшую из-за двери женщину с гребенкой в седых волосах.

– Вы Тоня? – также шепотом повторила свой вопрос Маргарита Леонидовна.

– Ну, предположим, я, – настороженно призналась Самохвалова.

– Вы к Петру Алексеевичу? – для пущей убедительности уточнила солодовниковская соседка.

Антонина кивнула головой.

– Зайдите ко мне, – прошептала Маргарита Леонидовна и призывно махнула рукой.

Антонина Ивановна, поддавшись общему настроению таинственности, подошла на цыпочках к приоткрытой двери и втиснулась в щель.

– Вы не подумайте чего, – начал седоволосый гномик с гребенкой. – Это не мое дело, конечно… Но Петр Алексеевич… Может быть, вы не замечаете…

Самохвалова терпеливо выслушала рассказ Маргариты Леонидовны – cтало жарко. Негнущимися пальцами расстегнула пальто, стянула норковый берет с головы – рыжие кудряшки беспорядочно, как в черновике каракули, приклеились к взмокшему лбу:

– Ну… – протянула она. – Спасибо, что сказали.

– Вы не думайте, – в тысячный раз извинилась Маргарита Леонидовна. – Просто жалко мужчину… Хороший человек. Порядочный. Уж сколько лет мы рядом…

Антонина Ивановна никак не отреагировала на характеристику Солодовникова, выданную соседкой, просто вышла, подняла ключи и попала в замок с первого раза. Навстречу ей никто не вышел, это настораживало. В квартире царил полумрак и странный запах. «Мусор, наверное, не выбросил», – предположила Самохвалова, подозревая Петра Алексеевича в забывчивости.

– Пе-е-етя! – притворно ласково позвала она хозяина. – Ты до-о-о-ма?

Ей никто не ответил. Антонина оглянулась и обнаружила у себя за спиной любопытного гномика.

– Никуда не выходил! – сообщила Маргарита Леонидовна и шагнула на солодовниковскую территорию.

– Одну минуточку, – загородила ей путь Антонина Ивановна, расправив внушительного размера грудь. – Я уж как-нибудь сама…

– Конечно-конечно, – спешно ретировалась соседка и со словами: «Вы только не подумайте чего» – прикрыла за собой дверь.

Самохвалова нерешительно прошла в комнату и обнаружила Солодовникова лежащим на диване. Это был незнакомый худой старик с запавшими щеками, двухнедельной щетиной и сморщенной шеей.

– Петр Алексеич! – позвала его Самохвалова.

У старика дернулись ресницы.

– Пе-е-еть! Ты спишь, что ли?

Солодовников открыл глаза, но головы в сторону Антонины даже не повернул.

– Петь! Ты не заболел ли?

Петр Алексеевич вздохнул и скрипуче выдохнул:

– А если б я и заболел, то что бы было? Прибежала бы?

После этих слов Антонине Ивановне стало чуть легче. «Обиделся», – подумала она и села рядом. Помолчали. Петр Алексеевич отвернулся к стене: на желтоватой спине отпечатались складки плюшевого покрывала. Спина стала напоминать смятую упаковочную бумагу, небрежно брошенную в угол. Антонина прикоснулась к солодовниковскому телу и почувствовала, что в нем не стало силы. Не стало силы в плечах, в когда-то плотной шее. «Как цыпленок!» – отметила она про себя и уставилась в висящее напротив зеркало. «Как в гробу!» – промелькнуло у нее в голове, и в животе стало холодно.

– А ну вставай! – хлопнула Самохвалова Петра Алексеевича по спине. – Вставай-вставай! Вставай! Кому я сказала!

Тот вжался в спинку дивана и по-детски захныкал. Антонина взвилась: вскочила, заметалась по комнате, опрокидывая стулья, спотыкаясь на пустом месте.

– Жалко? – орала Самохвалова. – Жалко себя стало? Разлегся! А чего тебя жалеть-то? С какой стати, я спрашиваю, тебя жалеть? У тебя что? У тебя что-о-о-о? Горе? Какое у тебя горе? Да ты! Да ты… Сволочь ты! – выдохнула Антонина и приземлилась на стул.

Петр Алексеевич затих и повернул наконец-то голову. Самохвалова, заметив шевеление Солодовникова, сбросила пальто и резко встала:

– Тебе пять минут! – скомандовала она и удалилась на кухню, по ходу ударив по выключателю.

Петр Алексеевич сел, растерянно завертел головой и задышал, словно после стометровки, на всякий случай отметив положение минутной стрелки на допотопном будильнике.

Антонина гремела на кухне посудой, лилась вода, бабахала газовая колонка, а за стенкой ровно билось сердце Маргариты Леонидовны, выполнившей свой соседский долг.

Самохвалова остервенело драила загаженную за две недели ее отсутствия кухню, хлопала дверцей холодильника, выкладывая на полки новогоднюю снедь и отчаянно ругалась, поминая лихим словом всю оставшуюся мужскую половину человечества.

– Вот сволочи!.. Обижаются еще! На что-о-о-о? На что-о-о-о, спрашивается!

Антонина Ивановна и не планировала дождаться ответа на свои риторические вопросы, поэтому самозабвенно продолжала свой гневный монолог по случаю:

– А если вот обо мне забыли, я что? На работу не выйду? Зубы чистить перестану? Грязью зарасту? О дочери больной забуду и сдохну? Нет уж! Дудки! Сами подыхайте! Мне некогда! Две недели – и что? Старик, чистый старик! Поухаживай за мной, Тоня! А то твоя Тоня не наухаживалась, горшков не навыносилась, пеленок не наменялась… А туда же: «Выходи за меня! Ни в чем нужды знать не будешь…» Э-э-э-эх…

Выпустив пар, Самохвалова напоследок открыла холодильник и неожиданно для себя решила перебрать наполовину пустую кассету яиц. Перекладывая содержимое из ячейки в ячейку, она обнаружила, что дрожат руки и как-то странно прыгает перед глазами. «Перенервничала», – подумала Антонина Ивановна про себя и медленно опустилась на табуретку, задев локтем стоявшую на самом углу кухонного стола кассету с яйцами. Заполненная с одного боку, та легко перевернулась и спланировала на пол со звуком лопнувшего пинг-понгового шарика. Антонина Ивановна сползла с табуретки на пол и руками стала собирать бело-желтое крошево в опустевшие ячейки. Склизкие скорлупки липли к пальцам, а вместе с ними – и пыльные хлопья. Но Самохвалова методично опускала руки в клееобразную лужу, а потом брезгливо пыталась их отчистить.

Вошедший Солодовников, заставший Антонину за столь странным занятием, не торопился окликать стоящую на коленях женщину. Он пристрастно рассматривал свою Тонечку, ее спину, растрепавшиеся у шеи кудри, обнажившие толстый загривок, бугром выпирающий из крепдешиновой блузки. От взгляда Петра Алексеевича не ускользнуло ровным счетом ничего: ни задравшийся подол драповой юбки, ни край толстых панталон розового цвета, ни взмокшие подмышки. Солодовников стоял и скорбел над столь несовершенной со спины немолодой женщиной, принесшей ему столько радости и страданий одновременно. Петру Алексеевичу было даже по-своему приятно увидеть ее такой: несуразной, непрезентабельной, сгорбленной. Это давало право считать Антонину своей ровесницей, невзирая на внушительную, как ему казалось, разницу в возрасте. Она даже показалась ему похожей на его собственную жену Наташу, неожиданно вернувшуюся с того света.

Сердце Солодовникова при мысли о покойной супруге сжалось, и он заплакал:

– Тонь, ну что ж ты так? Ну брось ты… Ну мелочь же, право…

Самохвалова обернулась на голос Петра Алексеевича и пожаловалась:

– Неуклюжая я стала, Петь. Совсем, видно, избегалась. Старею, что ли, не пойму…

«А ведь ей всего пятьдесят три! – ужаснулся про себя Солодовников, помогая Антонине подняться. – Или уже пятьдесят три?»

– Устала, – продолжала жаловаться Антонина Ивановна, ища поддержки в собеседнике. – Ничего уже не хочу. Измотала меня Катька. Гости эти. И ты вот еще! Ну прям добиваешь ты меня, – пожаловалась страдалица и закрыла рукой рот, чтобы не разрыдаться.

– Да что ты, Тонь! – захлопотал на глазах помолодевший Солодовников. – Да плюнь ты на меня, дурака. Да если бы я знал… – верил и не верил Петр Алексеевич.

– И что б было-то? – проревела совсем расклеившаяся Самохвалова.

– Тонь… – вконец растрогался счастливый Солодовников. – Да прости ты меня!

– Одного схоронила, – вела свою партию Антонина. – В сорок восемь овдовела. Ну, думаю, теперь поживу. Женщиной себя почувствовала. И ты туда же!

Петру Алексеевичу стало стыдно за причиненное неудобство, и, пытаясь загладить вину, он стал целовать Антонину Ивановну в лицо, скороговоркой приговаривая:

– И в глазки! И в щечки! И снова в глазки!

Самохвалова с готовностью подставляла свои то глазки, то щечки, а потом как-то незаметно завелась, заалела, завздыхала и совсем было притянула к своей груди Петра Алексеевича, но тот аккуратно высвободился и взял ее за руки:

– Ты это, Тонь, не обижайся. Не могу я…

Антонина Ивановна обескураженно посмотрела на своего поклонника, провела скукоженной от яичного белка ладонью по его осунувшемуся лицу и глупо хихикнула:

– Все яйца Тоня разбила?

Солодовников потупился.

– Да ладно, чего уж ты. Бывает! Неужели я не понимаю…

Простились как добрые друзья:

– К себе не зову. Сам понимаешь: у меня Катька и гости. Холодильник тебе забила. Красоту навела.

Петр Алексеевич молча внимал и в знак согласия постоянно кивал головою.

– На Новый год побрейся, не сиди рохлей. Телевизор смотри… А может, – Антонина замялась, и в глазах Солодовникова зажглась надежда. – Может, к детям на Новый год поедешь?

Петр Алексеевич снова сник:

– Не поеду. Зачем? Кому я там нужен?

– Как это кому?! – возмутилась Самохвалова. – Ты же им отец.

Петр Алексеевич ничего не ответил, а напоследок повел себя совсем уж странно: открыл дверь и жестом предложил Антонине удалиться.

– Ухожу-ухожу, – заулыбалась предательница. – Не скучай!

– Тонь, – наконец-то решился Солодовников. – Мне нотариус нужен. Ты мне телефон своей Евы не дашь?

– А зачем тебе? – насторожилась Самохвалова.

– Да по квартире… – уклончиво ответил Петр Алексеевич.

Антонина на память продиктовала телефон Евы Соломоновны Шенкель. Начала было спускаться, вернулась и огрызком карандаша внесла телефон подруги в дежурный список абонентов на случай непредвиденной ситуации:

– А то забудешь.

– С Новым годом! – нелепо выкрикнул ей в спину Солодовников и старательно закрыл входную дверь.

«Дан приказ ему на запад. Ей – в другую сторону…» – бодрилась Самохвалова, пробираясь по заснеженному району к трамвайной остановке. По скопившимся на тротуаре людям поняла, что трамвая долго не было, и приготовилась ждать. На душе было тоскливо – хотелось вернуться, по-хозяйски погрозить Солодовникову пальцем, потом погладить по голове и наградить приглашением на праздник. «Куда-а-а?!» – останавливала себя Антонина Ивановна, приплясывая от холода. В трамвае смотрела на пассажиров, веселившихся в предвкушении новогодних радостей, и морщила нос: многие мужчины были подвыпившими. От непричастности ко всеобщему возбуждению Антонина вконец загрустила и закрыла глаза, чтобы побыстрей оказаться дома.

Сойдя на своей остановке, печально побрела к гарнизонному магазину, прошлась мимо пустых полок, зачем-то купила бутылку водки и направилась в сторону дома. Около подъезда обнаружила сердитую Санечку с полным ведром мусора:

– Не приехала мусорка, – сообщила ей соседка и пнула пластиковое ведро ногой.

– Ну и ладно, – успокоила ее Самохвалова.

– К школе придется тащить, – посетовала тетя Шура и предложила прогуляться за компанию.

Антонина отказалась, сославшись на занятость, и вошла в подъезд. Резко пахнуло кошками. «Отравить их, что ли!» – разозлилась Самохвалова и с силой нажала на звонок. За дверью раздалась птичья трель.

– Кто? – пискнула натренированная Катька.

– Открывай! – рявкнула Антонина и ввалилась в квартиру.

– Где была? – равнодушно, скорее по привычке, поинтересовалась девочка.

– Твое какое дело?

– Просто так…

– Просто так – сначала здороваются! – напомнила Самохвалова.

– Да мы же виделись, – встречно напомнила Катька.

– Глаза б мои тебя не видели, – призналась мать и, разувшись, прямо в пальто протопала в комнату. Посидела на стуле, поджав ноги, а потом строго спросила:

– Никто не звонил?

Катька отрицательно помотала головой.

– Ну и слава богу, – удовлетворенно произнесла Антонина Ивановна. – Женька приходила?

– Нет, – легко наврала Катя, глядя Антонине прямо в глаза.

– И чтоб не приходила! Пока гости…

– Я знаю.

– Вот и все! – подвела итоги Самохвалова и наконец-то сняла пальто.

До поздней ночи Антонина Ивановна строгала салаты, перетирала посуду, что-то бубнила под нос, пока не обнаружила, что через шесть часов встречать поезд. Тогда Самохвалова спешно переоделась в ночную сорочку и, стараясь не шуметь, накрутила свои рыжие кудри на металлические бигуди. Спать легла на тахту, предварительно заведя будильник на шесть пятнадцать, и ритмично засопела, местами переходя на храп.

Утром, разбудив дочь, Антонина вымелась из квартиры, оставив перечень ценных указаний юной хозяйке:

– Приберись давай, а то, как шишига, растрепанная.

– Больно надо, – скривилась Катька.

– Правильно, – съехидничала Антонина Ивановна. – Одной вот тоже было не надо: теперь ни детей, ни плетей. Терпенье и труд все перетрут! – вдруг перешла она к народному взгляду на жизнь. – А в твоем случае особенно: терпенье и труд!

– Терпенье и труд, – буркнула Катя, закрывая за матерью дверь. – В моем случае…

Девочка подошла к трельяжу, развернула зеркала таким образом, что отразилась одновременно во множестве блестящих плоскостей, и подтянула ночную сорочку так, что обнажились коленки. Катька выставила одну ногу, вторую, вильнула бедрами и, сосредоточенно глядя на себя в зеркало, распустила косу. Волосы распались на три волнистых потока. Получилось красиво. Катерина почувствовала это и так закинула голову назад, что волосы разом удлинились и покрыли всю ее детскую спинку.

– Тер-пе-э-э-нье и-и-и тру-у-уд… – пропела девочка, удовлетворенная своим отражением.

День начинался как никогда правильно: с ощущения собственной неотразимости. Правда, пока только в собственных глазах.

«Где, интересно, этот дурак спать будет? В моей комнате?» – размышляла Катька в ожидании гостей.

При встрече стало ясно: дурак не поместится в квартире, потому что двух метров ростом. И худой. Разве таких берут в связисты? Их же на поле боя видно невооруженным глазом – никакой маскировки. А если еще и шапку-финку с надписью SPORT с головы не снимать, вообще у врага именины сердца наступят: не человек, а Александрийский маяк!

Фамилия – Андреев, зовут – Андрей, отчество, наверное, – Андреевич. Может, другое. Как можно было так назвать человека? Андрей Андреев, Петр Петров, Иван Иванов…

Руки у москвича до колен, пальцы узловатые, а на них все подушечки стертые. Якобы от гитары. Да ладно, от гитары! Грызет, наверное, как Пашкова, а маме рассказывает – от гитары. Гадость! Взять противно: вот он их все время и прячет.

– Господи, Лиза, сколько ж мы лет не виделись! – растроганно причитала Антонина, не зная, куда усадить почетную гостью.

– Лет восемь, – морщила лоб худая, как жердь, московская знакомая. – Еще Сеня был жив. Вы нас в порту встречали. В августе, кажется. В Астрахань плыли. Катюшка еще, помнишь, все время Андрея за руку держала, отпускать не хотела.

– Не помню…

– Да как же ты не помнишь?! – горячилась Елизавета Алексеевна.

– Вот не помню, и все. Сколько воды утекло! Я уж лет пять как вдова. Да и ты…

– Да уж… – согласилась тетя Лиза. – Володи-то скоро как три года нет.

– Болел? – отстраненно поинтересовалась Самохвалова.

– Нет. В одночасье ушел. Вечером на желудок жаловался, а утром… – Елизавета Алексеевна испуганно посмотрела на сына. – Не буду, не буду, – пообещала она. – Новый год все-таки.

– А помнишь?! – зашлась смехом Антонина Ивановна. – Как в Монголии Вовка унитаз устанавливал… Посреди кухни… Ты ему еще говоришь: «Вова, тут кухня!» А он: «Какая тебе на хрен разница: поела – и на горшок…»

– А Сеня?! – подхватила эстафету Елизавета Алексеевна. – Ты Борьку еще грудью кормила, а он: «Мамуля, а мне молоко за вредность?»

Вспоминая молодость, женщины так увлеклись, что не заметили, как оказались на кухне, сделав общение практически интимным. Дети, если к их числу можно было отнести семнадцатилетнего юношу, сидели в зале, изнемогая от скуки и чувствуя себя не в своей тарелке. Катька избегала смотреть, оказывается, на хорошо знакомого Андрея. А тому вообще до этой пигалицы никакого дела не было.

– Андрей! – позвала его из кухни Елизавета Алексеевна.

Тот нехотя поднялся и подошел к матери:

– Ты вот что, – тетя Лиза сняла с его свитера какую-то лишнюю нитку. – Чем сидеть, попроси Катюшку, пусть город тебе покажет. Заодно до училища доедете, посмотришь, куда рвешься.

– А потом нельзя? – недовольно протянул Андрей.

– Можно! – встряла в разговор матери с сыном Антонина Ивановна. – Вся неделя впереди. Только чего вам сидеть рядом с мамками? Шли бы прогулялись, заодно познакомитесь поближе. Правда, Кать? – окликнула она дочь.

Катерина без энтузиазма кивнула головой.

– Давайте-давайте, – бесцеремонно выпроваживали их женщины. – Нам тоже о своем поговорить надо.

– Что это за клуб по интересам? – скривился будущий связист Андреев, но отказаться не осмелился.

Одевались они в полной тишине, которая периодически взрывалась громкими восклицаниями, доносившимися из кухни. Катька натянула куртку, решив, что мать потеряла бдительность, но в мгновение ока была водворена обратно внимательной Антониной:

– Ты куда это собралась, разнагишавшись? Давно не болела? Шубу давай надевай. Оголилась! Зима на дворе. Это тебе не в Москве: в метро нырк – и тепло.

Пришлось переодеваться. Андрей терпеливо ждал навязанную ему спутницу. Увидев Катьку в мутоновой шубе и в монгольской шапке, юноша внутренне застонал, представив себя рядом с этим меховым недоразумением. Катерина так та вообще глаз на гостя не поднимала.

– Пошли, что ли? – взял инициативу в свои руки приезжий.

Девочка, не глядя на спутника, молча кивнула и стала спускаться.

– Ну-у-у… – осмелел Андрей. – Куда пойдем? К елочке?

– Ты ж к училищу хотел?!

– Я не инвалид, сам могу добраться.

– Я тоже тебе не нянька, – нашлась Катька и закусила губу.

– Тогда куда?

– Ну… вокруг дома можно.

– А сигареты здесь у вас где купить?

Катерина в делах подобного рода оказалась человеком абсолютно несведущим, поэтому только и смогла пожать плечами:

– Может, в Гарнизонке?

– Где-е-е? – не понял Андрей.

– Ну, в магазине нашем.

Добрели до магазина. У дверей томилась привязанная к мусорке чепрачная овца, радостно завилявшая остатками хвоста при звуке Катькиного голоса.

– Ре-э-э-на! – бросилась к ней та и обхватила за шею.

«Значит, здесь Женька», – догадалась девочка и не испытала никакой радости при этой мысли.

– Сюда, – показала Катька Андрею и вошла в покрытые инеем двери.

Пока искали прилавок с сигаретами, налетели на Женьку, державшую в руках банку сметаны.

– Здорово! – поприветствовала она нескладную парочку, сверкнув глазами на Катиного спутника.

– Я счас, – сообщил тот и ретировался к отделу винно-водочных изделий.

– Это кто? – прошипела Батырева, провожая незнакомца взглядом.

– Да так… – важно протянула Катя. – Дурак один из Москвы.

– А чего не говорила?

– А чего говорить-то, – пожала плечами обладательница мутоновой шубы. – Каждый год приезжает, – делано равнодушно объявила она подруге. – Надоел уже…

Женька недоверчиво посмотрела на Катьку, но дальше расспрашивать не стала. С бело-коричневой пачкой болгарских сигарет «OPAL» подошел Андрей…

– Купил сигареты? – небрежно поинтересовалась Катя.

– Купил.

– Вот познакомься… – выдавила из себя младшая Самохвалова. – Это Женя.

– Андрей, – представился юноша и с интересом посмотрел на долговязую девчонку в треухе.

– Ага… – улыбнулась ему Женька. – Приятно… Ну в смысле приятно познакомиться.

Катька, как болотная кочка, завозилась где-то в самом низу и дернула Женьку за рукав.

– Там у тебя собака… замерзла…

– Точно! – хлопнула себя по треуху Батырева и поспешила к дверям.

Андрей – за ней. И Катьке ничего другого не оставалось, как замкнуть шествие.

Пока Женька отвязывала Рену, трясшую бородой в сосульках, Андрей закурил.

– Вы домой? – поинтересовалась Батырева.

– Не-а, – соврала Катька. – Нам еще в овощной надо.

– Тогда пока, – без удовольствия простилась Женька и стремительно зашагала к дому, сопровождаемая верной чепрачной овцой.

Андрей проводил смешную парочку взглядом и уточнил у спутницы:

– Это твоя подруга?

– Да какая она мне подруга?! Так, знакомая, – вероломно предала Катька дружбу, испытывая в очередной раз чувство зависти. – С такими… не дружат.

* * *

Век живи – век учись, а всю задницу ни мужу, ни подругам не показывай. Не ожидала! Не ожидала, конечно. Ни от Евы, ни от НЕГО. От Евы особенно не ожидала: подруга хренова. Ну ладно бы Татьяна Адрова… А то – ЕВА. Правильно ее Катька выгнала. Евреи, они до добра не доведут. И хорошего от них ждать нечего. А то живем: все люди – братья.

Верно Лиза говорит: навешала на себя больных да убогих, вместо того чтобы жизни радоваться. Много она сама жизни радовалась?! Видела я эту ее радость: Андрюшечка, Андрюшечка. Ни два, ни полтора этот ее Андрюшечка. Как я без него? Как я без него? Очень просто! Глядишь, жизнь свою устроишь, если сумеешь.

А Еву я не прощу. Не прощу! ОН-то ладно! А Еву – не-е-ет…

Не осталось приятных воспоминаний об этом Новом годе. Ни у кого: ни у Самохваловых, ни у Андреевых; ни у гостей, ни у хозяев; ни у взрослых, ни у детей.

– Конечно, Новый год в провинции – это очень мило, – рассказывала Елизавета Алексеевна коллегам. – Но в меру…

– Так не ездили бы, – отзывались те.

– Нельзя… – таинственно улыбаясь, признавалась Андреева.

– Вот уж глупости! – не соглашались с ней коллеги.

– Молодо-зелено! – крыла Елизавета Алексеевна, вернувшаяся в Москву с чувством выполненного материнского долга.

Ну… во-первых, Андрюшечку определила: Тоня с нужными людьми познакомила – обещали. Что ж, хочет быть связистом – пусть. Во-вторых, поступит – будет где голову прислонить. Опять же Тоня присмотрит. Да и мало ли, чужой город, а тут свои люди: почитай родня, вместе служили…

Но покоя Елизавете Алексеевне почему-то не было. Вот вроде бы и все хорошо, и Тоня расстаралась, и дела уладили, а все равно не то. А не то потому, что ехала Елизавета Алексеевна Андреева с подсознательной надеждой увидеть, как время безжалостно к когда-то близкой подруге.

Увидела? Увидела! Но почему-то оказалось, что именно она, Лиза Андреева, подтянутая, высокая, как думалось, еще молодая, оказалась для Времени нелюбимой падчерицей.

«Она же старше! За что?! – внутренне голосила москвичка, незаметно разглядывая Тоню Самохвалову. – Чем я хуже?!»

«Ничем! – могло бы ответить беспристрастное Время. – Так получилось…»

– Да злая она… – заявила Санечка, в глубине души подозревая Антонину Ивановну в невольном предательстве по отношению к своим, местным, товарищам.

– Да что ты! – возмущалась Самохвалова. – Никакая она не злая! У нее просто жизнь тяжелая.

– Тяжелая? – не выдерживала Санечка и начинала бегать вокруг стола, не имея никаких душевных сил, чтобы усидеть на месте и удержать на стуле свое негодование. – А у тебя не тяжелая?!

– Да ты не кипятись, – осаждала Главную Соседку Антонина. – Муж умер. Сына одна тянет. Ему-то, между прочим, в этом году поступать надо.

На Санечку после этих слов находило затмение, проявлявшееся в любви к обсценной лексике:

– Ты е…сь, что ли?

Антонина Ивановна горделиво поводила плечами, ощущая себя необыкновенно благородной. Тетя Шура в ответ багровела и спешно начинала собираться домой.

– Са-а-ань, – заглядывала ей в глаза Самохвалова. – Ты обиделась, что ли?

– Я обиделась? Я обиделась? Мне на нее почто обижаться? Я за тебя обиделась!

– А я-то тут при чем? – искренне недоумевала Антонина.

– Ни при чем! И муж у тебя жив! И Катьку ты не одна тащишь! И все-то тебе распомогались! Вон Ева твоя и та-а-а! – переходила на крик тетя Шура.

– А с Евой мы сами разберемся. Тебя это, Александра Петровна, вообще не касается.

После этих слов Санечка ни минуты не могла оставаться рядом с «неблагодарной Тонькой» и решительно рвала отношения: «Все так все!»

«Все так все» длилось недолго, самое большее три-четыре дня. Потом в дело включались парламентеры с тарелками съестного в руках.

– Сходи к тете Шуре, – приказывала Антонина Ивановна недовольной Катьке.

– Зачем? – недоумевала девочка, памятуя негодующие речи матери: «не делай добра – не получишь зла», «благими намерениями дорожка в ад вымощена», «век живи – век учись» и т. д.

– Тебе трудно, что ли? – обиженно сводила глаза к переносице Самохвалова, отчего лицо ее становилось как монгольская маска с золотыми шишками на голове.

– А попугай? – ехидно спрашивала дочь.

– Тебе что? Целоваться с ним, что ли? Через порог тарелку передала – и домой.

Катька кряхтела, закатывала глаза, пока мать не видела, и, сопровождаемая криками «Неси аккуратно! Смотри под ноги, коряга!», спускалась по лестнице. На улице девочка с наслаждением отламывала маленький кусочек от края курника и закладывала его за щеку. Пока тот таял, поднималась на второй этаж соседнего подъезда и стучала ногой в дверь.

Открывала Санечка. В квартиру по жесткой договоренности с Антониной Катю больше не пускали, поэтому дипломатические переговоры шли на лестничной площадке. Тетя Шура задавала вопросы нарочито заинтересованно и при этом держала Катьку за руку.

– Как мама, Катюша?

– Нормально.

– Все хорошо?

– Нормально.

– Тетя Ева была?

– Нет, – немногословно высказывалась вторая дипломатическая сторона и всем своим видом демонстрировала готовность покинуть нейтральную территорию с целью возвращения в родные пенаты.

– Привет передавай! – благословляла девочку Санечка и несла тарелку с самохваловским курником на кухню.

– Вот… – удовлетворенно объявляла она свекрови. – Не выдержала Тонька.

Вторая серия дипломатических переговоров происходила спустя пару дней. С тарелкой в стан врага отправлялась Ириска, воодушевленная возможностью сделать пару-тройку звонков одноклассницам.

– Теть Тонь, – протягивала она тарелку и, не дожидаясь приглашения, переступала через порог. – Мама прислала.

– Это что? – поднимала брови Самохвалова.

– Кабан. Можно я позвоню?

– А откуда кабан?

– Можно? – уточняла Ириска.

– Можно. Коля опять, что ли, на охоту ездил?

Ириска пропускала наводящие вопросы соседки мимо ушей и топала к телефону.

Из «спальны» появлялась Катя и, кивнув Ириске, проходила на кухню якобы попить. Антонина Ивановна при виде дочери воодушевлялась и начинала славить Санечкину семью: уж какие люди! Какие же люди! Что отец, что мать, что свекровь!

– Посмотри, Катя, – притворно назидательно обращалась она к дочери. – Что значит семья! Отец – добытчик! Мать – хозяйка!

Катька сдвигала брови, сопротивляясь грубой материнской лести, и присаживалась на тахту поближе к Ириске, вожделенно сжимающей в руках телефонную трубку. Вряд ли это нравилось Санечкиной дочери, но деваться было некуда. В середине восьмидесятых мечту о телефоне лелеяла большая половина жителей Советского Союза. И хотя государство торжественно обещало к излету двадцатого века превратить телефон не в роскошь, а в общедоступный бытовой прибор, отнюдь не каждая квартира была телефонизирована, а торчать зимой в искореженной будке уличного телефона-автомата – это увольте! По необходимости – это понятно: «ноль три» – «Скорая помощь», «ноль два» – милиция, «ноль один» – пожарная команда. Это бесплатно, это экстренно, а где же радость общения? Да и кому придет в голову сказать диспетчеру станции «Скорой помощи»: «Привет! Как дела?» А здесь можно. И как дела, и кто был, и многозначительно похмыкать в трубку, мол, сама понимаешь: да, да… Еще бы расположиться поудобнее, а то и прилечь на тахту, застеленную теплым пледом, и плести, плести словесное кружево, пока не надоест. Но разве это возможно здесь, в соседской квартире, на глазах у любопытных Самохваловых?

– Сама понимаешь… – таинственно произносила Ириска и злобно косилась на Катьку, равнодушно вздыхавшую рядом. Да и не Катька это вовсе, а сплошное разбухшее от любопытства ухо. До чего же несправедлив мир, установивший телефон в чужой квартире!

Антонина Ивановна мужественно терпела в течение получаса, пока Санечкина дочка вела беседу, почти полностью состоявшую из междометий, а потом, устав от собственного гостеприимства, включала телевизор на полную громкость и демонстративно усаживалась в кресло спиной к болтушке.

– Все! – объявляла Ириска невидимому собеседнику. – Не могу больше говорить.

И, видимо, на вопрос «Почему?» снова произносила сакраментальное «Сама понимаешь».

Дождавшись финальной фразы, Катька покидала боевой пост, всем своим видом показывая: «Кому это интересно?» Расставались полюбовно: маме – привет, папе – привет, заходи еще, но только потом, недель этак через пять, не раньше.

Когда все мыслимые и немыслимые жертвы были принесены на алтарь дружбы, в мире восстанавливался привычный порядок. Все вставало на свои места. Все, кроме Евы. В самохваловской Вселенной той больше не было места.

– А не надо! Не надо на чужое зариться! – бушевала Антонина, скучая по Главной Подруге, сволочи и ренегатке. – Не надо так! Мужик, он понятно… Ему лишь бы кто! Нет Тони – будет не Тоня. А она? Она?! Да ты ж подруга моя! Сестра, можно сказать. И такое? Не-е-ет! Такое не прощают! Не прощают такое никогда! И никому.

Зато как радовалась Катька! Есть Бог на свете, ликовала девочка, наблюдая за остро переживающей предательство матерью.

«Приятно? – мысленно спрашивала она Антонину и, не дождавшись ответа, приводила несокрушимые аргументы. – А мне? Мне было приятно?! Это дядя Петя. Будет жить с нами… Никто не будет жить с нами! Только ТЫ, Я и МОЙ МУЖ. Потом, конечно. Когда вырасту».

А пока не выросла, не видать тебе, Тоня Самохвалова, большой и чистой любви как своих ушей. Опять же: пятьдесят три года – это не шутка, это преклонный возраст, когда женщина ни о чем, кроме своих детей, думать не должна. А потом – о детях детей. И так до бесконечности, пока земля тебя носит до работы и обратно.

Со временем у Катьки были свои сложные отношения: оно ее не слушалось. Тянулось до неприличия медленно, совсем не так, как понималось внутри. Внутри девочке было точно не меньше восемнадцати – желанного возраста, когда наступает свобода, а на лице образуется немыслимая красота. И эта красота не имеет ничего общего с подсмотренной у матери. Никакого перламутра ни на губах, ни на глазах, никаких чулок, никаких плиссированных юбок и туфель на квадратных каблуках. Ни за что в жизни! Все по-другому: шпилька – носик – топ-топ-топ! Катька видела себя плывущей по городской эспланаде: рядом собака, как у Женьки Батыревой, а лучше дог. Идет она, идет и видит: перед ней забор, а на заборе – надпись: «Когда тебе будет восемнадцать…»

Ка-а-ак?! Как объяснить ЕЙ, что давно уже восемнадцать, что время не стоит на месте, что дети взрослеют и не надо им мешать. А то «сопля зеленая», «от горшка два вершка, а туда же, мать учить», «поживи с мое, пигалица безмозглая, тогда и поговорим».

«О чем с тобой говорить, МАМА? Все равно ничего не поймешь…» – вела с ней внутренний диалог Катька, как никогда ощутившая свою значимость в этом доме. Спасибо тете Еве, не подвела! А то «ради тебя только и живу»! Как же! Знаем мы, ради кого ты живешь! И ведь скрывала: «Жалко Петю. Жалко Петю…» Все тайное становится явным, сама говорила. Вот и договорилась!

Несколько раз Антонина Ивановна украдкой набирала номер, который, казалось, помнила с рождения, – номер Главной Подруги Семьи. Набирала и, дождавшись первого гудка, вешала трубку.

«Ни за что!» – хватала себя за руку Антонина, испытывая страстное желание услышать голос дорогой предательницы и высказать ей все. Все, без остатка. И даже, может, рубли Катькины отдать и кольцо – пусть подавится! Не больно надо! Обойдемся без дурацких твоих подарков!

Поэтому, когда раздавался телефонный звонок, Самохвалова подскакивала и стремглав неслась к аппарату, чтобы выкрикнуть в трубку: «Не звони мне больше! Знать тебя не хочу, змея подколодная!» Но Ева не звонила. Она теперь тоже ни ногой к этим людям. Предали! Оболгали! Обвинили в та-а-ком! В та-а-а-аком… Сказать стыдно!

А если и сказать, то что? Если бы Петр Алексеевич Солодовников знал, чем закончится вся эта история, он бы квартиру сразу государству отписал – гори она синим пламенем, халупа эта. Все ведь ради нее, ради Тонечки любимой, чтобы помнила, жалела, заботилась. По-хорошему хотел: через нотариуса, чтоб комар носа не подточил: «завещаю, и дело с концом». Опять же и Еву Соломоновну понять можно, тоже ради Тонечки и Катеньки старалась: пусть будет. Какая-никакая, а квартирешка. Пока она сама до небес доберется, неизвестно, а лет пять пройдет – и все: уже восемнадцать. Так быстро Ева Шенкель не рассчитывала на встречу с мамой Эсфирь и папой Соломоном, посему легко уступила свою очередь черепаховому Солодовникову, категорически отказавшемуся завещать квартиру собственным детям, благо она кооперативная.

А все остальное – вообще недоразумение. Кто ж знал, что Петр Алексеевич прямо-таки 31 декабря и явится на консультацию? А что на дом, так тоже объяснимо: какая такая нотариальная контора разбежится в Новый год, да еще в пятницу, услуги оказывать: приходите после праздников, нотариусы – тоже люди, а не беспризорники, домой торопятся.

Бог свидетель, если бы знала, на порог бы не пустила! Разве можно от этого человека ожидать хорошего?!

Объяснила, на бумажке написала, вход-выход обозначила и отправила восвояси. Кто ж знал, что вернется?

Каково же было изумление Евы Соломоновны Шенкель, когда 31 декабря на ночь глядя, в двадцать два сорок пять, у ее квартиры образовался мужчина! Последний раз нечто подобное она наблюдала в начале лета: слесарь Иванцов из жэка требовал в тяжелое похмельное утро сострадания у жильцов.

– Нет! – легко отказала нотариус и захлопнула перед носом страдальца обитую дерматином дверь.

– Су-у-ука, – поблагодарил Иванцов и отправился к соседям напротив.

Нужно ли говорить, что сказала растерявшаяся Ева Соломоновна, обнаружив за дверью Солодовникова с распухшим портфелем под мышкой и собачьим выражением лица.

– Только на минуточку… – извинился чисто выбритый Петр Алексеевич, заглядывая в глаза Главной Подруге Антонины Ивановны Самохваловой. – Очень уж одиноко, знаете ли…

Что ж, гнать его надо было? Это в Новый-то год! Когда в домах елки светятся и все счастья друг другу желают? «Это кем же надо быть?» – подумала Ева о родительском гневе на небесах и решила изменить своим стародевичьим принципам.

– Какая вы женщина! – оценил Солодовников опрометчивое решение Евы Соломоновны на пять с плюсом.

Небеса молчали – Ева Шенкель поставила на стол вторую тарелку. Говорили о Самохваловых и об одиночестве, потом – снова о Самохваловых и о «тех, кого с нами нет». Самохваловых становилось так много, что Ева осторожно предложила все-таки проводить старый, восемьдесят второй. Проводили. Разумеется, со словами благодарности за встречу с Самохваловыми. Точнее, с Тоней, любовью всей ЕГО жизни.

Под бой курантов вытянулись во фрунт на все двенадцать счетов, а потом обнялись. По-дружески, одинокие и благородные.

– Поздравим Тоню? – легкомысленно произнес Петр Алексеевич.

– Поздравим, – легкомысленно согласилась Ева Соломоновна и набрала номер.

– Ева! – обрадовалась на том конце единственная подруга. – С Новым годом! С Новым счастьем! Как ты там? Не скучно тебе?

– Не скучно, – честно призналась Ева Соломоновна и передала трубку Солодовникову.

– Тонечка! – радостно закричал тот. – Ты меня слышишь?

Трубка запикала – пошли гудки.

– Прервалось, – растерялся Петр Алексеевич и набрал номер заново.

Снова запикало.

– Занято… – сообщил Солодовников и повторил попытку.

На десятый раз трубку взяла чужая женщина и высокомерно объявила:

– Никогда… больше… сюда… не звоните. Никогда… И подруге своей передайте.

Огорченный Петр Алексеевич передал Еве пожелание незнакомки.

Сидели молча. Ева Соломоновна удрученно ковыряла селедку под шубой, размышляя о дисгармоничности бытия. В телевизоре радостными голосами вещали ведущие «Голубого огонька». По разноцветной сцене, усыпанной лапшевидной фольгой, ходульно передвигались музыканты, излучающие в эфир новогоднее счастье: «Снег кружится. Летает. И та-а-а-ет… И позе-о-о-омкою кружа…»

– Что ж делать-то? – вопрошал убитый горем Солодовников и наотрез отказывался принимать праздничную пищу. – Пойду, наверное?

Ева молчала.

– Благо дело, недалеко: всего две остановки. Добегу, – успокаивал себя Петр Алексеевич.

– Куда? – поинтересовалась Ева Соломоновна.

– Как куда? – изумился Солодовников. – А то испортили людям праздник…

– И себе…

– Себе-то ладно… Не беда…

– Ну это кому как! – не согласилась Ева Шенкель и вызывающе посмотрела на гостя. – Домой идите.

– Как это домой? – не поверил Петр Алексеевич. – А Тоня?

– Не пустит вас Тоня теперь. И не мечтайте, – мстительно предупредила Ева Соломоновна. – Домой идите.

– Что ж я буду дома делать? – засомневался Солодовников. – Я ж не усну.

– Уснете, – пообещала ему хозяйка и начала убирать со стола.

Петр Алексеевич бросился помогать. Разбил фужер, уронил вилку. Ева устало присела на стул и вздохнула:

– Была подруга – и нет подруги…

– Да что вы! – возразил Солодовников. – Тоня, она мудрая. Она поймет. Успокоится и простит.

– А я ничего такого не совершала, чтобы меня прощать. Моя совесть чиста. Это вы ко мне ворвались со своим одиночеством, а я, дура, пожалела.

– Ну как же так! – застонал Петр Алексеевич. – Все же можно объяснить.

– Не все! – отрезала Ева. – И это я вам гарантирую.

Через пятнадцать минут полный гарантий Солодовников покинул гостеприимный дом Евы Соломоновны Шенкель в наивной уверенности, что любовь отмыкает любые двери.

Любые, но только не те, что закрывают вход в квартиру Антонины Ивановны Самохваловой.

– На порог не пущу! – объявила она Лизе резкую смену своего настроения.

– И правильно, – обрадовалась Елизавета Алексеевна. – Правда, Катя?

Младшая Самохвалова с готовностью закивала головой.

– Разве вам плохо будет втроем? Ты, Тоня и Андрюша? Полная семья – как ни крути.

«Ну, насчет Андрюши неясно… Хотя пусть будет», – подумала облаченная в джинсы девочка. Подумаешь, велики на два размера! Ушьем, подрежем – и в новую жизнь без подруг и без женихов. Жили же раньше…

– Ты не переживай, – успокаивала Антонину Ивановну Лиза Андреева. – Так бывает. Забыла – похоронила.

Катька представила зимнее кладбище, себя в джинсах у покосившегося креста – и в который раз с благодарностью подумала о тете Еве, отведшей от их дома беду в виде человекообразной черепахи. «Покойся с миром, дорогой товарищ!» – наслаждалась Катерина трагическим моментом материнской жизни.

– А что случилось-то? – поинтересовался будущий связист в самое ухо востроносой девочки.

– Потом скажу, – таинственно пообещала Катька и плотоядно посмотрела на мандарин с черной наклейкой на боку – «maroc».

– Ка-а-ать, – неожиданно заинтересованно продолжал шипеть в девичье ухо Андрей. – А эта, подруга твоя с собакой… Женя, что ли… Она что…

– Ах, Женя? – с не пойми откуда взявшимся кокетством громко переспросила Катька и взяла-таки соблазнительный фрукт. – У нее парень, курсант, – легко наврала девочка. – И вообще, какая она мне подруга… Так, знакомая, гуляем вместе…

– У кого это парень курсант? – грозно переспросила Антонина Ивановна, на минуту оторвавшаяся от бурного обсуждения с Елизаветой Алексеевной Евиного предательства.

– Ни у кого, – пискнула девочка и начала обдирать мандарин.

– Ты видишь, Лиза, – Антонина обратилась к подруге, – у нее парень курсант! У этой сопли уже курсант! Видишь, о чем они думают, сопли зеленые!

Катька залилась краской, а в глазах будущего связиста появился неподдельный интерес.

– Сколько я тебе говорила, чтоб духу твоей Женьки здесь не было! Ку-у-урсант! Я вот к матери ее приду и скажу, чтоб за дочерью своей смотрела. А то самостоятельная больно… не по годам… И моя! Моя-то куда?!..

Андреевы, не сговариваясь, вылупились на Катьку.

– Ма-а-ам, ну хватит…

– Я тебе счас дам «хватит»! – разошлась Антонина. – Я тебе дам! Вишь ты, парень в доме – она тут же хвост задрала, джинсы нацепила! Тебе сколько лет?

Катька потупилась.

– Тебе сколько лет, пигалица?!

– Тонь, – робко попыталась остановить разбушевавшуюся подругу Елизавета Алексеевна. – Ну что ты на девчонку набросилась?

– Ты, Лиза, не вмешивайся! – несло Антонину Ивановну. – Ты на неделю приехала – и тебя след простыл. А у меня девка. Тринадцатый год пошел, а уже курсанты. Всю пакость по району собрала! Женька эта… Да если бы ты видела эту Женьку!

– Теть Тонь… – попытался приостановить ревущий поток Андрей. – Да Катя-то здесь при чем?

– Катя-то? Катя-то здесь при чем?!

Катька вскочила из-за стола и бросилась в «спальну».

– И чтоб джинсы эти поганые больше не надевала!

Девочка хлопнула дверью.

– Тоня, хватит, – попросила Елизавета Алексеевна и погладила подругу по руке.

– Да я что? – словно очнулась Антонина Ивановна. – Мне-то какое дело до этой Женьки?

Андреевы переглянулись. Елизавета Алексеевна глазами показала сыну на дверь в соседнюю комнату. Тот поднялся и осторожно повернул ручку. На полу у батареи, обхватив голые коленки, сидела Катька. На ковре валялись содранные с ног джинсы. Будущий связист присел рядом, не говоря ни слова. Девочка тоже не пошевелилась. За окном бухало – военные отмечали Новый год, взрывая под окнами сигнальные ракеты, отчего комната озарялась то красным, то зеленым светом.

– Ка-а-ать… – неожиданно нежно ломающимся голосом позвал Андрей. – Не переживай ты так…

Катька молчала.

– Ну правда, – продолжал ее успокаивать двухметровый москвич. – Новый год все-таки!

Девочка скривилась. Андреев протянул руку и погладил ее по голове. От рук пахло мандаринами. Катька заплакала. Беззвучно, не вытирая слез. У Андрея никогда не было сестры, и он никогда не испытывал столь щемящего чувства жалости, разве только к матери, и то иногда. «Пусть будет!» – подумал москвич и притянул девочку к себе. Катька не сопротивлялась, пытаясь справиться со шмыгающим носом.

– Ладно… поплачь, – разрешил Андреев и на цыпочках вышел из комнаты.

Через полчаса Катя спала, ощущая вокруг мандариновый запах. Наверное, так пахла любовь.

* * *

Ждать всего ничего осталось. Январь, февраль, март, апрель, май, июнь… В июле приедет. Январь уже не считается. Главное, ничего никому не говорить: ни Пашковой, ни Женьке. А то сглазят, – мама сказала. Как это? Сглазят?

Может, пятнами какими покроюсь или заболею опять? Даже не знаю… Наверное, уже сглазили. Пашкова смотрит на меня и говорит: «Самохвалова, ты как мухомор – вся пятнистая. У тебя лишай, что ли?» А я про себя думаю: «Прям, лишай!.. Аллергия у меня на нервной почве». Мама сказала.

А Женька карболку принесла мазать. Мама увидела и выкинула. Говорит, что я дура: «Тебе кислоту в банку нальют, ты ей и помажешь. А потом облезешь, идиотка». А Женька – ничего: мажет. Ее бабушка научила: «Мажь, говорит, и все пройдет».

У меня точно не пройдет. Мама сказала.

Катька писала письма. По письму в день. Как… Что… Ну и всякое там разное. В конце – собака или лошадь. Андрей тоже любит лошадей и собак. Кстати, все хорошие люди любят лошадей и собак. Вот Женька, например. Или Пашкова. Мама вот только не любит. Ну ее тоже понять можно: с тетей Евой раздружилась, про Петю своего Солодовникова больше не вспоминает и в Москву ехать не хочет. А между прочим, тетя Лиза на весенние каникулы приглашала.

– Нечего тебе в Москве делать! – категорически воспротивилась Антонина Ивановна. – Уви-и-и-дела мужика – и-и-и раз… хвост пистолетом. Это надо же!

Катя не сдавалась и рассказывала про Третьяковку, Исторический музей, Красную площадь, про то, что Женька уже все это видела, а она-то, кроме ГУМа и ЦУМа, ничего.

– И что-о-о-о? – ехидно уточняла Самохвалова. – Не жить теперь, что ли? Вон Пашкова никуда дальше Баратаевки не ездила, и ничего! Растет и мать радует: лишнего не просит, себя в узде держит.

– Ты же сама говорила: «Мне Пашкова не пример!»

– Ну, мне-то она точно не пример, а вот тебе – самое то!

– А если я четверть отлично закончу? – на всякий случай забрасывала удочку Катька, не отступая от желанной цели.

– А если мои курсанты сессию на отлично сдадут, мне их тоже в Москву везти? – не поднимая головы от тетрадки с конспектами занятий, парировала Антонина Ивановна.

– Я же не курсанты! – возмущалась девочка.

– Ты хуже! Они хоть в казарме живут, а ты со мной рядом.

«Неизвестно, кому повезло», – раздумывала Катька, отброшенная от намеченной цели, и ждала, когда мать уйдет на работу. А та в январе, как нарочно, дома прописалась.

– Ну… – с пониманием обнадежила Женька Батырева. – Если сессия, то это надолго. Весь январь дома просидит, как моя систер. Три дня учит – потом в институт.

– Моя-то не учит! – негодовала Катька.

– Это еще хуже, – соглашалась Женька. – Так хоть занята была бы.

– Че-е-ем? – стонала Катя Самохвалова и с остервенением пинала льдинку.

– Слу-у-ушай… А у твоей матери есть жених?

– Кто? – вытаращилась Катька.

– Жених… Мужчина…

– Был, – призналась младшая Самохвалова в существовании столь позорного факта.

– А сейчас где?

– Откуда я знаю где?! – разозлилась Катька и увернулась от Женькиной собаки с неожиданным раздражением.

– Дура ты! Был бы – к тебе бы не приставала. В кино бы ходила… На танцы… «Кому за тридцать»…

Катьке стало обидно за мать, и она попыталась реабилитировать ее в глазах Батыревой:

– Между прочим, она сама его выгнала. Взяла вот так и говорит: «Иди…»

– А он?

– А что он? Он – ко мне…

– А ты?

– А я что? Мне-то не жалко. Хочет, пусть живет. Я, как мама.

– А он что? Пьет, что ли?

В Женькином сознании существовала только одна причина, согласно которой можно выгнать мужчину из дома. Но опять же не навсегда. Только на время. Чтобы вернулся.

– Не пьет, – защищала Солодовникова Катька, сама того не подозревая.

– А чего ж тогда?

– Разлюбила…

Женька в этот момент представляла лицо Катькиной матери, ее узкие, как апострофы над буквами, глазки, огненный перманент из-под норкового берета, и искренно изумилась:

– Да ладно! Она?

– Она! – подтвердила нелепое предположение Катька, испытывая неожиданную гордость за мать. – У нее, кстати, и генерал был, – так, между прочим, присочинила девочка.

Генерала пережить было просто невозможно, и Женька Батырева сняла шляпу перед великой Антониной Ивановной и волевым усилием подавила внутри себя копошащееся сомнение.

Ни в этот раз, ни в следующий Катька не осмелилась поделиться с подругой своими переживаниями по поводу встречи с будущим связистом. А очень хотелось: и про письма, и про июль, и про Новый год этот дурацкий, и как на ипподром ходили лошадей смотреть, а сказали, что в кино. А ведь Женька спрашивала: что да как? Зачем приезжал?

Ни за чем! Приезжал и приезжал. Зато Пашковой сказала: «У меня парень».

Пашкова не поверила, конечно:

– Хватит врать, Самохвалова.

– Не хочешь – не верь, – пожала плечами Катя.

– И кто? – пытала Пашкова.

– Ты не знаешь, – уходила от разговора Катька. – Он не офицерский.

– А кто?

– Курсант… – небрежно так роняла Самохвалова и таинственно улыбалась.

– На танцах, что ли, подцепила? – выдала себя с головой Пашкова.

– На каких? – пришла Катькина очередь изумляться.

– В Доме офицеров.

– Прям… – закатывала глаза Катя и заканчивала беседу, потому что не знала, о чем говорить дальше.

Гарнизонный Дом офицеров не просто занимал одно из мест в центральной части провинциального города, но и был в сознании местного женского населения окутан романтическим флером. Райское место манило к себе прелестниц от тринадцати и старше с неодолимой силой.

Право же, в расположении местного Дома офицеров наблюдалось много символического. Оплот культуры гарнизона располагался на территории бывшего мужского монастыря, за ненадобностью приспособленного для нужд города, известного как кузница военных кадров. Три военных училища неустанно работали на славу Родины, приумножая ее военную мощь: танкисты, связисты и гээсэмщики распределялись отсюда по городам и весям Советского Союза, а кому повезет – то и в дружественное зарубежье: Польшу, Германию, Венгрию, Чехословакию…

Стрелы амуров взлетали в воздух с отчетливой сезонной периодичностью и ранили в самое сердце тех, кто готов был взять на себя ответственность за процветание крепкого тыла защитников великой державы. Надо ли говорить, что амуры были одеты в военную форму?

Возникало ощущение, что застройкой центральной части города руководила сама Любовь или, на худой конец, архитектор, искренне радеющий за улучшение демографической ситуации во вверенном ему населенном пункте. Только этим можно было объяснить соседство Дома офицеров с рядом учебных заведений, к тому же по преимуществу женских. Центральную школу под символическим номером один, пожалуй, стоит оставить в покое в угоду защитникам нравственности. Пусть старшеклассницы ходят мимо заветных дверей, не поворачивая головы на доску объявлений: «Хоровая студия Дома офицеров объявляет набор…», «Танцевальные вечера…», «Кинолекторий… Приглашаются все желающие…» Пусть эти объявления тревожат душу студенткам пединститута, культпросветучилища и кулинарного техникума: им это по возрасту.

Антонина Ивановна Самохвалова как преподаватель военного училища прекрасно знала маршрут, которым необходимо пройти большинству девушек, чтобы с танцевального вечера сразу же угодить в отдел записи актов гражданского состояния, но рассказывать о нем дочери, разумеется, не торопилась, наивно полагая, что подобная информация понадобится той лет этак через пять, не раньше. Свою Катьку она подозревала в чрезмерной детскости, которая ее одновременно и радовала, и пугала. Радовала потому, что вселяла надежду на добровольный отказ дочери идти дурными дорогами, а пугала по той же самой причине, только с обратным знаком. В глубине души Антонина Ивановна боялась неведомого позора, внебрачных связей, дурной славы, дегтя на воротах, косых взглядов соседей и беспокойной старости в окружении многочисленных внуков. «Что я Сене тогда скажу?» – представляла она сцену Страшного суда и зажмуривала глаза от ужаса. С другой стороны, женщина цинично обобщала свой немалый жизненный опыт и парировала самой же себе: «А что? Лучше так, как Ева? Нет уж, гуляй, пока молода. А потом…» – лихо махала она рукой в сторону невидимого собеседника.

Так вот именно из соображений педагогического свойства Антонина Ивановна Самохвалова умалчивала о том, что путь к курсантскому сердцу бывает нескольких видов.

Первый – долгая четырех-пятилетняя история от знакомства до свадьбы, читай распределения. Антонине Ивановне этот путь нравился больше других: пусть дружат, пусть встречаются, пусть он в увольнения приходит, чай пьет, родителям звонит. Привыкает, так сказать, к новой семье, жене и теще. Опять же под присмотром, дома, если что – в свидетели пойду. Но в свидетели не хотелось, поэтому Самохвалова представляла себе другой конец: скромный парень в погонах, будущий лейтенант, Катька в скромном платье с розами на груди, она сама – в гороховом крепдешине.

– Можно, Антонина Ивановна, я буду называть вас мамой?

– Можно, Петя (Коля, Вася, Андрюша…)!

Все. Катька счастлива. Что, кстати, маловероятно. Потому что так себе – не красавица. Зато с руками и с головой. А красивая жена – чужая жена. Так что неизвестно, что для жизни лучше. Сеня, например, тоже не красавец, зато любил, на руках носил… Э-э-эх!

Второй путь казался Антонине Ивановне более хлопотным и энергозатратным. Но зато он был самым распространенным и, по статистике, довольно-таки результативным. К тому же он давал выбор. Занятия танцами, пением в гарнизонном Доме офицеров среди дочерей военнослужащих были явлением распространенным, не стоили ровным счетом ничего, зато вели любимую доченьку к статусу жены молодого специалиста в звании лейтенанта со стабильной зарплатой. И дел-то куча: ходи три раза в неделю, танцуй, пой – кто-нибудь да найдется. Главное только, чтобы тебе! Не Маньке с Танькой, а тебе, Кате Самохваловой. В чем Антонина сильно сомневалась, поэтому дочерней дружбы ни с Пашковой, ни с Женькой Батыревой не одобряла.

Третий путь – для ленивых, но удачливых. Пришла на вечер с курсантами, юбкой помела. Здрасте-здрасте. Провожу? Проводите. И под руку, и под руку. Все, считай, жених. Мама, знакомься! Папа, знакомься! Жить будет у нас. Все счастливы, скоро распределение. А чтобы не сбежал в самый последний момент, надежный способ. Ах-ах, тошнит! Слушай, мама. Слушай, папа. Жениться не хочет? Придется, а то не видать ему того самого распределения как своих ушей. И снова все счастливы! Но этот путь не для них, не для Самохваловых, и знать о нем Катьке незачем. И вообще, рано еще.

Конечно, рано. Школу еще окончить надо, а потом уж замуж выходить.

– Скорей бы, – мечтала любвеобильная Пашкова и переписывала в тетрадь стихи Асадова и всякие-разные песни о любви, изменах и мести.

– Слушай, – приказывала она Кате и начинала, раскачиваясь, подвывать:

В страшном Тегеране, в грозном Тегеране

Жил один жестокий падишах.

Бил рабов цепями, жарил над кострами,

И боялся сам его Аллах.

Катька, в отличие от своей одноклассницы, ничего не переписывала. Она рисовала. То два сердца, пронзенных булавкой, то целующихся голубков, а иногда просто буквы: А, К, Л, +, =.

В середине третьей четверти – родительское собрание. «Дети взрослеют, девочки – особенно, – разливалась соловьем классная руководительница Раиса Ивановна. – Успеваемость стала хуже. Ходят рассеянные. Шушукаются. По коридорам гуляют парами. Заглядываются на старшеклассников. И это шестой класс!»

– Назовите фамилии! – зашумели мамаши-правдолюбы.

– Зачем? – подняла нарисованные брови Раиса Ивановна.

– Как зачем?

– Собрание закончится – по отдельным фамилиям скажу.

Собрание закончилось: родители не расходились. Сбились группками, что-то оживленно обсуждали, сетовали на возраст, мол, от рук отбиваются. Самохвалова не присоединилась ни к кому, но и уходить не торопилась. Какая-то невнятная тревога толкнула ее к учительскому столу.

– Катя… – робко произнесла она, преданно глядя в глаза классной руководительнице. – Катя… Самохвалова.

– Хорошая девочка, – как обычно, начала Раиса Ивановна. – Хорошая… Только вот в последнее время съехала как-то, рассеянная стала: в облаках витает.

Антонина Ивановна не поверила своим ушам. Она привыкла слышать о собственной дочери только хорошее: «За отличные успехи и примерное поведение награждается Самохвалова Екатерина, ученица 1, 2, 3, 4, 5-го класса такой-то школы».

– Не замечала…

– А вот посмотрите, – по доброте душевной классная руководительница распахнула журнал. – Видите?

Антонина Ивановна по-преподавательски точно сфокусировала взгляд на мелкой строчке напротив нужной фамилии:

– Пять… четыре, четыре, четыре, пять, три… Три…

– Вот, – удовлетворенно подтвердила Раиса Ивановна. – А я вам о чем говорю? Или еще, посмотрите…

Классная руководительница вытащила из стопки разноцветных тетрадей Катькину по литературе и раскрыла на последней странице: слово «Андрей» было написано в каждой строчке сверху донизу, а рядом витиеватыми загогулинами украшенные сердца, зашифрованные формулы: «А+К=Л» и т. д.

– Видите? – шепотом поинтересовалась Раиса Ивановна, заговорщически заглядывая в глаза Антонине.

– Вижу, – процедила та и резким движением вырвала исписанный лист из тетради. – Вещественное доказательство.

– Вы, знаете ли, – посоветовала классная руководительница, – тактично с Катей поговорите. Аккуратно. Она девочка смышленая, поймет.

– У меня – точно поймет, – процедила сквозь зубы Самохвалова и вышла из класса, ни с кем не попрощавшись.

«Началось!» – завелась Антонина Ивановна и, пытаясь быстрее добраться до дома, полезла в дыру, облюбованную школьниками в целях экономии времени.

– Тоня! – окликнули ее из-за забора в самый неподходящий момент, когда та протискивала свой внушительный зад в довольно узкое отверстие в заборе.

– Кто тут? – испугалась Антонина и соскользнула с обледеневшей тропы.

– Я…

Самохвалова увидела схоронившегося за гигантским тополем Солодовникова.

– Чего ты?

– Стою вот. Смотрю. Вдруг тебя в окне увижу…

– Стоишь?

– Стою, – снова повторил Петр Алексеевич.

– Вот и стой, – огрызнулась Антонина и направилась к дому.

– Тоня, – жалобно затянул Солодовников. – Ну выслушай меня… Я ж не мальчик под твоими окнами простаивать.

– Нечего мне слушать, – отмахнулась Самохвалова, но шаг на секунду замедлила.

– Тоня, это ведь не то, что ты думаешь…

– Я, Петр Алексеевич, ничего не думаю. Ни о тебе, ни о подруге твоей. Мне, если хочешь знать, думать некогда. У меня дочь растет – мне о ней думать надо.

– Так и я о ней думал, Тоня. Я же квартиру на нее…

– Не нужна ей твоя квартира: у нее своя есть. Ничего от тебя не нужно.

– Тоня! – чуть не плача проговорил Солодовников и попытался ее взять за руку.

Антонина увернулась и поспешила к подъезду. Петр Алексеевич – следом. Самохвалова резко обернулась и толкнула Солодовникова в грудь. Тот от неожиданности потерял равновесие, зашатался и запричитал, как пономарь:

– Зачем же так? Тоня! Не отталкивай меня… Я ж ничего плохого… Как лучше… Уж прости… Взрослые люди…

– Не ходи! – завизжала Антонина и рванула подъездную дверь.

Услышав с улицы материнский крик, Катька метнулась к окну, но ничего не увидела, кроме сгорбленной стариковской фигуры прямо под фонарем у подъезда. Ей и в голову не могло прийти, что там, внизу, застыл от горя и обиды столь ненавистный ей Солодовников.

Хлопнула дверь в квартиру – девочка вышла встретить мать в прихожую и тут же пожалела об этом.

– Ну-у-у-у… – многообещающе протянула Антонина Ивановна, глядя на прислонившуюся к косяку дочь. – Ничего мне сказать не хочешь?

Катька с недоумением пожала плечами.

– Ничего-ничего? – поинтересовалась не по-доброму Антонина.

Девочка в растерянности покачала головой, лихорадочно соображая, откуда ждать подвоха.

– Молчим? – продолжала допрос Антонина Ивановна, приперев могучей грудью дочь обратно к косяку.

Катька выскользнула и направилась в «спальну».

– Молчишь, значит…

Девочка не повернула головы и фактически скрылась за дверью.

– А ну дай дневник!

Катька хладнокровно достала из портфеля требуемый документ и протянула его матери с выражением лица «на, подавись». Старшая Самохвалова раскрыла его на первой попавшейся странице, наобум ткнула пальцем и заверещала:

– Что это?! Что это, я тебя спрашиваю!

Катя сощурилась и заглянула в дневник:

– Это пять.

– Как пять? – не поверила Антонина Ивановна и в силу дальнозоркости отодвинула его подальше. В дневнике действительно стояла пятерка.

– Что ты мне тычешь?! Что ты мне тычешь?! Там вообще декабрь. А сейчас что?

– Февраль, – подсказала девочка и добровольно раскрыла дневник на нужной странице. Вот оно, «необыкновенное чудо» Кати Самохваловой – две «тройки» за подписью класснухи.

– Это что? – с новой силой взвизгнула мать.

– Три, – подтвердила девочка.

– Почему дневник не показала?

– Ты не спрашивала.

– А я еще спрашивать у тебя должна? Да ты мне обязана каждую неделю дневник на подпись давать!

– Я давала.

– А почему я не видела?

– Потому что ты никогда не смотришь! – Катькин голос начал рваться в самых неподходящих местах. – Подписываешь – и не смотришь. Не глядя! Тебе вообще неинтересно…

– Что-о-о-о? – возмутилась мать и залепила Катьке злополучным дневником по затылку. – Дря-а-а-ань!

Девочка стиснула губы и смела со лба несуществующую соринку, но взгляда от материнского лица не отвела, просто глубоко задышала. Тогда Антонина нашарила в своей сумке главную улику и выложила ее на стоящий посреди зала полированный стол. Клетчатой тряпочкой распластался по зеркальному лаку испещренный дорогим именем скомканный тетрадный лист.

– Полюбуйся, – ехидно выкрикнула Антонина Ивановна опешившей от изумления дочери. – Узнаешь?

Катька бросилась к столу, чтобы схватить драгоценную страницу, но мать припечатала ее ладонью:

– Куда-а-а-а?

– Отдай! – гневно потребовала девочка.

– Куд-а-а-а?! – надменно протянула Антонина с какой-то шпановской интонацией. – Блохи в одном месте завелись? Зачесалось? Не рано?

Катька наскакивала на мать, на стол, пытаясь выцарапать из-под материнской ладони заветный листок, но в ту словно бес вселился.

– Отли-и-и-чница! – орала Антонина Ивановна. – Де-э-эвочка! Да какая ты девочка? Разве нормальная девочка в двенадцать лет о мужике будет думать? В двенадцать лет девочки в куклы играют, об учебе думают! А тут Андре-э-э-эя ей подавай. Вот как чувствовала я: позора не оберешься! Опозорила! Опозорила мать на всю школу! Любовь у нее! Хочешь, чтоб в меня пальцем тыкали?! Вырастила! Кого, спрашивается, вырастила?

Девочка, не вслушиваясь в долгую тираду, кружилась в бесноватом танце вокруг стола, уже даже не пытаясь вырвать свой растерзанный секрет из материнских рук:

– Отдай… отдай… отдай…

Увлекшаяся Антонина происходящего с дочерью не замечала и продолжала кричать с таким надрывом, что какие-то слова вполне по силам было разобрать даже соседям через стенку. Тетя Шура так вообще приникла ухом к розетке, пытаясь понять, что же там происходит у сумасшедших Самохваловых.

– Отдай… отдай… отдай… – как заведенная, твердила Катька.

– Не-е-ет! – наконец-то услышала ее мать.

– Не-на-ви-и-ижу! – завизжала девочка и бухнулась на ковер, совершенно обессилевшая.

– Меня-а-а? – оторопела Антонина. – Свою маму?

Катька, свернувшаяся калачиком на ковре, приоткрыла опухшие от слез глаза и беззвучно произнесла то же самое слово.

– Ненавижу, значит? – горько переспросила Антонина Ивановна, напрочь запамятовавшая, как бестактно вторглась в тайную жизнь дочери, как унизила ее своим допросом и подозрениями в том, о чем та не имела ни малейшего представления.

– Не-на-ви-и-ижу… – скорчила Самохвалова гримасу трагической монгольской маски и, качаясь, словно пьяная, перешагнула через затихшую на ковре Катьку, чтобы насладиться своим горем наедине: в кухне, за чашкой чая.

Сквозь стекло в двери Антонине было видно лежавшую на ковре дочь, но она не волновалась, ибо видела, как ровно ее дыхание и как ритмично, ему в такт, поднимается детское плечико: вверх-вниз, вверх-вниз.

Со стороны Самохвалова казалась бесстрастным монгольским истуканом в шапке рыжих кудрявых волос. Она была безобразна и вызывала ужас, но в узких прорезях уродливой маски угадывалась огромная печаль преданной матери.

«Ненавидит! – в который раз подтвердила Самохвалова свои самые тяжкие подозрения. – Ненавидит, как тварь какую-то… К скотине и то лучше относятся. И вот лежит там и не встанет и не скажет: прости, мол, меня, мама… Она – там. Я – тут. Господи! Ну за что это мне?!»

«Не за что разве? – чудился Антонине строгий голос. – По голове ударила. Листок этот… Разве можно? Она ж ребенок, девочка еще. И Солодовникова тоже ты…»

Самохвалова раскачивалась на табуретке, качала головой и подсказывала самой себе: «И Еву… И вообще, смотри теперь. Лежит одна. Головы не повернет. Гордая. Маленькая. Справилась… Да гори он синим пламенем, этот Андрей! Сколько их еще будет, Андреев-то этих. А она-то у меня одна… И лежит…»

Антонина беззвучно заплакала, сползла с табуретки и потащилась мириться.

– Прости меня, Кать, – опустилась она на колени рядом с дочерью.

Та не шелохнулась. Тогда Антонина Ивановна легла на ковер и обняла девочку за острое это плечико, немым укором висевшее в воздухе. Катька не сбросила материнской руки – и в самохваловской квартире воцарилась непривычная тишина.

«Уснули, что ли? – подумала тетя Шура, дежурившая у сквозной розетки за стеной, и покинула боевой пост. – Больно уж тихо!»

* * *

Вынудила она меня! Вынудила! Обвела вокруг пальца. А я как дура…

Хочешь в Москву? Пожалуйста. Станцевать? Пожалуйста! С другой стороны, ведь она у меня одна. И я у нее одна. И нет у нас никого, а Борька не считается: ему до сестры нет никакого дела. Вот сдохнет она – ухом не поведет. Была Катя – и нет Кати. Все-таки, что ни говори, мужики, они вроде как слабоумные. Женщина, она что? Она всегда при себе, при детях… Бывают, конечно, шалавы, а так все бабы одинаковые: и о детях позаботится, и о нем, и о себе. Если не забудет.

Что я с ней делать буду? Тринадцати нет, а гонору… Вот зачем он умер так рано-то? Хорошо устроился: лежи-полеживай, а я тут с ней… Москву подавай! Знаю я, какая-такая Москва-Размосква! Андрей…

У дуры моей уже Андрей. А я?

– А ты, Тоня, сама, между прочим, виновата. Ну случилось, бывает… Мой, ты думаешь, так не делает? Много ты знаешь! Это со стороны все гладко да ладно…

– Что ты на своего наговариваешь? – вяло поддержала разговор с соседкой Антонина Ивановна.

– Я наговариваю? – взвилась Санечка. – Я молчу. Молчу и терплю. Потому что Ирка у меня. И все терпят. Не ты одна! Подумаешь, к подруге зашел! Ну зашел на часок-другой, побыл и вышел. А ты сразу – вон, знать не хочу. Чего добилась? Был мужик – и нет мужика. А ты ведь замуж за него собиралась, – напомнила тетя Шура, разглядывая развешанную на стульях одежду.

– Хорошо, не вышла: Бог уберег.

– От чего тебя Бог уберег? От лишней копейки в доме?

Антонина в ответ вздохнула и поправила на голове газовую косынку, под которой топорщились металлические бигуди. Последние полтора месяца Самохвалова вела жизнь, противоестественную для своего темперамента: работа – дом – работа, Никарагуа – Советский Союз, юбка – дурные мысли. Последние напрочь лишали ее сил и мучили. Все. До одной. И дочь-то она проглядела. И подругу потеряла. И постарела. И никому не нужна. И вообще весна скоро, а даже сшить себе ничего не хочется. Все равно не для кого.

«Для себя!» – уговаривала ее Санечка и мимоходом решала собственные задачи, повышая свою собственную самооценку. Семья – полная, дочь – десятый класс оканчивает, слава богу, жива-здорова и не надо больше ничего, и так все есть. Главное – это понимать и ценить. А если не ценить, то будешь, как Тонька, сопли на кулак наматывать. Нет уж, не надо!

Изредка заходила Адрова, вроде как проведать. Пила чай и не переставая поучала подругу, ссылаясь на убедительный опыт знакомых. Видя Самохвалову в не свойственном для нее раздрае, Татьяна Александровна испытывала к той искреннее чувство заботливой дружественности и даже предлагала познакомить с каким-то разведенным, давно разведенным, мужчиной. Просто так. Для встреч.

– Для здоровья, не больше, – уговаривала она Антонину и рассказывала, к чему приводит длительное воздержание.

Антонина Ивановна лекции Адровой слушала внимательно, с приводимыми доводами соглашалась, но на встречу решиться не могла. А вдруг? Что я, девочка, что ли?!

– В том-то и дело, что не девочка. Годок-другой – и не взглянешь!

Самохвалова адровских прогнозов пугалась и перед сном усердно покрывала кожу лица кремом «Ponds», веря в его целительную силу. В то время по телевизору не показывали рекламу, где восемнадцатилетние девы под толстым слоем безупречного макияжа демонстрируют эффект антивозрастных средств, по сценарию ролика просыпаясь ранним утром в постели с любимым. В начале восьмидесятых Антонина Ивановна могла получить рекомендации к использованию волшебного крема самое большее от сарафанного радио, бесперебойно работавшего в женской среде. В надежде на волшебное средство Антонина Самохвалова, катастрофически не успевая, изо всех сил устремилась за хвостом кометы под названием «женская молодость», о которой заботливая Адрова предлагала забыть раз и навсегда.

– Уж очень разборчивая ты, Тоня.

– Какая уж есть, – обижалась Самохвалова и мысленно представляла себя юной, точно такой, какой запечатлел ее Сеня в пору их медового месяца: этакая Софи Лорен с монгольским разрезом глаз. Не хуже настоящей, это точно!

На минуту эта ретроспекция восстанавливала подточенные адровским цинизмом, а может быть, просто здравомыслием, силы, а потом – становилось еще хуже. Поэтому Антонина Ивановна, сидя в батистовой ночной сорочке на краю кровати, сосредоточенно смотрела внутрь наполненной жирным кремом банки и искренно расстраивалась. В банке было заметно дно, а на лице – возраст.

Утром самочувствие Самохваловой стремительно ухудшалось. Утро в ее жизни стало временем открытий, естественно, ужасных. Во-первых, она обнаружила увядшую шею, а во-вторых, выцветшие губы.

«Как же так? – бунтовала Антонина, строго-настрого предписавшая дочери даже мусор выносить с накрашенными губами, конечно, когда войдет в соответствующий возраст. – Как же?! Как же?!»

– Против природы не попрешь, – успокоила ее тетя Шура, посвященная в причины дурного настроения соседки.

– А Валька? – не могла успокоиться Самохвалова.

– А что Валька? – корректно уточняла Санечка. – Валька-то лет на десять, а то и пятнадцать моложе тебя.

Антонина Ивановна надувала губы и раскладывала на своем полированном столе ткань, поверх которой пристраивала выкройку.

– Кроить собралась? – наивно переспрашивала тетя Шура, всем своим видом показывая, что ничего особенного не произошло и обижаться на пустом месте нечего. Она же вот не считает себя красавицей, хотя и младше Антонины лет на пять, а то и на семь. Она просто себя с Валькой не сравнивает, чтобы не огорчаться. А шило в мешке не утаишь: тоска у нее, у Тоньки. А нечего было мужиками разбрасываться!

Самохвалова не удостаивала соседку ответом, а доставала портновские ножницы и угрожающе клацала ими в воздухе.

– Ну я пойду, что ли… В комбинат сбегаю: все ли в порядке… Заходи сама-то…

– Некогда, – цедила сквозь зубы Антонина и делала на ткани первый разрез. – Ехать скоро.

– Взяла, что ли, билеты? – внешне равнодушно интересовалась Санечка.

– Взяла.

– Надолго?

– Неделя.

– Делать тебе нечего, по Москвам разъезжать, – с еле уловимой завистью роняла тетя Шура и наконец-то вылезала из-за стола, ставя точку в бессмысленном, на ее взгляд, разговоре.

– Тебе виднее, – обрезала ее Антонина и с облегчением закрывала за соседкой дверь.

Совсем иначе ощущала себя Катька после того злополучного родительского собрания, ощутившая себя на седьмом небе от счастья. Мать, пытаясь загладить вину перед дочерью, не просто посулила поездку в Москву на весенние каникулы, но и в целом, как казалось Катьке, стала добрее и внимательнее.

На самом деле тоска Антонины Самохваловой была столь велика, что все ее женские силы уходили на борьбу с нею, а не с дочерью. Поэтому без нужды Антонина Ивановна не раскрывала рта – все больше молчала и пристально следила за девочкой, с готовностью опуская голову всякий раз, когда Катька поднимала свои сияющие от предвкушения счастья глаза. Руки Самохваловой привычно делали знакомую работу: лепили бузы, проверяли тетради, держали иголку – все, как всегда. Но стоило Антонине присесть, как они безвольно падали на колени и лежали никому не нужные, никчемные, ничейные какие-то руки.

– Ма-а-м, – тихо звала Катька, когда мать застывала, уставившись в одну точку. – Ты про что думаешь? Про Москву?

– Про Москву, – врала женщина и тяжело вздыхала.

– Ма-а-ам, – снова тревожила Катька Антонину Ивановну, – а у тети Лизы сколько комнат?

– Три.

– А я где спать буду?

– Со мной.

– А Андрей?

На этом месте знакомая искра вспыхивала в глазах матери, но быстро затухала – ссоры не получалось. И Самохвалова покорно отвечала на еще один дурацкий вопрос:

– Господи, Кать, ну откуда я знаю-то?

В день отъезда перед самым приходом такси зазвонил телефон.

– Такси-и-и! – взвизгнула перевозбудившаяся девочка и, перескочив через чемодан, схватила трубку, после чего отставила ее от уха и сообщила: – Не такси.

– А кто? – равнодушно поинтересовалась Антонина.

– Тетя Ева. – Катя втянула голову в плечи и протянула трубку матери.

– Не на-а-адо, – прошипела та, скрестив руки перед лицом девочки.

– Тебя, – проигнорировала материнский жест Катька и положила трубку на тахту.

– Я слушаю, – светски произнесла Самохвалова, придав лицу выражение оскорбленного достоинства.

– Здравствуй, Тоня.

– Здравствуй.

– Тоня… – Ева помолчала, видимо восстанавливая в памяти подготовленную речь. – Послушай меня…

Самохвалова опустилась на тахту.

– Поступай, конечно, как считаешь нужным. У меня юбилей…

– Я помню.

– Первого. Приходите с Катюшей. Как удобно. Чужих никого не будет, только вы. Приглашаю.

– Спасибо, – выдавила Антонина Ивановна.

– Придете?

– Спасибо, – повторила Самохвалова и повесила трубку.

– Такси! – закричала из кухни Катька, увидев подъехавшую к подъезду «Волгу» с шашечками по бокам.

– Не кричи! – оборвала ее Антонина. – Успеем!

Девочка разволновалась не на шутку и схватила чемодан.

– Господи! Куда ты? Я сама.

Катька вылетела из квартиры, скатилась по лестнице и уселась на заднее сиденье задолго до того, как спустилась мать, волоча огромный чемодан. Около машины крутилась чепрачная овца Женьки Батыревой, подыскивая себе место для небезызвестных собачьих нужд. Хозяйка стояла рядом, недоумевая, почему Катька не сказала ни слова о предстоящей поездке. Увидев Антонину Ивановну, Женька приветливо поздоровалась и не менее приветливо поинтересовалась:

– Уезжаете?

– Да вот… – промямлила Антонина, поджидавшая, пока шофер загрузит чемодан в багажник.

– А куда? – выпытывала Батырева. – В Москву?

– В Саратов, – ляпнула первое, что пришло в голову, Самохвалова.

– Понятно, – протянула обиженная на подругу Женька и отошла в сторону.

Антонина хлопнула дверцей, и машина тронулась с места.

– Пока! – прокричала девочка и, следуя традиции, помахала вслед уезжающему такси рукой. – Счастливо!

Чепрачная овца радостно подпрыгнула и залилась лаем, отчего Женька рассвирепела и рявкнула на собаку:

– Ф-ф-фу! Кому сказала!

Такси скрылось из глаз.

Всю дорогу Самохваловы молчали. Каждая переживала свою собственную бурю чувств. Но волновались обе абсолютно одинаково: Антонина – после разговора с бывшей подругой, Катька – от ожидания встречи с Андреем.

В купе мать с дочерью заявились первыми. Пока развешивали одежду, обозначился попутчик – усатый добродушный татарин с невнятной кашей во рту. Звали татарина Алмаз, ехал он в Рязань: «дочка сматреть». Усатый пассажир старательно балагурил, разглядывая попутчиц, и все время предлагал выпить за знакомство.

– Татары не пьют! – напомнила ему Антонина и ткнула пальцем в потолок. – Аллах запрещает.

– Сиравно, – улыбнулся татарин, отчего усы разъехались и во рту засверкало. Такого количества золотых зубов в одном взятом месте Катьке еще не приходилось видеть, поэтому она, забыв о правилах приличия, вытаращила глаза и стала поджидать очередной демонстрации сокровищ.

– Стра-а-ашна? – усмехнулся Алмаз, заметив реакцию девочки.

– Нет, – помотала головой Катька и уставилась в окно.

Ехали скучно: ужинали, Антонина с Алмазом обменивались дежурными фразами, стелили постели. Ночью татарин храпел так, что Самохваловы долго стояли в коридоре, старательно изучая вывешенное на стене вагона расписание движения поезда. Вконец уморившись, вернулись в купе, заняли нижние полки и молча лежали в темноте. Под утро мать и дочь задремали, воспользовавшись неожиданно возникшей в руладах усатого татарина паузой.

Москва встретила Самохваловых дождем. «Хороший знак», – подумала Антонина Ивановна и потащила чемодан к выходу.

Минут пятнадцать стояли на перроне, поджидая Елизавету Алексеевну и Андрея. Катька, нервничая, переступала с ноги на ногу и боролась с миражами: в каждом молодом человеке ей мерещился будущий связист, спешащий на встречу с возлюбленной.

Елизавета Алексеевна появилась неожиданно, вынырнув не пойми откуда:

– Простите-простите, – запыхавшись, застрекотала она, пытаясь сгладить неловкость. – Не рассчитала…

– Ничего страшного, – поспешила заверить ее Антонина и поинтересовалась на всякий случай: – На метро?

– Так удобнее, – пояснила Андреева и предложила последовать за собой.

В результате долго шли какими-то переходами, разменивали мелочь на пятаки, тащили через турникет чемодан, грузились в вагон… Всю дорогу Катька хотела спросить у тети Лизы, где же Андрей, но так и не решилась, наивно предположив, что тот поджидает их дома. Выйдя на «Спортивной», пешком отправились по заветному адресу, выученному девочкой наизусть.

Когда Елизавета Алексеевна отпирала дверь ключом, Катино сердце прыгало, словно воробей по асфальту, то замирая, то пускаясь вскачь. Обнаружив пустую квартиру, девочка не выдержала и поинтересовалась:

– А Андрей где?

– Андрей? – как-то странно переспросила тетя Лиза.

– Андрей, – глядя прямо в глаза материнской подруге, подтвердила Катька.

– Андрей… – словно между делом проговорила Елизавета Алексеевна. – Андрей, Катенька, на даче с одноклассниками. Любовь у Андрюшки моего, – пояснила она отсутствие сына гостям и предложила располагаться как дома.

«Ну вот, привезла девочку в Москву…» – мысленно застонала Антонина Ивановна. Катька же не подавала виду и даже попросила тетю Лизу провести экскурсию по квартире. Елизавета Алексеевна, естественно, не подозревавшая о тайных планах девочки, с удовольствием согласилась.

– Это холл, – произносила Андреева будоражащие Катькино ухо слова. – Эркер здесь так неудачно выглядит, но ничего не поделаешь, архитекторская находка.

Катя присела на банкетку, задвинутую в угловое пространство эркера, и огляделась: размеры квартиры были впечатляющими – такого девочка никогда не видела, если только в кино, да и то вряд ли. Высокие потолки, геометрический рисунок дубового паркета, золотой накат на стенах и, главное, простор, о существовании которого владелец двухкомнатной хрущевки мог только догадываться.

Елизавета Алексеевна любила демонстрировать гостям из провинции свое скромное жилище. Наблюдая за их реакцией, Андреева вырастала в собственных глазах в монументальное создание скульптора Мухиной. Это ощущение придавало Елизавете Алексеевне античной стати: расправленные плечи, особый поворот головы, движения плавные и одновременно значительные. Генеральша, не меньше.

Катька ходила за хозяйкой хвостом и старалась запомнить любую мелочь, чтобы воспроизвести ее потом, в будущем, в такой же квартире на такой же улице в такой же Москве. Другого теперь она не хотела.

Квартира недалеко от стадиона «Лужники» поистине являла собой заколдованное царство, опрокидывая с ног на голову все то, что казалось девочке очевидным и непреложным. Сухая, как цапля, тетя Лиза превращалась в этих стенах в представительницу королевской фамилии, а моложавая фигуристая мама казалась какой-то маленькой и несуразной. А ведь дома все было с точностью до наоборот.

– Дальше будешь смотреть? – вернула Елизавета Алексеевна застывшую на банкетке Катьку в реальность.

– Буду, – подтвердила гостья свою заинтересованность и поспешила за хозяйкой.

– Это кухня, – показывала тетя Лиза на закрытые двери. – Там ничего интересного.

Вот в этом она, естественно, ошибалась. Интересного в кухне было больше чем достаточно. Как это ни странно (Катька потом много об этом думала), там оказалось очень грязно. Плита и прилегающая к ней столешница были покрыты толстым слоем желто-коричневого жира, превратившегося с годами в своеобразное лаковое покрытие. На стене висели непромытые кухонные доски, потрепанные временем и жирными руками полотенца, а также много всякой всячины, назначение которой было туманно. Но больше всего Катьку впечатлили большие жестяные банки из-под чая, рядком выставленные на подвесных тумбах. Украшенные растительным орнаментом, местами потертые и поцарапанные, они служили истинным кухонным украшением: индийские танцовщицы в сари со знаменитой родинкой на лбу; украшенные золотой сбруей и драгоценными камнями слоны с цветочными гирляндами на мощных шеях; вокруг них парят солнечные птицы с причудливыми хвостами; вдалеке виднеются позолоченные крыши индийских храмов, у входа в которые сидят ослепительные драконы. Чудо! Чудо! Чудо! Вот бы одну такую, да Катьке, и чтоб тоже стояла на кухне и глаз радовала.

Летели дальше: это ванная, это туалет (тетя Лиза назвала его странным словом «уборная»), это столовая. Это моя спальня, а это Андрюшина комната.

«Наконец-то!» – обрадовалась Катька и замедлила шаг.

– Можно? – вежливо поинтересовалась девочка, придав лицу ангельское выражение.

– Конечно! – гостеприимно распахнула дверь в сыновнее логово хозяйка квартиры.

Завороженная девочка вошла в жилище прекрасного принца в надежде обнаружить в нем хоть что-нибудь, что убедило бы в особом отношении к ней, приехавшей издалека. Но тщетно: никаких следов. Ни фотографий (да и откуда бы они взялись), ни торчащих отовсюду конвертов, на которых ее же рукой был бы написан адрес, никаких намеков на то, что ее здесь ждали, что о ней здесь думали. Обстановку комнаты вряд ли можно было назвать аскетичной, кровать юноши не напоминала походную кровать Александра I, увиденную Катькой в прошлом году в Екатерининском дворце. Книжная полка ничего общего со знаменитой пушкинской библиотекой не имела: несколько книг из серии «Библиотека фантастики», несколько номеров журнала «Смена», учебники, покрытый пылью кубик Рубика. Стояла какая-то техника, по уверению мамы, «точно, импортная», но до нее девочке не было никакого дела. Она искала иное. И нашла: под оргстеклом, которым был покрыт письменный стол, лежали фотографии: Андрей, Андрей, Андрей, какие-то парни (видимо, одноклассники) и ОНА (тоже Катя) с распущенными волосами, улыбается то ли Андрееву, то ли фотографу в объектив. «Безумно красивая», – показалось Катьке, и жизнь разом закончилась: «Кто, скажи мне, всех милее? Всех румяней и белее?»

– А когда он приедет? – поглаживала руками и без того гладкое оргстекло девочка. – Скоро?

Елизавета Алексеевна замялась.

– Скоро… – щедро пообещала Андреева и залилась краской, вспомнив, в каком бешенстве сын кричал, что она рушит все его планы; что он уже договорился с Катей (не с этой, конечно) и ее родителями о том, что все каникулы они проведут в Переделкино, на даче, чтобы свежий воздух и сосны; что собственная мать в угоду совершенно чужим людям готова сломать ему жизнь; что ему надоело плясать под ее дудку и вообще делать ему нечего, как только сопли детям подтирать!

«Я же ему писала», – порадовалась Катька хорошему прогнозу. И это была ее последняя мартовская радость. Андрей не приехал ни завтра, ни послезавтра. Он вообще не приехал.

– И даже не позвонил! – сокрушалась Елизавета Алексеевна, принося извинения закадычной подруге, ценность которой стала очевидна с учетом предстоящих событий.

– Ну что ж, дело молодое! – держала марку Антонина Ивановна, не выпуская из головы поникшую Катьку, ненавидевшую и Кремль, и Третьяковку, и цирк на Цветном бульваре, и ГУМ, и ЦУМ, вместе взятые. Самохвалова не решилась в присутствии Лизы приласкать дочь, шепнуть той на ухо, что все мужики – сволочи, что это не новость, и нечего из-за всякого так убиваться. Вместо этого она покрикивала на сонную Катьку, заставляла ту постоянно двигаться, лишала покоя, думая, что таким образом возвращает ее к нормальной жизни.

Все считали дни: Антонина – до отъезда домой, Катерина – до приезда Андрея, а Елизавета Алексеевна просто считала, чтобы все это наконец-то закончилось: и гости, и дурацкая любовь, и грязь на улицах, и еще много всего разного.

Прощальный ужин плавно перетек в ночную беседу двух подруг. Мол, время летит, дети растут, и вообще, неплохо бы… Андреева подарила Антонине дважды надетые туфли (все равно носить не буду, старушечьи). Самохвалова про себя поклялась их выбросить в первую же попавшуюся урну. Все было правильно, потому что обе женщины изо всех сил пытались сохранить то, чего в природе уже давно не существовало, – дружбу, обросшую легендами молодости, напоминавшими о счастье.

– Какая разница, Тоня, – уговаривала Елизавета Алексеевна подругу. – Москва – не Москва. Сын – дочь. Столько лет! Надо помогать…

Антонина Ивановна не спорила с очевидным, но особого энтузиазма по этому поводу не испытывала, особенно в свете произошедшего. Мало того, ей хотелось отмщения. Хотелось сатисфакции. Дуэли. Кровавой бойни! Чтобы этот сопляк на коленях. Чтоб у Катькиных ног! Чтоб просил и плакал, а та смеялась… Смеялась, а не кусала губы в задумчивости. И не роняла слезу, и не отворачивалась от нее, от мамы, потому что кто, кроме меня, Антонины Ивановны Самохваловой, знает, как тяжело моей девочке, как обидно. «Рано это все!» – горевала Антонина, изо всех сил удерживаясь от горячих слов «знать не хочу», «чтоб духу твоего»…

Утро наступило неожиданно: ослепительно солнечное, как заря новой жизни. Паковали чемодан, уговаривали друг друга дружить домами, назначали сроки грядущей встречи, суетились, смеялись, снова суетились. Катька, словно во сне, бродила по огромной квартире, разыскивая то зубную щетку, то затерявшиеся тапочки, то пропавшую расческу.

Добирались до вокзала в молчании и тайной надежде: быстрее бы все закончилось. Последние объятия, неискренние поцелуи.

– Приедешь еще? – формально интересовалась тетя Лиза, заглядывая в туманные Катькины глаза.

– Приеду… – обещала девочка и с надеждой смотрела на проводницу, строго допрашивавшую, есть ли провожающие в вагоне.

– Приезжай, – в сотый раз приглашала Елизавета Алексеевна, считающая минуты.

– Посмотрим, – вмешалась Антонина и махнула рукой: давай иди уже, долгие проводы – лишние слезы.

Когда поезд тронулся, Катька замурлыкала.

– Ты чего? – поинтересовалась мать.

– Домой хочу, – пояснила девочка и забралась на верхнюю полку.

– Завтра уже… – проговорила Антонина и с облегчением вытянулась у себя, внизу.

Елизавета Алексеевна в дурном настроении спустилась в метро, в дурном настроении добралась до дому и впервые не обрадовалась счастливому сыну, торопливо чмокнувшему мать в щеку.

– Проводила?

– Мог бы и приехать.

– Чего я дома не видел?

– Неприлично.

Андрей не стал развивать подсказанную матерью тему и скрылся в комнате, пытаясь продлить свое зыбкое счастье, вспоминая ту, чей портрет красовался на самом видном месте, вселяя надежду на прекрасное будущее в переделкинском лесу. Юноша вожделенно нагнулся над снимком, дабы поцеловать в уста любимую, но тут же отпрянул. На фотографии Катькиной рукой были выцарапаны гусарские усы и емкое слово «ДУРА».

– Ма-а-ама! – завизжал, захлебываясь яростью, двухметровый молодой человек.

Елизавета Алексеевна молниеносно отреагировала на призыв сына, но не смогла унять торжествующего смеха. На фотографии она прочла то, что сама пыталась сказать Андрею последние два месяца, но сын не желал ее слушать. «Есть на свете справедливость!» – возликовала Андреева и зауважала маленькую женщину по имени Катя с гордой фамилией Самохвалова.

* * *

У Наташи Неведонской брат застрелился. С ума сойти. Мама говорит, у них вся семья такая: неполноценная и психованная. Если бы мой брат застрелился, я бы плакать не стала. Но он не застрелится, пока не отнимет мою квартиру и все мамины деньги на похороны. Он – кулугур. Так тетя Шура сказала, когда мама плакала.

Главное, из-за меня она не плачет. А из-за Борьки – пожалуйста: он ее не любит! Да он никого не любит, кроме своей Нины-пианины… Чего плакать? Говорит мне, главное, все время: если со мной что-то случится, Борьку не слушай, сберкнижку отдай – и все. Это нормально? Сиди теперь и жди, пока с ней что-нибудь случится.

Пашкова говорит, что похороны – это не страшно. А если страшно, не смотри просто, и все. Это что же, с закрытыми глазами все три дня ходить? Вот интересные все-таки люди: то у них юбилеи, то у них поминки. Вот неужели нельзя: юбилеи-юбилеи-юбилеи… а потом – один раз поминки, лет в сто.

Что за жизнь такая пошла невозможная: сидишь у окна годами, и ничего не происходит, только дети у других рождаются. А тут неделю тебя нет – и здрасте: кто стреляется, кто умирает, у кого любовь вдруг или юбилей.

У Женьки собаку украли. Ужас, конечно. Теперь Батырева на улицу совсем не выходит: читает и плачет все время. Сказала, что дали объявление о пропаже, но никто не звонит. Один раз только – но там болонка. Ну не идиоты? Болонку от эрдельтерьера отличить не могут!

Тетя Шура радуется. Говорит, эта овца все подъезды обгадила. Слава богу, что пропала.

– Не пропала, а украли, – поправляла Главную Соседку Катька.

– Какая разница: мир не без добрых людей. А то ведь ужас! Все стены в подъездах расписаны, вонь страшная, дерьмо по углам.

– Это не Рена! – защищала девочка чепрачную овцу.

– Много ты знаешь! – вмешивалась Антонина.

– Я знаю, – отстаивала собачью честь Катька. – Это же не кошка, по подвалам бегать.

– Поговори еще! – грозила пальцем мать и уводила соседку на кухню, тщательно закрывая за собой дверь.

Говорить было не о чем: Катя жалела Женьку, наотрез отказавшуюся гулять по маршруту боевой славы: стадион – косогор – изрытое рытвинами поле. Теперь изредка бродили вокруг Катькиной школы: читали надписи на ее стенах и поражались тому, что жизнь проходит мимо. Один раз с ними гуляла Пашкова, добровольно взявшая на себя обязанности дешифровщика.

– Ворот – это Воротников, – небрежно произносила она фамилию, которая ни о чем не говорила ни Батыревой, ни Самохваловой. Не вызвав ожидаемой реакции, Пашкова поясняла: – Весь дискач на нем.

Катька по-бараньему смотрела на одноклассницу и глупо переспрашивала:

– Что-о-о-о?

– Господи, Самохвалова! – закатывала глаза Пашкова. – Какой ты ребенок. Он в школе дискотеку ведет: у него все записи достать можно. Не бесплатно, конечно, – добавила она со знанием дела.

– Продает, что ли? – поинтересовалась пришлая Батырева.

– Ну… – протянула Пашкова. – Пацаны покупают… А девки (от этого слова Женьку передернуло) это… сама понимаешь…

– Что? – заинтересовалась Батырева.

– Ниче… – скривилась Пашкова и покрутила пальцем у виска.

Шли дальше: на когда-то белых силикатных кирпичах на уровне человеческого роста не было живого места – все было испещрено магическими формулами гормональных химических соединений (+, =, «любовь»), именами любимых, возлюбленных и чьих-то врагов, лозунгами типа: «Офицерье – сила, сараи – чмо», «Скоро лето», «Сонькина – давалка», «Горлач – жирная свинья» и т. д.

Большой процент надписей был адресован учителям школы – их читать было неинтересно, и так все ясно. Иногда навстречу прогуливающимся попадались компании старшеклассников, и тогда Пашкова смачно сплевывала сквозь зубы и выпускала какое-нибудь ругательство. В чем в чем, а в этом Катькина одноклассница разбиралась гораздо лучше, чем в нормах русского литературного языка.

– Приду-у-у-рки, – называла она отличников и с презрением смотрела на Самохвалову.

Катька краснела и брала Батыреву под руку, не решаясь оборвать пламенные речи одноклассницы.

– Я домой! – объявляла Женька, противясь неприятному соседству. – Уроки.

– У Женечки уроки! – саркастически восклицала Пашкова и подхватывала под локоток идиотку Самохвалову.

– У меня тоже, – признавалась та и перебегала на Женькину сторону.

– Ну-ну, соски, – объявляла свой приговор Пашкова и разрешала девочкам удалиться.

Батырева не выдерживала и надменно спрашивала Катькину одноклассницу:

– Слышь, Пашкова, опять на ночь «Три поросенка» будешь читать?

Самохвалова робко хихикала, наблюдая за схваткой титанов, дальновидно пытаясь сохранять нейтралитет.

– Поговори еще! – грозно парировала Пашкова, не зная, что противопоставить ехидной Женьке.

– Напугала! – не по-доброму улыбалась Батырева и прокладывала курс к дому.

– Попей молочка на ночь, дочка! – орала рассвирепевшая Пашкова, а Катька сокрушалась, что нет собаки, которая бы сейчас взяла и загрызла эту дуру.

Отдав должное тайным чаяниям, Самохвалова дергала одноклассницу за рукав и дипломатично прощалась:

– Ладно, Лен, пока.

Пашкова, сменив гнев на милость, хлопала Катьку по плечу и высокомерно благословляла:

– Иди уже, детка.

И Самохвалова неслась к дому с мечтой об одиночестве.

Не тут-то было! На смену Главной Соседке являлась Вновь Главная Подруга с юбилейным рублем в кармане. Вообще-то Катька порадовалась воскрешению тети Евы в опустевшем пантеоне богов семьи Самохваловых. Жизнь приобрела прежний темп и порядок: полуторачасовые телефонные разговоры каждый день, воскресные обеды и хорошее ровное настроение матери. Самое главное, кроме Евы, никто больше не появился. Будем надеяться, и не появится, будь он трижды генерал-майор или профессор.

– Давай не позволим разбить нашу дружбу посторонним людям, – предложила Ева Соломоновна Шенкель главной гостье на своем юбилее.

Праздник, конечно, вышел еще тот. Кому рассказать – со смеху умрешь. За столом – компания Льюиса Кэрролла: мышь Соня, Сумасшедший Шляпник, Мартовский Заяц и Алиса. Алиса – это, конечно, Катька, обряженная матерью в честь Евиного юбилея в идиотское платье с рюшками. На голову – бант. Пришлось терпеть, потому что «значительный момент». Из-за этого дурацкого капронового банта ни одна шапка на голову не лезла – в подъезде прикрепляли.

Антонина Ивановна по случаю нацепила на себя фетровую шляпу с большими полями, из-под которой торчали рыжие кудри. Внешне она напоминала городскую сумасшедшую из числа бывших актрис драматического театра.

– Ну как? – поинтересовалась Самохвалова у дочери перед выходом из дома.

– Нормально, – наврала Катька в отместку за бант.

В трамвае на них оборачивались люди – девочке было неловко, а Антонина, заметившая неподдельный интерес пассажиров, явно чувствовала себя польщенной.

– Ты б еще ведро на голову нацепила, корова, – в сердцах заявила оставшаяся без места тетка в драповом пальто.

– Надо будет – нацеплю, – спокойно пообещала ей Антонина Ивановна. – Все равно будет краше вашего пальто цвета детской неожиданности.

– Мама, – толкнула ее локтем в бок Катька. – Хватит!

– Знаешь что, Катерина, – вальяжно ответила девочке мать, – воспитанный человек – это не тот, кто не заметил, воспитанный человек – это тот, кто не сказал.

– Ну ты же сказала! – прошипела Антонине на ухо девочка.

– Ну и что?! – искренне удивилась Самохвалова, забыв о собственной сентенции.

Тетка в пальто гневно обернулась к царственно восседавшей в хвосте вагона Антонине Ивановне и, держась за поручень, объявила:

– Интеллигенция сраная!

Самохвалова ухом не повела и манерно, двумя пальцами, поправила надетое на голову фетровое недоразумение. Трамвай замер.

– Климакс, – с деланым пониманием произнесла Антонина Ивановна и наклонилась к дочери: – Скоро выходим.

Катьке материнский ответ понравился, несмотря на осуждающие взгляды нескольких женщин, брошенные в сторону Антонины Ивановны. Значения слова девочка, конечно, не знала, но звучало оно космически красиво. Катька решила взять его на вооружение, пригодится.

Кроме Самохваловых, на Евин юбилей припрыгал Александр Абрамович Пташник с новыми зубными протезами во рту, которые, судя по всему, были ему великоваты. С ним Антонина Ивановна и Катя столкнулись прямо у дверей Евиной квартиры.

– Тонечка, – зашамкал Александр Абрамович. – И ты, милое дитя подросткового возраста.

«Сумасшедший», – подумала Катька и спряталась за материнскую спину.

– Идите сюда, девица, – прошепелявил Пташник и дернул девочку за рукав. – Молодым везде у нас дорога, – объяснил он. А потом скомандовал: «Держи»! – И сунул в руки девочке букет из пяти роз, одна из которых явно нуждалась в экстренной реанимации.

Пододвинув ребенка к двери, взрослые гости, собравшись с духом, объявили о своем приходе сумасшедшим стуком в дверь. От неожиданности юбилярша, крутившаяся в прихожей, вздрогнула и разволновалась. Стук повторился. Ева Соломоновна поправила загипсованную руку, висевшую на груди в импровизированной повязке из шарфика с люрексом, и, выкатив грудь, промаршировала к двери.

– Входите, – скомандовала она гостям и протянула свободную руку к цветам.

– Поздравляю, – клацнул вставной челюстью Мартовский Заяц и втолкнул Катьку в квартиру.

Ева Соломоновна заключила девочку в объятия с такой силой, что Катя крякнула. Антонина стянула с головы свою безумную шляпу и обрушилась на подругу, исчезнувшую из ее жизни на долгие три месяца.

– Здравствуй, Ева! – чуть не разрыдалась Самохвалова.

Боевые подруги обнялись и застыли, как Сцилла и Харибда в приемной Посейдона. Пташник по-хозяйски похлопал Еву по заду, констатируя со знанием дела:

– Выросла девочка.

Катька от увиденного обомлела.

– Идем, наивное дитя, – увлек ее Пташник к столу, дав женщинам излить друг на друга радость встречи.

Девочка села на стул, оправив платье, Александр Абрамович с пристрастием посмотрел на накрытый стол и, судя по всему, остался им недоволен.

– Ева, детка, – задвигал он челюстями, – а где щука?

– А что вам не нравится?! – крикнула в ответ хозяйка.

– Мне не нравится твоя пассивность, девочка. Тетя Эсфирь в твоем возрасте умела накрывать стол…

– Тетя Эсфирь в моем возрасте, – парировала ему Ева Соломоновна, – звала в гости только приличных людей.

– Я понял тебя, Евка, чужих сегодня не будет.

– Александр Абрамович, не смешите людей, это их пугает.

– Пуга-а-ает? – подыграл Пташник юбилярше. – Скажи мне, Ева, что может испугать эту роскошную женщину?

Ева Соломоновна подмигнула подруге и уселась за стол.

– Скажите, Тоня, – ювелир сладострастно вытянул губы. – Вы меня боитесь?

Катька, не понимая, что происходит, занервничала и с опаской посмотрела на сиявшую от удовольствия мать.

– А надо? – кокетливо ответила вопросом на вопрос Антонина Ивановна.

– Слушай, Евка, ты не говорила старому Пташнику, что твоя подруга тоже еврейка!

– Александр Абрамович! – расхохоталась Самохвалова и хлопнула сластолюбца по руке.

– Зови меня Сандрик, – попросил ее Пташник и мелодраматично закатил глаза к потолку.

– Давайте начнем, – торжественно произнесла Ева Соломоновна и попросила старого друга наполнить бокалы.

– Начать не получится, – прервал Александр Абрамович. – Не в наших силах, детка, начать то, что начали благородные дядя Соломон и тетя Эсфирь. Ты, дитя любви, можешь только продолжить…

– Не перебивайте меня, старый еврей, – оборвала его тетя Ева, после чего Пташник заткнулся. – Тоня, Котя и вы, Александр Абрамович, оказались здесь не случайно. Вы – это все, что нажила я за эти пятьдесят пять лет. У меня нет детей, но Бог послал мне ребенка. У меня нет сестры, но Бог дал мне Тоню. У меня, к сожалению, давно нет родителей, но зато Бог, по их просьбе, оставил мне этого беспокойного…

– Еврея, – подсказал ей Пташник.

– Не перебивайте! – шикнула на него Самохвалова и приготовилась слушать дальше.

– Вот, собственно говоря, и все, – неожиданно завершила свою речь Ева Соломоновна и добавила: – Если со мной что-нибудь случится, квартира записана на Катю, Александр Абрамович знает, как распорядиться моими украшениями…

– Бестолковая Евка, – прослезился Пташник, – ты мое главное украшение! Зачем тебе не живется нормально на белом свете и не радуется нам в юбилей?

– И еще… – немного подумав, добавила тетя Ева. – Я, Тоня, перед тобой ни в чем не виновата, Богом клянусь, и Петр Алексеевич тоже. Так получилось – чего теперь объяснять. Но без тебя, подруга… – Ева Соломоновна снова заплакала. – Без тебя вот… тоска такая вот здесь… – Она показала на свою грудь. – И говорить не хотела. Но скажу: вы, – Ева обвела взглядом всех сидящих за столом, – моя семья. Поэтому простите меня, мои дорогие, и не судите строго.

Катька смотрела на взрослых и не понимала, откуда эта мода реветь в день рождения. Ну ладно мама, тетя Ева, но чтобы пожилой мужчина тряс головой, как конь в стойле, пытаясь смахнуть слезы с глаз? Не-е-ет! Увольте меня, пожалуйста, от этих африканских страстей на пустом месте. Гори он синим пламенем, этот юбилей: ни тебе поесть по-человечески, ни послушать, ни телевизор посмотреть! Да что с них взять, с пенсионеров этих! Спасибо стихотворение читать не заставили, а то, помнится, поставят на табуретку и в ладоши хлопают: «Ай да умница наша Катенька!»

Когда вторая волна трогательных эмоций схлынула, Ева выставила на стол главный сюрприз – утку, фаршированную лапшой и грибами. Александр Абрамович зайцем запрыгал вокруг стола, втягивая носом божественный запах и щелкая подвижными своими челюстями:

– Что это, Евка?! В тебе проснулась тетя Эсфирь?

– Это в вас проснулся аппетит, – ответила Антонина разошедшемуся не на шутку Пташнику.

– Ева, мне нравится эта русская женщина! – объявил он во всеуслышание, но через секунду добавил, что, к сожалению, жениться на ней не может, потому что уже стар и ему нечего предложить этой Венере.

Катька настороженно посмотрела на мать, но, увидев, что та хохочет, быстро успокоилась.

– Знаете, Тоня, – разоткровенничался ювелир. – Раньше я хотел жениться на Еве, но когда я мог это сделать, она была слишком маленькой и к тому же плохо готовила. А тетя Эсфирь уже была занята. Да и как я мог бы себе это позволить при живом дяде Соломоне? Правда, Ева?

– Не слушай его, Тоня. Он заговаривает тебе зубы…

– Ты всегда не любила меня, Евка, – вздохнул Александр Абрамович и тайком показал Катьке язык.

– Любила-любила, – возразила ему Ева Соломоновна и нежно поцеловала в блестящую лысину.

– Ты видишь, Тоня, сколько в ней страсти?

Антонина Ивановна зарделась и попросила слова.

– Ма-а-м, – Катя нагнулась к материнскому уху. – Может, не надо? Ты же опять плакать будешь.

– Не буду, не буду, – пообещала Антонина и поднялась. – А хоть бы и буду, ничего страшного – все свои.

– Разумеется, – поддержал ее Александр Абрамович. – Свои на все сто процентов: свой ювелир и свой нотариус. Зачем вам еще кто-то?

– Вот что я хочу сказать, – объявила Самохвалова, и голос ее предательски задрожал. – Дорогая Ева! Дорогая моя подруга и сестра! Поздравляю тебя с юбилеем…

Катька внимательно следила за материнской речью: пока стыдиться было не за что. Антонина продолжала:

– Ты тоже наша семья. И прости меня, Ева…

– Да что ты! – в который раз прослезилась юбилярша и потянулась к Антонине Ивановне.

«Началось!» – заволновалась девочка и с надеждой посмотрела на потешного ювелира.

– Послушайте, Тоня. Вы меня, конечно, извините, но, может быть, в вашу семью требуется мальчик? Я мог бы вам подойти. Ты не возражаешь, молчаливое дитя?

Катька с готовностью подтвердила свое согласие.

– Кстати, девочки, а почему у юного создания не проколоты уши? Что, в нашей семье нет достойного ювелира? Ева, мне стыдно за тебя… Я тебе подарил серьги, когда ты лежала в колыбели. Семья хотела, чтобы Ева была красивой. Ты что, – поинтересовался ювелир у Антонины Ивановны, – не собираешься отдавать девушку замуж?

– Этой девушке, между прочим, нет и тринадцати.

– Я вас умоляю, – застонал Пташник. – Кому это мешает?

– Александр Абрамович! – заорали обе женщины и повскакивали с мест. – Прекратите ваши дурацкие намеки.

– Какие же это намеки? – не согласился с диагнозом Пташник. – Это чистая правда. Ты поняла меня, детка? – обернулся он к Катерине.

Та ничего не поняла, но из вредности поддержала ювелира и обещала ему быть умницей.

Александр Абрамович Пташник вскоре совсем опьянел, чем не на шутку рассердил Еву Соломоновну Шенкель.

– Я вызову вам такси, невозможный пьяница.

– Я без сопровождения не езжу, глупая Евка.

– Тогда уже спите здесь, у меня на глазах.

– Я буду стесняться, Ева, – по-стариковски кокетничал Пташник. – У меня бледное тело и дряблые мышцы.

– Не трогайте свои мышцы, развратный старик, – погрозила ему Ева Соломоновна.

– Не бойся, деточка, со мной ты в полной безопасности, – пообещал Александр Абрамович и дал уложить себя на стародевичью кровать, доставшуюся тете Еве от папы Соломона и тети Эсфирь. Аура семьи Шенкель мгновенно окутала уставшего от жизни и юбилейного куража ювелира, и он быстро захрапел. И никто не обиделся на шебутного старика, потому что даже его храп оказался способен повышать настроение.

– Не сердись на него, Тоня, – извинилась Ева Соломоновна. – Пожилой человек, быстро пьянеет.

– А дети у него есть? – поинтересовалась Катька, проникшаяся симпатией к ювелиру.

– Нет, Котя. Один как перст: ни детей, ни плетей. Всю жизнь его знаю – ни с одной женщиной не видела, – по секрету призналась тетя Ева.

– Может, он того? – предположила Антонина Ивановна.

– Ничего не того, – вступилась за Пташника Ева Соломоновна. – Он, между прочим, мою маму любил, всю жизнь.

– Ты ничего не путаешь, Ева? – засомневалась Самохвалова.

– Нет, не путаю.

– Так она ж намного старше его была.

– Не так уж и намного: всего на три года. Просто она умерла рано.

– Тогда почему же он ее «тетя Эсфирь» называет? Они ж почти ровесники!

– До сих пор маскируется. Думает, что я ничего не знаю.

– А она что? Тоже его любила?

– Она папу любила. И знать никого не хотела, хотя он и был старше ее на двадцать один год.

– Ты никогда мне об этом не рассказывала, Ева, – покачала головой Антонина Ивановна.

– Я тебе много чего еще не рассказывала, Тоня, – призналась Главная Подруга Семьи и пересела поближе к Катьке. – Кстати, серьги – с меня.

Ева Соломоновна подошла к своему секретеру, медленно повернула ключ, словно саму себя проверяя на искренность, достала знаменитый ларец и поставила его перед девочкой:

– Выбирай! Какие нравятся?

Катька зажмурилась при виде сокровищ и беспомощно посмотрела на мать.

– Даже не думай! – одернула дочь Антонина и погрозила пальцем.

– А ты не мешай, Тоня. В конце концов, это у меня сегодня юбилей. Хочу – казню, хочу – жалую. Выбирай, бат, – подбодрила Ева растерявшуюся девочку.

Антонина Ивановна в это время сидела молча и сверкала глазами. Ей хотелось вскочить, отодвинуть дочь в сторону, погрузить руки в шкатулку, чтобы наконец-то потрогать ее содержимое и выбрать то, что нужно, – красивое и дорогое.

Катькиным выбором мать осталась недовольна: уж больно мелкие были сережечки. Зато Ева выбор девочки одобрила и положила серьги в красную бархатную коробочку:

– Хороший у тебя вкус, Котя.

«О-о-очень!» – съязвила про себя Антонина, но виду не показала.

– Балуешь ты ее, Ева.

– А как же, – согласилась Главная Подруга. – Она же у меня одна…

Эта фраза Антонине Ивановне совсем не понравилась. Настроение резко испортилось. У Самохваловой возникло чувство, что она что-то потеряла, только вот что, никак понять не могла. Знала, что нечто важное, а слов для его обозначения не находила.

Потом дружно убирали со стола, Ева все время жаловалась на сломанную руку и проклинала мартовский гололед, Антонина мыла посуду, Катька примеряла сережки, прикладывая их к нетронутому иглой эскулапа уху, а Пташник игриво храпел, все время напоминая о своем присутствии.

Вызвали такси (все-таки небезопасно) и молча уселись на диване, каждая размышляя о своем. Вдруг Антонина Ивановна подскочила, как ошпаренная, и схватила подругу за здоровую руку.

– Господи, Ева! – кричала она. – Подарок! Подарок же я тебе не подарила. Так разволновалась, что не подарила по-да-рок! Стыд-то какой, Катька! И ты молчишь! Где моя сумка?

Антонина побежала в прихожую, вернулась с сумкой и стала судорожно переворачивать ее содержимое. Нащупав нужное, Самохвалова успокоилась и протянула Еве сберкнижку.

– Вот. Немного, но зато от души.

Глаза Евы Соломоновны вновь увлажнились, и она поблагодарила подругу, посетовав, что глупости все это, что лучший подарок для нее – это когда все пришли, и время нашли, и побыли, и слова добрые сказали…

Наблюдая в ожидании такси за творящейся суетой, Катька почувствовала, что устала, что волнений на сегодня слишком много и от чужих слез ее уже подташнивает, и вообще – юбилей удался на славу: один храпит, другие плачут, поэтому – пора домой.

Проводив гостей, Ева Соломоновна распустила волосы и начала стелить себе на диване, перебирая в памяти все детали своего юбилея. Пожалуй, она была счастлива в свои пятьдесят пять лет так, как не была счастлива ни в двадцать, ни в тридцать… Отходя ко сну, она не просила у Бога ни долгих лет жизни, ни крепкого здоровья. Она засыпала с чувством полной уверенности, что еще погуляет на Катькиной свадьбе и даже, вполне может быть, к своим ста годам сохранит трезвый рассудок. «А дальше посмотрим», – подумала Ева и захрапела слаженным дуэтом с Александром Абрамовичем. С днем рождения!

* * *

От Адровой муж ушел к молодой. Теперь вся ядом изойдет. А что? Мужика ее понять можно: кому ж с такой змеей жить понравится. А Татьяну все равно жалко. Нормальная она баба, хоть и злая, конечно. Сколько лет уж с ней вместе работаем, привыкла.

Сволочи они все-таки, сволочи. Я так считаю: один раз женился, детей сделал, и все. Больше никаких. Таблетки там или вообще перевязать, на хрен. А то хорошо устроились: с женой жизнь прожили, попользовались, она постарела – не красивая, не стройная, так – обыкновенная женщина за пятьдесят. И давай – к молодой пристраиваемся.

Я понимаю – вдовец, как Петя. Жены нет – люби, сколько хочешь. А то нате: вторая молодость – новая семья.

Вообще никто не нужен! И не уйдет, и не обидит. Жизнь вот только проходит: год-другой – и старуха. Вот только Евин юбилей отметили, как май уже. Лето скоро.

Антонина Ивановна после примирения с Евой стала задумываться о жизни чаще, чем обычно. Ход ее мыслей поражал своей прихотливостью. Сначала она корила себя за то, что всю душу вложила в дочь, обделив сына. Поставив перед собой цель – воссоединить всех Самохваловых, – Антонина выбрала, как ей казалось, наиболее логичный путь, уверовав, что путь к сердцу сына лежит через заботу о внучке.

Антонина Ивановна примеряла на себя роль бабушки. Для этого велась предварительная работа, целиком и полностью состоящая из телефонных переговоров.

– Боря, – печально произносила Самохвалова. – Как у тебя дела, сынок?

Боря на том конце провода пугался и закрывал нижнюю часть трубки рукой, чтобы на вопросительный взгляд жены прошипеть: «Ма-а-ама».

Невестка Нина подпрыгивала от любопытства и периодически прикладывала свое ухо к трубке, из которой доносилось: «Не звонишь чего-то», «Мог бы узнать, как у нас с Катькой дела», «Или обидела чем?», «Что бы папа сказал, узнай он…»

Боря, как две капли воды похожий на отца, с ранними залысинами и уродливыми очками с толстыми линзами, слушал мать, изнемогая, а потом говорил:

– А ты чего хотела-то?

Антонина вздыхала и приглашала в гости, «да ну, в какие гости, ДОМОЙ». Подслушивающая Ниночка отрицательно мотала головой так старательно, что со стороны напоминала китайского болванчика на сквозняке: «Без меня!»

– Не знаю, ма-а-м, – юлил Боря. – Работы много – в выходные хотим отоспаться.

– Ты много работаешь, – сокрушалась Антонина Ивановна. – А тебе вредно. У тебя плохое зрение.

– У меня не только плохое зрение, – раздражался Боря, – но еще пятилетняя дочь и жена на окладе воспитателя.

– Ты сам их выбрал.

– А я что, должен был выбрать тебя? – взвивался Боря.

– Я этого не говорила.

– Ты это подразумевала!

– Неправда! – сопротивлялась Самохвалова, призывая себя к благоразумию.

– Нет, правда! – орал Боря. – Ты всю жизнь прожила ради себя! Ты даже Катьку родила ради себя, чтоб в старости не скучно было!

– Не смей так со мной разговаривать! – взрывалась Антонина и напоминала о сумме постоянно возрастающего долга.

– Не надо меня попрекать своими подачками. Заработаю – верну.

«Как же! – подумала Антонина, осуществляя в голове строгую калькуляцию. – Вернешь!»

– Верну! – словно читал материнские мысли сын.

– Не надо, сынок, – завершала разговор Антонина Ивановна и медленно, с удовлетворением, опускала трубку на рычаг.

В общем, план провалился. Но Самохваловы так быстро не сдаются. Утром Самохвалова звонила Главной Подруге Семьи и пафосно заявляла, что ее гложет чувство вины.

Ева обещала подумать и не торопилась успокаивать подругу: нотариус Шенкель не любила случайных слов, не подкрепленных четкими аргументами.

Тогда Антонина шла на работу и просила совета у брошенной Адровой, но та ни о чем, кроме подонка-мужа, говорить не могла.

– Разве это проблема, Тоня? – останавливалась Татьяна Александровна у входа в преподавательскую. – Ты послушай меня…

Выслушав Адрову, Самохвалова легко соглашалась, что ее проблема с сыном – это не проблема, а так, цветочки. Но эти цветочки не давали ей спокойно жить. Даже курсанты из Никарагуа замечали, что их «Антяниня Иванявня грустный», и ласково заглядывали русскому учителю в глаза.

– Все хорошо, – успокаивала Антонина своих «никарагуяточек» и продолжала монотонно диктовать текст: – «Родина – это твои мать, отец, брат и сестра…»

– Барат? – переспрашивал курсант Аргуэйо, всем своим видом выражая полную заинтересованность.

– Не «барат», а «брат», курсант Аргуэйо, – поправляла Самохвалова и строго смотрела в глаза смуглому латиноамериканцу.

– Что ты с ними носишься?! – злобствовала Татьяна Александровна.

– Они мне как дети, – объясняла Антонина, и выражение ее лица становилось мягче.

– Тебе своих мало? – ехидно интересовалась Адрова. – С сыном сначала разберись, а потом в своем пионерском отряде порядок наводи.

Самохвалова замыкалась и пряталась за шкаф, якобы выпить чаю. Вина усиливалась. Вечером Антонина Ивановна уже не находила себе места и дергала всех, кто имел неосторожность попасться ей на глаза.

Первой оказалась тетя Шура, как всегда торопящаяся то ли в комбинат, то ли из комбината.

– Санечка, – остановила ее Самохвалова. – Ты бы зашла.

– Не могу, Тонь, гости.

– Сань, какие гости? Сегодня понедельник.

– Нужные люди, – на ухо прошептала Главная Соседка и побежала дальше.

Попавшаяся навстречу Наташка Неведонская Антонину не заинтересовала: тоже мне советчик, с таким же успехом можно и с Катькой поговорить.

Но девочка к общению, судя по ее сосредоточенному лицу, расположена не была.

– Может, выйдешь? Мать встретишь?

Катька тащилась в прихожую, чтобы взять сумки.

– Хоть бы «здрасте» сказала, – продолжала Антонина Ивановна задирать дочь.

– Ма-а-ам, – недовольно протянула девочка. – Мы ж виделись сегодня.

– Тебе жалко? – наседала Самохвалова.

– Ну, здрасте…

– Спасибо, – криво усмехалась женщина. – Так не надо.

Катька шла на кухню и, устроив сумки на табуретках, начинала их разбирать – нечего интересного.

– Борька звонил?

– Не звонил.

– А ты ему?

– А мне-то зачем? – искренне изумлялась девочка.

– Вообще-то он твой брат, Катя. Не будет меня, к кому пойдешь за помощью?

– Ни к кому.

– Это ты сейчас так говоришь. А вот останешься без мамы, что будешь делать?

Катька зашла в зал и бухнулась в кресло, скорчив при этом презрительную физиономию.

– Это кому скажи! – продолжала вслух размышлять Антонина. – Брат и сестра! А чужие! Разве мы этого с Сеней хотели? Думали…

Не известно, о чем думали муж и жена Самохваловы, но в реальности между братом и сестрой не существовало никаких связей, кроме тех, что «порочат институт семьи». Когда родилась Катька, ее брату почти исполнилось восемнадцать, и он поддерживал родительское решение родить сестренку исключительно для того, чтобы от него наконец отстали. Никакой особой радости от ночных бдений над корчащимся от колик младенцем он не испытывал. А развешанные посредине общей кухни пеленки напоминали ему ненавистные ясли, застрявшие в подсознании, как гиблое место, откуда нет возврата домой.

Борин возраст на тот момент не позволил ощутить дефицита родительского внимания из-за перманентного спермотоксикоза, для борьбы с которым юноша каждый вечер выбирался на тропу соблазнов и испытаний. Это потом, спустя много лет, он обвинит мать в эгоизме, а Катьку – в том, что перетянула одеяло на себя, лишив его обоих родителей сразу. «Да-да-да, – подтвердит Ниночка слова мужа и упрекнет свекровь в том, что она не только дурная мать, но и «отвратительная, бездушная бабушка».

Катька тоже не испытывала теплых чувств к старшему брату. В свои неполных тринадцать лет она не догадывалась о причастности матери к создавшейся ситуации, но совершенно четко уяснила, что явление Борьки в их дом – это начало сезона дождей. Цепочка состояла всего из трех звеньев: пироги – деньги – слезы. Видя, как мать скулит после каждого Борькиного прихода, девочка ее жалела и не рассказывала, что брат подворовывает деньги, лежащие в берестяной шкатулке. И не бог весть какие суммы хранила в ней Антонина: мелочь, рубли, трешки, не сразу заметишь, но Катьке все равно было противно.

Борька, поймав на себе презрительный взгляд сестры, подмигивал ей и недобро цедил сквозь зубы: «На проезд. Не обеднеете». Катька вспыхивала и запиралась в комнате, дожидаясь, пока брат испарится.

«Пока, прыщавая! – кричал тот, выходя из квартиры, и, прощаясь с матерью, обещал: – За деньги не беспокойся. Верну». Не вернул ни разу.

Выговорившись, Антонина успокаивалась и звонила Еве Соломоновне Шенкель.

– Тоня, – скрипела подруга. – Разбитую чашку, как ни склеивай, трещину все равно видно. В жизни твоего Бори есть люди и поважнее.

– Я его мать, – напоминала подруге Антонина.

– Мало того, ты бабушка, – ранила в самое сердце Ева. – И если ты хочешь вернуть сына, займись внучкой. Право, это обойдется тебе гораздо дешевле.

– Зачем все сводить к деньгам?

– Я не о деньгах. Приручи девочку. Они станут в тебе нуждаться.

Бедная Ева давала советы, плохо представляя, как они отзовутся в израненном сердце Тони Самохваловой. А та, пребывая в полной растерянности, понимала их буквально и пыталась действовать прямо сейчас.

– Боря, – дергала она сына. – Я хочу взять Настю.

– Зачем? – напрягался тот.

– Все-таки она моя внучка. Я хотела бы проводить с ней больше времени.

– Зачем?

– Как зачем? – возмущалась Антонина Ивановна.

– Ты и так проводишь с ней достаточно времени: час в свой день рождения, час – в Настин.

– Этого мало… – честно признавалась Самохвалова.

– Что ты говоришь?! – язвил Боря.

– Не надо так со мной разговаривать. И вообще, позови Нину.

Невестка брала трубку и скупо приветствовала свекровь.

– Нина, я хочу взять Настю.

– Зачем? – повторяла та слова мужа.

– Я хочу погулять с девочкой. Сводить ее в «Лакомку». Сфотографировать. Может быть, что-нибудь купить.

Корыстная невестка тут же забывала обиду и лениво мычала:

– Вообще-то я не против. Как Боря.

– Спроси у Бори.

Нина хмыкала и громко говорила:

– Боря, твоя мама хочет погулять с Настей. Ты не против?

Самохвалов с ненавистью смотрел на жену и крутил у виска пальцем.

– Он не против. Только заберете и приведете сами.

Антонина Ивановна с готовностью шла на любые выдвинутые невесткой условия. Добившись желаемого, Антонина впадала в благодушие и торжественно объявляла дочери:

– Завтра к нам придет Настя!

– Зачем? – автоматически интересовалась Катька.

– Поговори еще у меня! – заводилась мать и спешила отрапортовать Еве о своих успехах.

Прогулка с внучкой заканчивалась очередным разочарованием обеих сторон. Антонина сокрушалась по поводу того, как плохо одет ребенок, как дурно воспитан, как ужасающа его речь, полная грязных звуков.

– Настя не выговаривает половину алфавита! – упрекала она родителей.

– На логопеда нет денег, – осаждал ее Боря и отворачивался.

Самохвалова давала денег на логопеда, догадываясь, что те разойдутся не по назначению. Настя тупо смотрела на бабушку, не испытывая к той никакого интереса, и теребила старое Катькино платье, трещавшее на ней по всем швам.

– Что на тебе надето? – возмущалась Нина больше для того, чтобы разозлить и так недовольного мужа.

– Платье, – покорно отвечала Настя. – Баба дала.

– Купила… Больше никуда не пойдет, – обещала Боре жена, разочарованная отсутствием подарков.

О том, что Антонина Ивановна дала деньги на логопеда, супруг, естественно, докладывать не торопился.

Самохвалова возвращалась домой с потухшим на время чувством вины, но при этом не испытывая радости.

Не добившись успеха в сфере укрепления семейных связей, она искала другую проблему, которая нуждалась бы в срочном решении. И такая проблема нашлась довольно скоро.

– Ты совсем не бываешь на свежем воздухе! – заявила Антонина Катьке и поделилась своими планами: – Может быть, мне купить дачу? Свои овощи, фрукты, речка рядом. Загорай, купайся – никакой санаторий не нужен.

– Я не хочу дачу, – призналась девочка, с ужасом вспомнив время августовских заготовок.

– Кто тебя будет спрашивать? – ехидно поинтересовалась Самохвалова и дала Еве задание срочно подыскать дачу. На вопрос нотариуса, для каких целей, ответила просто: «Хочу быть ближе к земле».

Больше всех от приобретения садово-фруктовой недвижимости отговаривала тетя Шура:

– За-а-ачем?

– Буду отдыхать. Есть огурцы, зелень, яблоки.

– Тоня, это не магазин: пришел-купил. Там работать надо.

– Ну и что? Я работы не боюсь!

– Тоня, там надо пахать!

– Ну ты же пашешь?!

– Я-то как раз нет. У меня свекровь хлебом не корми. Еще неделя – и совсем в свои «Черемушки» переедет. Мы с Колей – где полить, где собрать, где привезти…

– Ну, знаешь, Санечка, свекрови у меня нет, я вдова, но уж грядку-то одну…

– Не надо! Хочешь дачу – приезжай ко мне. Могу даже грядку тебе выделить – копайся, сколько влезет.

– Ты не поняла, Шура. Я хочу свою дачу.

Главная Соседка в сердцах махала рукой:

– Я тебя предупредила: дальше как хочешь.

– Не боги горшки обжигают, – заявляла Антонина и пристрастно смотрела на дочь. – Тебе тоже дача не нужна?

– А мне-то она зачем?

– Дышать свежим воздухом.

– У меня же на пыльцу аллергия…

– Господи, это у меня на тебя аллергия! – злилась Антонина Ивановна и звонила сыну.

«Нет!» – категорически отказывался Боря, невзирая на материнские увещевания по поводу полезности дачного участка для формирования здорового детского организма. Вырисовывалась безрадостная перспектива летнего отдыха: с лопатой в руках. «Зато какая экономия», – думала Самохвалова. «Никакой! – уверяли ее знающие люди. – Мало того, воду – на себе, рассаду – на себе, корзинки – на себе… Или у тебя есть машина?» – «Нет у меня машины». – «И велосипеда нет?» – «И велосипеда». – «Ну мужик-то хоть есть?»

Этот вопрос ставил Антонину Ивановну в тупик. Кроме Евиного ювелира, все знакомые мужчины были заняты.

Мечта о даче молниеносно померкла, зато Тонины мысли обрели очередное стратегическое направление. А может, заявило о себе длительное, почти в пять месяцев, воздержание. Извне поступали сигналы, будоражащие Самохвалову ежеминутно: весна кружила голову всему району. Вокруг школы бродили очумевшие от страсти парочки всех возрастов, вечерами в песочнице собирались будущие выпускники, в темноте вспыхивали огоньки сигарет и бренчала гитара. Услышав гитарные переборы, Катька тушила свет в комнате и подбегала к окну, пытаясь разобрать слова очередного сентиментального романса о любви ЕГО к НЕЙ, о лошадях, которые «тоже умеют плавать», о розах, добытых в неравном бою со сторожевыми псами, о камергерской дочери в атмосфэ-э-эре парижской эмиграции.

По квартире Самохваловых плыли томительные волны ожидания. Весенняя любовь влетала в открытые форточки и требовала к себе надлежащего отношения. Катька просилась на улицу в неурочное время и уговаривала мать подрезать себе волосы до плеч. «Надоела эта коса!» – объясняла она свое желание Антонине и подворачивала перед зеркалом волосы до нужной длины.

Заметив манипуляции дочери с длиной волос, Антонина Ивановна увидела аналогичные тенденции и по отношению к школьной форме. Катька подогнула подол на сантиметров пятнадцать выше положенного и продемонстрировала матери, «насколько лучше».

– Нисколько не лучше, – строго вынесла приговор Антонина. – Нагнешься – вся жопа будет видна.

Девочка обиделась и скомкала форму. Самохвалова рассвирепела.

– Это что еще за новости! – прикрикнула она на Катьку и вернула подол в его прежнее состояние.

– Я одна как дура! – в слезах выкрикнула девочка и закрылась от матери в комнате.

– А ты и есть дура, – задумчиво произнесла Антонина, наблюдая из окна за миграцией школьников. Вид ее взгляду предстал донельзя безотрадный: одна юбка была короче другой. Самохвалова почувствовала зависть к юным особам, их бесконечно длинным и стройным ногам, взбитым челкам и зовущим взглядам. «Вот она Я!» – словно говорила каждая всякому попадающемуся навстречу.

С одной стороны, Антонина сделала печальный вывод об общем падении нравов, с другой – об очередной тенденции моды. Ей стало жалко свою дочь, обряженную по гимназической моде девятнадцатого столетия, и она приняла решение. Разложив Катькину форму на своем полированном портновско-обеденном столе, Самохвалова взяла ножницы и решительно отрезала от подола положенные пятнадцать сантиметров.

Когда затрещала швейная машинка, Катька выглянула из комнаты и оторопела. Мать, мурлыкая себе под нос, подгибала подол ненавистной школьной формы.

– Что ты делаешь?

– Очки надень, – не оборачиваясь, посоветовала Антонина Ивановна. – И фартуки мне принеси, а то длиннее формы получатся.

В материнскую копилку свалилось целое достояние. Впервые за последние полгода Катька сама обняла ее за плечи и поцеловала в свалявшийся от перманента рыжий затылок.

– Хватит лизаться, – грубо осекла Антонина дочь, стараясь сохранять хладнокровие, и сделала вид, что поправляет челнок в машинке. – Не люблю…

На самом деле люблю, хочу, а попросить страшно. Вдруг, как всегда, губы надует: «Что я, маленькая, что ли?» «Для меня – всегда маленькая», – погрустнела Антонина и великодушно пообещала:

– Волосы потом. Летом.

«Да бог с ними, с волосами. Теперь буду как все!» – ликовала Катька, представляя, как завтра войдет в класс, как пройдет по рядам вздох изумления, как почернеет от зависти Пашкова и выдавит из себя: «Ну ты даешь, Самохвалова!»

– Ну ты даешь, Самосвалова, – захихикала Пашкова, разглядывая укороченную Катьку. – Ты бы еще без трусов в школу пришла. Как тебя мамка-то отпустила?

Катя, приготовившаяся к другой реакции на свое появление, покраснела:

– Нечаянно вышло.

Пашкова презрительно перевернула подол Катькиной формы наизнанку и сморщилась:

– Пургу не гони, Самосвалова. Так аккуратно нечаянно не бывает.

– Я утюг оставила включенным, пока форму гладила, прожгла. Обрезать пришлось, – легко наврала девочка.

– Понятно, – протянула Пашкова и тут же потеряла интерес к однокласснице.

Больше произошедших изменений в Катькином облике никто не заметил, только Ильдар Алеев, сосед с пятого этажа, вытаращил глаза и не удержался, чтобы походя не треснуть соседку портфелем по попе.

Катька гневно обернулась и тут же осеклась: любвеобильный Алеев смотрел на нее блаженно-похотливым взором и плотоядно улыбался:

– Крепкий мамон.

– Че-е-его? – не поняла Катя.

Алеев по-рыночному поцокал языком. Подгребла Наташка Неведонская и басом спросила у растерявшейся Самохваловой:

– Обижает?

Катька отрицательно помотала головой.

– А то смотри, можно и в морду дать, чтоб не мацал.

Второй раз произнести свое «че-е-его?» Катя уже не решилась.

– Домой идешь? – поинтересовалась Неведонская и коряво переступила с ноги на ногу.

– Не-а, – отказалась девочка и взвилась верх по лестнице из пропахшей сыростью раздевалки. Домой идти не хотелось: весна все-таки. Самохвалова повисла на перилах крыльца, внимательно рассматривая выходивших из школы старшеклассниц. Ну все красавицы! Все до одной.

Заметив вылетевшего из школьных дверей соседа Алеева, Катерина благоразумно решила спуститься с крыльца, памятуя об инциденте в раздевалке. Впрочем, Алееву не было никакого дела до Катьки, взгляд его был прикован к дефилирующим впереди старшеклассницам.

– Под ноги смотри, – залепил ему леща знаменитый Ворот.

Алеев вспыхнул и огрызнулся, по-шакальи уходя в сторону.

Катька побрела к дому, испытывая странное томление. У песочницы стояла Женька и, улыбаясь, смотрела на протискивавшуюся в дыру забора Самохвалову. На Батыревой была короткая, что называется «по самое не хочу», школьная форма. Катька с гордостью предстала пред ее очами.

– Обрезала? – обрадовалась достижениям подруги Женька.

– Обрезала, – призналась Самохвалова и хихикнула.

– Норма-а-ально, – одобрила Батырева новый Катькин образ. – То, что надо.

– Не нашли Рену? – поинтересовалась Самохвалова.

– Не-а, – погрустнела Женька и добавила: – И не надо уже.

– Почему?

– Мы квартиру получили. Новую. В июне отсюда уедем.

– А я? – не сдержалась Катька.

– А чего ты? – засмеялась высоченная Батырева. – С нами поехали. Будешь третьей дочерью. Сестра – одноглазка, я – двухглазка, ты – трехглазка. Только предупреждаю: спать будешь на полу.

Из окна второго этажа за девочками наблюдала вездесущая тетя Шура, сразу же обратившая внимание на длину Катькиной формы. Ей не нравилось все: и юбки у обеих короткие (куда мамаши смотрят?), и смеются слишком громко, и ведут себя вызывающе (надо Тоне сказать, пусть примет меры). Плохо. А Женька-то так вообще!

– Куда ты смотришь? – била тревогу Главная Соседка, закончив говорить по телефону Самохваловых.

– А что случилось-то?

– Пока ничего, – загадочно уходила от ответа Санечка.

– Нет уж, ты говори давай.

– Не нравится мне, Тонь, эта дружба. Испортит она тебе девку, вот увидишь.

– Кто-о-о-о? – не сразу понимала, о ком идет речь, Антонина.

– Да Женька из третьего подъезда.

– Не испортит, – вставала на дыбы Антонина Ивановна.

– Ну-у-у-у, смотри.

– Смотрю, Санечка, смотрю. Во все глаза смотрю…

– Смотри-смотри, – поджимала губы тетя Шура.

После беседы с соседкой в голове Антонины Ивановны шевелились дурные мысли: а может, Санечка-то права? А может, тонет ее Катька, и надо спасать ребенка? И чему она у этой Батыревой-то научится, кроме как задницей вилять? «Тоже полезно», – выскакивала откуда-то шальная мысль и тут же улетучивалась. И вообще, возмущалась Самохвалова факту вторжения на свою территорию незваных гостей: пусть за своей дочерью смотрит. А за своей уж я сама. Надо эту Женьку Еве показать. У нее глаз наметанный: сколько она всяких аферисток видела, тут же раскусит, что почем.

В квартиру влетела счастливая Катька, щелкнула замком портфеля и выложила перед матерью потрепанную книжку:

– Читала?

– Эрих Мария Ремарк, – вслух произнесла Антонина Ивановна. – «Три товарища». Ну и что?

– Женька дала почитать.

– Музыкой лучше занимайся – совсем забросила. К инструменту не прикасаешься. Как экзамены-то сдавать будешь?

– Нормально, – пообещала девочка и прижала книгу к груди. – Женька говорит, обязательно прочитай, все приличные люди читают Ремарка.

– Лучше бы ты Пушкина прочитала…

– Я прочитала. Это для души.

Антонина Ивановна чуть не поперхнулась от неожиданности:

– Не рано тебе о душе-то думать?

– Не рано, – заявила Катька. – Потому что в человеке все должно быть прекрасно: и одежда, и душа, и мысли.

– Вот и оденься, как положено. – Мать покосилась на задравшийся подол школьного платья. – И вообще, сними эту пакость. Смотреть стыдно. Люди вон уже говорят.

Катька сникла: уж что-что, а подрезать на лету ее мать умела виртуозно.

До Ремарка в этот вечер не дошло: переполненная впечатлениями девочка свалилась замертво. Утром ее разбудила опухшая от слез Антонина Ивановна.

– Ма-а-м, ты чего? – напугалась Катерина.

– Ничего, – буркнула та. – Прочитала.

– И как?

– Жуть, – заявила Антонина Ивановна и громко захлюпала. – Рано тебе еще.

Катька вскочила с постели и заголосила что есть мочи:

– Не рано! Не рано! Не рано! Женька же прочитала!

– Твоя Женька разве что хорошее прочитает?! – засомневалась Самохвалова, а потом внешне безэмоционально добавила: – Скажи своей Женьке, пусть еще принесет. Если есть…

До Ремарка Катя Самохвалова добралась только неделю спустя. Все это время книга разбухала от горючих слез Главной Подруги Семьи Евы Соломоновны Шенкель, настоятельно советовавшей Антонине Ивановне не ограничивать девочку в чтении классики, ибо такая классика есть воспитание души.

– Поверь мне, Тоня… – завершила разговор с подругой Ева Соломоновна и повесила трубку.

– Читай, – разрешила Самохвалова измученной ожиданием дочери.

* * *

Пашкова называет меня «Катюня» и думает, я, дура такая, не понимаю, что ей надо. Контрольные вовсю идут гороновские. Вот и вся любовь.

Ленка нормальная. Только грубая очень. И несчастная. Ей какой-то сапог прислали. Из армии. Там у нее парень. Она говорит, это письмо – «топчу тебя сапогом», то есть ты мне не нужна, потому что изменила. Мама не верит, что у Пашковой парень в армии. Я тоже не верю, но письмо видела. Правда – сапог. Хотя… Женька тоже не верит. Смеется: «черная метка какая-то»! Говорит, сама нарисовала. Ей-то что?! У нее – любовь. А я вот Пашкову понимаю! Мне тоже Андрей изменил. С этой дурой… Ну и ладно. Сколько их еще будет, сказала мама. А первая любовь – всегда несчастная, еще Пушкин говорил или Тургенев. Не помню точно… Зато вторая уже – нормальная. Как у людей…

У всех нормальных людей что-то с кем-то было. Тетя Шура носилась из подъезда в подъезд и кляла свою Ирку на чем свет стоит, потому что экзамены впереди, а у нее – «шашни напропалую». И с кем? Сказать стыдно. С мужиком.

– Дождалась… – рыдала она у Самохваловых по нескольку раз на дню.

– Откуда мужик-то? – интересовалась Антонина Ивановна, протягивая Санечке стакан воды.

– Разве ж она скажет?! – убивалась Главная Соседка и обещала прибить дочь, чтоб перед людьми не было стыдно.

– Бывает… – философски рассуждала Антонина и радовалась, что Катька в последнюю неделю целыми днями сидит дома – на улицу не выгонишь. Читает.

– Вот смотри на меня, Тоня, – всхлипывала тетя Шура и вытирала нос. – Смотри и помни: не успеешь оглянуться, как твоя тебе скажет: «Тебя не спросила!».

Катька высовывала голову из-за двери и корчила матери рожи, показывая, что больше не может слышать гневный монолог обманутой соседки.

– Закрой дверь! – сердилась Антонина и махала рукой.

Девочка послушно исчезала в дверном проеме, а Самохвалова терпеливо продолжала успокаивать безутешную Санечку.

– Главное, чтоб детей не было, – говорила Антонина Ивановна, присоединившись к соседскому горю.

– Дете-э-э-эй? – изумлялась тетя Шура и входила в новый виток рыданий. – Господи, Тоня, ты думаешь, она того?

– Ничего я не думаю, – отказывалась от своих слов Самохвалова, а про себя именно так и думала.

Каждый день за стенкой Катька слышала Иркины вопли и тети-Шурин визг. Его было так много, что девочка периодически затыкала уши, а потом жаловалась матери.

– Господи, Катька, – в сердцах заявляла Антонина. – Хоть бы у тебя детей не было. Видишь, сколько с вами проблем. Никакой жизни.

– А я-то тут при чем? – возмущалась девочка. – Я, что ли, замуж собралась?

– Только попробуй! – грозила ей Антонина. – Прокляну.

Услышав подобные речи подруги, Ева Соломоновна взвилась в воздух и просто увеличилась в размерах, раздувшись от негодования.

– С ума сошла, Тоня! Разве можно ребенку такие вещи говорить?

– Много ты понимаешь, Ева, – не сдавалась Антонина Ивановна. – Сидишь у себя в конторе, бумажки перекладываешь и думаешь, что все так же.

– Я такого не говорила, – возразила нотариус Шенкель. – А вдруг это любовь?

– Чего-о-о-о? – изумилась Самохвалова. – Какая такая любовь?

Катька с интересом посмотрела на Еву Соломоновну. А та, поймав на себе пристальный взгляд девочки, расправила плечи и повторила:

– Обыкновенная.

– Ну-у-у знаешь… – выдохнула Антонина.

– Знаю, – приняла эстафету Ева и отказалась сдаваться.

Спорили до хрипоты. Пока вновь не заявилась тетя Шура.

– Ну что?

– Ничего. Заперла и ключи забрала.

– Правильно, – поддержала ее Антонина и строго посмотрела на Еву.

Вышла Катька – все замолчали. Девочка прошествовала на кухню и, оглянувшись, поманила мать пальцем.

– Я есть хочу, – пожаловалась она Антонине Ивановне.

– Сию минуту, что ли?

– Я давно уже есть хочу. Сколько можно об одном и том же разговаривать? Пусть домой идут.

Женщины, словно услышав Катькины слова, дружно засобирались. Тетя Ева прошла на кухню, обняла младшую Самохвалову и прошептала той в ухо: «Не обращай внимания, бат». Санечка подозрительно посмотрела на них, но ничего не сказала. Кроме рыданий, изо рта ничего не вылетало. Катька высвободилась из Евиных объятий и со скучающим видом уселась на табуретку, Антонина вышла в прихожую проводить подруг.

– Мама, – поинтересовалась Катя. – А почему у тети Евы детей нет?

– Откуда им взяться-то? Она же замужем никогда не была.

– Ну и что?

– Как это «ну и что»? А откуда дети-то берутся?

Катька презрительно посмотрела на мать, подозревая ту в слабоумии:

– Ну не у всех же они оттуда берутся. У нас в классе многие без отцов растут. Это называется «неполная семья». У нас с тобой, между прочим, тоже неполная семья.

– Это с какой стати-то? – не согласилась Антонина Ивановна.

– С такой, – грустно продолжала рассуждать Катя. – У тебя тоже нет мужа.

– Ну у меня-то он был. А у Евы не было отродясь.

– Почему? – продолжала настаивать девочка.

– Откуда я знаю почему? Может, страшненькая она была в молодости. А может, невезучая просто.

– Как я? – уточнила Катька.

У Самохваловой сжалось сердце:

– С какой это стати?

– Ну ты же сама говорила: кто меня замуж возьмет? Страшненькая. Больная.

– Я-а-а такое говорила? – вытаращила глаза Антонина.

– Ты, – подтвердила девочка.

– Когда?

– Всегда. И вообще, мам, не в красоте счастье. Только не надо мне врать сейчас. Я все понимаю: ты же своего Петю не за красоту полюбила? Он же страшный!

– Никакой он не страшный.

– Страшный! – притопнула ногой Катька. – Даже Пашкова сказала, она тебя с ним видела.

– Когда это она меня с ним видела? – распушила перья Самохвалова.

– Вчера, – оборвала ее дочь и замолчала.

Антонина, пойманная с поличным, покраснела, а потом выпрямила спину, взметнула недавно обновленные кудри и с вызовом произнесла:

– Ну и что?

– Ничего, – спокойно обронила девочка. – Врать не надо. Я же вижу.

– Что ты видишь?

– Все, – уверила ее Катька и вышла из-за стола.

Ночью Антонина Ивановна не сомкнула глаз: она вроде и сама хотела поговорить с дочерью, но потом, когда удобный момент выдастся. Посадить вот ее рядом и сказать честно: так, мол, и так, хочешь – казни, хочешь – милуй. Стареет ведь твоя мама, сколько еще ей жизни осталось. Может, даже про здоровье добавить, что нужно это женщине, чтоб нравиться, и все такое. И не надо замуж выходить. Потому что смешно, в пятьдесят три-то года. Можно дружить, отдыхать вместе ездить, праздники отмечать. Опять же материально не так тяжело. Где гвоздь прибить, где сумку донести. Одним словом, как хочешь, Кать, а скрывать я больше не могу и не хочу, иначе что это за жизнь-то такая.

Вот так и хотела сказать, да не успела. Пашкова эта, как сорока, на хвосте принесла.

Утром, проводив дочь в школу, позвонила Еве на работу.

– Нотариальная контора, – поприветствовали ее в телефоне. – А Евы Соломоновны нет. Заболела.

– Заболела? – не поверила Антонина Ивановна и тут же бросилась звонить на домашний.

– Ничего не заболела, – опровергла нотариус Шенкель худшие предположения Антонины. – Слесаря жду.

– А врать-то зачем? – изумилась Самохвалова.

– Ну ты же врешь… – легко вынесла приговор Главная Подруга Семьи.

– Я-а-а? – возмутилась второй раз пойманная с поличным Антонина.

– Ты… Я тебя видела.

– Понятно, – не стала оправдываться Антонина Ивановна. – А чего ж молчала?

– А чего говорить? Не маленькая уже. Значит, надо.

– Да! Надо! – с гордостью подтвердила Самохвалова и почувствовала себя гораздо лучше.

– Ну, надо, значит, надо, – спокойно отреагировала Ева Соломоновна и переспросила на всякий случай: – А ты чего хотела, Тоня?

– Уже ничего, – буркнула подруга и повесила трубку.

«Никому ничего объяснять не обязана! – неистовствовала Антонина Ивановна, расхаживая по квартире из одной комнаты в другую. – Ни-ко-му ни-че-го!» Да и что могла объяснить страстная Самохвалова старой деве Шенкель?! Что у нее голова кружится от запаха мужского пота? Что сердце выскакивает и в груди так ломит, аж страшно становится? Что в животе сосет, когда она то самое, мужское, чует? Разве она это поймет?! А может, про старость ей рассказать? Как страшно, как одиночества не хочется, как в зеркало смотреть обидно. Как дочь растет и другие красавицы бегают. И еще хотелось прокричать ей, Еве, как много еще в ее теле нерастраченной любви, ненужной детям, не материнской! И как мучает ее эта любовь, не способная излиться вовне. Как терзает и требует повиновения. «Слушай меня!» – кричит она ей и заставляет вопреки всему смотреться в зеркало, шить платье и даже думать, не порадовать ли его чем-нибудь этаким. Много, что ли, он со своей этой Наташей видел?

Но рассказывать Еве это было нельзя, Катьке – тем более, а Санечка ни о чем, кроме как об Ирискином позоре, думать не могла. «Вот и попробуй не врать!» – извинила себя Антонина и поклялась остаток жизни прожить так, как ей хочется.

«Я тогда тоже буду жить, как мне хочется», – пригрозила Катька невидимому врагу и на какое-то время успокоилась.

Врать родителям считалось чуть ли не хорошим тоном. «Где ты была?» – спрашивают мама, папа, бабушка. Говори «на субботнике», «на демонстрации», «на репетиции», «в библиотеке». «Кто к тебе приходил?» Отвечай: «Никто. Это деньги за уборку собирали». Или того лучше – «на похороны». С похоронами, правда, надо быть поаккуратнее – видно же, никто не умер. Все соседи – в добром здравии. Поэтому лучше придумать нечто более правдоподобное. Например, почтальон дверью ошибся. Да мало ли способов пустить пыль в глаза? Не умеешь – научим, не хочешь – придется. «По-другому нельзя», – размышляла младшая Самохвалова после мастер-класса, проведенного Пашковой.

– Дура ты, Катька. Кто ж сейчас всю правду выкладывает?

– А мне скрывать ничего, – слабо сопротивлялась девочка.

– Всегда есть что скрывать, – убеждала Пашкова, роняя семена на подготовленную почву.

«Мне же она ничего не сказала! – бунтовала Катька против матери, возобновившей взаимоотношения с черепаховым Солодовниковым. – Теперь опять его к нам домой притащит».

– Жалко тебе, что ли? – успокоила ее Женька Батырева, задумчиво плетя венок из одуванчиков.

– А чего она? – пожаловалась Катька.

– Чего?

– Опять с ним…

– Ну и что?

– Ну и то! Много ты понимаешь…

– Плохо человеку, когда он один.

Горе одному, один не воин —

Каждый дюжий ему господин,

И даже слабые, если двое… —

процитировала Женька, развалившись на траве, согретой ярким майским солнцем.

– Глупость какая! – не согласилась с цитатой Катька и сморщила лоб в поисках аргументов. – Тем более она не одна!

– В том-то и дело, Катечка, что одна. Ты не считаешься. Дети вообще не очень-то считаются. Мои вот, например, вчера всю ночь ругались, орали, как сумасшедшие. Разводиться собираются в который раз. Систер сказала: уйдем к бабушке. Очень надо бабушке: у бабушки – дедушка. Главное, сейчас вещи собирай, складывай, а переедешь – домой вернут. Скажут: все, хватит, опять любовь у нас. Это что, по-твоему, считаются?

– Ну не знаю… – неуверенно протянула Катька.

– То-то и оно. Никому дети не помеха.

– Хорошо тебе говорить…

– Хорошо, – согласилась Батырева. – Лишь бы меня не трогали, а я всегда найду, чем заняться. Когда у предков любовь – делай, что хочешь. Когда развод – в доме Запорожская Сечь. «А кого ты больше любишь? Маму или папу?» В общем, фигня всякая, я тебе скажу. Так что радуйся. Помнишь, она у тебя зимой дома сидела? Ты ж вешалась! А сейчас…

– А сейчас она его к нам приволочет, как в прошлый раз. А он знаешь какой противный!

– Да ладно! Ты ж говорила, генерал!

– Да никакой он не генерал!

– А ты ей скажи: мама, пусть твой генерал живет у себя в казарме, а к нам только в гости приходит.

– Ты чего? – засомневалась Катька. – Как я ей это скажу?

– Скажешь как миленькая. А не скажешь – в зал переедешь.

Такой прогноз Катю Самохвалову явно не устраивал. Но именно он казался ей самым закономерным: мать вступила в очередной этап майского цветения и открыто говорила о своих планах. Сегодня – кино, завтра – театр, послезавтра – еще какая-нибудь дурь. В разговоре Антонина называла Солодовникова «Петр Алексеич» и пыталась рассказывать о нем дочери только хорошее, несмотря на стойкое Катькино сопротивление. В результате вчерашний предатель и просто непорядочный человек превратился в ангела, недооцененного детьми, коллегами, тетей Евой и, наконец, самой Антониной. Конечно, уверяла Антонина Ивановна, он не идет ни в какое сравнение с покойным Сеней. Но на фоне всеобщей безнравственности, мужской безответственности и женского легкомыслия отношения с ним – это залог грядущего счастья всех Самохваловых.

Верилось в это с трудом, но Катька терпеливо слушала материнские речи, пытаясь почувствовать тот единственно правильный момент, когда появится возможность сказать о своем отношении к происходящему. Антонина говорила много, безудержно, а момент все не обозначался и не обозначался. Наконец-то девочка не выдержала и в лоб спросила:

– А он что? Снова будет жить с нами?

– Кто? – сразу не поняла Антонина.

– Ну он, Солодовников твой.

– Зачем? – по-житейски незатейливо поинтересовалась Самохвалова.

– Ну как зачем? Любовь… – При этом слове Катька потупилась, ей стало неловко. – И все такое…

Антонина расхохоталась:

– С ума сошла! Какая любовь? Ты что же думала, мама тебя на дядю Петю променяет?

Девочка не поверила своим ушам.

– Хватит, – вдруг посерьезнела Антонина Ивановна. – Один раз замуж сходила: никогда не забуду. И вообще, нормальная женщина своего ребенка ни на кого не променяет.

Самохвалова была нормальная, на минуту Катька в это поверила и преисполнилась чувством благодарности. Никакого, значит, террариума!

Все испортила тетя Шура, прибежавшая на ночь глядя вызвать «Скорую» для свекрови – скакало давление. Обе Самохваловы уже бродили в ночных сорочках, а Антонина, так вообще, как положено, с бигудями на голове. Санечку, невзирая на экстренность ситуации, мучило любопытство. Из-за необходимости караулить сбившуюся с пути Ириску она давно не измеряла пульс соседской жизни, поэтому изрядно отстала в своих представлениях о сегодняшней норме самохваловского быта.

– Ну как? – на бегу задала банальный вопрос Главная Соседка.

– Нормально, – наспех ответила Антонина Ивановна и подмигнула левым глазом.

Вместо прихожей Санечка промаршировала на кухню, где и была ознакомлена со всеми произошедшими переменами.

– Да ты что! – периодически восклицала она и хлопала себя по груди. – Да не может быть!

Антонина что-то шептала соседке на ухо, после чего тетя Шура всплескивала руками и косилась на дверь в Катькину комнату.

– Прям так и сказала?

– Прям так и сказала, – подтвердила Самохвалова и повторила: – Неужели, говорю, ты думаешь, твоя мама тебя на какого-то мужика променяет?

– А она?

Антонина что-то прошептала соседке на ухо.

– А он?

– И ему сказала: дети детьми, а у нас с тобой – своя песня.

– Всем, значит, угодила? – захихикала еще недавно печальная Санечка.

– Всем, – согласилась Самохвалова и добавила ради красного словца: – Пусть думает, что дороже ее у мамы никого нет. Когда, Шура, время уходит, и не такое скажешь. И врать будешь. И изворачиваться…

– Это они пусть врут и изворачиваются! – вдруг заверещала Главная Соседка и толкнула Антонину ногой. – А нам, матерям, никто, кроме них, не нужен. Ни Петя твой, ни Коля…

Антонина Ивановна вытаращила на Санечку глаза, пока не догадалась обернуться: у входа в кухню, почти за самой спиной, закусив губу, стояла Катька и с презрением смотрела на мать.

– Я все слышала, – объявила девочка и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, направилась в «спальну».

Самохвалова побелела: тщательно оберегаемый покой их небольшой семьи снова оказался нарушен.

– Господи, Шура! – всплеснула она руками. – Нелегкая тебя принесла на ночь глядя!

Главная Соседка виновато опустила голову и буркнула:

– Пойду «Скорую» встречу.

«Скорую» впору было вызывать уже для Антонины. Самохвалова попробовала открыть дверь в «детскую-спальну», но обнаружила, что та подперта чем-то изнутри. Явно не стулом, чем-то более громоздким и увесистым. «Неужели стол сдвинула?» – засомневалась она и поскреблась в дверь.

– Ка-а-ать! Открой.

Девочка молчала.

«Нет… – размышляла Антонина Ивановна. – Не стол. Я бы слышала. Как бы она его по ковру тащила?»

Никакой стол Катька по ковру не тащила. Сдвинуть знаменитую Сенину кровать оказалось на порядок легче: она легко поехала по крашеному полу из ДВП, оставляя за собой едва заметные полосы. Покойный Самохвалов предусмотрительно приклеил ко всем четырем ножкам добротный плотный войлок. Забаррикадировав дверь, девочка легла головой к ней и стала наблюдать за своими ощущениями. В груди жгло, лицо горело, а лоб, руки и ноги оставались холодными, как ледышки. Кровать дважды содрогнулась – это мать попыталась с силой открыть дверь. Катька злорадствовала: «Знала! Знала, что и так будет! Ни на кого тебя не променяю! Ненавижу! Ненавижу тебя!»

Самохвалова снова и снова напирала плечом, тихонечко постукивала, не прекращая взывать к Катькиному благоразумию. Все было тщетно.

– Открой, – безнадежно попросила Антонина Ивановна и, не дождавшись ответа, пнула дверь ногой. – Ну в кого ты такая?

«Какая?» – замерла девочка.

– Ну в кого ты такая? – снова повторила свой вопрос мать и опустилась на пол. – Бездушная, глупая… За что ты меня ненавидишь? – бормотала Самохвалова, не рассчитывая на ответ. – Зачем я тебя рожала? Мучилась? Беременная ходила… Для того, чтобы дверью по морде получить? Сволочь ты, – набирала обороты Антонина Ивановна. – Самая настоящая сволочь. Эгоистка махровая! Я всю жизнь тебе посвятила, ночей не спала, выхаживала тебя. Для чего? Чтобы сдохнуть здесь под дверью?!

Самохваловой стало обидно, она заплакала.

– Ни мужа, ни сына, ни дочери… За что-о-о-о?

Катька на секунду почувствовала себя виноватой, слезла с кровати, подумала и снова улеглась на место.

– У меня, между прочим, – объявила Самохвалова, – сердце больное. Из-за тебя, между прочим. Каждый твой приступ – новая зарубка. Все в рубцах. Доченька постаралась… Чего ты хочешь? Чего ты хочешь, я спрашиваю. Чтоб я сдохла? Сдохну. Недолго осталось. Глазом не успеешь моргнуть – сиротой останешься. Бог тебя накажет – так над матерью издеваться! Не открывай, не надо. Живой не открыла, а у гроба вой, не вой – бесполезно…

Антонина Ивановна говорила долго, муторно, одно и то же, рассыпая упреки, угрозы и жалобы. Катька перестала прислушиваться к монотонному бормотанию под дверью и задремала. Самохвалову тоже безудержно клонило ко сну: женщина поднялась с пола, потянулась и побрела к тахте, где и продолжила свой разговор с невидимым собеседником.

Проснулись одновременно под вопли будильника, способного поднять даже почившего в бозе. За окнами светило солнце, чирикали воробьи и хлопала подъездная дверь. Район готовился к окончанию учебного года. Наспех доглаживали белые парадные фартуки, завязывали капроновые банты, натягивали белоснежные носки и гольфы. Прощание со школой обещало быть праздничным.

Катька решительно задвинула кровать на место и выскочила из своего ночного убежища. Мать была в ванной. Девочка сунулась было туда же, но дверь была заперта.

– Мама! – призывно забарабанила она в дверь.

Самохвалова усмехнулась и открыла кран с водой на полную мощность. Наступило время реванша. Катька волчком крутилась около двери, поджимая то одну, то другую ногу, а Антонина завершала свой туалет нарочито медленно и тщательно.

«Писать хочешь? – спрашивала женщина свое отражение в зеркале и, не дождавшись ответа, сама себе объясняла: – Потерпишь, моя дорогая».

Когда дверь открылась, Катька пулей влетела в ванную, чуть не сбив мать с ног.

– Доброе утро, Катюша, – поприветствовала ее Антонина и, улыбаясь, аккуратно прикрыла за собой дверь.

Никаких объяснений в этот последний школьный день больше не было. Из дома Самохваловы вышли вдвоем, по дороге к ним присоединились нарядная Ириска с букетом цветов и озиравшаяся по сторонам тетя Шура.

– Вот смотри! – дернула Санечка дочь за рукав. – Все люди как люди, одна ты у нас ничего не ценишь и никого не уважаешь.

Ириска презрительно смерила мать взглядом и не осталась в долгу:

– Зато ты уважаешь!

– Не надо ссориться, – примирительно попросила Антонина и взяла дочь за руку. – Все-таки последний звонок… Любовь любовью, – она покосилась на Катьку, – а дети прежде всего.

* * *

Петя к морю зовет. Поедем, говорит. Может, уж в последний раз поедем. Чего это в последний, спрашиваю я, вроде как еще ни разу вместе не были. Чувствую, говорит, что в последний. Решай.

Хорошо говорить: «Решай». Попробуй тут реши – у меня ж Катька. Вместе не поедем, а одну я ее как оставлю? Сейчас их разве можно одних оставлять? Уедешь мамой – вернешься бабушкой. Нет уж, видно, никуда не поеду! В кои-то веки мужчина тебя на юг повезти собрался – и нате вам, пожалуйста.

А на море надо. Крым там, Ялта, все такое прочее… Может, с Евой поехать? Взять так и поехать: курсовку купим, процедуры, воздух, сосны. Чахотку лечили в Крыму! Не то что какую-нибудь там астму. Точно надо…

Двадцать четыре дня! Катька схватилась за голову при мысли о необходимости провести двадцать четыре дня в Крыму. Какое море, когда в нем черепахи плавают?

– Тогда с тетей Евой, – предложила Антонина дочери.

– Опять?! – взмолилась Катька и наотрез отказалась.

– Что значит «я не поеду»?! – возмутилась Самохвалова и для острастки показала кулак. – Кто тебя спрашивать будет? Сказала, поедешь, значит, поедешь. А не поедешь – задохнешься зимой.

Девочка с тоской посмотрела на мать, а потом низко опустила голову.

– Посмотри, – приказала Антонина. – Ну-ка, посмотри на меня.

Катька подняла глаза и, не мигая, уставилась на мать. Самохвалова, не отводя взгляда, взяла дочь за подбородок, отчего та задрала голову. Минуту помолчали, после чего Антонина Ивановна убрала руку и вышла из комнаты. Разговора, как всегда, не получилось.

Катя подошла к окну и прижалась лбом к стеклу: в песочнице сидел Алеев и следил за младшей сестрой. Чернявая девочка в белой кружевной косынке возилась в песке, выпекая куличи из разноцветных формочек. Периодически она садилась попой на грязный песок, а Ильдар терпеливо поднимал ее, ставил на ноги и аккуратно отряхивал платье. В ответ сестра злилась и бросала в него песком. Алеев уворачивался, а девочка приходила в бешенство и лупила Ильдара красным совком то по коленке, то по чему придется.

– Нельзя! – убирал ее руку брат и грозил пальцем. – Больно.

Девочка что-то отвечала по-татарски и снова плюхалась на землю.

Катька смотрела на одноклассника и не верила глазам: обычно подвижный, как ртуть, Алеев являл собой образец спокойствия и выдержки. «Ничего себе!» – подумала Катя и, одержимая любопытством, вышла на балкон.

– Куда ты? – не удержалась Антонина и выскочила следом.

– Ну ма-а-ама! – застонала Катька и попыталась покинуть балкон.

Антонина Ивановна встала напротив балконной двери и загородила проход.

– Ну что опять? – возмутилась девочка, пытаясь прорваться в комнату.

Антонина посторонилась и на всякий случай решила проверить обстановку. Увидев обитателей песочницы, она задумалась, какое-то время постояла, опершись на перила, а потом заявила:

– Шла бы ты на улицу, лето.

– Не хочу.

– А ты через не хочу. Соберись и выйди. Алеев вон с сестрой гуляет.

– Ну и что? – резонно заметила Катька.

– Ну и то! Лето пришло – выходи на улицу и дыши свежим воздухом, раз на море ехать не хочешь.

Девочка пожала плечами и уселась в кресло. Похоже, прогулки было не миновать. Когда мать ставила перед собой какую-то цель, она, как правило, ее добивалась. Антонина достала гладильную доску, включила утюг и притащила из ванны кучу пересохшего белья.

– Гладь тогда. Нечего зад отращивать. Села как у праздничка и ножки свесила.

Катька и ухом не повела.

– Я кому сказала? – грозно поинтересовалась Антонина Ивановна и звякнула утюгом о подставку. – Или гладь, или иди.

Девочка нехотя встала с кресла и объявила:

– Я гулять.

– Кто б сомневался, – не удержалась от того, чтобы не съязвить, Самохвалова. – Когда дело надо делать, сразу гулять.

– Я могу и погладить, – предложила Катька и с вызовом посмотрела на мать.

– Не надо. Обойдемся как-нибудь, – объявила Антонина и, послюнявив палец, проверила накал утюга. Слюна зашипела.

– Ну не надо, так не надо, – согласилась девочка и пошла обуваться.

Через минуту Антонина Ивановна дежурила у кухонного окна. Во дворе ничего не происходило. Катька столбом стояла у школьного забора, Алеев сидел в песочнице. «Господи, ну что за корова! Встала – и ни бе ни ме. Подойди к человеку-то, чем одной стоять, забор подпирать…» – бурчала Самохвалова себе под нос, возмущенная Катькиной нерешительностью. Из подъезда выпорхнула Валечка, процокала каблучками, помахала соседской девочке ручкой. Катя что-то ответила, но не тронулась с места.

Гулять было мучительно скучно. Сделав два шага в сторону песочницы, Катька одумалась и вернулась на прежнее место. Снова встала столбом и посмотрела на свои окна. Антонина отскочила в глубь кухни, но боевой пост не покинула, невзирая на долетающий до ее носа запах раскаленного утюга.

Появилась тетя Шура с озабоченным лицом, по привычке посмотрела на самохваловские окна и подошла к Кате:

– Ты чего тут?

– Гуляю, – объяснила девочка и почесала коленку.

– Кто ж так гуляет-то? – изумилась Санечка и решительно изменила маршрут, направившись к самохваловскому подъезду. – Мать-то дома? – поинтересовалась она, не оборачиваясь, и исчезла в прохладной темноте распахнутых дверей.

Антонина, услышав призывный стук в дверь, даже не пошевелилась. Главная Соседка постучала еще несколько раз, но так же безрезультатно.

– Где мать-то? – взяла она в оборот Катьку.

– Не знаю, – лениво наврала та и уставилась себе под ноги.

Тете Шуре не оставалось ничего другого, как возобновить движение по прежнему маршруту. Девочка проводила ее взглядом и наконец-то решилась.

Алеев поднял голову, посмотрел на одноклассницу и призывно хлопнул ладонью по борту песочницы. Катька присела рядом, предусмотрительно расправив под собой платье.

– Караулю… – сообщил он Самохваловой и ткнул пальцем в сестру.

– Поня-а-а-атно…

Помолчали. Обоим было неуютно в присутствии друг друга, разговор не клеился: в школе они двигались по разным орбитам, хотя шесть лет отучились в одном классе. От Алеева Катька ожидала исключительно какой-нибудь пакости типа задрать юбку, подложить кнопку, обозвать и стукнуть. Ильдару подсевшая девица тоже была до крайности неинтересна: ни кожи, ни рожи, на носу – очки, и вообще малолетка.

Катька подняла с земли веточку, обломила тонкую ее часть и нарисовала на песке рожицу, после чего Алеева-младшая подползла поближе и, хихикнув, стерла рисунок ладонью.

– Еще! – скомандовала она и строго посмотрела на Катьку.

– Не получится. Песок сухой, – объяснила Самохвалова.

– Полей! – скомандовала сестра брату, и тот послушно вылил пол-лейки воды.

Катька взялась за дело и нарисовала сестре Алеева таксу. Девочке понравилось:

– Собак, – узнала она.

– Собака, – поправила ее Катька.

– Еще собак! – снова приказала алеевская сестра.

Самохвалова нарисовала лошадиную морду.

– Конь! – обрадовалась девочка. – Еще.

Катька нарисовала свинью. Девочка нахмурилась, зато Ильдар пришел в полный восторг и подписал под рисунком: «Горлач – кабан». Девочка что-то сказала брату по-татарски, Алеев покраснел, поднялся и повел сестру в кусты. Катька обернулась и чуть не рухнула с бортика – Ильдар приговаривал невозможное «пись-пись-пись…» Самохвалова тактично отвернулась.

Песок быстро высыхал на солнце, становилось жарко. Девочка капризничала и срывала с себя косынку. Самохвалова вопросительно посмотрела на одноклассника. Алеев снисходительно пояснил:

– Спать хочет.

– Нет, – швырнула в него песком сестра и приказала Кате: – Рисуй.

Самохвалова терпеливо нагнулась над мокрым песком, предварительно политым остатками воды из лейки. Сломалась веточка – собака не получилась.

– Все, – с радостью объявил Алеев. – Домой пошли.

– Нет! – разревелась девочка и уселась у Катькиных ног.

– Не плачь, – погладила ее по кружевной косынке Самохвалова. – Я тебе еще нарисую. Потом. Когда проснешься.

– Завтра? – уточнила девочка.

– Почему завтра? Сегодня нарисую.

Ильдар скорчил однокласснице рожу и вытаращил свои черные глаза.

– Или завтра… – спешно исправилась Катька и помахала алеевской сестре рукой. – Спокойной ночи.

Та неожиданно успокоилась, встала на свои толстые ножки, взяла брата за руку и дала себя увести. У подъезда Алеев оглянулся и проорал однокласснице:

– Слышь, Самосвалова! Ты давай выходи вечером.

Катька пожала плечами и ничего не ответила. Зато Антонина Ивановна, свесившись через перила, пообещала соседу выставить дочь на улицу к означенному времени. Алеев залился краской и вошел вслед за сестрой в подъезд.

«Ну кто тебя спрашивает?!» – с досадой подумала Катя и побрела к дому.

– Ма-а-а-ма! Ну почему ты все время вмешиваешься в мою жизнь? – заявила с порога Катерина.

– Я-а-а-а? – не поверила своим ушам Антонина и на всякий случай скрестила на груди руки.

– Ты! – непривычно дерзко ответила девочка.

– Да где ж это я в твою жизнь вмешиваюсь-то? – временно пошла на попятную Антонина Ивановна.

– Ты просто не замечаешь, – горько констатировала Катька и отзеркалила материнскую позу. Так и стояли обе Самохваловы друг напротив друга со скрещенными на груди руками. Со стороны они напоминали двух боксеров на ринге, изучающих друг друга, пока не прозвонит гонг.

Даже невооруженным глазом было видно, как по-девичьи округлилась, вытянулась и окрепла за минувший год Катерина. Но тем же невооруженным глазом можно было заметить, как сдала ее мать. Казалось, она даже стала как будто меньше ростом. И не то чтобы Антонина очевидно постарела… Нет, из нее просто улетучивалась эта хорошо знакомая Катьке величественность, поэтично воспетая Солодовниковым. Секрет был прост: Антонина Ивановна Самохвалова все чаще и чаще признавалась себе в том, что она ничего не знает, ничего не понимает, никуда не успевает и никому не нужна. Поэтому суетилась, совершала много мелких движений, ставила перед собой массу задач, а решала от силы две. Антонина сдавала позиции. Одну за одной. И отвоевывала их у нее собственная дочь, неожиданно почувствовавшая себя взрослой.

– Это я-то не замечаю? – начала наступать на Катьку Самохвалова.

– Ты!

– Значит, я? – поджала губы Антонина Ивановна. – Я-а-а… А знаешь ли ты, Катя, чего мне стоило тебе эту жизнь сохранить? Сколько бессонных ночей мне это стоило? Сколько слез мне это стоило? И ради чего? Ради того, чтобы ты, как только титьки выросли, мне тыкать начала? Значит, когда тебе плохо, мама нужна. А когда хорошо, не больно надо? Что ж ты, когда в Москву тебе приспичило ехать на Андрюшечку посмотреть, мне всю плешь проела? А когда маме твоей глоток свежего воздуха понадобился морского, дулю выкатила? Я-а-а-а в твою жизнь вмешиваюсь?! Я-а-а-а?! Да если бы не ты, я б давно уже счастливо жила, по углам не мыкалась, замуж вышла, как сыр в масле каталась! Ты у меня сколько лет отняла? Сначала отец твой, потом – ты! Сколько лет! И вот теперь силу свою почувствовала? Мама не нужна? Подыхай, мама?!

– Я такого не говорила, – сделала шаг вперед Катька.

– А и говорить не надо! – скривилась Антонина. – И так все видно.

Самохвалова расцепила сложенные на груди руки и ткнула в дочь пальцем:

– А теперь слушай меня, сопля зеленая! Рот свой закрыла, чтобы я тебя больше не слышала. Пока я тебя кормлю, пою и одеваю, будешь делать то, что тебе положено. А не будешь – придушу собственными руками, раз до сих пор сама не задохнулась. Поняла?! – грозно переспросила Антонина Ивановна, и Катька под ее напором попятилась. – Поняла, я спрашиваю?

Девочка съежилась и попыталась проскользнуть в комнату, но не тут-то было. Самохвалова схватила Катьку за руку с такой силой, что на запястье проступили красные пятна.

– Поняла?

– Поняла, – выдохнула Катерина, и Антонина ослабила хватку.

– Вот так-то! – праздновала победу Самохвалова, глядя дочери вслед.

Вечером пришел Солодовников, в очередной раз воскресший и допущенный в святая святых – самохваловское жилище. Инициатором его прихода выступила Антонина, накануне принявшая от своего поклонника предложение о совместном отдыхе в Крыму. Дело оставалось за малым, обещала ему Антонина Ивановна, Катьку уломать – и все, можно брать билеты.

Помня предыдущий опыт, встречи с Катериной Петр Алексеевич боялся как огня. Даже перед зеркалом репетировал, чтоб солиднее было и доверие внушало. Галстук подбирал, шляпу, брился начисто, чтоб ни-ни, ни ворсинки, ни волосинки. «Хитрость города берет», – успокаивал себя абсолютно бесхитростный Солодовников и думал, с чего начать.

Еще вчера Тонины слова внушали ему уверенность, а сегодня Петр Алексеевич печально рассматривал свое отражение в витрине гарнизонного магазина, в недрах которого собирался приобрести «что-нибудь к столу». Отражение, прямо скажем, не впечатляло, но зато позволяло прямо на месте произвести экспресс-терапию измученного ночными раздумьями образа.

Плечи сутуловаты? Расправим плечи! Спина сгорблена? Будет как струночка! Штанина задралась? Расправим штанину. Не только штанину – жизнь поправим, расправим, как смятый лист, утюгом прогладим – и все, дело в шляпе. Нечего бояться!

Солодовников улыбнулся отражению в витрине и гордо шагнул к заветным дверям. Все складывалось как нельзя лучше: пирожные, торты, в алюминиевом поддоне – щербет, в стеклянных вазочках – «Кара-Кум», «Красный мак», «Резеда», «Ласточка».

«Нельзя конфеты», – схватил себя за руку Петр Алексеевич, разволновавшийся от радующих слух названий: «Кара-Кум», «Ре-зе-да»…

– Десять заварных, пожалуйста, – попросил Солодовников и достал два двадцать мелочью.

– Пожалуйста, – буркнула за прилавком продавщица и, вооружившись щипцами, схватилась за целлофановый пакет.

– Будьте любезны, – обратился к ней Петр Алексеевич, – положите пирожные в коробку.

– Где я тебе ее возьму-то? – резонно поинтересовалась женщина.

– По положению, – вежливо, но требовательно пояснил Солодовников, – к пищевой продукции прилагается соответствующая тара.

– А чем тебе это не тара? – взмахнула целлофановым пакетом перед самым лицом покупателя побагровевшая продавщица.

– Я настоятельно прошу вас положить мои пирожные в коробку, – тихо настаивал Петр Алексеевич.

– Мужик, – попросила скопившаяся за Солодовниковым очередь. – Ты, давай уже, бери свои пирожные и дай людям отовариться.

– Это не я вас задерживаю, – объяснил Петр Алексеевич.

– Я, что ли? – по-хамски уточнила торговка. – На, бери свои пирожные и иди, куда шел. Коробку ему подавай. Главное, два двадцать мелочью, а туда же – «каро-о-о-опку»!

– Каро-о-опку! – понимающе захихикала очередь и надавила на Солодовникова, в руки которого продавщица вставила прозрачный, но уже измазанный изнутри белковым кремом пакет.

Петр Алексеевич сделал шаг в сторону, с недоумением посмотрел на то, что оказалось у него в руках, и положил пакет обратно на прилавок.

– Деньги не верну! – предупредила его продавщица.

Расстроенный Солодовников побрел к выходу. Настроение оказалось окончательно испорчено.

– Придурок! – бросила вслед тетка за прилавком, воодушевленная одобрением очереди.

– Придурок! – подтвердила продавец из мясного отдела, и магазин зажил привычной жизнью.

Петр Алексеевич прошел вдоль длинной витрины, миновал квасную бочку, корявую будку сапожника, гарнизонное ателье и не на шутку растревожился. В груди недобро подскакивало печальное солодовниковское сердце, а в голове шевелилась одна-единственная мысль: «Дурной знак! Плохая примета!»

– Может, уж и не ходить? – спросил себя Солодовников и задумчиво опустился на скамейку возле Тониного подъезда в ожидании какого-нибудь контрзнака. Из подвального окошка вывалился плебейского рыжего цвета котенок, плод мартовской любви, и уселся ловить блох прямо у ног Петра Алексеевича.

Солодовникову полегчало. Улыбаясь, он нагнулся над животиной и погладил ее между ушами. Котенку это не понравилось, он отскочил в сторону и угрожающе выгнул спину.

– Кс-кс-кс… – не унимался Петр Алексеевич и протянул к котенку свою черепаховую руку.

Дальше случилось то, что должно было случиться. Кошак подпрыгнул на всех четырех лапах и с наслаждением вцепился в Солодовникова.

– Аа-ах ты-ы-ы! – взвизгнул Петр Алексеевич и замахнулся на котенка, после чего тот молниеносно ретировался в спасительный подвал.

На руке выступила кровь. «Нехорошо», – подумал Солодовников и расстроился еще больше.

– Господи, Петя, ну что ты, как ребенок! – закудахтала Антонина Ивановна, рассматривая ранение. – Катя, йод давай!

Катерина распахнула дверку холодильника и достала маленький черный флакончик.

– Ватку на спичку наверни, – руководила процессом Антонина. – Обработать надо.

Девочка поднесла смоченную йодом спичку.

– Мажь! – скомандовала мать. – А я дуть буду.

Катька вытаращила глаза, но отказать в оказании первой помощи не осмелилась.

Пока девочка царапала черепаховую лапу, Антонина Ивановна дула изо всех сил, а Петр Алексеевич смущался и уговаривал всех не беспокоиться и не обращать внимания.

Рана, в сущности, была пустяковая. Страшно становилось от многочисленных историй, к месту рассказанных Самохваловой, – о сорока уколах в живот, о приступах бешенства и даже редких ампутациях. Перспектива в итоге нарисовалась безрадостная.

Перебинтованный Солодовников уселся за стол и печально заглянул в Катькины глаза:

– Катюш…

Девочка сдвинула брови, но взгляда не отвела.

– Поговорим, может?

Катерина строго посмотрела на пациента с перебинтованной черепаховой лапой и молча кивнула.

– Ты бы вот, Катюш, не сердилась на меня. Мне ведь и так страшно. Я ж с девочками-то и не умею разговаривать. У меня парни были. Выросли, я даже и не заметил. У них семьи есть. Внуки у меня, тоже мальчики. Я ведь, Кать, им и не нужен. Вроде они меня и не обижают, звонят, интересуются иногда. А я вот, честно тебе скажу, понимаю, что не нужен я им, неинтересен.

У Солодовникова от столь длинного вступления в тему выступила на лбу испарина. Он поерзал на стуле под прямым Катькиным взглядом и распустил узел на галстуке:

– Жарко, – объяснил Петр Алексеевич и потер сморщенную шею. – Одиноко мне, Катенька. Прихожу вот домой – и уйти хочется. Одна радость – Тонечка, – Солодовников поискал Антонину взглядом. – Люблю я, Кать, твою маму.

Петр Алексеевич сглотнул комок.

– И еще, я ведь на море никогда не был, даже не знаю, как оно выглядит. Ты ж вот думаешь: старик дядя Петя. Оно конечно, старик, а море увидеть хочется. Вдруг в последний раз… Давай, Кать, поедем! Не хочешь на поезде – на самолете полетим. Соглашайся, Кать! Тоня без тебя не поедет, она ж тебя больше жизни любит. Одна надежда на тебя, Кать. Поедем…

Солодовников протянул руку через стол и переспросил:

– По рукам, что ли, Катюш?

Над столом зависла пятитонная тишина. Петр Алексеевич, не отрываясь, смотрел на девочку, от которой зависела его судьба, а Антонина вообще схоронилась на кухне, чтобы сердце не выскочило из груди от нечаянной радости, если дочь вдруг согласится.

Катерина оглянулась по сторонам и, не обнаружив за спиной матери, наклонилась к Солодовникову и прошептала:

– Только до двадцать третьего июня…

– А что у нас двадцать третьего?

– Надо, – по-военному ответила Катька и для пущей убедительности округлила глаза.

– Надо, значит, надо, – уверил ее Петр Алексеевич и осторожно погладил по руке.

Со стороны эти двое были похожи на заговорщиков. Когда в комнату вошла Антонина Ивановна, оба сидели, откинувшись на спинки стульев, и рассматривали чего-то там на потолке: то ли тени, то ли трещины.

– Ну-у-у? – зачем-то грозно, возможно, от страха, произнесла Антонина. – Едем, что ли?

Катерина пожала плечами и, соскользнув со стула, вышла на балкон: Алеев торчал у школьного забора один без сестры и выглядел так же глупо, как Катька сегодняшним утром.

– Можно я гулять? – обратилась девочка к матери.

– А пироги?

– Не хочу я, жарко, – пожаловалась Катька.

– Пришел, что ли? – Самохвалова не поленилась подняться со стула и выглянула из окна. – Понятно, стоит.

– Жених? – дал петуха Солодовников.

Катька обиделась.

– Какой жених, Петь? Одноклассник. Сосед. Федин сын.

– Это майор который?

– Ну…

– Хороший, стало быть, мальчик, – подвел итог Петр Алексеевич.

– Ну, можно, что ли? – занервничала Катька, пытаясь вклиниться между матерью и Солодовниковым.

– Да что ты кричишь-то? – возмутилась Самохвалова. – Подожди, пирог тебе заверну, угости парня-то.

– Ну, ма-а-ма! – застонала Катерина при мысли, что ей придется тащиться на улицу с куском пирога.

– Много ты понимаешь. Спасибо скажешь потом, – посулила ей мать и всучила газетный сверток, который Катька благополучно оставила под лестницей до лучших времен.

– Пришла, Самосвалова? – поприветствовал ее Алеев. – Тебя только за смертью посылать, торчу здесь, как дурак, блин!

Катерина не знала, что положено отвечать в таких случаях, поэтому просто пожала плечами и потерла нос.

– Ну ты, блин, Самосвалова, даешь! Это тебе не рисуночки твои дурацкие! – все больше и больше расходился Ильдар, напоминая себя прежнего, школьного. – Пошли, что ли?

– Куда? – поинтересовалась Катька.

– Да хоть туда! – указал направление Алеев и по-хозяйски пошел впереди.

– Сразу видно, восточный мужчина, – прокомментировала Самохвалова увиденное за окном.

– Невежливо как-то, – вступился за Катьку Солодовников.

– Татары, – повела Антонина плечами, а потом вспомнила о главном и как бы невзначай поинтересовалась: – Ну как? Согласилась?

– Угу, – промямлил Петр Алексеевич, провожая падчерицу взглядом, – только до двадцать третьего.

– Двадцать третьего?

– Двадцать третьего, – проронил Солодовников, потеряв Катьку из виду. – Чего-то ей надо, сказала.

– Так я и знала, – рассвирепела Самохвалова. – Ничему ее жизнь не учит! Никакой гордости у человека!

– А что случилось-то, Тонечка? – полюбопытствовал Петр Алексеевич.

– Ничего! – буркнула женщина. – Андрея своего ждет, когда поступать приедет, пропустить боится. Он ведь, главное, в Москве…

Обида захлестнула Самохвалову, и она в подробностях пересказала все детали первой Катькиной влюбленности.

Солодовников развел руками и запричитал, как старушка:

– Непорядочно как! Возмутительно! Бесстыдство какое!

– То-то и оно, – подтвердила Антонина Ивановна и предложила вернуться попозже, когда абитуриентов отправят в лагеря.

– Нельзя, Тоня. Сказал двадцать третьего, значит, двадцать третьего.

– Го-о-осподи, Пе-е-тя! Ну что ж вы за люди-то такие? Что ты, что Катька твоя! Двадцать третьего! Вот помяни мои слова, ничего хорошего из этого не выйдет, из любви из этой…

– Не выйдет из этой, выйдет из другой, – прошептал Солодовников и крепко обнял свою подругу.

– Подожди, Петь, – сверкнула глазами Антонина и бросилась в прихожую.

– Ты куда?

– Цепочку на дверь накинуть, – объяснила Самохвалова и показала глазами на спальню.

– Понял! – обрадовался Петр Алексеевич и рванул галстук.

* * *

Интуиция – это такое чувство, когда ты примерно знаешь, как все будет. У мамы интуиции нет, а у меня есть. Моя интуиция говорила мне: «Катя, сиди дома. Зачем тебе это дурацкое море? Кто едет искать счастье, когда оно само стучится в двери?»

Не поехали бы – ничего не случилось бы. Никогда больше на море не поеду и детей не повезу. Заче-е-ем? Теперь мне что с ней делать? С мамой. Сидит и в одну точку смотрит. Или говорит, что купит домик на море и там умрет. Лучше бы она кричала и ругалась, как раньше.

Тетя Ева сказала, это пройдет. Не завтра, конечно, но пройдет. Такое бывает. Это она тоскует. В санаторий ехать не хочет – наотдыхалась, говорит. Жалко ее все-таки. Ну жалко, прям, и все.

– Что же это за год такой дурацкий получается: у всех что-нибудь да не так, – жаловалась Катька Пашковой, сидя на качелях.

– Чего это у всех-то? – не согласилась Ленка. – У меня, например, все нормально.

– Да ладно! – не поверила Катерина. – Тебе ж сапог из армии прислали.

– Какой сапог? – опрометчиво поинтересовалась Пашкова, напрочь запамятовавшая, кому, чего и при каких обстоятельствах рассказывала.

«Ясно, – подумала Самохвалова. – Наврала».

– Да ладно, Лен, никакой.

Пашкова на всякий случай сморщила лоб, якобы пытаясь вспомнить трагический зигзаг в собственной судьбе, но, видимо, так увлеклась новой выдуманной историей, что не смогла. Провалы в памяти у нее случались часто, но не потому, что для этого имелись серьезные физиологические причины, а потому, что Пашкова обладала исключительно богатым воображением, которое неоднократно подводило свою хозяйку под монастырь. Врала Катькина одноклассница часто и с удовольствием, причем увлекалась процессом так, что сама начинала верить в то, что сочиняет. И это ее жизни не мешало, скорее расцвечивало разными красками. Мешало другое: иногда Пашкову призывали к ответу.

Бойкие девицы подросткового возраста легко покупались на душещипательные Ленкины рассказы и с готовностью брали сочинительницу под крыло, доверяя свои сокровенные тайны «хорошему человеку». Хороший человек Лена Пашкова брала очередной чужой секрет в качестве занимательного сюжета и нечаянно делала его достоянием всего района. За это Пашкову били, отловив где-нибудь на задворках школы, в подъезде, а то и прямо на глазах у изумленной публики.

Сказочница покрывалась синяками и ссадинами, но всякий раз возрождалась, словно феникс из пепла, выдумывая все новые и новые истории, главной героиней которых, естественно, выступала она сама.

– Вот иду я, Самохвалова, и вижу – стоит. Стоит, главное, и на меня смотрит. Не отрываясь прям, смотрит. Деловой такой. Сразу видно, основной. Одет так, знаешь, клево: кроссовки-«адики», джинсы и майка «Lacoste». Я – тоже ниче так. Марлевка на мне. Три яруса: сине-бело-красно. Иду так…

– Лен, – оборвала ее рассказ Катька. – Ты извини. Мне домой надо.

Самохвалова слезла с качелей.

– А че ты дома-то забыла?

– Да у меня там мама одна…

– И че?

– Надо мне, – не стала распространяться Катерина и направилась в сторону дома.

– Слышь, Самосвалова, – крикнула ей вслед разочарованная Пашкова. – Ты с дуба, что ли, рухнула около мамки сидеть?

Катька даже не повернулась, не до того. Как-то в животе вдруг странно похолодело, словно сосульку в пупок засунули и повернули несколько раз. Катерина взлетела по лестнице и обнаружила дверь в квартиру открытой. Перешагнув через порог, девочка закусила губу и, не разуваясь, прошла в комнату. У стола в ночной рубашке сидела Антонина, чернея загоревшими руками и лицом. Перед ней лежало несколько фотографий, отснятых фотографом в Ялте: по краю вилась незамысловатая запись «Крым. 1983 г.».

– Ма-а-м, – поцеловала ее в затылок Катерина, обычно скупая на проявления нежности.

Антонина Ивановна отвела голову и дернулась так, словно через нее пропустили электрический разряд. По телу прошла судорога.

– Ма-а-м, ну что ты! В ночнушке до сих пор. Дверь открыта.

– Так не придет же никто, – тусклым голосом возразила старшая Самохвалова.

– Все равно.

– Все равно, – вздохнула Антонина и закачалась на стуле.

«Хоть какое-то движение», – грустно про себя отметила Катька и оставила мать в покое.

Дома находиться было невыносимо. Во-первых, жарко: раскаленная хрущевка не успевала остыть за ночь, от зноя не спасали даже деревья, выросшие выше второго этажа. Во-вторых, страшно. У Катьки сложилось ощущение, что мать сошла с ума. Просто сошла не так, как в книжках описано. Чертей не ищет, сама с собой не разговаривает, ни от кого не прячется, не кричит, не плачет… Но все равно похоже: просто вместо смирительной рубашки на ней – ночная. Можно, конечно, тетю Еву было с ночевкой позвать, но Катерине было неловко перед матерью: чуть что случилось – и сразу чужие люди. Вроде так дочери не поступают!

– Бат, доченька, – звонила тетя Ева несколько раз на дню, предлагая помощь. – Давай я приеду. Все тебе не так тоскливо будет.

– Не надо, – категорически отказывалась Катька и обещала сама позвонить, если что.

Пару раз забегала тетя Шура, но Антонина на нее не реагировала. Санечка даже руками у соседки перед лицом водила, пальцами щелкала, пытаясь определить, в уме та или временно повредилась. Бесполезно.

– Уйди, Шура, – просила ее Антонина Ивановна и закрывала лицо руками.

Жизнерадостная Санечка даже плакала, но чужую тайну хранила тщательно, отводя любопытных соседей от дому.

– Болеет Тоня, – объявила тетя Шура жильцам знаменитого военного дома. – Акклиматизация у нее. Пройдет.

Звонила Адрова, пытала Катьку, диктовала расписание приемных экзаменов, рвалась в гости. Девочка врала, что все нормально, просто некогда, дачу, мол, купили, целыми днями там.

– Какую дачу? – удивлялась Татьяна Александровна, пытаясь докопаться до истины.

– Обыкновенную, – успокаивала ее младшая Самохвалова и обещала перезвонить.

– Чего ты врешь? – сердилась Антонина Ивановна, но подойти к телефону отказывалась.

Неожиданно позвонила Батырева.

– Женька! – обрадовалась Катерина. – Ты откуда?

– От верблюда, – захохотала Женя. – Нам телефон провели. Записывай. – И продиктовала номер: тридцать четыре, сорок восемь, тринадцать.

– Двенадцать?! – не расслышала Катька.

– Тринадцать! Тринадцать – чертова дюжина. Приезжай ко мне.

– Я не могу, – сдавленно прошипела в трубку Катерина.

– Почему?

– Потом скажу.

– Ну давай я к тебе.

– Ко мне нельзя.

– А чего случилось-то?

– Ничего, – ушла от ответа Катька и повесила трубку.

– Почему нельзя? – глухо поинтересовалась Антонина. – Можно. Теперь все можно, Кать. Пусть приходит.

– Не надо…

– Почему не надо? Надо! Я вот тоже всего боялась. Думала, не надо. К нам нельзя, замуж нельзя. Гнала. Не пускала. И что теперь? Пустила бы, да некого…

– Не надо, ма-а-м, – испуганно попросила Катька, боясь, что мать начнет плакать.

– Ладно ты, дочь, позвони своей Женьке. Пусть придет. Жалко, что ли? Мало ли что случится? Позовешь – да поздно будет.

Пришла Батырева. Веселая. Загоревшая. Высокая, как каланча. С порога набросилась на подругу, чуть не задушила в объятиях. Катька неловко высвободилась и поднесла палец к губам:

– Тихо!

– Спит, что ли, кто? – осеклась Женька.

– Никто не спит, – поприветствовала ее Антонина. – Проходи давай.

– Здрасте, теть Тонь.

Самохвалова не ответила, только головой качнула, вроде как здравствуй. Женя вопросительно посмотрела на подругу. Катька закрыла глаза и скривилась. Батырева растерялась и уселась рядом с Антониной Ивановной.

– Как отдохнули, теть Тонь?

– Никак, Жень.

– Не понравилось, что ли? – полюбопытствовала Батырева.

– Нормально все, – вклинилась Катька.

– Хватит врать-то! – прикрикнула на нее мать и повернулась к Женьке: – Петю ведь я похоронила… Там, в Ялте, и оставила. Похоронила и оставила. Зато у моря.

– У моря? – растерялась Батырева. – Жалко-то как!

– И мне, Женечка, жалко. Как же жалко мне, господи! – заплакала Антонина Ивановна. – До того жалко, что моченьки моей нет. Словно душу мне, Женечка, вынули, а обратно вложить забыли. Вот стучу себя в грудь, – показала Самохвалова, – а там пусто. А ты говоришь «жалко». Легла бы там рядом и лежала. А у меня ведь Катька. Понимаешь? И жить надо. А не могу. Надо, а не могу…

Батырева переводила взгляд с Антонины на Катьку, с Катьки на Антонину, даже на потолок посмотрела, чтобы слезы в глазах удержать, но не смогла – и горько заплакала.

– Не плачь, – обняла ее Антонина Ивановна и задрожала, словно в ознобе.

– Теть Тонь, – всхлипывала Женька. – Это вы не плачьте!

– Не буду…

– Да что ж вы плачете-то? – притянула ее к себе Батырева и поцеловала. – Не плачьте. Не плачьте, – приговаривала Женька и гладила Самохвалову по спине. – Не плачьте.

– Оставь ее, Жень, пусть поплачет, – тихо попросила ее Катька. Расцепила длинные батыревские руки и увела мать в комнату. Самохвалова легла на кровать и замерла.

– Иди, Кать. Чаю попейте. Иди. Устала я.

Катерина накрыла мать белым льняным покрывалом и вышла из комнаты.

– Зачем ты ее белым накрыла? – прошипела Женька, выглядывая из кухни.

– А что такого?

– Да ну тебя. Лежит теперь, как покойник. В этом… как его… саване…

– Ничего не покойник. Чем я ее еще накрою? – возмутилась Катерина и с опаской посмотрела на мать.

Антонина внешне напоминала египетскую мумию: черные, словно обуглившиеся руки, черная ступня из-под белого покрывала, вместо волос непрокрашенная пакля, лица не видно… Сон ее был тревожным, быстрым – она вздрагивала, постанывала, а потом замирала. Женьке стало неловко; возникло ощущение, что она наблюдает за больным человеком, погруженным в гипноз. Вроде спит, а вроде и не спит: живет себе какой-то особой жизнью, чем вызывает не столько интерес, сколько здоровую брезгливость.

– Кать, – попросила Батырева. – Закрой дверь, а то неловко как-то.

Младшая Самохвалова, похоже, испытывала аналогичные чувства, поэтому выполнила просьбу подруги мгновенно.

– Знаешь, – поделилась Катька. – Тетя Ева сказала про маму, что она – черная вдова. Теперь мама думает, что это из-за нее все. И просит прощения то у ПАПЫ, то у НЕГО. Даже у меня просит и говорит, что, когда я вырасту, она на море уедет, потому что проклятая она и нельзя ей с людьми жить.

– Да ну, глупости какие! – возмутилась Женька. – Черная вдова – это вроде паук такой, я где-то читала.

– Паучиха, – поправила ее Катя. – Я в Большой советской энциклопедии посмотрела. Она своих пауков съедает, чтоб не мешали детей растить.

– А тетя Тоня-то тут при чем?

– А при том, – зашептала подруге в ухо младшая Самохвалова. – Папа ведь у меня умер? Умер. Мама, значит, вдова стала. И дядя Петя утонул. Опять, значит, вдова.

– Ну и что?

– А ну и то! Может, я тоже черная вдова?

Женька поперхнулась и еле удержалась, чтобы не дать бестолковой подруге подзатыльник. В семье Батыревых верили в силу «волшебного слова», поэтому, если из чьих-либо уст слетала «дурная» фраза, обычно говорили «типун тебе на язык», «да чтоб тебя разорвало», а иногда и просто шлепали по губам или отвешивали затрещину. Обычно срабатывало, и ничего плохого не происходило. Как поступают в других семьях, Женька не знала, поэтому обошлась нейтральным:

– Ты дура, что ли?

– Ничего не дура, – продолжала шипеть Катька.

– Какая же ты вдова, если у тебя мужа нет?

– Ну будет же. А потом умрет. Мама сказала, у нас мужчины не приживаются.

Признаться, что «мама твоя – тоже дура», Батыревой не позволило воспитание, поэтому она язвительно поинтересовалась:

– И что же? Замуж теперь не выходить?

Катерина задумалась. Вот так, чтобы совсем замуж не выходить, не хотелось. А выходить, чтобы муж умер, было страшно. Опять же: не будет мужа, не будет детей. Эту закономерность девочка усвоила очень хорошо. С другой стороны, если верить маме, от детей одни неприятности. Тогда лучше и не надо детей. Лучше кошку завести или собаку… Тоже не вариант. Катька окончательно зашла в тупик.

– Так ты мне не сказала…

– Чего? – очнулась младшая Самохвалова.

– Ничего. Воды дай попить…

Женька выглянула в окно: мальчишки поджигали тополиный пух, прибитый к земле невесомой своей тяжестью. Пух вспыхивал – земля оголялась, и на это место откуда ни возьмись опускался новый слой шелкового тополиного цвета. Увидели взрослые, погрозили пальцем, пообещали донести родителям – ребята исчезли. Двор опустел.

Батырева устала от чужой скорби и запросилась домой.

– Не уходи! – остановила ее подруга.

– Знаешь, Кать, мне пора, – мягко отказала та и проследовала в прихожую.

– Приходи еще, – пригласила Катька.

– При-и-иду, – с легкостью пообещала Женька, чмокнула Самохвалову в щеку и испарилась.

Так Катя и не успела рассказать ни о чем, что тревожило ее растущее не по дням, а по часам сердце. С каждой минутой оно становилось все больше и больше, поэтому становилось страшно: вдруг не выдержит и лопнет? Разлетится на мелкие кусочки? На облака, что толкали самолет в самое пузо, а Петр Алексеевич называл это «зоной турбулентности». На разноцветную гальку, в которой зеленели отшлифованные морем бутылочные осколки. На морские брызги, от которых на ногах оставались блестящие глянцевые пятна. На написанные и не написанные этому дураку Андрееву письма. На три вечера с Алеевым у кочегарки. На много-много чего, не имеющего срока давности, а значит, подлежащего вечному хранению.

Еще хотелось рассказать о мучительных снах, растянувшихся во времени, как потрескавшаяся резина. Одно и то же. Одно и то же. В зеленой воде – черепаховая лысина и пятнистые плечи. Солодовников. На дно смотрит и голову поднимать не хочет. «Петя, Петя!» – зовет его мама, а он не откликается. «Утопленник!» – кричат люди и бегут к морю. Бегут и толкают ее, Катьку, поэтому ничего не видно за ними. И снова мама зовет его: «Петя! Петя!» А слышится: «Сеня! Сеня!» И вот уже непонятно, кто плавает вниз лицом и никак не хочет вставать на ноги.

А потом вместо человека – белый пузырь в черепаховых крапинах. Значит, Солодовников. Прибоем пузырь сначала выбрасывает на гальку, а потом затягивает обратно в море. «Так помогите же!» – кричит мама и давит этот пузырь вниз, в воду, чтоб утонул и исчез. А он не тонет и не исчезает.

Перевернули. И не Солодовников это, а мама. Глаза открыты, реснички маленькие такие, мокрые, слиплись. Во рту – зуб золотой блестит. Наверное, это не зуб никакой, а солнце светит. И Катька зовет ее: «Мама! Мама». И трогает. А она холодная и сырая. И молчит.

А иногда девочке снится почта. Сто переговорных кабин. И все пустые. Нет людей. Звони – не хочу, а трубок у телефонов нет. Вместо трубок висят провода. И все время что-то пикает. «Бомба!» – пугается Катька и прячется в кабину, а там – мама. Сидит на полу и деньги считает. Ужас!

Сны можно было смотреть с любого места – все равно одинаковые. Иногда девочка сама заказывала себе сон «про что-нибудь хорошее», но показывали все то же самое. И Катька терпела этот ночной кошмар и таскала его в себе весь день, а перед тем, как лечь спать, убирала из серванта крымские фотографии: мама и Солодовников, Солодовников с обезьянкой на плече, они все вместе на ялтинской набережной.

Спрятав «Солодовникова», Катерина подходила к пианино и переворачивала отцовский портрет лицом к стене, чтоб, не дай бог, не вздумал явиться. Переворачивала, а сама побаивалась: вдруг рассердится.

Утром Катька вставала раньше матери, выходила на балкон и долго стояла, прислушиваясь к нормальному миру. То, что он существовал, не вызывало никакого сомнения. В нем ходили люди с озабоченными лицами, бегали дети и разбивали коленки. Пространство этого мира рассекала энергичная тетя Шура, как ледокол, прокладывавшая путь дочери. В этом нормальном мире менялась погода, лили дожди, сияло солнце, мяукали кошки и лаяли собаки. Это все было, но ничего не было. В доме Самохваловых не было ничего, кроме мутного моря, унесшего Петра Алексеевича Солодовникова и связанные с ним Тонины надежды.

– Ау? – пыталась перекричать морской прибой Ева Соломоновна.

– Пустите меня! – вторила ей завистливая Адрова.

– И меня! – требовала Санечка.

Бесполезно! Антонина Ивановна словно оглохла. «Катюшку пожалей», – призывала ее к ответственности Главная Подруга Семьи, но через минуту сама начинала плакать взахлеб и засовывала валидол под язык. Антонина презрительно смотрела на сильного духом нотариуса и просила оставить ее в покое. Ева Шенкель безропотно подчинялась и уезжала домой.

– Может, мне из дома сбежать? – решила посоветоваться Катька с Батыревой.

– Куда? – резонно поинтересовалась подруга.

– Не знаю…

Женька нахмурилась. Весь ее вид свидетельствовал о мощной мыслительной работе, но пока на холостых оборотах. Чутье подсказывало девочке, что ситуация выходит из-под контроля и, как с ней справиться, тоже неизвестно. Батырева обещала подумать, но у Кати Самохваловой это особого энтузиазма не вызвало.

– Мне кажется, – робко предположила Катька, – она скоро умрет.

– Кто умрет? – не поверила своим ушам Женька.

– Мама умрет…

Младшая Самохвалова впала в черную меланхолию.

– Но-о-о-рмально! – возмутилась Батырева и подбоченилась. – Это с какой стати она умрет? Она болеет, что ли? Или, может, у нее рак там какой-нибудь?

Про это Катька ничего не знала, но на всякий случай предположила:

– У нее сердце…

– У всех сердце! – рявкнула Батырева и грозно посмотрела на самохваловские окна. – Ты-то чего раскиселилась?

– Я не раскиселилась, – отказалась сдаваться Катерина.

– А вот раз ты не раскиселилась, – ехидно осклабилась Женька, – тогда делай что-нибудь.

Катька беспомощно всплеснула руками. Борьку, что ли, позвать? Зачем? «Здравствуй, мама?» Дальше что? Ну придет. Ну посмотрит. И что? Голова шла кругом. Кажется, война начнется, а она все равно как лежала, так и будет лежать. Или сядет в своей ночной рубашке, спросит чего-нибудь дурацкое и снова в одну точку уставится.

– Не знаю я! – психанула девочка и, задрав голову, заорала: – Ма-а-ама!

– Ты что? – испугалась Батырева.

– Ничего!

– А чего орешь?

– Не могу больше!

Пока Женька лихорадочно соображала, что происходит, Катька вдруг закрутилась на месте волчком, задрала юбку и стала хлестать себя по ногам, пытаясь что-то стряхнуть. На балкон выскочила тетя Шура, свесилась за перила и заголосила:

– Что-о-о? Что случилось, Катя?

Катька не ответила и продолжала крутиться на месте.

– Что там?

– Не знаю, – прокричала Батырева, поддавшись общей панике.

– Убила! – вдруг спокойно сообщила младшая Самохвалова и приземлилась на скамейку. На асфальте с трудом можно было разобрать полосатый трупик. – Может, оса. А может, пчела?.. – задалась вопросом девочка. – Больно-то как…

Катька задрала юбку и почесала место укуса.

– Ни фига себе! – констатировала Женька, наблюдая за тем, как раздувается Катькино бедро. – Ее оса укусила, – сообщила она висевшей на перилах Санечке.

– Надо лед приложить, – посоветовала тетя Шура сверху и через секунду озаботилась: – Кать, а у тебя аллергии на ос нет?

– Не знаю, – беззаботно ответила девочка и с ужасом посмотрела на раздувшуюся ногу. Стало страшно. – Я домой.

Домой она отправилась не одна, а в сопровождении Главной Соседки и Батыревой.

– Теть Тонь! – с порога заорала Женька. – Катьке плохо! У нее аллергия на ос! Вызывайте «Скорую».

Антонина Ивановна привидением метнулась в прихожую и схватила дочь в охапку.

– Опять? – закричала она. – Опять ты мотаешься неизвестно где?

– Мне больно вообще-то, – высвободилась из ее объятий дочь и захромала в комнату.

– А мне не больно? – развязала войну старшая Самохвалова и потащилась вслед за Катькой.

– Не знаю, – буркнула та и с остервенением почесала себе под юбкой.

– Господи! – до боли знакомо завелась Антонина. – Не успеешь одного похоронить, уже эта на очереди.

– Вы что?! – возмутилась Женька и ринулась на помощь подруге.

– А ты здесь чего делаешь? – осадила ее Самохвалова. – Прописалась, я смотрю. А ну иди домой! Как появишься, обязательно чего-нибудь случится. В прошлый раз ее чуть не угробила, теперь – оса эта…

– А я-то тут при чем? – изумилась Батырева.

– Поговори еще! – шикнула на нее тетя Шура и заюлила хвостом. – Видишь, Тоня, упустишь ты девчонку. Я же тебе говорила, смотри в оба, ни к чему хорошему эта дружба не приведет. Лед надо приложить.

– Не надо ничего прикладывать, – устало выдохнула Катька и посмотрела на мать. – Мама, ну сколько можно?!

– Указывать ты мне будешь! – огрызалась Антонина Ивановна и хлопотала вокруг дочери, периодически задирая юбку с такой силой, что ее подол отлетал прямо к Катиному лицу. – Оставь тебя одну, идиотку, обязательно во что-нибудь вляпаешься.

Аллергии на укусы насекомых у Кати Самохваловой не было. Никто не умер. Только обидели Женю Батыреву, к огромному Санечкиному удовольствию. Антонина полночи просидела рядом с дочерью, не переставая бурчать и жаловаться на жизнь.

Утро она встретила во всеоружии: в атласном халате и бигудях на голове.

* * *

Все время рисует. Рисует и рисует, как заведенная. И кругом – собаки, кони. Я и не знала, что она так рисует. Наверное, не надо было ее в музыкальную отдавать.

Ой, да вообще ничего не надо было: ни с Петей, ни с морем. И рожать не надо было. А может, наоборот, надо. Катька ведь как за мной ходила. Как за дитем малым ходила! Правильно! Чего ж ей было не ходить-то? Того и гляди – все под Богом ходим. Сегодня есть мама, завтра – нет. И я, главное, хороша. Мало того, ребенок такой страсти натерпелся, чужого мужика хоронил. Так у него еще и мать сволочь. Легла и страдает.

Ну и что? Жизнь такая… Пусть знает. А то больно разговорчивая стала: дерзит, переговаривается. И думает, я не понимаю, чего это она так. Любовь, видишь, у нее. К ко-о-ому? Понятно, к кому…

Никогда в жизни Катька так не радовалась петушиной материнской натуре, которая оживала с удивительной скоростью. Антонина Ивановна задирала дочь по поводу и без повода, постоянно перепроверяя Катькину выносливость.

– Молчишь? – дергала она ее ежеминутно и отдавала очередное приказание «подай», «принеси», «поговори еще», «займись делом».

Девочка безропотно каталась по квартире, словно шарик в детской головоломке, никак не попадая в указанную матерью дырочку. «Не туда», «не то», «не так», «бестолочь», «только за смертью посылать», «ничего делать не умеешь», «как ты жить будешь», «кто тебя такую замуж возьмет», «с такой дочерью век зятя не видать» и т. д.

Катька не обижалась, Катька ликовала: две недели материнского безмолвия и неподвижности погрузили ее в атмосферу неизбывного сиротства, когда до тебя никому нет дела. И это состояние ей не понравилось. Поэтому материнские вопли девочка воспринимала как пение херувимов у себя над головой и готова была их слушать вечно.

Две недели застоя обернулись для Антонины желанием вернуть вспять утраченное время, и поэтому, вернувшись к нормальной жизни, она взяла реванш, решив переделать такой объем работы, который благоразумные люди рассчитывают загодя и распределяют в соответствии хотя бы со среднестатистическим восьмичасовым рабочим днем.

Другое дело – Антонина Ивановна, объявившая войну беспорядку в квартире и в голове. Первое, что сделала эта женщина, – вымыла окна. Причем не косметически, а основательно, чтоб рамы поскрести, стекла отполировать старыми газетами до блеска. Смотри сквозь них и радуйся: не видно стекла, весь мир – у тебя в доме.

За окнами пришла очередь штор и пожелтевшего от долгого использования тюля. Самохвалова замочила их в ванной и, согнувшись, остервенело жамкала в жизнерадостной пене советского порошка. Устав стоять над ванной, Антонина залезала в нее и топала ногами, продолжая борьбу за чистоту.

– Может, машинку запустим? – робко поинтересовалась Катька, утомленная материнской активностью.

– В машинке любой дурак сможет! – горячилась Антонина Ивановна. – А ты ручками, ручками. Два раза постираешь – и перестанешь об них руки вытирать.

– Ничего я не вытирала! – возмутилась младшая Самохвалова.

– А я и не говорю, что ты. Может, это Женька твоя? Кто знает, как у них дома делают?

Девочка дипломатично промолчала.

Следующим этапом реконструкции здорового пространства самохваловской квартиры стал сервант, плотно набитый сервизами, хрусталем, фарфоровыми статуэтками и старыми фотографиями. В общем, за очередным квартирным сегментом всплывал еще один квартирный сегмент, а сил у Антонины становилось все больше и больше, взгляд яснее, вместе с трудовой испариной с нее начал сходить плебейский загар и в лице появилось нечто, напоминающее задор и подлинный интерес к жизни.

– Может, хватит, мам? – взмолилась Катька, заподозрив Антонину Ивановну в причастности к жестокой эксплуатации детей и подростков, которая, по словам школьных политинформаторов, процветала в некоторых странах Азии, Африки и Латинской Америки.

– Ничего не хватит! Весь дом загадила! Здоровущая девка, а ума нет убраться, пыль стереть, полы помыть.

– Ты ничего делать не разрешала, – сопротивлялась Катька.

– Мало ли что я не разрешала? – изогнулась стоявшая на стуле Антонина, пытаясь протереть заполненный дохлыми мошками плафон на люстре. – Тебе своя голова на что?

Девочка пожала плечами и задумалась, насколько может быть полезна эта своя голова, но так и не решила. Маме виднее.

Антонина Ивановна тоже так считала, поэтому с дочерью не церемонилась и называла вещи своими именами. Чаще других использовалось имя «дура» и все его производные.

– Дурища ты моя! – почти ласково обращалась мать к Катьке, заметив, как та изучает себя в зеркале. – Понравиться ему хочешь? Не понравишься, не надейся, рожей не вышла. Говорила я тебе, не приживаются у нас мужики в доме. И этот не приживется.

Катька вздыхала, Антонина расстраивалась и продолжала свой бесконечный монолог:

– И где гордость твоя? Любят гордых, а не таких, как ты: чуть глазом моргнул – и нате, пожалуйста, берите меня на блюдечке с голубой каемочкой. Может, я вообще им от дома откажу? Хотите – обижайтесь, хотите – нет. Осчастливили! Москвичи. Чего ты вздыхаешь? Не вздыхай! Морду кирпичом делай и мимо ходи, чтоб неповадно было. А то устроились! – возмущалась Самохвалова.

Через секунду Антонина меняла тему и миролюбиво описывала Катькины достоинства: и умная, и рукастая, и скромная, а что больная и так себе, так это и неважно: главное для женщины – здоровых детей родить. А не получится, так тоже хорошо. А то, что именно у нее не получится, так это понятно, кто бы сомневался! Поэтому держи хвост пистолетом. И вообще, если хочешь, у Евы живи, пока эти мародеры не съедут.

«Ну уж нет!» – возмущалась про себя Катька и терла себя, стоя в душе, вполсилы, чтобы крымский загар остался. А то доказывай потом, что ты на юге была, а не в деревне глухой отдыхала (почему-то важно было, что на юге).

Катерина верила в справедливость (каждому – по терпению и усердию его), поэтому работать над собственной красотой не переставала. Даже у Женькиной сестры пару рижских журналов выпросила, чтобы с основными тенденциями моды ознакомиться и повторить их в своем скромном провинциальном гардеробе. А то, что мать, пролистав журналы, заявила «Так одни профурсетки одеваются», не тронуло ее совершенно. Понятно, старая, ничего в моде не понимает, привыкла смотреть эти свои кирпичи с безумными платьями дореволюционного периода.

Андреева надо было убить. Точнее, сразить. Сразу и наповал. Чем-нибудь таким трехцветным, чтоб вариант был беспроигрышный.

Когда нашла, сунула под нос Антонине. Та фыркнула: тебе надо, ты и делай.

– Ну и сделаю, – согласилась Катька и купила в Военторге индийский тик трех цветов: голубой, салатовый, розовый.

– Из него насыпеньки шьют, – вынесла приговор Антонина Ивановна и строго поинтересовалась: – Деньги откуда?

– Дядя Петя дал.

– И ты их на это дерьмо потратила? Тебе их разве для этого давали?

– Мне их на мороженое давали, – напомнила Катька и надула губы.

Самохвалова обиделась. Это, по ее разумению, были не просто деньги, это была вечная память, которую кладут на сберкнижку до лучших времен.

– Сколько их у тебя было?

– Двадцать.

– С ума сойти! Разве так детей балуют? Надо было сохранить.

– Зачем? – полюбопытствовала Катька.

– Затем! Потому что ничего от него не осталось. Ты вот здесь сидишь, а он там, лежит в земле чужой. И никто к нему не приедет и не скажет: «Здравствуй, папа. Как ты?» Никто. Потому что дети у него сволочи: деньги на похороны, значит, прислали, а хоронить не приехали – далеко. Ты вот меня приедешь хоронить?

– Ма-а-ама! – возмутилась девочка.

– Что-о-о-о «мама»? Все там будем: и я, и ты. Сроки разные. Одну меня на чужих людей не бросай, я ж вот тебя в детдоме не оставила, хотя ты с кривошеей родилась и синяя вся. Вот и ты сама меня хорони. И платок газовый надень, чтоб не старушечий, а красивый. А еще лучше этот, как его, капор. И губы подкрась. Неярко. И чтоб никакого оркестра за моим гробом не тащилось. Не хочу я этих лабухов слушать. Чтоб скромно все было и с достоинством.

– Не на-а-адо… – печально попросила Катька.

– Надо, дочь, – заявила пятидесятитрехлетняя Самохвалова. – В любой момент может случиться. Мне, между прочим, не восемнадцать. Вот замуж тебя выдам – и все. Хватит. Пожила.

– А я замуж тогда не выйду, – пообещала Катя и вздохнула.

– Выйдешь, куда ты денешься. За Андрея вот или еще за кого-нибудь.

Девочка подумала и подошла к матери.

– Чего ты?

– Ничего, – ответила Катька и обняла мать за ноги.

Антонина замерла и опустила руки.

– Не грусти, дурочка, – сказала она и погладила дочь по голове. – Хочешь, волосы обрежем? По плечи.

– Ничего я не хочу, – буркнула девочка и отошла в сторону.

– Не хочешь, как хочешь, – согласилась Самохвалова и, кряхтя, слезла со стула. – Ну-у-у-у… – огляделась она вокруг. – Теперь и людей не стыдно принять будет.

Полночи мать и дочь провели в бдениях за швейной машинкой: строчили юбку, с азартом критикуя работу друг друга. За окнами до утра бродили выпускники в ожидании рассвета. Вслед за ними бродила неугомонная тетя Шура, следившая за передвижениями Ириски («как бы чего не вышло»), и с тоской смотрела на светящиеся окна Самохваловых.

Катька клевала носом и вздрагивала от зычных материнских окликов.

– Хватит спать! – приказывала Антонина и с остервенением встряхивала трехъярусную юбку. Юбка хлопала, как полковое знамя на ветру.

– Больше не могу! – объявила девочка и улеглась на тахте.

– Спи давай, – разрешила мать и загремела утюгом о подставку на гладильной доске.

Рассвет Антонина Ивановна встретила на балконе, напугав своим появлением уставшую от ночного бдения Санечку.

– Ты-то чего не спишь? – зашипела тетя Шура снизу.

– Не спится, – объяснила Самохвалова и удалилась в комнату.

– Ненормальная, – пришла к выводу Санечка и поежилась. Время, отпущенное Ириске на прощание со школой, истекло. «Честь пора знать», – подумала про себя тетя Шура и отправилась через школьный сад в сторону косогора в поисках дочери.

День Самохваловы встретили в удивительном согласии: на стуле висела отглаженная юбка, с пианино сквозь очки смотрел лысый Сеня, рядом морщился от крымского солнца маленький Солодовников. В доме царили мир и благодать.

Завтракали поздно: лениво и обстоятельно. Периодически Антонина подходила к телефону и рассказывала о своих планах на жизнь сначала Еве, потом Адровой, потом еще кому-нибудь из числа сочувствующих и любопытствующих.

От каждого звонка Катька вздрагивала, ожидая услышать самый желанный – из Москвы. Москва молчала. Молчала день. Молчала два. На третий девочка не выдержала и полюбопытствовала:

– Когда приедут?

– Скоро, – пообещала Антонина и выпроводила дочь в магазин.

Вместо магазина Катька отправилась в парикмахерскую, где в восторге застыла перед огромными глянцевыми фотографиями на стенах. Под каждым фотопортретом красовалась надпись: «Аврора», «Каскад», «Каре». Девочка изучала надменные лица моделей и проникалась к ним искренним уважением: умеют же выглядеть!

В парикмахерской было пусто: с окончанием выпускных клиентура изрядно поредела. Катька стояла одна под перекрестным огнем профессиональных взглядов трех мастеров.

– Ну-у-у… – грозно протянула одна и подбоченилась. – Глядеть будем или в кресло сядем?

Девочка робко вошла в святилище – лабораторию женской красоты – и прошла к креслу, стоящему у окна. Парикмахерша надменно посмотрела на коллег и достала из огромного кармана на фартуке металлическую расческу.

– Тебя как, девочка? Концы подровнять?

– Каре, – пискнула Катька и с надеждой посмотрела на фею в грязном халате.

– А мама разрешила? – строго уточнила мастер.

Девочка сглотнула комок и кивнула головой. Начало было положено. Процесс начался.

Как оказалось, волшебное каре сооружалось на голове всего десятью движениями ножниц. Катька округлившимися глазами смотрела на себя в зеркало и не находила никакого соответствия между фотопортретом и собственным отражением.

В завершение парикмахерша поинтересовалась:

– Укладку будем делать?

Катька с готовностью кивнула и закрыла глаза от надвигавшегося на нее ужаса.

– Все! – объявила фея и вытерла расческу о фартук.

– Все, – открыв глаза, огорчилась девочка и, не веря своим глазам, медленно слезла с кресла.

– Нравится? – поинтересовалась парикмахерша и, не дождавшись ответа, зевнула.

– Спасибо, – выдавила из себя Катька и вышла на улицу.

Это был позор. И этот позор бросался в глаза каждому жителю района, начиная от бродячей собаки и заканчивая дворником. Разочарованная Катерина кляла себя на чем свет стоит и лилипутским шагом двигалась к дому. Так осужденный на казнь медленно идет к эшафоту. «Хоть бы никого не встретить! Хоть бы никого не встретить!» – молилась про себя девочка и аккуратно поправляла висевшие вдоль лица неровные пряди. Не тут-то было: навстречу Катьке строем двигались соседи. И девочке казалось, что делали они это с одной-единственной целью – ткнуть пальцем и посмеяться над возникшим на ее голове недоразумением.

Но соседи не замечали случившегося и, ответив на приветствие, проходили мимо и даже не оборачивались. И только тетя Шура, крепко державшая за руку свою уставшую от надзора дочь, остановилась около Катьки на секунду, смерила ее взглядом и ехидно спросила:

– Это чего это у тебя на голове?

– Каре, – объяснила девочка, съежившись под критическим Ирискиным взглядом.

– А мама знает? – продолжила свой допрос Главная Соседка семьи Самохваловых.

– Сейчас узнает, – призналась Катерина и продолжила тернистый путь навстречу прокуратору в атласном халате, а может, и до сих пор в ночной сорочке.

Антонина Ивановна, открыв дверь, ахнула и не удержалась, чтобы не спросить:

– Это кто ж тебя так? Пашкова, что ли?

– Нет, – помотала головой Катька.

– Женька? – искала виновников Самохвалова.

Девочка снова отрицательно покачала головой.

– Сама? – использовала последний шанс Антонина в надежде хотя бы кого-нибудь призвать к ответу.

– Парикмахерская, – честно сообщила Катерина.

– Парикма-а-ахерская? – не поверила Самохвалова и задохнулась от возмущения. – Стой, где стоишь! Пойдем сейчас в твою парикмахерскую! – бушевала женщина. – Я им покажу, как детей портить! Мастера-а-а-а! Урода сделали! Был ребенок – стал урод. Чего встала как вкопанная. Выходи давай!

– Я не пойду, – отказалась Катька и попыталась обогнуть мать.

– Я тебе дам «не пойду»! Пойдешь как миленькая. А не пойдешь – силой поволоку. Мало без разрешения, так еще и изуродовали. Ты вообще себя видела, на кого ты похожа?

Девочка кивнула головой и снова повторила попытку.

– Стоять! – заорала Антонина и схватила дочь за руку. – Поговори мне еще!

Катька вырвала руку и уселась на пол прямо в прихожей. Самохвалова побледнела от ярости и, рванув дверь, вылетела на лестничную клетку.

Было слышно, как она топала по лестнице, возмущенно приговаривая:

– Я вам покажу! Я вам покажу, как дитя поганить! Я на вас управу найду! Мастера-а-а-а!

Когда входная дверь в подъезде хлопнула, Катька резво вскочила на ноги и подбежала к зеркалу, чтобы рассмотреть повнимательнее свой новый образ. Она развернула зеркальные створки трельяжа так, чтобы отражаться во всех немыслимых ракурсах, и замерла.

Неудачный, надо сказать, образ получился: неровный контур стрижки, не каре, а какая-то скобочка над худой шеей.

Катька минуту постояла, изучая то, что на портрете называлось красивым словом «каре», а потом закрыла трельяжные створки так, что возник темный полированный прямоугольник с глубокой трещиной посередине, сквозь которую поблескивала зеркальная поверхность.

«Вот горе так горе», – призналась себе девочка и от досады заревела. Теперь и юбка не нужна. Кто такого урода полюбит? Ответ напрашивался сам собой. Конечно, никто. А уж тем более он…

К приходу матери Катька успокоилась, точнее – иссушила весь запас влаги в своем небольшом организме.

Антонина Ивановна явилась хмурая, в красных пятнах и вся какая-то растрепанная. О результатах своего похода рассказывать не торопилась. Видимо, не было их, результатов.

Обнаружив зареванную дочь, Самохвалова уселась на тахту рядом и бесстрастно сказала:

– Ну и что теперь? Обкорналась?

Катька зашмыгала.

– Я ж тебе предлагала! Я б сама, зато аккуратно, по плечи. А теперь вот что? Красавицей стала? Нет уж, Катерина, никакая стрижка тебя не спасет. Не встретишь хорошего человека, хоть трусы на голову надевай, все без толку.

Катька уткнулась в колени, спрятав лицо от матери. Антонина Ивановна этот нюанс в поведении дочери решила не учитывать и потребовала:

– Посмотри на меня!

Девочка нехотя подняла голову.

– Ты зачем это сделала?

Катька, не отрываясь, молча смотрела на мать.

– Из-за него?

Девочка прищурилась.

– Да не приедет он! – застонала Антонина. – Не приедет. Не жди!

– Ка-а-к? – выдавила из себя Катька.

– А вот так! Не будет он в Связь поступать. В погранучилище решили, чтоб в Москве, от дома недалеко, и эта… – Самохвалова прищурилась и продолжила с удивительной жестокостью: – И эта его дура чтоб рядом. Дочка профессорская. А ты ждешь! Себя вот испоганила. И ради кого? Засранца этого. Приеду, не приеду… И Лиза главное! Ты ж скажи, скажи по-человечески: не приедем, Тоня. А то до последнего дня дотянули – и пожалуйста. Моя хата с краю – ничего не знаю… Не плачь! Не плачь, я кому сказала! Из-за них еще плакать. Я вот понимаю Петя, здесь плачь на здоровье. Я помру – хоть вся обревись. А из-за этого твоего Андрея?! Из-за дерьма этого?

Чем сильнее бушевала Антонина, тем больше обмякала ее дочь, периодически всхлипывая и вытирая нос ладонью, пока не привалилась к материнскому плечу и не затихла. Женщина, почувствовав непривычную тяжесть, скосила глаза и обняла девочку, бережно поглаживая ее по руке.

– Не плачь, дурочка. Волосы отрастут. Ты вырастешь. Школу закончишь. В институт пойдешь. И я рядом. И никто нам не нужен: ни Андрей твой, никто… Мама – она одна. И на всю жизнь. Хоть сто раз замуж выходи, а дороже мамы нет никого. А если из-за всякого слезы лить, так никаких слез не хватит… Мало ли! Туда – сюда… Проживем, мало не покажется… Жизнь, она, Катя, долгая. Вот живи и радуйся…

– Ра-а-а-адуйся… – прогундосила Катька в нос и уткнулась Антонине в подмышку.

– Радуйся! – приказала Самохвалова и сжала дочь изо всей силы. – Тебя жизнь бить будет, а ты радуйся. Радуйся и знай: мама тебя не бросит. Муж бросит, брат бросит, а мама – нет. То-то и оно. Вот так и знай.

Свое тринадцатилетие Катька встретила на первой неделе сентября, так и не успев преодолеть боль от своей первой несчастной любви, несостоявшейся и безответной. За столом сидели все те же плюс рыжая Батырева, которая крутилась на стуле, всеми силами пытаясь развеселить печальную подругу. На столе дымились снятые с пара бузы, тетя Ева раскладывала по тарелкам салаты, а Антонина Ивановна, как истинная виновница торжества, готовилась произнести главный тост.

Оглядев собравшихся за столом, Самохвалова торжественно подняла фужер и произнесла сакраментальное:

– Ну что, девчонки? За любовь?

Батырева захихикала, пнула Катьку под столом ногой и потянулась от удовольствия.

– Ну ты и наглая, Женька! – не удержалась Самохвалова. – Куда твоя мать смотрит?!

– Ма-а-ама! – вступилась за подругу Катька.

– Молчу-молчу, – пошла на попятную Антонина, косясь на Еву Соломоновну.

– Продолжай, Тоня, – величественно произнесла Главная Подруга Семьи, и глаза ее увлажнились.

– За счастливую любовь! – завершила свой тост Антонина Ивановна и всхлипнула: – Доченька моя…

Content

Татьяна Булатова
Мама мыла раму

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *