Юна

ВЫСМАТРИВАТЕЛЬ file

ВЫСМАТРИВАТЕЛЬ

…Это был такой день, когда у меня выпали все ресницы. Я смотрел на свои глаза и видел надутые толстые веки, как будто я обрастал самим собой, и в этом было что-то пророческое: я действительно обрастал. Когда это началось, я сразу же спрятался, чтобы не привлекать к себе внимания. У меня были гости, какой-то праздничный день, и я сразу же спрятался, вошёл в свою комнату и стоял перед зеркалом, голый как глина. Я стоял там и стирал свои брови, потому что они и так бы вскоре опали. Волосы перестали держаться на мне, и я начал беспокоиться по поводу зубов, но во рту изменений не наблюдалось, разве что немного горечи. Бровей теперь не было, но лицо ещё сохраняло некоторые контуры – по сравнению с телом, которое как будто вывалилось из формы, и его тащило в разные стороны. Пальцы взорвались, и я даже не мог полазить ими в ушах, хотя мне нестерпимо хотелось протиснуться чем-нибудь в слуховой канал, потому что мои уши стали как явление; это были не уши, но ушие, и оно зудело – так неприятно, подзуживало. Отверстия почти совсем затянулись, поэтому мне приходилось время от времени вставлять туда какие-то предметы. Чаще всего я использовал питьевые соломки, которые разрезал на несколько частей, и тогда можно было подпирать ими разные угрожающие наросты.

Слышал я теперь очень плохо, но видел более-менее нормально, и то, что я видел перед собой, не было похоже ни на человека, ни на горе. Я был тушей со многими значениями, и когда зашёл один из моих приятелей, он даже не понял, как это прокомментировать, а просто выбежал из комнаты. Я слышал его неравномерные вздохи, как будто он давился самим собой, и я подумал: может, у него тоже это случилось, но даже если и так, чем это могло мне помочь?

Я смотрел на себя в зеркало и видел избыточность, переведённую в масштабы человека, но все эти изменения были совершенно незначительны по сравнению с тем, что происходило у меня внутри. Это были целые боги тоски, если когда-то существовали боги мира, то это были боги тоски, они скреблись внутри, невидимые, и в них необязательно было верить, хотя они тыкались там иголками, мол, «поверь, поверь»; и это нельзя было выносить без определённого уныния.

Состояние моё ухудшалось, и началась новая стадия, а именно – я почувствовал свою сущность, это было похоже на знание – я как бы знал свою сущность, мог понимать её описание. Это выглядело особенно удивительным по той причине, что в сущность я никогда особо не верил, но то, что я чувствовал, – это была именно моя сущность, как и душа, она душила меня, определяла меня, и я говорил: нет уж, так не пойдёт, я сам по себе, сам (по себе).

Вечером я обмотался одеждой – так, чтобы не выдавались неровности кожи, обмотался с ног до головы и стал похож на обмотанного, и теперь меня можно было по-разному трактовать – как артиста, как странного – тракт, и это лучше, чем чистое осуждение. Я убедил себя в этом и пошёл в осмысленную темноту – туда, где звуки стояли по всем сторонам, ездили машины, топали люди, и так создавалась улица. Я перескочил на боковую дорожку и двинулся к тем маленьким домам, где жили колдунные тётки. Одна из них попалась прямо на тротуаре, я вцепился в неё и прошептал в ухо: я обрастаю самим собой, но она вывернулась и бежала от меня, сопровождаемая собственной резвостью. Все другие сторонились тоже, но одна всё-таки взялась за меня. Это была не тётка, а просто она жила тут и кое-чему научилась.

Я должен рассказать о ней подробно. Это был бар, и она сидела там – страшная, как яблочный монстр, злая такая, безвылазная, она сидела там и барабанила руками по бару, как будто слова перепутала и теперь барабанила, короткие волосы – острая проблема, линией срезаны, как самолёт пролетел. Она была уже стареющая, выносила себя как мусор из дома, сажала куда-нибудь на восток и пела туда, обращаясь к невидимому эстету, голос исходил от неё ниточкой, тянулся из старозащитного шва, и там открывалась эта рана глубинно-серого цвета, этот шанс, который хранился под кожей, и раньше она хотела вытащить его оттуда, воспользоваться, но как-то не получилось, и со временем она перестала пытаться. Обстоятельства швырнули её в сорокапятилетнего человека, и когда она летела туда, то попыталась расслабиться и только смотрела по сторонам: как ангел лечу, думала она, и в этом состоянии я встретил её в одном из баров. И ничего не надо было объяснять, она сразу же поняла:

– Знаешь эту историю? Одному парню в голову пришла мысль, и она была такая острая, что он поранился этой мыслью, и у него развился скепсис. Так до конца жизни и ходил с ним. И здесь у нас похожая ситуация: кто-то пустил в тебя информацию, она попала под кожу, и случилась эта инфекция, воспаление всего человека…

– Поэтому я обрастаю собой?

– Нет, ты обрастаешь не поэтому. Но поэтому ты заметил, что обрастаешь.

Так она сказала, и я всё понял – причины внезапного проницательства, и этот дискомфорт, эти опавшие волосы, взорванные пальцы – ненасытность из рода в род – когда ты утонул в своём теле... Она сказала, и с того момента я уже не плыл – я знал, куда идут мои ноги, и зачем они туда идут, а вода переходила в пейзаж, который я создавал своим зрением, «стоя на берегу рыбокаменной реки»…

– А где эта река? – спросил кто-то.

Река, речь. Ещё раз сначала, пожалуйста.

*******

Он стоял перед чётким двухэтажным домом из вулканного туфа, обращённым перпендикулярно движению густой живой реки, слетающей по камням выпуклыми зеркалами рыб, и в его глазах отображались разноцветные мечты, дом и река, приспособленная в виде пейзажа. Он хотел бы остаться тут, сидеть внутри одного из окон, как плоская мушка-стекольница, или осознанно врасти сюда, обладать в голове, словами говорить: я домой пришёл. Но до этого далеко было, так далеко, что ноги скрипели, выросшие из туловища готовыми шагами, – ни одним органом своего тела Гюн не доходил, как ему этот дом обрести.

Где-то в глубине головы – тонкие подёргивания, стремление росло медленно, сплеталось из импульсов и памяти. Какие-то архетипы, история из детства, как и полагается, там один из родителей, по виду женщина, и она говорила: если ты что-то захочешь – высмотри это. И теперь он стоял тут изо дня в день, худой, относительный, и высматривал дом из туфа, врытый в берег рыбокаменной воды.

Требовалось чёткое ощущение цели. Другое было врождённым – умение смотреть. Ребёнком ещё человек начинал понемногу высматривать: сначала одну стену высмотрит – заплачет, чтобы его перенесли куда-нибудь, потом – другую стену, потолок, комнату, весь двор и всю улицу. Потом станет взрослым и, может быть, захочет высмотреть весь мир и многих его людей, но завязнет где-нибудь в одном городе, одном наборе друзей и каждый день будет высматривать одни и те же цифры, буквы, дела, лица, пока не расстанется с последними силами любопытства. Но пока ещё не завяз, у него есть шанс всмотреться во что-то такое, что другие люди не видели никогда, и стать собственником этого озарения.

Люди не сразу заметили, что могут смотреть так особенно, так внимательно смотреть и потом носить это в себе как воспоминание. Многие тысячи лет они обманывались, думая, что видеть – это единственное предназначение глаз, но оказалось, что всё намного сложнее устроено в человеке. Каждая его мысль, каждый импульс, возникший в голове, – это была сила, способная деформировать материю, присоединять её к своему пространству мысли. Высматривая что-то, человек вступал в обладание этим.

Когда Гюну рассказали, никто ещё толком не понимал, и схемы никакой не было, только это слово «высматривать», и он старался подгонять под него всё, что происходило. Он помнил, как ходил вечно охрипший, с пораненным горлом, стараясь объяснить, что у него существует потребность – и: дайте-дайте посмотреть (вы). Родители приносили ему картинки и развлечения, но всё было мимо, он хотел то, чего ещё не существовало на свете. Только потом, через множество лет, он понял, что это можно получить, только создав.

Тогда уже он начал ощущать, как будто его взвешивают на каких-то огромных космических весах, и он старался обрести устойчивость, как-то закрепить себя в выбранной координате, и многие годы книг, высаженные десантами прямо в голову, летели на парашютах, но упали и вросли, скучившись в подвижный жизненный штырь. Это то, что определяло его «внутри», это был вопрос, который спрашивал, и мир, совершающийся снаружи, отвечал собой.

Такое не сразу удалось: сначала он просто учился, разносил сдвиг, прислонял его к какой-то ситуации, и она ехала. Ходил, обросший нервами, видел вокруг нераспакованные папки смыслов, но вскрыть их он пока не умел и изучал себя, шёл, стараясь не предсказать досады, шёл мимо вращения улиц, иногда он ранил себя, всматриваясь в стену, которую не удавалось обойти, и застывал так, выкинутый назад в своё человеческое, лежал, растянутый лопатками по кресту своего тела.

В эти моменты он ощущал страх, сжимающий людей в общество, и это была мерзость, чужой бой, которым его окатило, море, от которого он мокрый стоял, но слёзы затекали обратно: страх неживой – это был вывод, который при частом повторении оставлял внимательными глаза, даже если казалось, что они вот-вот перестанут смотреть, – так было страшно всматриваться вглубь некоторых событий и людей, и каждый раз предстояло гнать этот страх вон из всякого дела.

Так у него выстраивался собственный взгляд, и так он стал замечать вокруг эти сгустки, откуда истина скреблась, ломая ногти, – чудище для иных, но Гюн увидел её прекрасной и какая она была живая, по сравнению с ней люди казались полумёртвыми, палочкой своего тела постоянно ворошили себя, тревожась: не дохлый ли? – вроде бы пока не издох.

Странно было сказать, что он жил где-то в стороне, так он не жил, но был составляющей этого куска, подвешенный на побегушках собственных мышц, носился, демонстрируя своё мясо. Он обитал среди людей, и всякие уроды, вросшие в свою историю сбоку, вещеподобные существа, как моль, зубами перешагивающая ворсинки, – шапочное знакомство на уровне насыщения, вымалчивание чего-то большого – раньше, теперь – вымалчивание пустоты и какая-то чушь, забивающая дни, уроды-люди и уроды-поступки, которые катились в его жизнь, и Гюн прыгал на мышцах как фантош, держал себя мышцами, но иногда мимо – нерв попадал, и вместо верёвки как натянутые звуки ничтожной музыки, боль, скрипение, и дальше он не мог уже продолжать. Обезумевший от внутренних знаков, которые скопились на фоне этой наступающей пустоты шума, он должен был вывернуться как-то, спастись, и тогда Гюн начал работать над своим зрением, и тогда он начал уходить от людей.

Это было не резко, но всё же некоторые заметили и шептались между собой, говорили: что это с ним, и кто-то отвечал, что он зациклился – говорили и мотали сочувственно головой, и порывались лечить – комкали образцы и потом кидали ему по направлению в лоб, так что в ушах продолговато звенело, и надо было как-то полечить этот звон. Для этого он создал ощущение свободы, потом вышел наружу из этого ощущения, разложил его перед собой и долго смотрел, как бы стараясь вмыслиться в эту ткань, пока ещё размазывалось, но в один из дней появилась резкость – спонтанно, как и бывает с иными силами.

Это был день, когда он почувствовал, что надо сидеть, и он пошёл в парк, и он сидел на скамейке с целью подышать этими городскими эманациями и как бы немного проветриться – там же листья везде воткнуты прямо в деревья, шевелятся всем телом, примагниченные. Он сидел там, трогательный такой, как человек в парке. Он сидел там и смотрел на оранжевую тележку с жевательным светом, которая напоминала скомканную гирлянду, он смотрел-смотрел на неё, и всё как обычно, только какое-то чувство внутри… Он зажмурился, а когда вернул взгляд на место, это были обычные жевательные конфеты там, никакого света. Я вытянул его, высмотрел весь – так он предположил и отправился на поиски подтверждений. Увидел нищего и высмотрел у него все деньги из души, посмотрел на парковые часы – высмотрел время, и все вокруг заторопились: времени стало не хватать, увидел солнце и чуть глаза не высмотрел, но вовремя остановился и подумал, что и этих примеров достаточно.

Надо было продолжать учиться, выбрать объект и смотреть на него так уверенно, просторным взглядом смотреть, как бы затягивая внутрь – не только в виде воспоминания, но переманивать в себя его функцию, атмосферу, историю – желать, жаждать, размягчить его глазами и прыгать на нём, как на резине, плыть на нём, вить из него виточки, паутинки, сжимать его, пока однажды объект не станет таким близким и таким компактным, что бы его можно было высмотреть в один взгляд – как прочитать, узнать, обрести. В этом не было никакого колдовства, а только логика и умение. И вскоре он был до такой степени силён, что мог высматривать некрупные предметы, и некоторые идеи высматривал прямо из чужой головы, то есть стал в истинном смысле проницательным, и теперь был готов посягнуть на что-то большое и значительное. С этим выводом он стоял перед домом из вулканного туфа и пялился на него несколько месяцев подряд, потому что ему очень хотелось иметь дом и видеть реку с балкона, и жить так, как он придумал, высмотрев это в своём будущем.

В доме жили другие люди, это был их дом, они построили его, устраивали вечерние посиделки, они создали для себя интересную жизнь, и Гюн захотел высмотреть всю эту жизнь, и эту радость, которая жила там. Он изучал их характеры, знал увлечения каждого

члена семьи, и всё ему казалось таким близким и понятным, таким похожим на то, что он делал бы в своей жизни сам.

Эти люди – он нашел их совершенно случайно. Стоял как-то на одной ноге в центре города и смотрел на свою тень, которая лежала на асфальте в виде какого-то символа, но Гюн ни как не мог вспомнить, что это за символ, и тогда он решил обвести свою тень мелом, чтобы получше разглядеть, но как только он сдвигался с места, тень становилась другой тоже, и тогда он понял, что ему нужна помощь. И тогда он обратился за помощью к одному стабильному и крайне устойчивому человеку, который стоял в одной и той же одежде на углу. Этот человек так крепко стоял и иногда только приближал звук ко рту, выдыхая угрозу. У него оказались нужные мелки, Гюн принял исходную позицию, и человек обвёл его тень, а также прочитал символ, который тот старался выстроить из себя.

– Навязчивые идеи, – сказал он и засмеялся.

А Гюн сразу же подумал, как это точно сказано, и пошёл покупать спицы, чтобы побольше таких идей навязать, пошёл в магазин, где продавались вязальные спицы, и купил сразу восемь пар – на случай, если идей будет много, но когда он пришёл с этими спицами туда, где любил стоять на одной ноге, и когда начал вязать, то понял, что не может вязать без ниток, и стал стягивать нитки из кофт, которые проходили по улице. И только у него стала навязываться какая-то идея, как его положили на землю, ограбили и ткнули чем-то жидким в руку – так ткнули, что проснулся он только через восемь лет, и то не окончательно проснулся, а долго ещё засыпал на ходу. И тогда он поставил себе точку в другом конце своей комнаты и шёл к этой точке, стараясь не уснуть.

Однажды он всё-таки дошёл – до точки, коснулся её и с тех пор спал только по ночам и только лёжа, как говорилось во встроенной инструкции к матрасу, который время от времени появлялся у него на кровати. После этого жизнь стала налаживаться: он просыпался, садился на пол и долго высматривал стену, которая стояла перед ним, он вспоминал, каково это – высматривать, и в какой-то момент Гюн вдруг увидел своё детство. И он подумал, что должен найти какой-нибудь дом и жить в нём, потому что ему надоело шататься по этой комнате, где он всё уже высмотрел и до всего дошёл.

Все эти тени, спицы и восемь лет на самом деле каким-то хитрым способом уместились в одну долгую и пронзительную мысль, в конце которой оказался дом, стоящий на берегу пространной реки, слетающей по камням выпуклыми зеркалами рыб. Теперь Гюн стоял перед этим домом, и это был его собственный дом, который он выстроил несколько лет назад, и это была его собственная семья, и даже он сам, греющий угли по выходным, и его любимый балкон-камин с видом на реку, и умный очаровательный пейзаж, пришитый к этой реке. Он стоял перед этим домом и смотрел на свою жизнь, но что-то не давало ему покоя, что-то было подвижно. Картинки не сходились: то, что он имел в виду, и что на самом деле случилось, – это не сходилось никак, и Гюн чувствовал подвал, и смотрел на этот подвал, но никак не мог его залечить, и иногда у него появлялось ощущение, что, может быть, он не себя открыл. Где-то был колокольчик, где-то была дверь, и даже звонили, но он не открыл. Спал, или говорил по телефону, или спал, а потом звонки прекратились, и он остался запертым, и двери начали зарастать, но нельзя было допустить – чтобы они заросли, иначе через что он выйдет, когда наступит решающий момент?

Это ощущение касалось не только его одного: это было явление, всеобщее, атмосферное, через вдохи людей, через их головы противснутое по мозговому тоннелю, как верёвка-бытие, как некая жила. И по этой жиле скакали незваные гости, оставленные голоса, как новая форма связи, электронное эхо; и маленькие хохли шарились по углам, говорили: пасих, пасих, и высматриватель не мог понять, как это расшифровать, пока что-то не мелькнуло, это было «спаси», они просили у него помощи: спаси их, спаси. Кто-то призывал его, говорил: высматриватель должен помочь, он должен прийти и дать интерпретацию этого мира, он должен выставить правильный взгляд, началось большое искажение, и нужен взгляд – сильный особенный взгляд, через который люди увидят настоящие ценности, с помощью которого они настроят своё зрение…

Он спрятался, растворил себя, выглядывая зеркалами рыб он увидел это – полумрак, воцарившийся в мире, и этих людей, которые стряхивали корабли со своих мыслей, стояли с подарочной коробкой из самих себя, а внутри были убитые души, каждая упакована в отдельный пакет, и это тот самый праздник, во время которого у него выпали все ресницы, – так он предчувствовал грядущий ответ…

Вышел наружу из своего дома, встал перед ним, встал около реки, в середине пейзажа встал и начал собирать собой, он копился, и когда было достаточно, Гюн закрыл глаза и разразил нужный вопрос в своей голове, как вспышку, – стекловидная молния понимания. Электричество растаяло, и как-то пасмурно стало, облака стояли как занавес, серое небо с больными дождями, застрявшими где-то в горле водного пути: что-то кончилось, и что-то не началось – таков был ответ, и нужна была сцепка, раствор или смола, а может быть, скотчем обмотать, чтобы ноги человечества не разъезжались, и вышагнуть на ту сторону перемен, встать там обеими ногами, демонстрируя целиковость, и сказать: это была проходимая пропасть…

Так Гюн заглядывал в глубину большой головы, пока не погасли звёзды и небо не затянулось ночью, и тогда он увидел, что кончилось – свет кончился. Вот что он увидел, и таково было продолжение ответа: свет конечен. Так его озарило, и высматриватель сразу же двинулся в дом, чтобы припрятать эту вспышку получше.

*******

Свет кончился, но не весь. Остальной свет крали и растаскивали с большим рвением. Мало кто понимал, что именно происходит: вечерами кто-то подбегал к лампочкам и высасывал свет, чтобы потом можно было светиться изнутри. Свет крали: вначале из общих запасов, потом вынимали друг из друга, загнанные в темноту собственных представлений о жизни, мёртвых представлений, которые они продолжали понукать, как возможную лошадь, – люди тащили свет. Драматическая миссия, резкие удары пульса, звёзды зажигались в установленный срок, как и оговорено, но чёткая осязаемость радости была утеряна, тьма за стеной человеческого – стояла, люди ходили, как мрачные комментарии к своему времени, тёплые лица были погашены.

Свет как ультиматум чудесного – крали. Матрическое пространство было открыто, всё было открыто, но только люди продолжали воровать друг из друга, ходили замкнутые, густонабитые проблемами, ходили по траекториям предков, зазубрив века, ходили – похожее на монотонность безучастное жизнение. Загнанные в угол заброшенного царства животных – видно было, как вопросы слипались в их головах, зарастали, извилинами шли, но не дошли, ответов было не видно, и чтобы рассмотреть, они – крали, чужие истории, чужие радости – свет крали.

Общие запасы быстро растащили – все эти культурные фонды, вечные ценности, – и осталось предчувствие – полумрак, анонс мира, афиша, но сам мир всё никак не начинался, потому что... много разных причин – и в том числе света не хватало, обычного такого, проекторы тёмные стояли, люди тёмные. Холодные проекторы, или тоже светили чёрным, это было самое дешёвое излучение – в серых тонах, что-нибудь такое обыденное: четыре катастрофы за один день, или все мы умрём.

Света не хватало, и тратили внутренний свет – сначала оно как-то там восстанавливалось, но потом он истрачивался весь на сквозные ошибки, на подражание и зависть, и дальше уже надо было откуда-то извне добывать. Или как-то договориться со своим организмом – влить в него и сидеть там: зажмуренные глаза – высматривание прошлого, но прошлое мало давало энергии.

Воры эти – повсюду, они ходили тонко и незаметно, чаще всего со стороны друзей, со стороны безопасности, они подходили и делали такое милое лицо – хитрое, скорее, не хитрое, а хищное и начинали смотреть. Надо отсюда уходить, думала жертва, но – поздно: если испугалась, то уже поздно, вор как бы подкрадывался, как бы нависал над ней, мучил, и человек начинал видеть только плохое, и люди для него становились злыми, и время – «другим», и ржавые зубы тоски, никуда не деться, ни о чём не помечтать…

Без внутреннего света тяжело было видеть как раньше – новая форма темноты, и человек выпадал на улицу и находил эти страхи, тёмные, как бесполезность, объёмные, бесчеловечные условия жизни, глыбистое стояние офисных зданий, великолепная сплошная досада, люди, навьюченные правилами и прогрессом, с их узорно выкрученными руками, с их обстоятельствами, с лицами мелких ушастых птиц, закутанные в распорядки служащие, кислое вино дорог, хватка толпы – мёртвая, головы с раздвижными принципами – разгадывали случайности, потерев их хорошенько об языки, – эбонитовый разговор.

Свет – это был главный ресурс теперь, каждый хотел бы светиться, но некоторые уже не понимали, что имелось в виду, и затаскивали в себя искусственное освещение – модную подделку. По улицам ездили передвижные события, которыми собирали свет, и потом тут же паковали его в банки-плафоны из тонкого, почти прозрачного пластика и выставляли на продажу. Свежие плафоны стоили довольно дорого, но с каждой минутой цена уменьшалась: старое событие никто не хотел обсуждать.

Натуральный свет сложно было отыскать: в продаже его не было, запасы хранились в головах – надежнее всего. Кто-то выпускал в слова – но редко, всё больше напихивали в себя, светились как бы, но снова не хватало, и это было просто понять, когда в человеке истинный свет, а когда это подделка, гримёрная масса лица. Беспечно светились дети и девочки переходного возраста, но на них так часто нападали, что к ним было применено правило изоляции, в результате которой они теряли своё преимущество намного быстрее, чем естественным путём.

Без света не получалось высматривать, а значит, можно было быстро стать неудачником, а никто ведь не любил проигрывать, тем более что сражение шло совершенно открыто. Это была война, битва на тему того, кто больше высмотрит. Люди высматривали приключения, страны, неожиданные знакомства, смешные истории, большие достижения, люди высматривали редкие вещи и те, которые были дорого названы. Тащили друг в друга: фотография ужина, сэндвич с французским языком, в магазине паштет монстр, спасите! пупок тикает, страховка от несчастного случая на санях, тревожный кондиционер, саркастическая улыбка и губы размером с бостон, ложное свидание: под воздействием логики слёзы останавливались сразу же, крики и удовлетворенная паства, новая кофточка/душа, старая уже износилась, а у меня ещё старая: какие-то встречи, окна, работа и «живёт теперь, плоский, резкий», люди с многодневным лицом, роясь в мусорных черновиках гениев, а ещё какие-то приглашения, с перспективной хитростью, передавленные тихими стереотипами, супервытяжка из искусства «почему деревья посажены, если они стоят?» и далее разное всяческого содержания – люди высматривали всё подряд. Некоторые смотрели избирательно, но этих мало осталось, слухи о них были растасканы по головам и не вошли в общий фонд воспоминаний. Многие не вошли, но кто-то всё же сумел проползти, и эти считались редкостью, странностью, их принимали за чудаков, иногда говорили зануда-зануда, завидовали, но чаще сторонились так организованно – склеивались в человеческие шары, чтобы катиться куда подальше.

*******

Когда он начал серьёзно высматривать, у него не было никакого плана, у него не было учителей и не было специальных очков для вытягивания сути из вещей, у него не было никакой судьбы, по крайней мере, он не чувствовал вокруг себя особого преимущества, как некоторые как будто висели в каком-то гамаке из событий, нет, Гюн ни в чём не висел.

У него не было никаких хозяев, он не сидел за стеной, отделяющей его от собственного превосходства, он не напяливал доспехи в виде башки и костюма, он никогда не «делал» себя, посматривая на человеческие мастерские, и, кажется, с самого раннего возраста уже был тем человеком, которым хотел бы однажды стать. Он был высматриватель – сначала так, потом он был высматриватель и жил на берегу рыбокаменной воды. У него не было друзей и не было повода искать их, он изучал мир не людьми, но высматривал его: сначала из мозготочки, потом ему удалось вывести себя из этого внушения, ему удалось развиться и смотреть из мира на мир, избегая фильтров в виде человеческой самоидентификации. Так многие были обречены обнаруживать везде собственное «я» и чувствовать восторг, но в нём этого не было, а если нужно было что-то из человеческих состояний, он просто шёл в бюро своего мозга и говорил: вот вы меня, пожалуйста, переведите в грусть или замкнутость. И вряд ли какой-то документ давали, слов никогда не хватало, что-то такое – субстанция субстанций, мало кто умел разобрать, но Гюн умел.

Он собирал собой, захватывал пространство и носил его мысленным космосом, он держал собой, сдерживал – но когда приходил момент, Гюн знал, что она подходит к нему – в истинно-синих тонах, мучительная, прямолинейная, и чтобы ухватить её, надо было затаиться так, предчувствовать это, но не принимать на свой счёт, а просто ждать, висеть в этой пристальной пустоте и ждать, кто же из них раньше прорвётся. Взгляд – это была сила, которой человек оснащал свои намерения, и материя включала сопротивление, давала возможность почувствовать свою хватку. Надо было зацепиться за причинные связи – как внутренними качествами зацепиться и тянуть так, чтобы швы разошлись, и тогда можно было вмыслиться в образовавшийся промежуток, плодя тёмных глазных призраков, считающих своим делом присвоение новых содержаний мира. Когда он высматривал, то был растянут на весь мир, сцеплен со всем миром: его кости лежали в древнейших пещерах, его шаги оставались на камне, его голосом шумели улицы, его сердцем любили влюбленные, его верой стояли купола и прыгали тела через костёр, его знамением гибли народы, его смелостью летали планетные корабли, его душой обматывались целые эпохи.

Гюн был профессиональным высматривателем, и это значит, что в какой-то момент ему всё же пришлось работать наёмно. Какой-нибудь человек давал ему свою веру и предлагал высмотреть тот или иной объект, то есть рассказать, какой путь к этому объекту самый короткий. Ему заказывали проекты и должности, гранты и победы, он высматривал новые отрасли и ресурсные месторождения – десятки заказов, рвущих воображение, заглушающих цветные крики какой-то большой идеи, которая тогда ещё не сложилась. Высматриватель предлагал короткие пути к достижению цели, но они были короткими не в том смысле, что отличались лёгкостью прохождения: они были надёжными и развивали сознание – в этом была заключена их лучшесть. В человеке не заложено источника свободы, свобода – это процесс, и надо было ощущать его в себе, но при этом не заходить за границы добра и придерживаться состояния развития.

Он работал в доме, или около дома, или напротив реки. Это была рамка из натуральной реальности, в которую он проталкивал эти путаные нервы случайностей, выделывая из них всяческие совпадения, спонтанные встречи и прочие вспышки из темноты ревущего будущего, в которой другие ломали шеи, но Гюн был своим. Вкручивался туда, как земляное животное, и рыл, пока не наталкивался на просвет.

Он не боялся предчувствий, он любил тяжёлые страшные сны, в которых его запихивали в нору и протаскивали по мокрой гнусавой земле, по вою чёрного цвета, порождённому гнильём животных и людей, битвой сосудистых растений. Он полз, продёргивая под кожу страх и покрываясь кожей страха, ему было темно мечтать и темно бояться, но он открывал рот и впивался в землю всем своим любопытством, как выношенный в глиняной матке младенец, поглощал её. Это были лучшие сны его ночей. Так он отдыхал от самого себя – в снах. Ему нужны были контрасты, и он выискивал натуральную темноту, чистую естественную границу любого начала. Он выковыривал темноту из города, из коробок с едой, из дверных щелей, из сломанных лифтов, он бродил по тоннелям, он заказывал чёрные коктейли в барах, приходил вечерами и жил там, где горели эти потухшие лампы и сидели эти коптящие тела, и так ему было хорошо потом вернуться к свету, так ему было хорошо потом взять небо, пикник, скалу и положить себе в глаз.

Самая глубокая темнота – это была темнота будущего, и её можно было разорвать только бесконечными практиками, монотонным пристальным высматриванием, зайти в неё тихо-тихо, ноги, как тонкие ворсинки, шевелятся маленькими переходами, идёт, как будто и нет его. Надо очень быстро пробраться, очень быстро, а затем постоять в уголке, там же везде темнота и уголок везде, постоять там, раскачиваясь как несозданное – это таинственный шпионаж.

Гюн прятал себя от человеческих состояний. Он жил у реки, он был затворник собственной мысли, но лучше так, чем всецело её растерять, тащась за выгодой чужого расположения, и потому он практически не выходил, работая у реки, и с этим не было каких-либо проблем: люди заказывали услугу и получали её исполнение в оговоренный срок. Он жил в своём доме из вулканного туфа, и он ни в чём не нуждался: ему давали деньги и возможности, ему привозили еду, он был тотально обеспечен и абсолютно свободен, и мог посвятить себя походу в ревущую темноту будущего, но оставалось последнее задание.

Это задание было настолько тяжёлым, что он чувствовал себя слепым, берясь за него. Как человек зрением создаёт мир, и всегда можно создать из ничего, но в этот раз он никак не мог зацепиться глазами, что-то слепило его – неопознанный объект, расфокусирующий боковое зрение, как ощущение вогнутого, и чтобы избавиться от него, ему предстояло уйти отсюда, покинуть свой дом, но Гюн не мог просто так уйти, выйти за дверь, повернуть ключ и шагать, гордо подкидывая затылок в жесте «до свидания»: так он не мог. Это был особенный дом, такой дом, который, единожды обжив, нельзя было просто оставить; это был дом, как координаты мысли, и какая-то нераскрытая карта – не карта, но только дом из вулканного туфа, дом и рыбокаменная река. Всё это было настроено как ракурс для мира, осталось только устремить свой взгляд, расчистив пути, и Гюн принялся расчищать. Он не хотел уходить, но стоило уйти сейчас, чтобы потом остаться тут навсегда.

Перегнувшись через пуповину, которая проросла в самое начало времён, Гюн наблюдал за болтанием своего тела, которое было привинчено подошвами к низу, а сверху торчало головой, ограниченной двумя ушами и одним взглядом, он висел на этой длинной тугой перекладине и всё хотел перестать, но человек не мог перестать, он умирал, стоило ему только перестать, и тогда он решил подменить себя, оставить перегнутое тело и вырастить добавочную жизнь, свою же, но не привязанную к этим координатам. И он начал растить её в разные стороны – три листа, типичный обыкновенник, троелюдие: первый человек продвигался внутрь себя прижизненными мутациями, другой был чахотник – чихать на всё хотел, третий носил с собой банку для альтруизма, и туда ссыпалось разное добро.

Гюн сел около реки, и это была такая река, что пускавший наживку никогда не знал, что может выловить, раньше говорили, что рыбу, но теперь эта метафора не работала, и ловилось самое разное – от одиночества до страха, но чаще всего тишина попадалась, такая невесомая, золотистого оттенка, и теперь ему нужно было запомнить себя здесь, выговорить на эту воду, и он спрашивал: «Кто я такой?» И сразу же отвечал: «Я – высматриватель, и всё, что вижу, я пропускаю сквозь этот дом и водные зеркала реки. Выводя свою жизненность вовне, выводя это тёмное пятно, я умею смотреть. Я – высматриватель». Так он повторил, наклонился и сгрёб немного речной вулканной тишины в руки – шаши, как он её называл, завернул в бумагу, спрятал в карман и пошёл готовиться к путешествию.

*******

Не слышать их никого. Птица. Это проглотить, глотание, ноги голые, идёт туда (как маленькая игра). Надо бы себя запомнить, чтобы не потерять, хоть это такое... Шкурка. Вспотела холодом. Мокрая стоит, как подводная, никто не подходит. Хотела бы овладеть тайной, но самая простая – стоять. Стоящая. Пожалуйста, передайте соль. Это какой-то фуршет, это сборище, и все сборятся, идут волнами, рассматривая друг друга. Топает подошвой – гвоздём, вбивает себя в землю, улыбка, и что-то образовалось вокруг – разговор. Вращаются в своих кругах, люди, вытормошены из своей пустоты, засунуты в уникальность – крутятся. Кто из них полетит?

Завёрнутые в причёски, приукрашенные сигаретой. Говорят. Что-то насчет погоды, налоги, налегают – вежливо перешли на веранду, медный саксофон, и эти салюты как публичное мотовство – столько света выброшено, но это же «светские». Блестящее всё – от платьев до глаз, как специальные линзы, улучшающие сияние, сверкающие взгляды, уверенные, зубы с камнями, и маленькие лампочки под кожу вставлены, открытые поры и оттуда мелкими лучиками... роскошно, роскошно... Живые перегородки из дыма и лести – стены и кабинет, это же люди, самоценные, украшенные собственными отражениями, изо рта – рваные предложения, язык прямой как вульгарность, изобилие форм и краткость содержания – говорили, бесконечными сплетнями шлифуя собственную ограниченность.

Люди выходили на свет, и в них светили из специальных приборов, делающих любого прекрасным. Обменивались новостями, и общее дело – маленькие заводики по производству впечатлений: изобретение нарядов, украшений, видов лица, выступление на тонких палках, акробатические шаги – производство впечатлений двигалось в полную мощность, сигареты дымили, лица сияли, и выделялась праздность, взятая в чистом виде, – привычно востребованный продукт.

Столы, и они ходили там, с маленькими сумочками, показывая, что не берут про запас, и голые плечи без грабель в рукаве, так они утверждали, что не будут грести, и выставляли зубы как перемирие, – сияющая улыбка, эффект коллективного договора. Подворачивались под глаза, говорили, что чем больше высматривать человека, тем лучше он сможет проявиться. Искусственно раздутое свечение, слишком далёкое от натурального, но слишком дорогое, чтобы просто так его игнорировать.

Идущие по кругу прыжки, подарочные, нарядные девочки, всем надо было улыбаться, хоть от этого зубы окислялись, но они придумали бронировать белым. Женщины с сосредоточенной грешностью, в розовых муках, прыгающие в обман, который сами раскрывали, и они носили с собой эти портативные ямы, подсаживались к людям и спрашивали: а вы не интересуетесь ямами? – А какого вида ямы у вас есть, и они показывали краешек: будете прыгать? – Почему бы не прыгнуть («все только ямами и промышляют – и я туда»).

Свет такой горячий был, меха – раздували ещё: меха, сплетни или сразу приходили в них, ходили в этих мехах, и меха стояли отдельно – мёртвые животные; почему бы не надеть самого себя, не натянуть кожу на лоб, но и так уже делают. Толпа, набившая карманы фейерверками, с заплетенными в кучки волосами, с блёстками на одежде, рвали руки, желая льстить.

Да, она приходила сюда сама, никто её не тащил, она приходила сюда, такая же разодетая, блестящая, и она стояла там и ждала, когда кто-нибудь подойдёт, чтобы она могла окончательно передать себя, выключить. Намеренное раздражение, как крапинками шла, наблюдая за ними, и никак не могла привыкнуть к этому плотному горячему свету, под которым как стопроцентная «тша» – человек шарится, и везде шерсть эта, волосы, и такая вонь, как сальные железы уставшего животного, и они тычутся в эти кожные отверстия друг друга и пьют оттуда, и никто не ведёт их на позорное место, потому что они тут все заодно – шерсть, охотники и охота. Люди натянуты как стрелочники – улыбка на лице, и меня зовут никки, а меня джон, приятно познакомиться, и этого сложно избежать: главное, прямо стоять, прямо смотреть, и правила головы – не сворачивать раньше времени. Это привлекательная стрельба, и все стреляют, перебегая из одной пустоты в другую, кратковременная память, и люди не могут запомнить друг друга так, чтобы друг другу не надоесть. Это тошнота, горе, это надоело, и все слепые…

– И я с ними… Вы видите, видите?

– Вас?

– Нет… Вы видите, так мало оригиналов.

Она срывалась и сразу же уносила это бормотание, уносила это туловище, уносила – туда, где могла бы поработать над собой, и она делала сразу физическое – обматывала вот так голову руками и трясла, надеясь избавиться от этого сухого недовольства, выраженного в сыпучести слов. И сразу же становилось полегче, она завёртывалась в одежду и брела по дороге, потом стояла у входа, и это была музыка, которой можно убить, – тынц-тынц, и пьяная толпа. Она стояла там, пока не подошли, и кто-то быстро спросил: вы что это тут, а она: чтобы меня высматривали, а ей: это не место, идите в шафе (там было специально приспособленное), и она шла в ближайшее шафе, и её там высматривали по полной программе, после чего удавалось, наконец, поспать, не обращая внимания на страшный жёлтый глаз за окном, глядящий из космической черепности.

А наутро этот страх – опять, он никуда не уходил, только приглушался: она боялась, что не думает себя сама, что её сознание разнесено по разным местам, и она никогда в них не была, в этих местах, и всё время норовила отыскать эти места в людях, защищалась ими, человеческим веществом, пусть даже попорченным, но только бы что-то происходило, потому что когда она оказывалась в одиночестве с собой, ибога чувствовала неловкость, как с чужим человеком, или когда вы не сходитесь характерами – такие примерно ощущения. Она стояла утрами, днями, месяцами, вневременно – она бродила по квартире, по улице, по невидимой оси своей жизни, и она знала, что не чувствует себя, не думает себя. Человек должен ощущать всё-вокругное, а она вывалилась, потерялась, её не было в том «себе», которое каждый получает по факту рождения. И где я? – пыталась спросить, но – никакого ответа, и хоть бы отыскать этот вопрос, на который она отвечала всей своей жизнью, потом легче было бы вернуть себя, вдеть обратно или впервые наполнить…

Теперь – в своей комнате, острая темнота, и она – нечто, размытое образование. Всё перебивает её – предметы и звуки, и даже время суток, но надо выбираться, надо подумать себя, люди же это делают. Медленно доберёмся до головы, начиная с кончиков рук: вот пальцы, чтобы хватать, вот нога, чтобы ходить – куда-то заползти, человек целиком, маленький такой, как раньше ползали, ничего никому не должны, первые секреты, забирались в шкафы, пока туда не напихали страх, и стало не по себе… Страх и красные пятна позади, кричат это – солнце магнитное. А может, люди и не думают себя, может, только кажется так, что они думают, а на деле… Красочно заливаясь слезами, вспоминала себя по окружающему, как восстанавливала каждое утро – по предметам, по обстановке. И все эти мысленные окна, мысленно мнимые.

Надо было как-то спасаться, надо было как-то уходить от этого бездумия, которое наполняло её дни, и она несла себя на эти светские мероприятия, где можно было не заметить своей пустоты, и она везла себя в машинах, ходила себя ногами, пила собой шампанское, целовалась своим лицом и никак не могла понять, откуда берётся эта первосила, что даёт ей импульс на все эти действия, что-то, но точно не она сама. Потому что ничтомость не может быть сильной – так она думала. Ничтомость не может быть сильной…

Куда бы она ни пришла, ей всюду отказывали в существовании. Она спрашивала: вы видите меня, но они не отвечали, она рассылала письма, но ответов не приходило, и тогда она поняла: смерть – это была бы проверка, умереть может только существо, наделённое самостью, а если и этого не получится…

Но пока не получалось никак: что-то отвлекало – показы или жизнь. Про показы тоже стоило рассказать. Как это началось? Это началось очень давно, это началось не сразу, но однажды началось: кто-то сказал, что ибога хороша, что ибога подходит, и они стали сажать её под большие квадратные лампы, и они начали брызгать в неё этим светом, как ослеплять, а потом махали блестящими журналами, и она сидела там бледная, с растерянным лицом – как и все они (с растерянным лицом), это была мода такая – на потерю лиц. И так она сидела, потом стояла, потом двигалась, и так же она на подиум поднялась, сначала было неприятно, что её мог думать каждый человек, сидящий в зале, но потом эти ощущения стали обычны.

И её стали называть моделью (человека), и ей стали завидовать. Она была востребована, перекормлена светом, все эти вспышки и ещё светские мероприятия, меховые, она стала богачкой света, и она должна была быть счастливой, но вместо этого её всё время находили мёртвой в лесу.

Она решила умереть, и каждый раз она не могла умереть до конца – даже с этим не справилась, и спасатели стёрли горла, вынося предупреждения, но она снова приходила туда и убивала себя заново, но до конца не выходило опять, и она впадала в анабиоз – самое ценное из всех её состояний, и она оставалась бы в нём, но её быстренько оттуда извлекали и сажали на стул, сажали под квадратную лампу, и людям нравилось это потерянное мертвенное выражение лица, и они смотрели на человеческую модель, они думали через неё. И всё начиналось заново.

*******

Стояла погода, и многие рассиживались на верандах с кругами горячительного, но кое-кто не рассиживался – он шёл, он шёл по дороге, и под ногами у него тянулся путь – это была дорога в город. Он шёл туда. В город. Туда, где люди выпускают из себя мысли постоянно, туда, где столпотворение идей и взгляды отовсюду, как разные мнения на одно и то же. Там можно было толпиться среди людей и высматривать их желания, надеясь увидеть что-то особенное, напитаться чужими жизнями, гуляя по огненным улицам, как погружение в медленную агонию: города всё еще блистали, светились разными огнями – так смело, будто и не было никакого предупреждения.

Он спустился по лестнице на нижний этаж города, упал в металлическое объятие, двери открывались-закрывались, на скамейках люди сидели, разумных там ехало – единица на толпу. Люди тут были в основном беспамятные, живущие из общей головы, хотя иногда просматривались и философы, любопытствующие умами – многие из них сдались, а кто-то сказал: я рылся в этом времени, и кроме хлама там ничего не нашлось. Клочки тёмной воли, засевшие в них, сращивались в общую тень. Особенные люди были унижены, а обычные спасены, и посредственность шла как анестезия, её передавали по наследству, вкачивали в детей бесконечными наставлениями: будь как все, не выходи, держись толпы, она подпирает тебя боками, она вынесет тебя. Такие осторожные люди – сидели тут, и общий предок нависал над их головами – судьба.

Но он приехал сюда не затем, чтобы ходить в боевые сравнения с людьми: ему нужно было попасть в особое поселение, такое поселение, которое называли «каузомерное», оно было зашифровано в городе.

Осмотревшись, он снял небольшую комнату с видом на старую площадь, чтобы далеко не ходить: с площадей обычно быстро удавалось переместиться в необходимое место. Стоило заметить, что настоящих площадей в городе не осталось почти – таких площадей с головоломками из птиц и каменными историями, их почти не осталось, и эта тоже была имитацией площади: созданная с помощью иронии оформителей старина в виде последствия взрывов и нападения плесени. Такая мода на разрушенное была данью упадку, которым не уставали восхищаться (если что-то не удавалось предотвратить, это начинали рассматривать как большую удачу). Выжженные поля, демонстративные бренности – всё это было неспроста, и город был не так уж и прост: раскинутый по шуму дорог, он являл собой тяжёлую констатацию человеческого страха.

Гюн закрыл дверь и нырнул в белую, выглаженную телами металла кровать, щёлкнул лампой, и тишина полилась внутрь, как тёплое вечернее молоко, в занавеске просвечивалась магия, но недолго вышло её наблюдать: глубина подступила, он разогнался и в прыжке врезался в мягкий просторный сон, который катал его внутри себя до самого утра. А когда подали утро, он принял его со всем уважением: выбрил лицо, приоделся рубашкой и отнёс красавца в кафе, где выпил две чашки росы, собранной заботливыми руками утренних специалистов-росистов, которые также устраивали спектаклевые рассветы и были потягуру, но урок с тягушками он уже не успел посетить и оставался сонливым, ровно до того момента, как закончилось утро и объявили начало деловой части дня, когда люди распределялись по газетным садам, но он не пошёл в такой сад, а вместо этого отправился на поиски каузомерного поселения.

Гюн изо всех сил старался выглядеть как один из этих людей, думать как они, пользоваться предметами, радоваться пищеварению: это было важно теперь – вернуться к человеческим радостям, это было необходимо, чтобы исполнить последнее задание, ради которого он покинул свой дом из вулканного туфа. И город помогал ему, раскладывался по составляющим – каменный, погодный, вытянутый по краешкам домов, как неестественная улыбка, человеческий город, и пазлы ощущений из чашек и еды, из ботинок и ног.

Свернув в переулок, он натолкнулся на человека, который стоял на углу и раздавал какие-то обещания, прямоугольные листы – скорее затолкать в карман, и Гюн уже давно уходил, но голос догнал его: вечность, возьмите вечность. Парень, раздающий листовки с вечностью, улыбнулся, а Гюн подумал: вот же оно, всё-таки началось.

Абстрактное мышление понемногу включалось, так открывался переход в каузомерное поселение. Это было непросто каждый раз – попадать туда, и он горбился, ложился, полз, он прижимался к стенам домов, но они продолжали нападать – на него нападали предметы из будущего, и Гюн не мог перейти, не поранившись, он задевал собой эти новые здания, приборы, деревья, что вырастут через множество лет; на него наезжали машины, падали вещи, и он ходил скрюченный, ходил по воде – проваливался в асфальт, нога неправильной формы, и его мотало из стороны в сторону, шея как вопрос, и везде что-то есть, некая реальность разума, ментальное конструирование – так некоторые люди резонируют с пространством, и он был одним из них: только успевал уворачиваться. По городу летели громоздкие пóлзни, улицы начали уличать друг друга, переходы взрывали асфальт, падали светофоры, смешивались – красный, зелёный, красный, отрывались магазины – текли, какие-то отдельные контуры – дни, времена, беспредметные... и вскоре он перешёл в каузомерное.

Каузомерное – это было поселение максимальной вязкости. Вас могло затащить куда угодно, вы могли сами себя затащить. Здесь не было плоских готовых смыслов, но всё требовалось расшифровывать, пробираясь от одной темы к другой: это была попытка переложить законы жизни на понятный язык образов, живое пространство, реагирующее на мельчайшие изменения человеческих стремлений. Сюда допускали людей, которым не требовалось много вещей, которым не нужны были статусы: у них имелась идея – боевой смысл, который они развивали в течение жизни. И здесь же они могли его защищать. Из всех боевых смыслов складывалась оборона каузомерного. Можно было приехать сюда на испытательный срок, предложить свой смысл и даже попробовать его в действии, и если смысл оказывался достаточно силён, человеку можно было остаться – в результате тут сложилась очень узкая популяция, но каждый житель – незаменимая ценность.

Каузомерное поселение постоянно делилось, оно делилось на причины и притчи, даже чудеса могли быть видимы здесь, и часто возникали метафорами новые явления – словесные конструкции и разговорные дома, уличные текстовые разметки, а вместо привычных учреждений открывались патентные бюро и мастерские по ремонту воображения. Это было сложное пространство: чтобы ориентироваться в нём, нужно было постоянно придумывать что-то или вспоминать, это был мир аллюзий, словесных воплощений, образов, выстраивающих реальность, – и ни единого шанса на обман.

Гюну не требовался боевой смысл, он был высматриватель, и это признанное смысловое искусство не вызывало сомнений относительно его важности. Он мог свободно пользоваться каузомерностью, но принято было, что мастера брали ученика и помогали ему с главной идеей – это была условная рекомендация, но всё-таки он не хотел избежать.

Гюн заметил, что многое изменилось со времён его последнего посещения, а именно – появился какой-то фон, и он не мог угадать, поэтому остановился около первого встречного и спросил у него: а что это тут? И прохожий выглядел удивлённым, прохожий играл свою роль прохожего, он прищурился и сказал: как, вы не знаете? Это же театры памяти. – Театры памяти? Прохожий кивнул, и высматриватель перенёс этот кивок на себя, прошёлся волной и ощутил внутри некое полузабытое чувство, это было любопытство – то самое, тёплое парное любопытство, и он прижался к нему стенками своего организма и сразу получил такой импульс особого содержания, и стоило бы войти.

Он пошёл по направлению к входу. Там стояла веснушчатая китаянка с большой мглой в глазах, она раздавала одноразовые платочки – для смеха и слёз – и была такая… исполнительная. Гюн взял один из её даров и только хотел промокнуть себе лоб, но увидел, что это платочки-инструкции, он бегло осмотрел всевозможные маршруты и двинулся по направлению вперёд. Вокруг стояли непонятные стены, но здания никакого не было, они стояли сами по себе, и там какие-то объявления, Гюн хотел подойти поближе, но тут явился человек, он вырос человеческой полосой препятствия, и приторной концентрации улыбка болталась на средней части его лица.

– Здравствуйте, меня зовут Антон, я менеджер по работе с парнями. Вам чем-нибудь помочь?

– Я ищу знакомого…

– И я непременно подскажу вам, как пройти к нашему удобному поиску друзей, а сейчас прослушайте краткую информацию о том месте, в котором вы оказались.

Менеджер по парням достал из папки два металлических листа, один отдал гостю, второй оставил себе, потом начал корёжить этот лист – выяснилось, что это раскладной стул. Гюн повторил процедуру со своей пластиной, и они присели.

– Добро пожаловать в театр памяти, – начал менеджер свой неспешный рассказ. – Раньше, когда не было слов, люди держали в головах целые предметы – там стояли разные виды деревьев, горы и природные явления. Это было по-настоящему больно: горы царапались, океаны давили на память… С помощью слов интеллект освободился от этих громоздких конструкций и стал мыслить знаками. Иногда в течение мысли у вас в голове темнота, но, тем не менее, мысль совершилась. Вот оно – «горы сворачивать», конвертировать в слово, и весь окружающий мир перешёл в знаки, а человек вылечился от этих постоянных распуханий головы, от этих обвалов внутри…

«Как-то он очень издалека пошёл, – подумал Гюн. – Но ничего так, живенько».

– Магия божественных воплощений переливалась из мировой памяти в миры поэзии и ораторского искусства, в компактные тела художественных произведений. Вначале были стихи, ещё письма, потом дневники – так люди учились помнить, сперва они просто констатировали реальность, но со временем могли придумывать целые миры, и теперь необязательно было чему-либо существовать на самом деле. Появились первые специальные места для высматриваний. Люди учились видеть. Из поколения в поколение. Память давала власть над природой. Театры памяти стали моделями небес и преисподней, превратившись в чудесное, почти магическое средство для упражнения памяти…

– Тут я бы немного добавил, – сказал Гюн.

– Желаете оставить комментарий прямо сейчас?

– А как это возможно?

– Вам надо будет изложить это в специальной графе. Хотите туда пройти?

– К этой графе? Да, я бы не отказался. Вот только я никогда раньше не ходил ни к каким графам, так что...

Менеджер махнул рукой в одну из сторон:

– Вот ваше направление.

Гюн взял это направление и держался его, как только умел, но по сторонам были такие заманчивые пейзажи, такие яркие стены, что он не выдержал и свернул туда. Первое, что он увидел, – это была огромная женщина, такая женщина невиданных размеров, как рой, но только единая, жирное тело лежало на импровизированной сцене, рядом табличка «Растяжки на животе – ваша реклама в самых необычных местах». Потом ещё была клиника гедомутаций, скидка на услугу «Слюна со вкусом клубники», плакаты «Летайте бизнес-классом во сне», салон по постановке младенцев в виброрежим… Гюн сначала всё это пересматривал, но потом у него что-то такое ответило изнутри – как вытошень, но не вышел, и он поторопился уйти, несмотря на убедительную погоду, которая стояла в этих местах – погодное явление шум. И он в самом подробном смысле прорывался уйти, пока не добрался до большой тугой двери, около которой стоял человек, делающий странные обозначения руками, и Гюн сначала не понял, но потом раскусил: он творил знамение, звёздное – «по магендавид», и случайный гость долго стоял зачарованный, пока не узнал, что это и есть настоящее начало театра.

Около двери лежали молоток и двоичный гвоздь, Гюн сложил всё и вбил своё имя, вбил имя, а также пароль, который недавно придумал, и дверь сразу же приоткрылась. Он вошёл туда и увидел, что люди ходили по выделенным линиям, смотрели друг на друга, забирая кого-то в память. Театры ломились из людей, как внутренние силы, это были театры их поступков и мыслей. Гюн походил по различным местам и, наконец, наткнулся на большой кабинет констатаций, он зашёл и смотрел из укрытия на мир, а возле него проносились события в упрощённом режиме. На стене висели поля, он выбрал классическое белое, пододвинул к себе и начал печатать:

«Как они все, в превосходящей степени, друг по отношению к другу, сидят в одной плоскости – расположены, ходят, молчат, думают (не думают) и снова молчат. Театр памяти; а именно – фигуры расставлены по порядку, как реперные точки публичной речи, которая должна прозвучать – так было раньше («театры памяти»); теперь же это люди стоят. Короткие пучки вздыблены, лезут по сторонам, и это нервная система души, лицо вместо головы, погладишь его – и человек заработает, это человеческие сети, нервные сети. Все они ходят по ним и высматривают себя, какие-то события, просматривают – это похоже на убитое время, и трупы везде, но вот парадокс: они разучились без этого выживать.

Охота за ощущением явленности себя в чужом сознании. Раньше для этого существовала любовь (дружба), но теперь – где эта дружба? Они сидят там, в маленьких окошках, собранные из точек, день за днём люди запоминают себя через точки, как слепые, читают пальцами, радуются пальцами, говорят… Мгновенное прошлое и мгновенное настоящее. И ходят там, забитые этими мелкими впечатлениями, как будто создают новую силу, которая являет их, а до того бродили как тень. Живут, фотографируя собственные отражения, и это же горе, но людям нравится выставлять: какой я особенный в этих грандиозных носках, а ещё съел крота, вы когда-нибудь пробовали крота?..»

Гюн хотел продолжать, но буквы больше не вбивались, и выскочила надпись «зануда», он попытался её удалить, но всё никак не мог удалить, в итоге пришлось стирать всё сообщение. Он положил поле на место и вышел в общее пространство. Надо было у кого-нибудь спросить, когда им ждать новой поисковой экспедиции, он же для того и пришёл, чтобы найти кое-кого, и Гюн двинулся к ближайшей группе людей, но они не хотели его выслушать, и он спросил: кто вы такие и почему вы не хотите меня выслушать, но они как будто не замечали его, и только всё время смеялись.

– Это хахаши, – почуял он за спиной, обернулся и увидел, что там стояла бабулька такая, в ангоровой комнате, уютная старушечка. – Говорю, хахаши это. Нормальные ребята, немного тупиковые, но в целом иногда можно повтыкать. Хотите?

Она протянула ему игольную подушку, Гюн машинально взял и увидел, что на ней изображено что-то такое, раковина или дикие страсти; старушка поспешила объяснить:

– А, это верблюжье ухо. Они тут всё перепутали, у них иголка через верблюжье ухо проходит. Как запомнили, так и говорят, и вся сувенирка в таком же духе, берите-берите, у меня они во всех карманах – на работе выдают. Я тут вроде как гид.

– Это хорошо, потому что я немного потерялся…

– Это вы-то потеряны? Вы ещё вполне себе найденный. Я наблюдала, как вы вбивали там, очень уверенно… Вы высматриватель?

– Я – да. Меня зовут Гюн.

– А я бабка-кишечница, но только обязательно через дефис, тут есть ещё одна такая – кишечница тоже и старая серая голова трясётся, так вот она без дефиса и путают иногда, говорят: откуда у тебя серая голова…

– Приятно познакомиться.

Он пожал её заплетённую венами дряхлость – рукой выдалась.

– Ладно, ещё увидимся, Гюн, если нужен совет или поговорить с кем, вы только спросите: а где теперь бабка-кишечница? Тут все меня знают, я вроде как символ, собирательный образ, хожу и констатирую, работа у меня такая... Просто спросите, где кишечница, и сразу вам любой …

Бабка стала бормотать себе под нос, и Гюн начал отходить, но так, чтобы не обидеть, и вроде бы не обидел. Шёл, озираясь по сторонам, там стояли разные стены – жизненные и деловые, а ещё указующие – те, где можно было изучить список предупреждений, чего лучше не делать, находясь на территории театра, он начал изучать, но так и не смог дочитать до конца, потому что его отвлекли: какой-то человек неподалёку совершал стремительные манипуляции телом, разводя руки по сторонам. Гюн повернулся к нему:

– Простите?

– Ну, для начала здравствуйте. Здравствуйте, дорогой друг, и ответьте мне немедля: вы будете мерить?

– Не понял вас.

– Будете ли вы мерить? – повторил человек, тщательно выговаривая слова.

– Я понял фразу, которую вы произнесли, но пытался поинтересоваться, что именно вы предлагаете мне мерить…

– Лицо, мой милый, конечно же, лицо! Что же ещё?

Гюн посмотрел на инструмент, который был в руках у незнакомца: круглая линейка из разряда мерить по общим меркам.

– Спасибо, я как-нибудь потом.

– Ну, как хотите, а то ведь стали бы более популярным, у вас же ни одного друга, бедняга, и как только до этого дошло? Такой прекрасный респектабельный человек – и без друзей?

Лицемер цокнул несколько раз и попытался измерить лицо на расстоянии, но Гюн вовремя выполз из этой рамки:

– Благодарю, но я действительно не нуждаюсь.

– Как хотите, – ответил лицемер, сразу же потеряв интерес к дальнейшему разговору.

– Но, может быть, вы знаете, где тут поиск людей? – попытался спросить Гюн, но замерщик уже исчез.

Какие они тут странные все, подумал он, и вышел на новый участок, где стояли подвижные шатры, видимо, там, внутри, шли какие-то представления. На развилке были анонсы текущих событий – «Шоу зацикливания», «Хранение в облаках», «Лекторий». Последнее слово показалось ему наиболее подходящим, он подошёл к этому шатру, и там слова расходились, давая названия лекций. Он проскользил глазами по заголовочным рядам, и взгляд сам по себе остановился на слове «боггеры» – так оно скользко звучало, и ему немедленно захотелось уточнить – то ли они имеют в виду, или всё-таки он слишком предвзят.

Стены шатра были сделаны из тайны, но такой, не очень надёжной, поэтому Гюн без труда попал внутрь. Это был зал, и там сидели мужчины, взрослые мужчины с длинными субъективами, которые лежали у них на коленях или торчали из рюкзаков. На сцене стоял такой же человек в серой толстовке, только на шее у него вместо субъектива висел объектив, и этим он качественно выделялся из общей толпы.

– Каждый человек утверждает свое собственное бытие, отличное от бытия того, что не является им самим, – проговаривал оратор как по учебнику.

Гюн удивлённо приподнял брови.

– Вы задаётесь вопросом: а действительно ли это существует? Действительно ли объектив существует? – вещал человек. – Как видите, да, потому что он висит на моей шее и, значит, он действительно существует. Но вам не обязательно пользоваться этим. Есть кое-что более действенное для вашего «самообнаружения»…

Он замер:

– Это ваши мысли.

В аудитории раздались волнительные перешёптывания.

– Кто-то сидит как осел (через «е»), но другой уже хочет бежать, он хочет приза, и он вкладывает жизнь – вкладывает в театры и начинает заваливать всех своим настоящим, и в итоге его высматривают сотни и тысячи, и тогда он называет себя «боггер», и он говорит: я боггер, я боггер для вас, и они слушают его, и чем больше людей сгенерировало его в своей голове, тем этот человек сильней. Они слушают его, они внемлют ему, день ото дня они живут по его правилам, они видят мир сквозь его глаза – это и есть истинное могущество.

Слушатели закричали, подняли субъективы и начали вспыхивать ими, выражая своё крайнее одобрение. Комната наполнилась каким-то едким ощущением, люди лезли по плечам, вставали друг другу на спины, ломились на сцену, чтобы хорошенько пыхнуть, они пыхали соседям в открытые лица, и кто-то закричал: я ослеп, а другой падал без сознания, но все они продолжали смеяться. А Гюн ничего не понимал, он двинулся к проёму, чтобы не остаться без взгляда, там был какой-то переход и надпись «Соглашение», гость торопливо кивнул и провалился в другое помещение.

Это был такой же лекционный зал, но люди там сидели на полу. Он уместился на малый свободный край, но тут же услышал, как около него носится странный шипящий звук, оглянулся и увидел, что по сторонам сидели женщины различных конструкций и лет, они недоуменно смотрели на него и шушукали местоимениями, перекладывая их с языка на язык. Гюн выслал лектору улыбку, дружественно покивал по сторонам, и вскоре тишина в зале восстановилась.

Лектор надвинула очки, вернула глаза на свои надписи и продолжила:

– Как они сидели, запертые в кармане уюта… Влюблённые. Лучами били вслепую, мучительная теснота ощущения и тела, быстрая теснота, разбитые лагеря сердец… Это было увлекательное занятие – пролазить в головы других людей, проявляться как человек, сформированный собственным образом, отпечатываться и врастать туда всё крепче и крепче, пока не появляется возможность красть питательные вещества партнёра, красть его время, но главное – становиться хозяином его взгляда. И теперь, куда бы человек ни смотрел, он видит через вот этот фильтр… Что бы он ни делал. Даже поцелуи. Когда они целуются, чтобы красть свет у другого, они не закрывают глаза! Это вы сразу можете понять: если он хочет из вас что-то вытащить, у него будут открыты глаза.

Гюн изо всех сил удерживал на лице состояние интереса, потому что на него смотрели гораздо чаще, чем на лектора.

– Да, люди привыкли высматривать друг друга. Они высматривают, и это называется семьями, и это называется вместе жить, хотя, конечно, они живут в отдельных световых телах, но многие верят, что однажды их можно будет соединить, и экономия света была бы возможна… Появляются дети – открытые запасы, это свет, который они пытаются изъять, но как им воспользоваться – вот в чём вопрос. Как его выдержать – этот тёплый, абсолютно чистый свет? Это подходит не каждому, и им это не подходит…

Всё было так мило и так бессмысленно, что Гюн совсем расслабился и протянул руку к голове, чтобы заслонить зевок, но лекторша уловила это движение и тут же очутилась рядом с ним.

– Я вижу, у вас есть какое-то возражение.

Гюн почесал подбородок:

– Ну что вы! Я согласен со всем.

– То есть вам кажется, что любви никакой и нет?

– Вы же сами только что говорили!..

Женщина наклонилась над ним и начала хлопать его ладонью по лбу.

– Это называется «вдалбливать», – пояснила она. – Это лекция, от слов «лекарь», «лечить», и вы должны усвоить то, что я говорю, иначе вы никогда не выздоровеете.

У Гюна даже дыхание перехватило от такой наглости, но он всё же собрался:

– А с чего вы решили, что я чем-то болею?

Зал рассмеялся, и Гюн увидел, как по его коже расползается противный жёлтушный цвет – они язвили прямо в его присутствии, прямо на него, а лекторша продолжала хлопать ему ладонью по лбу, и это было крайне неприятно, он ненавидел, когда люди начинали вот так, прямо в лоб, терпеть не мог. Он вежливо отвёл её руку, но тут же почувствовал, что утратил свободный взгляд: ему одели что-то на голову, а потом повели. Из текста на стене предупреждений он помнил, что за некоторые нарушения полагалось исключение из театрального сообщества…

«Ну нет, так просто вы от меня не избавитесь», – подумал Гюн и произвёл звёздное знамение по магендавид, широко закидывая руку, как бы желая отогнать всех недоброжелателей, и это сработало: его отпустили, а кто-то даже стянул мешок с его головы. Гюн потёр глаза и увидел, что перед ним газета и сам он сидит в городском кафе на старинной площади, и около него стоит человек в тщательном фартуке, официально повязанном.

– Вы будете что-нибудь пить? – спрашивает человек.

И Гюн доверчиво улыбается, рассматривая его белые перчатки, туго набитые человеческими пальцами.

*******

Ей постоянно звонили, чтобы проверить, не пошла ли она в лес убивать себя, и ещё чтобы узнать о состоянии её головы, потому что голова была рабочим инструментом – всё, что к ней прилагалось, голова должна была быть красива, и это «красиво» – то, за что она могла уцепиться. Красивая голова – это лучше, чем ничего, и она всё время пыталась сделать эту голову красивой. Целыми часами могла вычёсывать из волос бабушек. Ибога ходила и вычёсывала бабушек, но они продолжали оставаться там, этими секущимися кончиками, этими серыми корнями, и, казалось бы, только все ушли, но через месяц опять надо было браться за них. Она вычёсывала их щётками, расчёсками, выскребала рывками, но бабушки настойчиво возвращались.

А ещё приходилось бесконечно обрезать эти руки, как будто ногтевые пластины чересчур разрослись, и она не раз приставляла граммофонную иглу, чтобы эти пластины проиграть, но музыки никакой не возникало, и надо было залечивать эти ногти под специальными лампами, где тётечки с зашторенными ртами, такие круглые глаза: и что вы с ними делали? – Я слушала. – Вы слушали ногти?! Она опускалась на кресло и смотрела, как увеличиваются пальцы, возникают новые ногти, и не было никакой музыки в них – понимала она, приставляя граммофонную иглу...

Ей бы наплевать, но постепенно привыкла: как родственники – все эти мастера, и почему они так ценили её красоту? Сначала она только присматривалась, но со временем поняла, что это единственное, о чём она может заботиться самостоятельно, из «себя», её красота, и ибога возвращалась к ней из раза в раз, смотрела в старые зеркала и стирала оттуда эти маленькие нолики её счёта с жизнью, который она никак не могла свести; перебирала по пальцам – жизнь, заплетая руины волос, воздвигая наряды-призраки, курила кумиров... Тем и жила, наследуя от людей страхи о своей относительности.

…Показы. Их пора было описать – хоть со стороны, хоть образно. Показы. Как-то они ходили, и им хотелось надеть что-нибудь такое особенное, и тогда они подумали: а почему бы не надеть человека? Скинулись и надели. Это назвали «шоу человеческих обличий», и там были люди и их модели, эти девочки, на которых примеряется жизнь, – тонкие такие, прозрачные, как бесконечность, и каждый хотел примерить свой вариант развития дел, для этого они и приходили туда, садились около подиумов и ждали, когда же эти пробные выйдут; раньше люди чувства испытывали, а теперь – человека.

Это были модели для мыслей – не те, которые демонстрировали одежду, но те, которые представляли модель человека, они выходили на подиум, как пробные люди, и зрители высматривали различные ситуации, совершали мысленные поступки и могли прогнать через них любую комбинацию будущего. Их сознания использовали для того, чтобы влюбляться, играть, убивать, чтобы находить поводы, угадывать решения и смотреть на примерную кару, которая могла быть получена, и стоило ли на такое идти.

…Ибога сидит на краю, почти статичная, и ветер, вживляемый в голову, даёт ей немного свежести. Столько сегодня гостей.... Всё крутится, мельтешит, ей кажется, что они металлические, люди металлические, а между ними – пластмасса, тёмное стекло, такое неестественное, что словно ничего и нет между ними, но там стекло всё же, и они дышат на него кислым дыханием, переработанным воздухом.

Девочки такие красивые сегодня, собирательный образ – мария, мария, морщится, но морщиться ни в коем случае нельзя, как и говорить, а то бы она сказала: вторник-пальто. Вы понимаете, о чём я? Эти слова как будто созданы друг для друга: вторник-пальто. Видите, я вставила переход, сходила за переходом и вставила его…

Свет выключили, оставили только лампы у них над головой, и зрителей было не видно, но ибога знала, что кто-то нацелился именно на неё. Она расслабила голову и приготовилась, что вот-вот в неё хлынет этот поток бытовых размышлений и чувственных восприятий, и глупости, и тоски; каждый будет прокручивать свои мысли. Спекуляция доверительной близостью, раздирание личного пространства. Немного зажала пальцы: нельзя было меняться в лице, но надо было послушно терпеть это стремительное заполнение головы – летящие наискосок помыслы, колонны шагающих в голову человеческих проблем… Она должна была радоваться этой полноте, но вместо этого чувствовала нарастающее неприятие, и откуда оно могло произойти? Ибога же не умела думать себя. Наверное, что-то в зале переменилось – философ затесался или сложная мысль.

Платье, как смерть платья. Руки на коленях. Кто она такая? Проходной человек. Кто она такая? Мужчина с бытовыми проблемами, семейная пара, общественная организация – всё через неё, мысли – чужие, сама бы ни за что не дошла, какие-то шорохи, и кто бы объяснил, как воспользоваться головой, другие вот пользуются, и зачем-то приделан рот…

Дряблая рябь бродила по поверхности зала: первая часть подходила к концу. Зрители открыли выемки с пудрой и начали бросать на себя, потом хлопали, и пудра светилась. Все радовались и тоже светились, выглядывая из этой светящейся пыли, а сам процесс назывался «запудривание» – старое общественное развлечение.

Кое-как отсидела вторую часть, потом стояла в своей квартире, и что-то шло изо рта – как будто слова, но бормотание, и ничего не понять. Ходила, говорила: теперь только два маршрута для меня – на подиум и в лес. Прийти туда, в лес, и читать по ним, оправдывая свою жизненность, валяться там, как мёртвая, на вывернутом желудке земли, чувствуя переваривание, медленное, как издёвка. И она впихивала себя, придавливала к земле, говорила: ешь, ешь, убей меня, и больше ничего у неё не было, кроме убивания себя. И вот же в чём интерес: она могла бы убивать себя под лампами этих квадратных софит, она могла бы погибать медленно, как разрушенная постоянными замыканиями, она могла бы сгорать, но она боялась этого больше всего, она не хотела сгорать: хотела, чтобы всё это кончилось, но никак не могла решиться, она не могла решиться, и в последний момент она становилась как ибога, одна из них, и лес не умертвлял её.

Но софиты… Тупо, по-вещистски, смотрели на неё, световой сглаз, и она пыталась узнать, что же они видели там, и она замечала это – красоту, вот для чего-то она была нужна – хранить красоту, доносить её, удерживать это состояние красиво, как они называли его.

Что это было такое – красота? Как-то от одного из смотрителей ибога уловила следующую мысль: красота – это глубина между лицом и телом. И она стала смотреть на своё лицо в этом контексте, она смотрела на себя в зеркало, и однажды ей показалось, что глубина начала зарастать, и это вросшее в голову лицо: она была некрасива, и потом все эти трещинки, древесные признаки – кожа прямо на лбу и около губ стала как кора, и она тёрла своё отражение, она думала, что заразилась деревьями, она не знала, хорошо это или плохо. Просто сидела и тёрла механическими движениями, надо было избавиться поскорей, – но все эти трещинки, они оставались там, и тогда она снова садилась на траву и читала по деревьям, чтобы убить себя. И иногда ей даже казалось, что она читает что-то конкретное, и она путешествовала по этим природным историям, приходила в случайные дома… Потом кто-то расскажет:

– Это был дом, и она пришла туда. Она не знала никаких трещин, когда пришла туда, она не знала этого ощущения, когда у человека кожа на руке становится мягкая, как салфетка, и начинает проваливаться…. И там везде вокруг были трещины, стены были покрыты трещинами. Она пыталась потрогать, и царапины бежали по её рукам, то тут, то там бежали, оставляя внушительные следы, и надо было что-то предпринять, надо было что-то предпринять, и в итоге она начала кричать. Она кричала, но не так, как люди кричат от страха или раздражения: она орала всеми своими внутренними органами, она кричала своей кровью, своими мышцами и сухожилиями, она кричала костями и осью своих волос, она сгенерировала этот крик – и она спаслась: трещины отступили, и девушка бежала по городу, тугая как колокол, и внутри неё дребезжали эти невесомые частицы внутреннего мира…

– Ибога, о ком ты говоришь? Кто там бежал?

Рядом стоял молодой человек. Девушка вглядывалась в него, как будто пыталась узнать, но всё никак не могла узнать.

– Это я, – сказал он после некоторой паузы.

– Это я, – повторила она тем же тоном. – Это я… – она старалась припомнить, но, кажется, не удалось. – Ладно, о чём мы говорили. Ах да, я что-то спрашивала, я спрашивала вот что: вы умеете читать по деревьям?..

*******

Мир, который совершался снаружи. Стоило попасть в обычную жизнь, и все вещи на улице – фонари, лавочки, витрины – были настолько прямолинейны, что становилось неуютно. Хорошо, что он всё ещё пребывал в каузомерности, где можно было пересаживать слова, и человек как бы погружался в речь, слова становились выпуклыми.

Это было маленькое промозглое кафе, и вместо стен стояли аквариумы с синими пузырями, истолкованными в виде пузырей или в виде синего, как в городе на него давила вся материя космоса, так здесь были вздутые стены – лёгкий антураж, и к ним не припирало. Официант подходил и делал удивлённое лицо каждый раз, но так было задумано, и в этот раз снова повторилось. Гюн попросил: кофе с бездной, пожалуйста. – С сахаром? – Нет, с бездной.

Это было такое кафе, раньше их называли «трактирами», меню тут не приносили, а на кухне трудились не только повара, но и трактовщики – слаженная команда творческих людей. Человек мог попросить маленький жевательный обман, удачу или повествование люстры, и ему приносили еду или предмет, или предмет из еды, или предмет разговора, ему приносили именно то, что он заказал, и если это радовало его, если это улучшало его, заказ считался исполненным.

Итак, кофе с бездной, пожалуйста. Официант с набитыми пальцами хитро подмигнул, и вскоре к гостю плыла длиннющая чашка, глубокая, как мысль, и для неё уже было готово отверстие в столе, куда она ставилась, – получалась целая бездна из кофе. Гюн тянул из этой чашки, и мысли плавно струились по его внутренностям, как мысли, переодетые в кровь, и ему удалось добраться до самых глубин – но всё-таки что-то мешало, какой-то любопытный взгляд со стороны; он начал рассматривать окружающих и вдруг натолкнулся глазами на странного.

Это был парень, который выглядел как ржаной: спутанные дороги волос, тощее румяное лицо, старая коричневая кофта... Он растворился бы в каком-нибудь пригороде, забитом торчащей из поля земляной дырой, но здесь он был особенным, стоял там, милый такой, с разбросанным взглядом, психопат или аутист, паралитик на всё лицо – с огромными глазами, удивленный всему, что стоило бы обычного одобрения. При виде его хотелось бы задать очевидный вопрос: «Когда он бежал из подвального тира жизни, где отстреливают неудачников за мягкую игрушку уточки?» Но Гюн произнёс это несколько иначе: «Не хотите ли принять приглашение на обед, в течение которого мы будем царить умами над правильной сферой маневренных глубин колдовского напитка, пахнущего огнём и глиной – как пили себе подобных?».

Высматриватель не хотел его испугать, поэтому сказал именно так, как это выглядело в нём в виде мысли (когда он так говорил, то каждый раз удивлялся, какое количество пафоса при этом выделяется).

– Я никогда не умел общаться с людьми, – ответил молодой человек и двинулся вслед за приглашающим.

Теперь у них было две бездны в столе, и третья была заложена в разговор. Здравствуйте, я Дариус, сказал он и начал рассеиваться прямо на глазах – на человека и свет, как маленькая колонизация мира через размытые границы жизни, и Гюн подумал, что может высмотреть этого человека за считаные моменты. Но лучше он защитит его.

Кофе был раскидан по телам, и внутренние интерпретаторы гадали на гуще характеров, выглядывая казенные дома и долгие дороги. Гюн припас свою историю на потом, а первым рассказывал Дариус.

– Я жил как все – какие-то офисы, а потом мне стали показывать все эти страшные происшествия, и многих людей с обрубленными фразами, и чёрных стратегов, и сытников; я был одним из них или просто никем.

– Вы были никем?

– Нет-нет, сначала я был Дариус, человек со сложенными руками, и я ходил в разные города, чтобы говорить людям о добре, но меня никто не слушал, это было устаревшее слово, «добро», и меня никто не слушал, тогда я решил разузнать, как люди называют это сами, и я стал одним из них, сначала притворился, что стал, но потом это произошло на самом деле. Я стал одним из них, и тогда из меня вылетели все птицы… И я подумал: а где они жили там? Птицам ведь нужно петь и прыгать по деревьям с ветки на ветку, значит, где-то внутри меня есть деревья, и есть ветки... Дерево – это боль, сгустки боли, что-то сжатое, и я подошёл к внутренним деревьям, и я говорил: отпустите своё тело, расслабьтесь, хватит этого усилия, которое вы прикладывали сотни и тысячи лет. Так я сказал и сразу же подумал: значит, ещё можно было поискать что-то внутри, найти там добро, понять, что такое добро, и почему оно считается глупым или старым, или как это… И я придумал свой боевой смысл, я решил бороться за него, расширять этого мир, и для этого нужна основа: уберите свои лица, я буду ходить в земляных онучах и пить информативную воду, я выживу….

Гюн смотрел на него и видел, что он явно был не «из всех». Социальное меньшинство – странный. Поправлял руки, чтобы нормально размахивали, и всё его удивляло, всё его взбалтывало, и он хотел рассказать, и чесал левое полушарие, в котором у него застряла какая-то речь, и он пытался выгнать её оттуда, но она никак не вытряхивалась. Я вижу то, что они потеряли все … ну, как это… Речь сбивала его и не давала покоя, но забыть о ней он всё-таки не мог, как и не мог отказаться от неё: это была речь его грядущего выступления, и он был уверен, что однажды оно непременно состоится.

– А какой у вас смысл? – уточнил Гюн.

– Я ищу что-то такое… Рабочее название – «обволакиватель».

– Тот самый обволакиватель?

– Не думаю, что тот самый. Нечто общее для людей, способное обволакивать, чтобы все эти новости так прямо не врезались в их голову…

– Может быть, старая добрая религия?

– Религия, да, это то, что связано со светом. Приходишь, а там человек светится, но никакие лампы не включены... Это был хороший проект – тёплый, большой, сказочный, но теперь религия устала, и её больше нет, ни с новыми батарейками, ни электронными молитвами – никак не работает. Вера уже не является таинством, вместо целей у людей какие-то обрубки, инвалиды целей, нужна другая идея, нужен обволакиватель, что-то такое мягкое – и изо дня в день, внутреннее ощущение спокойствия, защитная оболочка, чтобы человек видел через добро, и тогда светом не будут спекулировать: он будет естественно возникать изнутри…

– Но все эти новости…

– Человек как бы ошибся, выбрав развлечения. Он должен отказаться, сказать: извините, я не хочу так много развлечений, идите без меня, я хочу развиваться и брать то, что мне действительно нужно. Идёт война за сознание, и в этой войне само сознание может погибнуть.

Гюн окидывал Дариуса собирательным взглядом городской толпы и очень удивлялся, как этот парень смог стряхнуть с себя все автоматизмы, веками впихиваемые в человека, как он мог найти в себе подобные мысли. В его речи эпилептики и философы качались на своих осях, остальные ломались как геометрические тела, счерчивались в планы и шли по ним, выходя за любые границы.

– Вы задали интересный вопрос, и это трудно – защищать открытый вопрос, нужно много света, нужны озарения, нужен запас энергии, независимый от социальной машины. Он есть у вас?

Дариус помотал головой.

– Такого запаса у меня нет, но есть цель, будущий боевой смысл.

Гюн посмотрел на него и неожиданно увидел Дариуса в городе: вокруг него вились вруны, лепили на него прозвища и шутили над ним – нелепое чудище глазами социальной кишки, которая оказывалась тонка против этой феерической самоценности…

– Я мог бы вам помочь. По условиям мне надо подготовить ученика, к тому же наши намерения пересекаются, и я знаю такое место, где можно найти достаточное количество света, который понадобится для защиты боевого смысла.

– И вы хотите взять меня в ученики?

– Если у вас отсутствуют возражения.

– Конечно же, я буду польщен, но только… извините мой нескромный вопрос, но не могли бы вы немного рассказать, какая у вас цель, какой у вас план?

– Да, я бы мог немного рассказать.

Гюн кончил пить свой кофе, уселся поудобнее и принялся говорить:

– В последние годы я почти что не встречался с людьми, но также не был совершенно закрыт, время от времени я отправлялся в город, чтобы просто погулять. Иногда кто-нибудь узнавал, что в городе высматриватель, и они подходили и спрашивали: вопросы всегда разные были, но в основном они спрашивали, как им стать счастливыми, и я объяснял, что на такой вопрос можно ответить только как стать ими, потому что сам этот вопрос не ловит, он не спрашивает так сильно, с такой энергией, чтобы хотелось ответить на него изо всех сил. Но бывают вопросы, которые содержат в себе эту положительную бездну, и тогда правильный ответ может стать частичным содержанием человека… И вот один из таких вопросов, и случай, который я очень хорошо запомнил. Какой-то человек подошёл и спросил: а как мне сделать так, чтобы моя надежда сгустилась, и я мог действовать её как предмет? Так он спросил, и я не смог ответить ему из глубины своей жизни, но вот что я сказал: если вы существуете, нужно существовать точней. Такая была рекомендация, фраза, с которой можно было начинать, и я начал, но продолжить уже не смог.

…Я остановился и разглядывал это размышление: зачем они спрашивают, как им действовать надежду, зачем они переводят качества в предметы, это царапается, и ничего нельзя разглядеть, как бы изодранный изнутри, с шатающейся головой в маятниках, туда-сюда качаться на стуле, пока не перестанет жечь, и может, правильно, что они смотрят предметами, это смотреть неживым, оно не болит так – посмотреть стеной, потолком, пиром большого количества еды через прожёванные страхи зверя, посмотреть зубами или носить с собой зеркало и выглядывать из него этим лицом – осторожно, стараясь не пораниться об углы… Вот я высматриватель, крайность, описывающая проблему, которой они будут болеть; лучше бы они не шли туда, лучше бы они сразу увидели, как это – болеть, каждую секунду восстанавливать себя, снова находить там и проговаривать: вот он я, такой-то, такой-то... Обязательно проговаривать, чтобы длить, как из множества маленьких человечков куча-облако, кучевое состояние жизни, толпа внутри меня одного, какая-то давка, и её воссоздали предметами, чтобы понимать мир…

Я пытался объяснить это самому себе, как это – понимать жизнь предметами, но удивление оставалось, вопрос оставался, и казалось, что я находился где-то снаружи. Это то, что они думали про меня: вот он сидит там столько лет, на берегу рыбокаменной воды, как проявленный через некий пейзаж, он сидит в миллионах чужих голов, он сидит как засевший, а вокруг него – дом из вулканного туфа, под крыльцом которого – двояко зарытый кожаный тубус, и там хранится этот предмет, который можно использовать как надежду или как волю. В этом они были уверены – что обязательно найдётся предмет. Иначе откуда берётся сила?

Конечно, они приходили, чтобы искать, вторгались в самую жизнь, бродили тенями, не зная, в чём меня обвинить, и приписали мне создание рыбокаменных людей, как будто я нарочно спровоцировал их жизненность... Ходили совершенно свободно, и как бы я ни просил их покинуть чужое помещение, ничего не подействовало. Тогда я решил отстранить этот дом, и мне понадобился лампион, я начал искать некий понятный вход – как мне попасть в эту ситуацию, когда я иду на поиски бумажного лампиона, мне нужен был некий вход, и долго ничего не показывалось, пока я не наткнулся на боль. Кто-то подбросил мне боль. Она лежала прямо посреди моего дома, и я подумал: наверное, кто-то из сыщиков потерял, кто-то забыл или оставил, и я потрогал эту боль, но оказалось, что никакой боли в ней не было – обычная брошенная цель. Я видел похожие отростки в лесу. В одном из путешествий я наткнулся на лес и сразу не понял, что это за лес и почему он невидим, но дальше, внимательно посмотрев, я увидел, что это лес брошенных целей, сколько их там было, страшное зрелище… И жизни бы не хватило, чтобы всем им помочь, а вот одной этой можно было помочь – вытащить её, спасти, дорастить. Она лежала там, маленькая, одинокая цель, и я старался её не убить, когда я начал потихоньку высматривать, и я смотрел туда малейшими прищурами, но так ничего не получалось, и тогда я заглянул в полный взгляд, я заглянул в полный взгляд – и цель бешено заметалась, она так пищала, брыкалась, рыпалась…

– Что же это была за цель? – не выдержал Дариус.

– Это была цель... самая понятная из всех целей, такая же, как и у вас. Впрочем, не думаю, что мы будем беспокоиться по поводу конкуренции. Эта цель – найти общую идею для людей.

– Но что это, какое-то совпадение у нас?

– Можно сказать и так. Вообще-то я пришёл сюда, чтобы исполнить некоторое задание, а также выставить альтернативный взгляд, убрать зрительную помеху, найти бумажный лампион, отстранить свой дом... Это такой набор, который выманит из укрытия любого высматривателя. Но, в целом, конечно, можно сказать и так, – улыбнулся Гюн.

Затем он позвал официанта, чтобы заказать новый кофе, и это был кофе, как северная мечта, как кофе, создающий заново мир, мир, полный жадных загадок и вед.

*******

Слова давно перестали быть чем-то, просто выходящим изо рта. Люди не носили одежду, но одевались в слова, они носили их на себе, и часто у этих слов не было никакого смысла: это было просто слово с искусственно нарощенной историей, и люди носили это – суррогат, они говорили этим, отдавая свои слова, и ели чужие – названия продуктов и жидкостей, вкалывали фразы, могли запустить внутривенно, засунуть в рот – или новая услуга «беру с собой», когда слова клали в специальные мешочки, или разливали по бутылкам, или налепленных таблеток давали пачку, и это были не простые мешочки, но ответы на вопросы: почему вы такой бессмысленный, например, хотите ответ – выпейте вот эту фразу, или лучше цитату возьмите – в качестве витамина…

Личные словарики радостей и обид, и это то, что они придумывали в течение жизни, и дальше гордились этим как многотомным трудом, говорили, что это моё мнение, и никто не замечал примыкающего эффекта щекотки, как у этих фраз начинали прорезываться перья, и постепенно они, став типично крылатыми, летали повсюду, не имея никакого веса.

Появились такие люди, которые страшно зудели, и виной всему – чешуя, виной всему эти кавычки, которые их покрывали, и они стояли там, все такие переносные, в жутких кавычках, и постоянно чесались, как из-за этой чешуи, и знают ли рыбы, что они образны? Люди зудели и потирались о всякие стены, тёрлись о здания, носили себя с места на место и в неком дополнительном смысле, мол, вынести себя не могли. Шершавые, сначала плакались, а потом вдруг стали нападать на людей, хватали их в кавычки, и трудно было отбиться самому.

Вынимая шум, замахиваясь им, они общались. Если непонятное, это какая-то муть говорили и отправлялись туда, где транспаранты – готовые смыслы и скобка в одну из сторон, изучение правого-левого с точки зрения мимики лица, и это кодирование эмоций, настроениеметрия, цифровые смешки или печали, пыль фотографий – слепленные точки-имитанты, обсыпаются ими, обкладываются фотографиями, только чтобы не приходить к самому себе. Готовые смыслы – и не надо анализировать, задействовать воображений, сцеплять смысловые пути, не надо этого делать, и никто не скажет, что, сев там, в театре, они высиживают глупость, а когда она подрастет, что-то хрустнет, и станет слишком заметно, что именно вылупилось, но они как будто не чувствуют, на чём сидят, и каменные зады – сами сказали и рассмеялись (каменные зады – это то, чем привыкли гордиться).

Стало ясно, что реальность можно выдавать как наряд, и люди будут поддерживать её – ту самую реальность, которую им выдали, и ни единой мыслью не усомнятся, что может быть какая-то ещё, а это ведь и есть главный приз – тот вид реальности, через которую они приходят, это приз, о котором знают немногие, остальные просто вываливаются в толпу, чтобы защитить свой комфорт, им мало различителен смысл, смыслы непитательны, так они говорят и защищают свой комфорт, желая ещё большего комфорта, желая, чтобы кто-то изменился и выдал им целую пачку комфорта, чтобы они обожрались им, и тогда они спокойно посидят какое-то время, пока отрыжка не угаснет, а потом снова потянутся по улицам и будут рыскать в поисках новых обещаний и даров.

И как оно открылось теперь: человек куда-то идёт, а вокруг – эти зримые перемещения смыслов, из предметов в людей, а также наоборот, человек смотрит на все эти перемещения, и какое-то жужжание в голове – он должен быть защищён собственным смыслом, чтобы не остаться глухим и не потерять зрение. Он должен быть защищён, иначе его будут думать другие – вот зачем в каузомерном введено обязательное смыслообразование – чтобы людей не мотало по разным сторонам, чтобы они уверенно ходили по выбранному пути.

Каузомерное поселение, если внимательно посмотреть, это и есть настоящий театр, то, каким он должен был быть, идеальный театр с идеальными актёрами, и все как один на своих ролях, кого тут только нет, посмотри: садовники, вьющие песни из травы, флаги встряхивают погоду, сидит ржачная фея около стойки, и это праздник – например, День всех, – празднует вселенная, оснащённая людьми. Какая-то нарядная палатка, оттуда: будете пить коктейль (из большого катарсиса, собранного в сезон больших катарсисов). Вокруг – удивительное. По деревьям – прямая трансляция ветра, земля шуршит, выделяющая травы земли, как эмоции, и лес, сшитый грибами под землёй. Пчёлы принадлежат цветам, травы – земле, а из чего растёт человек? Человек – конденсация из невидимого. Как облака. Летающее тело, смотри на себя: рука-качели – лети! В какую сторону ни побежишь, всё будет бежать к тебе навстречу, пока вы не столкнетесь и не покатитесь плотным шаром, как шаровая, наматывая на себя мир…

– Как вы хорошо это сказали: наматывая на себя мир.

– Так я им сказала хорошо, а они мне: хватит нам подсовывать поводырей, нет никакого запроса, и все эти бабки из театров – нотации, скукотища, маразм.

– Не расстраивайтесь – такие времена.

…Гюн попрощался с кишечницей, которая приходила, когда ей вздумается, в любую тему приходила, и долго могла говорить как «ни о чём», конечно, преувеличивала немного, но некоторые мысли были схвачены очень точно, и даже высматриватель находил много любопытного в её когнитивных упражнениях.

Вскоре подошёл Дариус, и они отправились в патентное бюро, чтобы спросить насчёт своего проекта и заодно уточнить, не было ли чего-то подобного раньше. Там сидела девушка, она сразу же спросила, что у них за проект, и они ответили: обволакиватель, и немного аннотации, после чего она вышла в другую комнату, и долгие звуки шуршания раздались, но потом она вернулась, села за свой стол и произнесла:

– Да, этого действительно ещё не было.

– Значит, мы могли бы подать заявку на боевой смысл?

– Вы могли бы, но это слишком абстрактно – «обволакиватель», подберите несколько метафор, сделайте ваш смысл более конкретным и возвращайтесь немедленно.

– Это то, чем мы собирались заняться.

– В качестве поддержки наше бюро намерено выделить вам помощника и консультанта в одном лице. Это один из лучших консультантов каузомерного поселения. Желаю вам удачи.

Она улыбнулась и протянула им листок с именем и координатами консультанта, и Гюн сразу же прочитал: Тозэ, метафóрик. Девушка указала маршрут, и они пошли по нему, а вокруг стояла улица, обычная городская улица, и многие люди с песочными лицами – они не знали, какие события происходят у них перед носом, какие идеи разрастаются, это была обычная улица с указателями направлений и словами домов – так они выпадали из каузомерного.

Путь пальца, протянутого девушкой из патентного бюро, постепенно заканчивался, и в конце концов они упёрлись в один из информационных терминалов, которые выглядели несколько гротескно, учитывая тот факт, принятый в каузомерном, что информацию сложно отделить от реальности. Это значило, что на любой вопрос можно было найти бесчисленное количество ответов, прямые и косвенные, маленькие и с подложкой из истории – и люди должны были обязательно уточнять, какого вида ответ они хотят получить. Не всегда это был ответ, который их удовлетворял, и они брали следующий, пока не находили, наконец, то, что им действительно было нужно.

Гюн вбил на терминале: «Тозэ», и выплыла небольшая реклама – платные божества, опыты по изменению судьбы, – но он нажал на «Пропустить», и дальше они наткнулись на самих себя, стоящих в ожидании ответа. А за спиной у них стоял Тозэ, и они боялись обернуться, потому что надо было сначала утвердить его, надо было сделать его реальным, выдумать его, и они открыли «Сведения» и почувствовали, как у них сводит мысли от такого количества чужой человеческой жизни, но потом они как-то подсобрались и смогли вычитать самое необходимое.

Итак, это был человек – Тозэ, с этого надо было начинать, это был человек, и он был такой богатый, что ездил пересыпать дома солью: у него было так много домов, что их можно было солить, вот он и солил, и эти солёные дома – в некоторых он жил и слизывал из окна, приправливая еду, некоторые он раздавал, и не возьмёте ли пересоленный дом – но это было то, как определяли его люди. На самом деле он был богат не домами, но на дела, и личные балеты – изо дня в день он ставил устойчивые выражения, и они прекрасно стояли, высматриваемые многими любопытными. Он начал со своей жизни и постепенно вывел это во внешнюю форму. Так, у него было множество историй, касающихся собственной биографии: например, как раньше он ходил голый в соколиных перьях, носил баночку со вшами в кармане и счёсывался туда пару раз в день, потом продал перья и стал богатым, имел у себя лопату для денег, иногда выходил в свет с живой курицей на поводке, которая отказывалась клевать его в лоб, потому что была не петух... Или неделями носил огромные штаны, надетые на широкую ногу, или...

Можно сказать, что Тозэ был мастером по сакрализации рутин. Он выращивал бойцовские улыбки на лицах, устраивал бои и, чтобы люди тренировались изо дня в день, занимался поставками праздников, изучал трепет костей и причины его возникновения. Некогда он примыкал к группе хахаши и был учредителем компании по перевозке на муравьях, но потом вышел из штата одинаково мыслящих и стал один, сам по себе, экскурсовод по зонам с изменённым ходом времени. Он в прямом смысле слова перерабатывал реальность, протаскивал её через себя, переизбыток жизни он сцеживал в вакуумный пакет и относил безжизненным смердышам, которые обитали в смертельной тоске на переулке времён.

Тозэ как будто жил вокруг коня, которого должны были куда-то внести, он видел во всём что-то великое, он примеривал к вечности каждый человеческий поступок, каждое событие, у него было белое мышление, он очень крепко осознавал себя – через события, погоду, разницу облаков, – и помогал осознавать себя другим. Хотя поговаривали, что он – бывший начальник язвительной колонны, вряд ли этим слухам можно было доверять.

Сейчас они застали его сыплющим какой-то порошок. Он подбрасывал революции, и они повисали в воздухе – подвесные революции, и никто бы не понял, что это революции, но он кропотливо объяснял. Правда, они этого уже не услышали: реальность сменилась, и Тозэ оказался прямо напротив них – стоял там, как оккультизм телескопов, – глазами звёзд не увидеть, но он как будто справлялся: линзы абстрактного мышления.

– Ну, хватит, хватит, не будем множить памятники икоте. Кстати, вы знали, что икота – в некотором смысле рудимент?

– Здравствуйте, Тозэ…

– Здравствуйте, Дариус, очень приятно. Гюн… наслышан, наслышан. Высматриватель – это у нас что-то новенькое. Надеюсь, вы оба готовы хорошо поработать и выдать великий боевой смысл, потому что с невеликими я, честно говоря, не работаю.

– У нас не великий, но искренний.

– Вы потише бы произносили это слово. Оно же – самая приманка для злыдней.

– Вы имеете в виду – «искренний»? – уточнил Гюн.

– Для злыдней? – переспросил Дариус.

Тозэ выел воздух из носа и громко сглотнул, чтобы выразить своё недоумение:

– Дариус, вижу, вы до сих пор незнакомы со злыднями… Как же вы намерены запускать свой боевой смысл, если даже не знаете, что каждую секунду вам могут неузнаваемо его исказить? Злыдни будут рады напасть, потому что они нападают в основном на странных, и дальше – по желанию, могут и на высматривателя напасть, если он даст какую-то слабину, а он-то ведь и пришёл сюда затем, чтобы дать слабину. Так что вам обоим нужно быть всемерно подготовленными – и первым делом, конечно, раздобыть самую свежую информацию о злыднях, чтобы не пришлось изучать их на практике, потому что практически они очень изменчивы, и вам надо знать их основные характеристики, чтобы отличить злыдня, например, от самого себя. Да, они очень хитрые и быстро приспосабливаются, если есть шанс вытянуть побольше. Гюн, вы уже сталкивались с ними, ведь так?

– Я видел их посланников – кромесов.

– О, это чудесные твари. Как-нибудь поведайте о них своему напарнику. А про злыдней постарайтесь разузнать, только искать их специально не надо, не надо попадаться им на глаза: у вас и без них достаточно проблем... Вот, например, доверие. Что вы знаете друг о друге? Это вам не город, это каузомерное. Будьте добры, обменяйтесь историями, выложите карты своей жизни, так сказать, проникнитесь доверием, станьте друзьями, в конце концов, иначе злыдни так вас обработают, что мало не покажется. И ещё эта девушка… Дариус, перестаньте шататься и придумывать ей разные роли. Определите какую-то одну, и пусть она играет.

– Откуда вы знаете про девушку? – выдавил молодой человек.

Тозэ очаровательно усмехнулся и поводил фразу шёпотом по воздуху: это же ибога.

– Пора тебе рассказать эту душераздирающую историю.

– Мне надо подготовиться, – сказал Дариус, смущаясь.

– Конечно-конечно, – сказал Тозэ, подмигнул высматривателю, и они направились в сторону ближайшей говорильни.

*******

Актрисы в тот год уродились как никогда. Выйдя из детского возраста, они вели себя празднично и своеобразно. Ибога тоже родилась в этот год, вернее, кто-то её родил, так как она с самого начала проявляла мало инициативы по отношению к своей судьбе, такие люди, как правило, остаются в состоянии намёка на самих себя, контактирующего с глаголом «выскребать», но это не самые лучшие воспоминания, и лучше сразу представить её мать, сидящую у психолога на специальной кушетке, которая отличается от других предметов мебели своей бесформенностью; и мать такая же бесформенная, как кушетка, тонкая, в высоких сапогах, с прогрессивной причёской. Эта такая мать, которая могла бы заглатывать дым воздушного снега сигарет и говорить о врождённом ощущении ребёнка. Я не могу оставить его там нерожденным и не могу вывести его сюда, потому что не буду о нём заботиться, и это не даёт мне нормально жить, это как встроенная цель жизни – удалите. Так она могла бы говорить, и какие-то продольные таблетки входили в её рот в обмен на эти слова, но ибога всё-таки возникла, истинно как из ниоткуда. Физически она немного увеличивалась, но внутренне так и осталась – как зарождающийся ребёнок, предчувствие человека; некоторые люди просто заполняли некую биологическую форму, а их самих внутри не наблюдалось.

Много актрис родилось в тот год, и ибога тоже была среди них, но актрисой её никак не получалось назвать, хоть способности были налицо – не умеющая саму себя думать, казалось бы, не было никаких преград, чтобы думать кого-то другого или через литературных героев, но у неё так не получалось, и вскоре ибогу выгнали из актрис (точнее, не взяли в них), и она долго не знала, куда себя ещё отдать, потому что это было единственное действие, которое она выполняла осознанно.

Актрисы были золотые, высокие, гладкие, в лёгких кожаных лицах – раздающие свет на публичных мероприятиях, рассыпающие без счёта, вспышки живого огня, переходя черты своих лиц, обмен, и сентиментальность казалась пограничной: актрисы – это были люди-стеколье, похожие на моделей человека, но всё-таки совершенно иные. Актрисы имели способности к самоосмыслению, поэтому она не была среди них. Она могла испытывать эмоции, описывать предметы, могла отвечать на вопросы, но в ней не было силы добраться до собственных глубин.

Ибога не казалась инертной, она не стояла уличным камнем в костюме, запертом на мёртвые холодные пуговицы, как некоторые люди стояли; она выглядела вполне живой и нормальной, но на деле она была сломанным сознанием, засунутым в болванку тела, она была «что-то», и что-то было вокруг неё, то была земная оболочка – твёрдое под ногами, и она шла как слепая, эти дороги – тысяча от каждой ноги, и надо всё время выбирать, как внутренняя навигация сломалась, и что-то бугристое под ногой – путь, куда-то ведущий, путь, как продолжение тела. Со всех сторон были дома, и они врезались, оставляя предупреждающие вмятины. Так она шла, брошенный человек без мыслей, она не думала ни о том, где остановились её цели, ни о том, куда пропали её «круги своя». Человек без мыслей – это был какой-то разрыв, она ходила всем миром, но границы никакой не было, она нигде не прерывалась сама по себе, но только если другие люди начинали думать её. Она не видела определённых объектов, мысли приходили готовыми ассоциациями, она могла увидеть город, свалянный из кошек, или на тканных скамейках пришитые девушки – ассоциативное блуждание (закутаться в город).

Так она жила – живёт. Куда-то разматывается, начиная с волос. Сделала укладку, химические округи. Просто сидеть около своего шкафа, и синее рабочее небо – красивое (это работает), красивое работает, на показах сидит, знает, что его высматривают.

– Я хожу в маленьких юбках на босу ногу, и это нога без колготок, и вторая нога такая же. Из моих пяток торчат палки. Я – ибога, меня говорят с маленькой буквы…

Она видит мужчину. С обратной стороны лица у него мясо и нервы, у него внутренний мир, он истинный – мужчина, она видит это чужое воплощение, и когда она видит его, внутри растёт что-то похожее на шар, растёт, как внутренняя голова. Теперь они познакомились, и не надо было второго раза. она запомнила его – мужчина, он.

Ибога разбегается и входит головой в натянутую волну отношений, она буравит телом серую тушу повседневности, которую она никогда не видела, которую она находит на ощупь. Перекатывается с одного бока на другой, жмётся к этому мужчине спиной, крутит затылком. Она не знает, как ещё выразить это, и поэтому действует по инструкции рефлексов: крутится около него, стынет только в области волос, а всё остальное – натёрто, разогрето, так она учится быть тёплой, ей кажется, что он будет доволен, если она проявит жизненность, и она старается изо всех сил. Теперь уже не хочется умирать, теперь она жаждет видеть его, она хочет видеть его, и она говорит: я буду принцессой, а ты будешь принципом волшебства…

Она слышит, что у неё мужской голос; она слышит свой голос, исходящий из другого человека:

– Говори, что читаешь по деревьям, и они примут тебя… Ты спрячешься там, у тебя будет защитное имя… Ибога – как тебе?.. Очень подходит... и очень редкое – как ты сама.

Девушка берет его в рот, это слово берёт в рот и начинает перекладывать его: ибога, ибога... Это звучит, но как-то непонятно. Это звучит… как будто она сама его сказала! Ибога, меня зовут ибога, а вас?..

*******

Театры памяти – здесь можно было жить. Это театр или отель? Отель жизнь, где люди останавливаются в развитии. Они проходят и усердно запоминают себя изо всех сил, они стоят там, у зеркал, созданных из внутреннего стекла людей, и они стоят там и спрашивают: а кто я такой, и другие отвечают им. Это и есть главный спектакль.

Стены, зеркала, стены – и ещё не забыть про поля, на которых растёт белый сахар, сахарные поля – кубики выглядывают из квадратных бутонов. Какие-то цветные пятна – заминированные страницы модных журналов. Имитация скромности – татуаж румянца. Нежились, излагали: когда бог думает обо мне, это… щекотно. Люди замкнулись на самих себе, и это маленькие культы, какой-то питомник царей. Нарядные, ухоженные цари – все внешние – в голове ни одного не спаслось: выскочили наружу дорогими одеждами. Богембург – там говорили на языке вещей, и казалось, что это какая-то травма – всё время вот так переодеваться, а может быть, их первой игрушкой было маленькое пальто (бедная семья, и мягкого кролика не смогли купить), и дети общались с этими вещами, общались как с живым...

Театры памяти не находились в прямой реальности: они использовали картинки и буквы, они использовали актуальность, и это была главная декорация – актуальность. Новизна была важнее всего. Эмоции, переведённые в знаковую форму, и это было очень удобно: не надо выдумывать сложные ощущения и расковыривать ссохшиеся эпитеты, накопленные человеческой цивилизацией, тщательно выпонятые литературой оттенки слов, всё это заменилось на гы, и тендер больших пальцев надо было выигрывать, остальное не в счёт.

Театры памяти как минимальное состояние людей, но они не хотят из него выходить, как будто какой-то поезд, и у жизни есть билет, а у вас нет, и вы стоите на перроне и провожаете свою жизнь: пока, пока, хорошей дороги, и так целыми днями – стоите на перроне, с красными глазами, в красивых рубашках, а поезд всё не отходит, и только вздрагивающие раненые вокруг – раненое время, помирающее, но его никто не спасёт.

Как они возникли, эти театры? Можно и повторить: когда головы стали переполнены, друзья стали переполнены, а хотелось как-то сохранить себя целиком, возникли эти театры памяти – дополнительные ячейки. Гигантские фотоальбомы, подвижные, и вот какие у меня туфли, а это я спал, этим я мылся, нашествие кухарок со своими тарелочками и брынзу лучше отмачивать в молоке, питаются очевидностью, люди как аксессуар – сфотографироваться со звездой, но не с космосом; и как человек пришёл в этот мир, он пришёл сюда, чтобы в итоге осознать себя, и вроде бы всё сходится: чем крепче он осознает, чем явственней он проступит здесь… Но вот не проступает же, и только это вещество на стенах, вещество жизни – слизь.

Когда-то театры были закрыты, и сцена была отделена, но теперь там стояли кучи людей, и столько информации было вывалено – проточное загромождение, и хорошо, что не все мастерят – кто-то не мастерит, держится ещё, а те уже переделали: бусы в форме арбуза, сережки-птички, деревянный сундук, они всё мастерят и мастерят, эти маленькие предметы, которые никому не нужны и ни к чему не относятся – концентрированное время человеческих жизней. Какие-то выпекают дома, семиуровневые салаты, разноцветные картошки – чтобы просто поесть. Или понабрали себе луковиц, ходят с ними, останавливая знакомых, демонстрируя им: смотри, какой у меня лук. – А у меня вот такой... И если кому не понравилось – плачут, не зная, куда себя деть – себя и эти позором клеймённые туфли. Эти шапки и собаки, чувства и путешествия, ещё всякие штучечки, плоскость и магическое преимущество диких планшетников, пустота и полушарие, логика, воспринимающаяся как чудо, константы изображений, как фанатичные телеграфисты, сумасшедшие, привыкшие соединяться друг с другом по тысяче раз в день... И это – новая стратегия смысла.

Вот как оно росло прямо на глазах, сор (или просто сорвалось с языка – «сор»), засорилось немного, раскинулось перед ним, вот он, театр памяти, и конца не было видно: подвижное поле, там люди крутились, и каждый хотел обнаружить себя (как маленькое чудо), так они вбивали пароль и обнаруживали: вот же он я, смотрите-смотрите, замачивали в огромных тазах, месили порошки личных историй – и так проявляли себя, демонстрировали, дули в огромные личности.

Холодные, длинные, с тысячеградусником под мышкой, носили заросшие мозги, чтобы избежать нападения яблока сверху. Стены стояли без домов, они выставили их перед своим именем, они говорили: мы ограничены, не спрашивайте с нас, мы ограничены; и мир ограничен: значит, поскорее урвать и бегом отсюда прочь.

Высматривали в основном друг друга, просматривали так решительно, и в итоге глаза у них становились огромные и выходили из лица, как планеты, – в таком виде они казались себе пучеглазыми идолами. И человек, как преисполненный чувства самого себя, ходил к другим, бросался им в глаза, всеми силами стараясь запомниться; и они все так ходили и искали для себя чьих-то глаз, которые их примут, и, может быть, даже улыбка, нежность; общались пальцем, с подкарауливающей любезностью, двигая огромные скобки эмоций.

Реальность паковали в картинки, качества паковали, вот он приходит, некто, приходит в специальный пункт и говорит: «А упакуйте мне совесть. Что вы, не для меня! Для моего сына, к примеру, у него совести нет, и я говорю: пошёл бы поискал, а он не понимает, чего от него хотят, и я не знаю, как объяснить. Художественные произведения, такие длинные, уже не может воспринять, и как ему объяснить, что такое совесть, например, или долг, составить комикс на эту тему, или подкупить друзей, чтобы они всю неделю рассказывали о совести, или устроить праздник «день объяснения совести», или вот так прийти к вам и думать, что вы сразу же решите; кто-нибудь знает, как в человеке заводится мораль? Вы знаете? Может быть, какие-то штаммы подбросить, витамины морали? Раз – и готово. Или какой-нибудь эксперимент по освоению совести?..»

Вроде бы чем не идея? Общая идея – театр памяти. И можно было поставить спектакль, не такой, как день ото дня, а что-то особенное, и они ставили – лепились в человеческие шары. И эти гигантские снеговики из человеческих жизней, успокоенные нечаянным откровением повседневности, как новым видом старого тепла, решили: такое удобное расположение, и отвечали от имени своего шара, и говорили: здравствуйте, я шар, меня зовут Люди. И многие даже гордились, пытались залезть на следующий этаж, чтобы всё-таки в снеговика или человикá…

С одной стороны были такие шары, но с другой стороны стали появляться люди – новые, как их называли. Это были люди с замершими глазами, и у них были такие медленные, продолговатые движения и шляпы из тупоконечного серебра, чтобы не вступить в реакцию с солнечным светом. Они были так сосредоточены и так не похожи ни на кого, что их стали отлавливать и запирать в богатых домах в качестве мудрецов, но они часто сбегали, и тогда их решили бросать в темницы, но они очень медленно становились тёмными, и тогда им начали подражать. Люди ходили продолговатые с остановленным взглядом, и это была мода – делать вид, что ты смотришь куда-то внутрь.

Кто-то увидел их, и такая мысль – кто-то догадался, что можно использовать слова вместо самого себя, заменить себя словами, и это будет то же самое, что и ты есть сам, только в зашифрованном варианте, – так писались сказочные резюме, анкеты, сочинённые истории жизни. Люди научились придумывать себя, потом научились обороняться этим: рассылали идеи, чтобы не высматривали их самих. Так появились вымышленные люди, и целые народы вымышленных людей, да и сам народ – это был такой автомат коллективной мысли: бросаешь запрос, и он выдаёт какой-то поступок, и можно говорить вот так: народ решил, народ – это было такое существо, от имени которого постоянно делались поступки, такое универсальное имя, которое надевалось на руку, и все видели, что эта тряпичная игрушка на руке – народ, но всё равно верили, что это говорит большая масса совершенно неодинаковых людей.

Информационные ангелы, отдельно витающая индивидуальность – могла подразумеваться, приукрашивали себя, и нет бы как-то по-особенному, но все одинаково приукрашивали – успешность, сапоги. Вымышленная дружба и вымышленные обязательства, которых не обязательно было придерживаться, потому что при определенном ракурсе мир также переходил в категорию вымышленного, и лучше было держаться на безопасном расстоянии от реальности, чтобы это не повредило вымышленному благу.

Это же информация – то, как люди дышат, даже если забывать, как они стремятся, влюбляются. Раньше было не так заметно, насколько это информация, но теперь оно у всех на виду. Заходите и высмотрите всё, что вам нужно, мыслительные машины работают по заданным правилам. Дешёвые зрелища существовали всегда – какие-то смотрины, витрины, ну а теперь – бесконечные ленты с чужими историями, которые нельзя заплести, но можно удавиться ими, особенно если душить стремления и цели.

*******

Таль Генет Дариус родился в маленьком доме на просторах высокой толщины травы, которая укрывала собой истеричные земли восточных пригородов. Здесь держали коней.

Никто не носил их у себя за спиной, никто не вязал им ноги, замедляя их развитие, коней держали в пейзажном варианте – бегающими по горизонтам равномерного чуда, и когда они начали физически появляться в хлевах, люди заботились и о физических воплощениях коней: готовили им корм и строили шахматные полы – земляные летом и снежные зимой, так что кони могли ходить собой и даже играть так в свободные от пейзажного скакания дни.

Дариус любил посиживать на пороге своего маленького дома, и всё тут было создано для его детства: свечение от звука копыт, стремительные дали, насыщенное, большое настоящее, а дни такие крепкие, что надо было разбивать их, размалывать на крохотные частицы света, которые возносились пылью облаков и синением неба. Кони стучали копытами о скомканное пространство, и глыба размягчалась, расходилась на поля и воздух, лес и погоду, пространство раскладывалось на выпуклые фигуры, чеканилось каждым ударом копыт; «лошадиные дни» – так он это называл и он никогда не заходил в те места, где они стояли, – животные, окостеневшие: он смотрел на них только издалека, и это были непостижимые сгустки силы, до которой никак не доберёшься, и руку не протянуть. Он смотрел на них издалека – красивые хвосты падали с высоты туловищ, как-то отдельно летали, но они уносили их за собой, гарцующие гении, выращенные, чтобы нестись где-то вдалеке, и только не приближайте картинку: это лошади, как нарисованные на перекидываемых листах тишины, такие блокноты из пейзажей, и там лошади, напряжённые медитативным бегом, длинные, бесконечные – жизнь (так это осталось в нём в виде воспоминания).

Когда ему было тринадцать, он двинулся по линии улицы и обнаружил, что там никто не живёт – брошенные дома, которые валялись повсюду, и Дариус не сразу разгадал, кто это устроил такой весёлый бардак, но потом он забрался в окно, запустил с собой свет и вскоре смог разглядеть все эти полки – музей из неназванных вещей (это был музей); и он ходил по этим горизонталям и пытался называть все эти вещи: бутылки с маневрирующей жидкостью, тень с отверстием, каталог каменных орбит, дождатые чётки, силовые разметки судьбы – всё это без стекла, и сложно было притворяться умершим, когда ты ещё шевелился, и маленькое одиночество жизни сверкало там, выходило обратностью – медленно, из включенных глаз, это же называлось «существовать» – так он пытался объяснить, как мог, пытался объяснить то, что видел перед собой.

Это была брошенная концептуальная деревня – он только потом узнал, что раньше там жили люди, которые любили устанавливать новые смыслы, они устанавливали их, а потом всегда переезжали, они переезжали, не желая прирастать к собственным идеям, и они оставляли их людям и детям. И дети думали, что мир выглядит именно так, что в мире – подвешенные музейные домики и лошадиные дни, и они брали это с собой в жизнь, в эти скучные многажды пройденные и до дыр объяснённые события, и они выглядывали из этих дыр, и у них в головах были музейные домики и лошадиные дни – как собственный вариант утверждали, сверившись с тишиной – ответы в конце учебника-ночи, и долгие переговоры с окнами.

Дариус сидел там, в детстве, на пороге своего маленького домика, и эти пейзажные кони носились перед ним – из копыт сыпался топот, красивые хвосты и летающие картинки, на пороге малого детства. Он сидел там и чувствовал, как внутри росла пуговица (не знал, как по-другому объяснить) – духовная пуговица, душевная, такая пуговица, на которую он будет застёгиваться в трудные времена. Момент, когда он впервые ощутил её, – это был момент, связывающий Дариуса с некими идеальными состояниями жизненности, когда человек – это большая пуговица, на которую уютно застёгнут мир.

Так он и вырос, не отличая себя от среды. Можно было говорить – пейзажный человек, лирическая гуманность, которая жила в нём, требовала какого-то голоса, и Дариус отправился в каузомерное, чтобы узнать своё направление, и вскоре нашёл нужные голоса, этими голосами пелась дорога странных.

Защита смысла, его ожидающая, – это не единственный вопрос, который был дан. Каждый день Дариус приходил на старую площадь и ждал одну и ту же девушку. Она всегда опаздывала, но всегда приходила, и можно было увидеть, как он знает её – руками ощупывал как слепой, слушал её волосы. Там было шуршание, и каждый раз, когда она поворачивала голову, что-то раздавалось – шорохи волос, и он чувствовал свою душевную пуговицу, вспоминая про бумажные носки. У него в детстве были такие носки – он писал на них в самую первую очередь, а потом переходил дальше на ноги, и никто не мог прочитать, только родители видели, и вскоре они стали заворачивать его в бумагу более подробно – плотное бумажное бельё, бумажные рубашки и даже какой-то картонный пиджак. Он записывал мысли на одежде и шуршал, бегая по улице: лёгкое бумажное детство – он вспоминал его, когда она приходила, но вскоре всё исчезало – бумажное, прежнее, и снова они уносились в гремящий перевал настоящего, где беглый глаз наблюдателя высматривал несуразного парня в коричневой кофте с кротовыми норами для рук, горящих символами нательных речей. Белый человек прописью, белый – голова, промытая большими иллюзиями.

…Дариус гулял около фонтана и жевал свою одежду, начиная с воротника. Ему надо было рассказать, но он не умел, и только записи на теле, словно он хотел законспектировать мир, но снова не успевал, встряхивая руками, бил по кармановым бокам, выискивая, где же карандаш, и то, что он постоянно терял, – годы, карандаши, мысли, к этому прибавились и слова: теперь от него ждали рассказа. И от внутреннего напряжения он весь побелел – даже там, где было исписано, чуть было не замкнулся, но потом как-то вытолкнул себя изнутри.

– Мы познакомились в январе… Мы познакомились… Я увидел её в январе, стоял там и смотрел на январь, было много слякоти, и я стоял нервный как западня, я охотился на людей, хотел общаться с ними – это нечасто со мной, но тогда я был переполнен. Я улыбался прохожим, я выспрашивал у них о состоянии времени, говорил: а что бы вы думали относительно того, как… и они отвечали мне, кто-то бросал все свои дела, чтобы только ответить мне, и мы гуляли, а другие вежливо обещали дружить, из уважения к одинаковым корням, в итоге я стал таким полым, даже равновесия не мог удержать.

Это был январь, и я исходил его вдоль и поперек, этот январь, но там, где заканчивалась «р», я остановился, и она стояла там, на переходе к мягкому знаку: варварски красивая, она стояла и ловила машины, вытянув руки, она вела себя как демон, была растрёпанная и жадная до будущего – так мне показалось (это было ошибочное впечатление). И я растерялся, но подошёл, прямо растерянным и подошёл, потому что всегда интересовался знаками, особенно теми, которые изменяли значение предыдущей буквы, ведь сам я вышел из января, но мыслился ближе к конкретной «р», не то, что она – мимо материи, как чистый знак, который сам по себе не напишется. И ты не можешь даже прочитать это – «ь», как это прочитать? Вот такая она была, и я спросил:

– Вы не хотели бы научиться водить? Там будут неплохие хороводы. Сегодня, около центрального дерева. Пойдёте со мной водить?

– Там будут хороводы? – переспросила она.

– Около центрального дерева.

– Я с ними говорю…

– С кем?

– С деревьями. Мне кажется, что это аннотация к миру. А вы читаете по деревьям?

– Никогда не читал.

– Но если хотите…

И мы сделали всё, о чём говорили: читали по деревьям, водили хороводы, а вечером пошли в кинотеатр на специальный сеанс с присутствием мечты. Это был день, обросший приключениями, лохматый, высоченный, полурастительный, полубешеный. А потом мы стояли около её дома, стояли, как в золотой раме ожидания, – и я увидел в её мыслях какой-то зародыш, формирующееся слово. Это был зародыш, но я сразу не понял, что это может обозначать, я думал, что понравился ей, думал, что она хотела бы сказать: ты понравился, так я не понял и отпустил её, с вот этим зародышем…

В следующий раз мы встретились на показе. Она вошла туда – лёгкая, с открытым лицом, и я сразу же потянулся, чтобы дотронуться до неё, я хотел подойти, но куда-то выкинул свои ноги, я хотел обнять её, но кто-то нарезал мои руки и съел их. Я сидел перед ней, избитый дрожью ощущений. Я осознавал себя предчувствующим – до тех пор, пока не выбрался к настоящему времени, и там я нашёл себя сидящим среди зрителей, и передо мной была ибога. Я приблизился и как бы вдохнул её, но выдыхал уже собой.

Не знаю, что двигало мной, но каждый день я появлялся в её голове. Вначале предупреждал, говорил: ибога, нынче я зайду к тебе (в голову), и чтобы она могла подготовиться, или использовал сюрприз, просто жил из неё, как на обитаемом острове я один, и это было лучшее время из возможных.

Она читала по деревьям, разговаривала с деревьями, и это наложило свой отпечаток –страх перед трещинами любых видов, как будто она ходила в лес, чтобы пересиливать себя, и все эти огромные деревья. Люди оглянулись, а деревья корявые стоят, и это ствол от внешнего мира, так она говорила, и я многого не понимал из её речей. Я видел, что она отличается от других, но сути пока не уловил и только подступался, вслушивался в её слова. Так она однажды сказала: я не чувствую себя, человек должен ощущать всё-вокругное через себя, а я вывалилась, и надо было сразу же уходить… Но я почему-то остался.

Какие слова ей говорить? Такие слова, которых я не знал, но мне хотелось чем-то наполнить её, и как-то я начал про эту чёртову красоту, я сказал, что она очень красивая, а ибога спросила, что это значит, и я сказал: у тебя такое лицо, что хочется всё время на него смотреть, и никогда не получится высмотреть. Кто-то выделяет красоту как слюну – это в порядке событий, но эта девушка была из разряда шмелиных: маленькая красота, избирательно обаятельная – не для всех. Волосы, переходящие в реальность, красота как обозначение временности...

Так я говорил, и она трогала себя за лицо, руками рассматривала свои глаза и нос, прикладывала мои руки. Я красивая? – переспрашивала она. Ты очень красивая. И она улыбалась, и что-то происходило у неё в голове – она запоминала себя красивой, и я думал, что это хорошее начало и что она научится приходить в себя.

И она потихоньку начала, как по стеночке шла, – первые шаги, так робко приходила в себя, и я держал её за руку, горячее жгло, мокрое или сухое, но я держал, перебирал её пальцы; под ногтями у неё была эта старинная розовая прослойка минувших эпох, кожа с чёткими рисунками, и линии все на месте – я проверял, хоть сейчас уже вписывай, это главные две строки на ладони – для имени и призвания, и почему их никто не заполняет? Я хотел ей написать, но что было писать? Ибога – модель человека, такое я не мог написать, и надо было продолжать наши поиски.

Мы много говорили, и со временем она стала уверенней появляться в себе, но долго не удерживалась, как будто вбегала туда, а дальше накапливался страх, как видеть ребёнком, оставленным в большой комнате, и ни единого фонаря, ни малой надежды, и даже луны не узнать. Так она рассказывала и вся тряслась – бессильный малыш, не могущий увидеть собственный свет, и я не знал, как можно помочь, я говорил, что она должна осознать себя, что у неё непременно получится… А слово увеличивалось, зародыш рос, и я с удивлением отмечал, что не могу его разобрать – слово, которое росло у неё изнутри, и когда я понял – было слишком поздно, когда я понял…

Дариус поднёс руку ко рту, как будто хотел забрать этот звук, но забрать ничего не получилось. Во рту у него камнем лежал несмеющийся смех – такой, который подменяет иные крики.

*******

Так получилось, что Гюн находился на площади один, как самое понятное состояние – одиночество, он сидел тут и смотрел, как его мысль передвигалась по небу. Он смотрел, делая такое движение рукой, как будто хотел вернуть её обратно в себя, такое движение – хлопок, но у него склеивались руки, будто срастались, и он не мог их разодрать. Вскоре это обратилось в бессмыслицу, и Гюн собрался уходить, но вдруг почувствовал, что к нему движется чужое намерение. Это был человек, весьма располагающего вида мужчина, человек средних лет: умное лицо и опрятный вид, но всё-таки он держал ящик в руках, и можно было предположить, что это уличный торговец. Можно было предположить, и вскоре это предположение подтвердилось: человек поздоровался и уточнил, что нынче он торговец, а вообще, по жизни, белый педант, он прямо так и сказал: здравствуйте, я белый педант, а потом начал разворачивать свой ящик как разумное зрелище и сопутствующе размышлял:

– Вы помните, какие раньше были театры? Всё подробно, неспешно. А теперь что: «нравится – не нравится», а других вариантов и нет, можно ещё промолчать, но мало кто оказывается способен… Всё другое следует проявлять с осторожностью, если не боитесь прослыть. Слыть – это очень опасно в наше время.

– Но многие слывут.

– Плывут. Это другое дело…

– Тут не поспоришь.

Они протянули друг другу руки, и общая мысль – пожать эту руку, и потом надо будет помолоть и испечь из этого жеста хлеб, но не есть его, а просто знать, что вот это вот – хлеб. «Вежливость – это то, что спасает», – оба подумали, и мало что могло сравниться с радостью от этого предельного интеллектуального родства.

– А что там у вас за товар? – поинтересовался Гюн.

– Что у меня за товар? – покраснел человек. – Да, будем называть это «товар», и я как раз закончил приготовления. Взгляните, пожалуйста. Вашему вниманию предлагается лучший аксессуар для выхода в город – пакеты для отвращений. Надеваете на голову и кривитесь в нём, сколько потребуется… За чистую монету каждый комплект.

– Уже принял.

– Теперь можете отдать её мне. Но только мне нужна чистая монета: я за неё выдаю и потом тщательно проверяю, насколько эта монета чиста, – сказал педант, исполняя свою злободневную роль.

– Вы, педанты, знаете себе цену, – подхватил Гюн.

У него всегда был с собой запас чистых монет. И теперь он взял одну из них, потёр о подол пиджака – чтобы наверняка, потом еще немного потёр и повесил белому педанту на грудь – они деньги носили как медали: так тяжело им давались.

– Тщательно благодарю, – сказал торговец.

И хотел уже было уходить, но тут заиграла музыка, и из-за угла показалась процессия: люди катили огромные сыры невнятного цвета, неведомо из чего сваленные, и педант сдержанно кивнул им издалека – наверное, какие-то знакомые.

– А что это там? – уточнил Гюн.

– Это сыры, – с достоинством ответил педант. – Как водится, сыры готовят из непродуманных идей. Когда их очень много накапливается, из них катают сыры.

– И можно их есть, эти сыры?

– Что вы, они же недосуществующие. Вдруг вы съедите, а в вас разовьётся чья-то мысль, и вы уже не сможете от неё избавиться, пока не воплотите. В городах именно так и спекулируют: кормят друг друга сырыми идеями, а потом воплощают их – и повсюду эти ужасные проекты из сырых идей, людям лень додумать до конца, и они воплощают то, что в них попало… Но это каузомерное – не будем забывать, и мы должны быть благодарны нашим творческим способностям за то, что можем обойтись без поедания сырости.

– Теперь я понял, благодарю вас.

– Обращайтесь, мистер высматриватель.

– Откуда вы знаете?..

– Ведь для нас это огромная честь, – так он произнёс, и Гюн не удержался от того, чтобы высмотреть его.

О белых педантах можно рассказывать очень подробно, но лучше отыскать большое пособие, в котором описывался педантский режим, открыть его и сразу же узнать, что это был не режим как организация власти, но был распорядок – педанты считались большими мудрецами, в карманах у них лежали связки сигнальных мудростей, и время от времени они вытаскивали их, а люди слушали это, как будто бродили по танцующему саду идей.

Вот как описывалась их социальная деятельность – советовательная и иже с ней: «Ко мне подошёл некий человек и спросил, как ему добиться успеха в начатом деле, и я ответил: выяви наружный скелет; если он есть, мир как бы копится вокруг тебя. Наружный скелет – это режим, ограничения. Люди обменивают свою энергию на пищевое удовольствие и при этом удивляются, как им не везёт или что-то не получается, люди едят свою жизнь, а не живут ею, и это тоже выбор, но тогда не надо требовать чего-то «от судьбы». Внешний скелет – это режим, ограничения, и если кто-то попросит совета, я скажу: собери внешний скелет»…

Это было важно – режим, так они говорили и демонстрировали на собственных примерах. Педанты считались одними из самых уважаемых людей каузомерного поселения, и педантами их называли в хорошем отношении, обязательно добавляя «белые», чтобы усилить уважение, содержащееся в этой характеристике, и подчеркнуть то белое мышление, которое было им свойственно. Это днём педанты вынуждены были обменивать на монеты вещи, которые изобрели, а вечером они возвращались к основному своему занятию – просветительской деятельности: водили открытые беседы, устраивали какие-то клубы. Они называли себя «педанты» и имели в виду «научение», они учили правильно говорить, учили докапываться до подножия мысли.

Сейчас Гюн сидел на одной из таких встреч, и не просто так сидел, но в качестве почётного гостя. Педанты рассредоточились по бордовой комнате, нога на ногу, и чинно обменивались сомнениями, не имея манеры перебивать, ожидая, пока собеседник полностью завершит свой комментарий. Слушатели были рассажены за стенками, из которых торчали стеклянные трубки, уходящие семантическими корнями в обычную стопку, но этого слова не могло тут быть – априори, педанты следили за речью, и в этом была нерушимая ценность подобных занятий; многие приходили только для того, чтобы услышать, как человек может вот так, без подготовки, говорить длинными фразами и размышлять вслух прямо из своей головы.

Педанты – это были люди, которые внедряли формы любых видов, они были специалисты по формам и успешно развивали своё мастерство. Любые нападения на границы восприятия без чётко сформированного понятийного аппарата казались им безрассудством, при этом они ни на минуту не согласились бы остаться в этих границах сами. Они брали какую-то мысль и облекали её в рамки понятия, и мысль больше не расползалась, становилась крепенькая, и можно было дальше на неё накручивать – предчувствия, озарение.

Педанты вели войну против всего поверхностного, они искренне огорчались, видя, как люди бродят по поверхности, берут с поверхности, а потом плачутся, почему у них ничего настоящего нет. Так они смотрели на людей и обнаруживали, что некоторые всё же добирались до глубин, но как-то химически, и близко не доходя до миров, а высматривая прямое отражение, что иногда приводило к невидимости, но редко кто хотел быть невидимым – и внутренние миры зарастали, внутренний голос пропадал, а люди искали его – в вещах, телефонах, театрах, все искали его, и каждый из них был нервозный подросток мысли, нервозный подросток взгляда; трясли эти сумочки, кидали в них говори-говори, но сумочки молчали, и телефоны не имели идей. Наблюдая за поисками, педанты, конечно, расстраивались и даже начинали скрипеть – как будто расстраивались музыкальные инструменты, и это было заметно, потому что в обычное время они вели себя собранно и всегда имели настрой.

Педанты видели, что это никакое не развитие, но это крен, беда, фонд по защите внутренних миров – такого у них не было, но было прочное учение глубины: педанты советовали книги, читали лекции. Раньше они жили в больших городах и занимались тем, что спасали людей – в прямом смысле они спасали людей, но не как служба спасения, а на всю жизнь спасали (назови это «педагогия»), но кто-то не распонял их определяющего слова и обвинил педантов в том, что они умеют тлить, хотя тлить они, конечно, никогда не умели, но всё равно их начали преследовать как растлителей, и они долго пытались объяснить, что это разные слова, и они раскрывали свой мысленно-толковательный словарь, но ничего не могло помочь, и тогда они бежали в каузомерное, и им приходилось работать торговцами изобретённых вещей, но зато они смогли остановить возникновение несправедливости.

В память об этой истории они имели особенность использовать слова, прибегая к их оригинальному значению, это было маленькое хобби – находить первичные значения слов, отковыривать поздние наслоения и смотреть на это слово-ядро, любоваться им. Они творили в себе таинство памяти, это был уровень мифа, на котором смешивалось всё живое и неживое, и они светились органом познания, как будто этот орган существовал, или как будто они извлекли из глубин окаменевшую рифму и любовались ей – рифма или метафора как «в стеклянном шкафу на вешалке дождь» и всякое другое.

Педанты вытащили сложные слова, разложили по поверхности и теперь перекатывали туда-сюда, как эти самые сыры по мостовой, это было вызревание – из сыров, которые они катали по чужим головам. Сыр как социальное обязательство, сыр как определяющий элемент белого педантства, сыр, из которого могло возникнуть что-то осмысленное. Кроме того, они вызывали музыку: все эти разговоры, вечерние посиделки – это было не ради общения в чистом виде, но ради музыки, чтобы услышать это – «струна как мышечное местоимение подергивается».

Музыка педантов – что это было такое? Допустим, рождается человек, он кричит, но это минус-реальность, это возможность, в которую вкладывают энергию, но пока ещё в нём нет никакой музыки. Вот он лежит, вот он ползает – маленький, вот он орёт, но это тишина в нём, пока это тишина. И вот в один день у него складывается этот ансамбль в голове – нейронный ансамбль, и музыка заиграла, это сознание – музыка, и можно отмечать, как семейные праздники устраивать: музыка заиграла! Это заметно у детей, но и у взрослых иногда такая тишина в голове, и только если близко-близко подойти и вслушиваться изо всех сил, там тоненькая мелодия, как у китайской поломки…

Но педанты хотели оркестров. Они обменивались различными мнениями, желая исполнять оркестры – великую музыку мышления.

Теперь у них был новенький в составе, и тема появилась сама собой: это «высматривание». Всё было готово, и поднялся главный педант, круглый и умный, заметны были невидимые колёса его головы, на которых он ездил в далёкие миры. Он встал и произнёс вступительную речь, а потом уже все стали высказываться в порядке своих идей.

– Так было славно, когда в театрах шли постановки внутренней жизни, но потом они вывалили туда свой быт и начали растаскивать его, изо дня в день перерабатывая отходы, и теперь они делают так, никто не заставляет их – эти платья, причёски, сплетни, никто не заставляет их, никто не тянет их за глаза, мол, смотри, смотри, какие у неё жирные ноги. Они сами так, добровольно, и это вызывает недоумение – по меньшей мере. Людей отвлекают на высматривание друг друга, одежда, конечно, стиль, стильное дерево баобаб столетиями упивается радостью от того, что оно такое стильное…

– Да, люди упорны в своём стремлении к глупости, сидят такие разные, но на одно лицо все – средние личности. Кушают вторичное знание, как переработанная рыбами информация поступает по проводам – аквакультура ума.

– Но как они ценят себя, и у каждого мнение, по любому вопросу готово, из повыдерганных пятен картину мира тыкал прямо в лицо, говорил: вот она настоящая, а ваши все – подделка. Мнение такое, от слова «мнить».

– Собирают лес и складывают его в косматые шары мыслей – тёплое ощущение дремучести.

– Ещё выкрадывают свет – друг у друга, и если у кого-то много, надо обязательно украсть, лучше без церемоний, просто объяснить, что этого не существует, общество – большое и чёрное как пятно. Свет – это способность думать самостоятельно, способность знать, а также иметь мораль, свет, который надо искать, – это ясность, ясная голова, переход к ясновидению. Люди создали шум, а должны создавать сознание, из которого все будут брать, но никто не хочет сознания, все хотят развлечений, и отсюда выходит такой человек: тело желаний и организменное мировоззрение.

– Есть и такие, кто мог бы поддержать наши начинания. Но как они все дистанцировались друг от друга: скоро одни не будут понимать элементарных вещей, а другие доберутся до самых удивительных знаний, и эти два мира будут расти из одной точки в разные стороны…

Так они говорили, говорили довольно сдержанно, но вдруг какой-то крайний резко перехватил разговор, и все они повернули свои головы – разговор перехвачен, и вот что он начал говорить:

– Я тоже увидел… Внутренняя темнота подступила, а там же – инертность, руки-ноги лежат, и куда бы ни пошёл, везде ерунда, или никуда не пошёл, книги надоели – какое-нибудь варево вроде «буууу» в излучающей коробке, и этого довольно, свет не забудь выключить, сынок – а там уже ничего не горит и «прости меня, господи-еси», и скомканные верования, носят характер весьма поверхностный, но есть что-то высшее: разделение на добро и зло. Люди, покайтесь, столько негатива и никак не проявятся – свет, свет, вживление света! Люди сами породили этот вопрос…

Раздались какие-то крики за стеной, и слышен был топот – кто-то кричал за стеной, и чувствовалось, что это паника, слышалось бегите, бегите, страшная инфекция, подставной педант! Двери распахнулись, и Гюн увидел, что люди валили как дым, валили или наподобие дыма, падали всем скопом из дверей, но педанты продолжали сидеть, пока один из них не привстал и не ударил оратора в лицо. Человек упал, а бьющий повернулся к Гюну и бережным голосом объяснил:

– Наш разговор инфицирован, если вовремя не принять меры, вы можете отчаянно сокрушиться…

Педант не успел договорить, потому что ударенный поднялся и ответно дал ему по зубам.

Остальные продолжали сидеть, сохраняя привычную невозмутимость.

– Не пора ли нам перейти к более широкой дискуссии? – высказал один из педантов, встал и пошёл куда-то быстрым шагом, за ним последовали остальные, и вскоре в комнате остались только валяющийся на полу, Гюн и тот, что говорил про «еси». К слову сказать, последний довольно быстро пришёл в себя, он встряхнулся и протянул свою руку.

– Здравствуйте, у вас прекрасное самообладание, жаль, что большинство людей теряет его при встрече с истинным светом, – завёл разговор подставной педант, и Гюн подумал: а может, не такой уж он и подставной, сам сидит, сам думает, и даже никакой подставки под ним нет.

– Здравствуйте. Я просто ничего об этом не знаю… А что тут говорили – мол, разговор инфицирован?

– Многие боятся, что истинный свет озарит их.

Гюн чувствовал небольшую опасность, но старался не обращать на это внимания. Он предложил собеседнику стул, и теперь они сидели друг напротив друга. В руках у незнакомца была какая-то банка – Гюн сначала подумал, что, может быть, это плафон для искусственного света, но нет, это был не плафон, а в прямом смысле банка, стеклянный просторный сосуд. Он поспешил спросить:

– А что это там у вас?

– В банке?

– Да.

– Что это у меня в банке?

– Хотелось бы узнать.

– А, вот здесь? – сказал человек голосом, претендующим на нейтральность, тряхнул банку, и оттуда раздался шорох, но какой-то перекошенный.

– Можно я поближе посмотрю?

– Конечно, почему бы и нет. Только вы ничего не увидите, чтобы увидеть, надо знать, что это там, иначе, как ни старайтесь… Это, понимаете, давнишняя история. Люди видят какой-то увлекательный предмет, и им так любопытно становится – потрогать, вызнать из него всё. Потом они передают дальше или оставляют себе. Так принято обращаться с вещами. Так принято было, пока не появились особые предметы, меняющие качества в зависимости от того, кто ими пользуется. Это выдуманные предметы. Их можно не заметить, но они есть.

– А как это доказывается, что они есть?

– Да никак не доказывается... Хотя с этим предметом дела обстоят иначе: это не пустая придумка, там кое-что содержится, внутри…

– И что же там?

– Там есть некое содержание.

– Вы не могли бы уточнить?

Человек придвинулся к Гюну и произнёс маленьким шёпотом:

– Я бы мог уточнить. В этой банке – абразивные частицы бога. Удаляют грехи начисто. Средство для удаления ошибок. Если хотите, мы испытаем его прямо сейчас.

Он потянул за крышку, и она готова была уже отойти, но тут лежащий педант выгнулся откуда-то снизу и стукнул по таинственному предмету со всей силой, на которую оказался способен, в результате банка отлетела куда-то в сторону и медленно приземлилась, оказавшись целой. Мужчины сцепились, но истинному педанту мешала тактичность, а подставному – отсутствие физической подготовки, поэтому драки не получилось, но они выволокли друг друга вон, вёл в этом танце педант, а святоша пытался вернуться намерением к банке, но у него ничего не вышло, и вскоре Гюн остался один. Он – и ещё банка, валяющаяся на полу. Он взял её, послушал, потряс, но никакие шумы не выходили, никаких температурных изменений не было, никаких не замечалось перемен, и он легонько пальцем потянулся за крышкой и начал тащить её вверх... но тут налегла какая-то рука. Конечно, это был Тозэ. Он стоял позади со своим неизменно конструктивным лицом:

– Этот опыт может показаться кому-то интересным, но вам он совершенно не нужен.

– А кто это был такой?

– Обыкновенный сектант. А эти «божественные частицы» – насыщенный усыпляющий газ, одного вдоха хватает, и вы засыпаете, а тем временем фанатик ставит вам закон божий под кожу в прямом смысле.

– Как это – «закон»?

– Прямо внутрь засаживают – и попробуй догадайся, где оно там сидит. Это какое-то вещество – поистине ядрёное, такие прокладывает «божьи пути» по телу, и потом никак его не поймать.

– Зачем они так поступают?

– Это же секта. Они зовутся «доброжелатели» и считают себя единственными по-настоящему добрыми людьми на всём свете, врываются на публичные мероприятия, ездят на всякие заседания, семинары, митинги, приходят туда и вербуют желающих делать добро. Это огромная сеть. Недавно они вторглись в каузомерное – вот непонятно, как сюда проползли, может, фантастов каких завербовали, или с помощью сенсации…

– И как это всё работает?

– Так я же и говорю: вживляют под кожу. Как только человек совершает плохой поступок, его – бах! – и бьёт током. Они считают, что единственный способ научить человека, понимать, где добро и где зло, – причинять ему боль в случае, если он сам думает, что это зло. Как только у человека появляется такая мысль, вещество действует и прямо изнутри в вас стреляют током боли, и чем больше это зло, тем больше разряд, вплоть до полного истребления. Доброжелатели считают, что никакого во благо не существует: есть чистое добро и чистое зло. Если человек чувствует, что совершил зло, помимо раскаяния по этому поводу, он должен испытать настоящую боль, он должен быть наказан, чтобы больше не повторил. Сектанты верят, что это единственно возможная форма новой религии, что это явление боженьки на землю, и они – проводники его воли – кто же ещё... Возмездие, как это работает? Подсознание человека вступает в противоречие с его сознанием и наказывает провинившегося. Так определяется зло – автоматическая функция выявления.

Тозэ взял у Гюна банку и спрятал её себе под одежду:

– Это я, простите, конфискую. Приятно, что вы ознакомились с некоторыми новинками, хотя какие там… Вживление веществ давно уже устарело, а вместо этого вживляют слова, и целые предложения, и даже абзацы. К слову сказать, я был среди тех, кто первым проходил: несколько лет назад вырастил стихотворение внутри мыши, переложил рифмы на нервные окончания. «Луна всходила, шёл лунатик по стезе…»

– И что стало с этой мышью?

– Вскоре умерла. Но зато какая красивая жизнь…

– Почему же она умерла?

– Ну, может быть, она не любила верлибры.

Тозэ засмеялся, и банка с божественными частицами подпрыгивала у него под одеждой.

– Знаете, как это называется, то, что было сейчас? Вся эта история с банкой...

– Как это называется?

– Это называется «смысловой терроризм» – одно из его проявлений. В последнее время обострилось как-то, даже в каузомерное начали проникать. Вот уж где не ожидали увидеть.

– «Смысловой терроризм» – звучит как что-то небезопасное.

– Это небезопасное и есть. Хотя зависит от размаха событий. Так, иногда засылают что-то в публичные заявления – ментальный вирус, и все события, относящиеся к заявлению, начинают группироваться около этого смысла. Или несут откровенную чушь, а выдают за какую-то мысль.

– А можете подробнее рассказать?

– Сейчас не самое подходящее... Кстати, отчего это вы такой расслабленный? Кажется, вы должны были составить мнение о природе добра. Вам это удалось?

– Если честно, пока и не начинал. Не считая сегодняшней переделки…

– Мы должны поспешить: злыдни быстро вынюхивают, что где-то зарождается новый боевой смысл, и можно полакомиться, разрушить его содержание…Давайте уточним наш план: итак, мы выискиваем описание, идём в литературное казино, ставим свет от бумажного лампиона и играем на метафору. Получаем вывод и защищаем боевой смысл.

– Всё именно так. Я сейчас же отправляюсь на изучение добра.

– А каков ваш общий маршрут?

– Я иду к человеческому пределу. Это место, где возникает разряженная мысль, это мой шанс уловить суть человеческого. Также там встречаются лампионы, но, вы, наверное, знаете...

– О да, там встречаются лампионы. И это непростой маршрут, но очень верный. Не только вы идёте к пределу – всё идёт. И будет непросто, придётся пробираться на ощупь, ползти внутренними истериками – это нехоженая тропа, и каждый раз открывается заново. Но вы дойдёте, я верю, что вы дойдёте.

– Спасибо за хороший прогноз.

– Всегда пожалуйста. «Мы не пойдём пешком, мы будем двигаться смыслами, как философы», – продекламировал Тозэ и снова рассмеялся.

Вскоре метафорика уже не было рядом, он испарился, но Гюн и не рассчитывал на его дальнейшую компанию. Каузомерность сама вела человека, предоставляла ему поводы и причины, события и маршруты, которые надо было проходить с использованием собственной головы.

Начиналось что-то особое, и он отправился в парк, сел на какую-то лавочку и закрыл глаза – бегущая строка всё вокруг зыбится не унималась, ехала, но он старался не читать. Требовалась чистота восприятия и лупами глаз озирался внутри, присваивая содержания вещей, учился у себя, говорил: есть семь уровней взгляда, на седьмом ты начинаешь видеть… И что-то похожее на вину: вместо того, чтобы сидеть в своём доме на берегу реки, он мог помогать им – как-то вытаскивать из этих драк, помогать… Впервые за множество лет Гюн грустил над своим прошлым, и чьи-то огромные руки били колоколами по круглым затылкам церквей, пока из организма выводились случайно захваченные носом божественные частицы, и он чихнул их, будьте здоровы говорят, вспоминая, что духи могут выходить из головы, и он увидел одного из них. Какое-то огромное налетело, и это был не дух – на него налетела собственная жизнь, и он хотел куда-нибудь убежать, но деваться было некуда: она уже начала себя рассказывать, и лучше было послушать.

*******

Стёкла преувеличивали снег, и сам снег был чем-то преувеличивающим собственное значение. Это были прекрасные стимулы, чтобы почувствовать себя где-то в тёплом, в одном из своих полушарий, перебраться туда с ногами и думать – что-то похожее на воспоминание, но с эффектами свежей мысли. Как это бывает: человек себя сам от себя отсчитывает, к примеру, было детство, и там эта женщина, которая готовила на ужин голодную зимнюю ночь, и никто не мог прожевать, потому что зубы сводило. Какой-то сосед, брат, лицо которого было чёрно-серым от юриспруденции. Почтовый смех. Присылай… А вот кто-то зашёл. Зачем ты пришёл? – За жизнерадостностью. Это же было совершенно нормально – прийти за жизнерадостностью, за таким вот особым словом прийти, сунуть эту штуку в карман и почувствовать, как она там ворочается, греется…

Теперь – другое тепло. Объёмные воспоминания, толстые такие, набивные, уже не согревают, и надо как-то выкручиваться. Говорить о горячем, и что-то такое: информационное тепло. Украшать себя, давать себя целовать, водить себя на свидания, смотреть на себя в разных ситуациях, править себя и гордиться, отдать кому-то и потом заново искать – осознавать себя – через радость, да, через веселье – да, и показывать это, перекидывая на плоскости, и плоское это выкладывать. И получать одобрение, получать этот палец, вытянутый полудугой, получать эту скобочную улыбку…

– Это вы о театре опять? Ну хватит уже, хватит о театре. Жизнь, она никуда не делась, жизненность...

– И чем ты её возьмешь? Вот этими? Да посмотри же! Люди перестали копиться. Глянь на них: тряпичные мальчики тридцати лет волочатся из стороны в сторону по чужим советам. Что ни дай прямо в руки – вываливается. Ходят по этим местам и охотятся там, сидят громкие такие, трескучие – сжигаются за милую душу. Остальная сволочь размазана по городу, шуршит в бельевых шкафах, прося о чем-нибудь фетиш. Про любовь говорят, приходят туда – в пластиковых ногтях с хронической жаждой. Кого-то нашла – принца нашла, и он плывёт к ней с пропитанными духáми парусом…

Люди перестали копиться в себе. Тратятся, раздают. Целеполагание – нонсенс. Скоро ли выпустят устройство, назовут «сенсорная мечта», и будет модно как-то внешне от себя мечтать, и никаких личных усилий, пальцем поводил – и вот оно...

Продвинутые пользователи мозга – где они все? Можно расти, но они как будто застряли, психология, жалобность, и кто-то нужен, вызовите, говорят, а кто им нужен – биолог или ветеринар? Некоторым – именно ветеринар, они мало чем отличаются… Сидит там, выкормленное, как туша, плотное до тошноты, глаз некуда положить, да они бы и не приняли – на хранение; они только его охраняют, это подобие, неопределённое, неназванное, их.

…Второй человек томился, видно было, что он томится, и это продолжалось достаточно долго, но дальше он вдруг переменился и сказал:

– А что вы ноете? Не нравится – не ходите в театры, не общайтесь с людьми, которые раздражают вас своими простыми желаниями. Сейчас каждый может слепить всё, что ему нужно: общество, которое ему нужно, время, которое ему нужно, и самого себя в нём – эпоха выставляется вручную.

Так он говорил, и железо капало изо рта, текли железные речи, застывали готовыми решётками, как правота.

И собеседник принял его слова, и только крохотно пронеслось в голове «потомки оборвались», так пронеслось, и теперь стало понятно, как он был стар – уставший, сморщенный человек, очередная бабка-кишечница. Перед смертью всё-таки извернулся и произнёс: «Хорошо, что часть людей обезвредили, переманив в театры. Всё делается изящно – развлечения, и люди обезврежены». Сморщился весь, а расправиться уже не смог, так и умер, ударив себя по песку.

Смерть – это обычная тишина, это невидимость, это не событие, но отсутствие событий. Если вы умерли, никто не выложит ваши впечатления относительно качества погребения, и красочные интерьеры гроба, и фотографии трупных червей, и вот как меня едят, а вот как я разлагаюсь…

…Этот ушёл, но другие остались – те, которые видят иначе, чем все, и они видят: театры памяти – разговор людей перед тёмным залом анонимов. Нет времени, пространства, висит один разговор, и это спектакль, это таинство… Вот оно, проходите, занимайте какие-нибудь места, здесь маленькое количество правил, и все поместятся, письменный разговорный язык, система привет, как дела или контейнеры фактов – и редко там какая-нибудь фраза причитающая, и как её говорили: «Хорошая мысль – долгая, её надо думать как тишину, распылить, заменить этой мыслью сознание, и любой день, и все ощущения заменить одной этой мыслью и думать её – ничего больше не делать, просто сидеть, лежать, с открытыми и закрытыми, – и думать, шлифуя снами, книгами… Но кто на это способен?»

…Некие сидели на смотровой площадке театра, и это был спектакль внизу – повседневная жизнь. Можно было спокойно говорить.

– Видите всех этих людей? Я смотрел на них раньше и думал: вот какие хорошие люди, человеческий мир, я смотрел восторженными глазами и видел, что все они держались за свои смыслы, я чувствовал это напряжение, пока не понял, что это обычная ограниченность. Человек прикладывает усилие, чтобы закрыть себя со всевозможных сторон. Люди понастроили стены между собой; закрытые в этих стенах, они исполняют себя, говорят: в актах общения возникает мир – старейшая мысль, и хорошо, что они её усвоили. Но всё это – своего рода слепота.

– Вы думаете, что это театры погасили свет?

– Не только театры… Новости, к примеру, изменение смыслового потока, которое никак не удержать и только пропускать через себя как мыслительную клизму… Человек – это усилие, как только усилие исчезает, человек размывается. Теперь такие времена: надо себя держать. Каждый человек может найти свой участок бытия и благоустраивать. Да, они говорят, а кто будет улицы подметать, если все станут умными, и я отвечаю: сделайте подметателя носителем функции, выдайте ему ответственность вместе с ролью, и все встанут на места и будут крепко думать этот мир, ведь мир – это усилие, как и человек – это усилие. Человек – это усилие.

Фраза улетала в никуда, не услышанная глазами, и кишечниц прогоняли снова и снова, банный лист отдирали от себя и выбрасывали этих назойливых апологетов разумного счастья. Напихивали в свои туловища новизну, и то, что у них получалось, это были информационные тела – как тренировка людьми, аппарат для переработки реальности – как большое задание, и люди, фаршированные событиями. Переваривание жизни как призвание человека, но на выходе – некое говно, из которого надо выковыривать сохранённые цельные объекты и вновь пропускать сквозь коллективное сознание, тужиться, вытаращивать слова и смотреть ими, но ничего опять не увидеть, потому что кодирование сбилось – через слова уже не ухватить... и, пожалуйста, верните картинки – картинки, картинки, верните...

– Что это с тобой? Успокойся, очнись!

– …и вдруг со мной случилась индивидуальность, и я сначала не понял, что это могло означать. И я долго сидел один и смотрел на свои особенности, но потом пришёл летучий матвей, и мы отправились за радостью. По сторонам тянулась улица-ярмарка, по углам сидели разные мастера, которые выделывали события, я заказал себе несколько ближайших, и мы отлично провели день.

…Вышел за пределы мысли, но там не оказалось ни хлопушек, ни шампанского, никто не поздравил его, там стояла тишина, и надо было продолжать – разговор с сумерком, большая и дружелюбная луна, но всё-таки чья-то смерть, и кто это умер? Вот этот умерший – канон, взгляните. Канон умер, канона больше нет. Вот труп, подойдите поближе, это похоже на шкурку от мысли, это марка фотоаппарата, отсюда его узнали, явились на опознание, а там фотоаппарат, это то, чем бетонируют реальность, заливают из толстой трубы взглядом, и всё готово – это и есть наш канон, и никакой он не мёртвый, живее всех…

«Канон» – так уже не говорят, лучше произносить как догма, и это похоже на фильм, что-то такое любопытненькое, смысл не совсем понятен, но звучит интригующе – догма, это звучит как штырь, и можно втыкать, чтобы было понятнее, или просто повторять догма, догма, и какие-то собаки в воображении, убежища, что же это такое? Посмотри вон в том домике, иди в домик, туда, где подают ответы, и только ты войдёшь, они увидят тебя, примут твой запрос, они будут шептаться: «Вот он пришёл к нам, некий умник, человек с пыльным смехом, немного устаревший, он пришёл и будет рассказывать свою историю, и мы спросим про его имя, и он скажет его, как некий умник, здравствуйте, мистер некий – это что, какое-то иностранное имя?» И он посмотрит на них с острым интеллектом в глазах, как человек, замедляющий время...

– Вы слышали что-нибудь про догму?

И тут потребуется пример. Если представить, что люди проходят обязательные этапы в течение жизни – некоторые проходят, но иных уже проносят, и вот там есть такое место, через которое их несут, и на пути этого места что-то высокое, серо-коричневое, создающее ощущение непроходимости, и людей пытаются прямо через него проносить, но там застревает, там заело, и они дерут человека – изо всех сил, пока кто-то не выходит и не говорит: пожалуйста, не нужно проносить людей через догму, будьте добры, обойдите с другой стороны. И все начинают обходить с этой стороны, которую им показали.

– А мы и не знали, что там есть проход, и так свободно, и так хорошо. Вы сами его открыли или кто-то пронёс?

…Такой непонятный пример, и снова расплывчато, последняя попытка, не облажайтесь. И что для этого надо? Надо пойти в совершенно любое место. Пойдите в любое место, и там будут люди. Надо присмотреться к ним, и когда вы присмотритесь, то попробуйте выяснить, где эти люди. Поспрашивайте у них, и кто-то вам ответит, обязательно ответит о том, где они все. Где вы, эти люди? – Мы в норме, они скажут. В норме. Вот они где. Это долговременная норма, и все они в ней, они не хотят из неё выходить, им тепло и стабильно. Бесполезно завидовать. Не лезьте, они в норме. Они в норме. Ответ. Точка. Точка.

*******

…Гюн начал хлопать, но не потому, что представление удалось. Стоило ему выйти из каузомерного, как тут же понакинулись кромесы, и как бы он ни пытался их отогнать, хлопая воздухом, перекидывая своё внимание на спектакль, кромесы продолжали налетать.

Как небо передёргивалось звёздами по ночам, так и теперь оно ходило предчувствиями, но это была не гроза, это были кромесы. В дождливые годы они превращались в ярость. Кромесы – это были чудища, рождённые из невернувшихся воздаяний. Как люди научились уворачиваться от последствий, обрубать себе род, прятать себя, передвигать, менять тело, подставлять идущего рядом – как они умели теперь, и наказания их набрасывались на неповинных людей, просачивались в открытые ситуации.

Он шёл, и его затапливали человеческие сознания, прикрепленные ко ртам, и каждый рот что-нибудь говорил, усиливая хаос, этот разговор их, песня, которую они пытались исполнить, казалась зловещей – как кара, кар, словно ворона, которая образовалась в голове. Они кружились по сторонам, невидимые, как из обычной жизни, и можно было не узнать, но Гюн их сразу же распознал – по божественному хвосту и некоторые другие намёки. Иногда они нападали на толпу, и можно было почувствовать озноб: когда боги остывали, образовывалась изморозь, и из неё лезли кромесы – холодные, полувьюжные, словно пеплом оседали на спрессованной древесной толпе.

Как и злыдни, кромесы питались из людей, но не охотились на бочки́, а выедали внутренний покой. Злыдни считались хозяевами кромесов, но не искали им еду, а только указывали на сытные места, где можно было хорошо поохотиться, а также разделяли их на группы, чтобы кромесы не скапливались в большие кучи, ведущие к созданию катаклизмов (трагедии вели к убыванию пищевого ресурса). Случайные нападения только казались случайными.

Нельзя было исключить и огромное влияние жертв. Как хищники со вставными зубами, кромесы оскаливались, но это зубы, которые им вставили люди. Люди, которые водили конвейеры, смотрели пучками стереотипов, и некоторые были так удивлены, получив наказание, что отмахивались: ну что вы, это не мне, это не может быть мне, и кричали, как рёв человека, нападающего на отчаяние. Некоторые не успевали подумать, делали какую-то ошибку, но даже не успевали подумать, и откладывали в ящик: это у всех так, вот и у меня так. Когда они мыслили выбор, как будто вслепую ходили, и если ненароком ошибся, голова не разбивалась, но случалось приземление на батут – это был купол из человеческих историй, какие натягивались в театрах, и можно было падать без конца. Выбор перестал быть жизнетворящим, отсюда – извращение рока и злые, которые не получили по делам.

…Жирный кромес пролетел над головой и попытался угнездиться вороной, но Гюн уже знал, как надо вести себя с этими тварями, он сталкивался с кромесами в зрительных путешествиях и научился уходить без гнезда – особая тактика, и теперь было самое время применить. Гюн запер глаза и начал смотреть в глубину своего прошлого, встал так, свернулся, и кромесы пролетели мимо: подумали, что он вывернутый. Только озноб пронёсся по спине, горчичные пятки, но в этот раз он, кажется, не заболел.

*******

Можно было подумать, что подготовка остановилась, но она шла. Там был человек, насквозь живой, он был так вызывающе, так демонстративно жив, что можно было заметить, как вокруг него витают нави́ны, такие маленькие эфемерные насекомые, на которых были записаны притчи, и они разносили их всем по ушам – создавали такой удивительный звон, и человек начинал прислушиваться к себе самому. Навины звенели притчами, и некоторые люди ходили вот так, облепленные звенящей мудростью. Это были любимые питомцы Тозэ. Он тренировал их, готовил к решающему сражению с кромесами.

Мир был сквозной, как сквозняк, но более плотный, и Тозэ хватал этот поток, метафорой подцеплял его и через это рассматривал, поднимал и нёс, как вымирающее животное, он охранял художественные тропы, защищал их от всякого упрощения. Он мечтал, что миру удастся проявить большинство своих переносных значений, и возникнут эти бухты, одетые сверху на песок, шоссе для птиц, такой натуральный хлопковый горизонт и маленькие бубнёжки дней, балерина ветра, выпуклая комната, в которой кто-то провёл своё детство, пусть и распечатанная из его мозга…

Тозэ производил впечатление очень деятельного человека. Он был тем самым универсальным собеседником, которого ищет любой – первым делом в себе ищет, потом начинает смотреть по сторонам, как бы разносит свой внутренний голос по многим людям и многим события, и время от времени собирает его, чтобы ответить на какой-то вопрос, встречается с друзьями – какие-то разговоры, обсуждения, проговаривания наличных историй. Зачем я приходил? А, внутренний голос…

Он тщательно подготавливал каждый боевой смысл, который ему доверяли консультировать, подробно разрабатывал образные ряды. Вот и теперь он готовился к защите обволакивателя, как будто на войну шёл, и это действительно напоминало войну: злыдни уже разнюхали лакомое для себя, учуяли сверхживое, и это был магнит, который тянул их в каузомерное, хотя они нечасто туда захаживали, но теперь даже здесь можно было увидеть их разумные тени.

Тозэ прекрасно изучил их манеру нападать. Злыдни были внезапны, и важно было уберечь самого главного носителя идеи, важно было прикрыть Дариуса, ведь всё, что его защищало, – это была странность: злыдни не нападали на странных, потому что не знали, чего от них можно ожидать. Но странность не выступала оружием, она служила лишь маскировкой, и стоило человеку выйти за пределы каузомерного, как возле него устанавливалась враждебная среда – город как враждебная среда, и там охотники с круглыми лицами из сплошного зрачка – поджидали, точили свои суровые умыслы.

Надо было мчать, но Дариус никак не мог подступиться к собственному бытию, так оно было напряжено. Огромная боль внутри головы терзала его, и Тозэ терпеливо повторял, что там, внутри головы у Дариуса, живёт некая речь, и надо её вытащить, скорее, пока не убила – болезненными припадками; надо её произнести. Давайте, давайте послушаем! Тозэ созывал людей, устраивая пробные выступления, но их герой застенчиво мычал тишиной, или говорил: видите, у меня в голове огромная причина меня – и тыкал туда коричневым рукавом, это речь – показывая, это речь, но фразы начинали ломаться, бессмыслица приходила бродить по мозгам, случались приступы чудака, и дрожь, сидя внутри огромного лимфатического узла, перемещалась в голос, а потом уходила обратно в шею, так что горло тикало, как мелкие судороги. И даже вызывали судоролога, который прописал глотать и какие-то упражнения – камни, кортни, ямки изо рта, вываливался вампир – старенький замученный бред. Но всё это было не то.

Очень ему давалось тяжело. И рваные тела разговоров, и стыд, который выедал весь звук... Дариус оседал, как руинами оседал. И разные причины поражения.

…Так метафорик вживался в чужую проблему – протаскивал сквозь себя, заходя через образность, навязывая какие-то фразы. Ему нравилось помогать новичкам и испытывать особую ностальгию – как свежие воспоминания из будущего, к которым он подбирался через метафоры, и в человеческом мире ему подошла бы работа закладывателя онтологических капсул. Но и тут он был вполне на своем месте – уточнял боевые смыслы и подготавливал их к защите.

Сейчас им нужна была хорошая метафора. Они вот-вот должны были подойти. Тозэ рассчитывал на высматривателя, и дорога была уже открыта, но вход пока не возник, и по бокам маячили докучные смысловики, пакующие реальности. Самое время было познакомиться с символьной краской.

*******

Сначала я жил в мире людей, крутился в богатстве и нищете запредельных желаний, не чувствуя позвоночника, выламывался из себя, и постепенно мне удалось нахватать этой энергии – острые глаза, телескопическое сознание, я вышел за границы первого слоя восприятия и подумал: о, это возможно прямо тут, среди людей, я могу выходить!

И я хвалился собой, скалился породистыми зубами, мотался по чужим советам, по чужим событиям, приводил в свою жизнь людей, я просто веселился, радовался, я брался за ум – но лишь для того, чтобы отложить его на потом, я исходил самомнением, потому что мне удавалось приближать свои цели, и я добивался их легко и непринуждённо. У меня было всё, к чему стремятся люди, у меня были деньги, я казался себе изрядно сильным, но всё это была фикция.

Я понял это в один из дней. Это был день, когда у меня выпали все ресницы. Я смотрел на свои глаза и видел надутые толстые веки, как будто я обрастал самим собой, и в этом было что-то пророческое: я действительно обрастал. И только женщина из бара, та самая, страшная, как яблочный монстр, и злая такая, безвылазная – только она смогла выявить причину моей беды. Когда я присмотрелся к ней, то увидел, что это была женщина, которая жила в доме на берегу рыбокаменной воды, а рядом был я, и у нас росли дети – всё это я увидел и хотел передать ей, но она остановила мой голос, она сказала:

– Посмотри на меня: я уксусная, кислая, страшная. Спасайся. Выпрыгни из этой жестяной банки судьбы. Тебе нужно спастись. Иди в дом на берегу рыбокаменной воды и живи там, настоянный на тишине многодневного одиночества, выдержанный, бесстрашный. Это твоя дорога.

Она помогла мне, явившись из ниоткуда, и это то, что я называю женщиной, которая меня изменила, она стала главной в моей судьбе – эта жертва, которую она принесла, – жертва невместе – великое прозрение с её стороны, и я остался предан ей, невзирая на то, что мы никогда друг другу не клялись.

Так я попал в свою жизнь, нашёл рыбокаменную реку и выстроил дом на берегу. Это было сложно мне – жить в пустоте своего общества, и я метался по дому, я рвал занавески на окне, сидел целыми днями и вытягивал из них нитки, я не понимал, как люди живут одинокими, но через несколько лет я обернулся и увидел, что это были лучшие годы. Я же не всегда сидел там, у этой занавески, иногда я поднимал глаза и видел окно. Я смотрел в него, потом выходил на улицу. Я ходил к реке и впитывал её, я лежал в гамаке вечернего дома, я смотрел наверх и видел, как проявляется блестящая аллергия, космические высыпания – из ночи в ночь, и не было никаких шагов, там, где время ходило, теперь – никаких шагов, и я смотрел туда; как внезапность, как шар, что-то воцарилось во мне, пульсирующие ожидания – мне хотелось потрогать их, я чувствовал эту плоть (как и у слов, у них была плоть), и кто-то проникал в меня ложкой, кто-то мешал меня, готовил меня, и я ходил как помешанный, пытаясь высмотреть предназначение своей жизни.

И где-то я увидел его, это было оно, которое пряталось в женском роде, которое не имело слова под собой, но то, что я почувствовал, называлось… вечность или как-то так. Слово очень примерное, но оно схватывало за краешек, и я стал пользоваться им, я стал тянуть его из языка, я стал наблюдать за тем, где оно фигурировало, и какие это были фигуры, узнавать, с кем оно водилось… и всё это продолжалось, но однажды мне стало не хватать моего запаса – слов и мыслей даже стало не хватать, это был второй крупный перелом в моей жизни, и тогда я поехал в каузомерное.

Я не умел жить, как они, двигаясь смыслами, и я гулял до изнеможения целыми днями, стараясь подхватить интуицию, но ничего не выходило, и тогда я начал крутиться: встал и раскрутился вокруг своей оси, а потом ткнул, выставил палец и попал в какой-то дом с колпачной крышей. Он смотрел на меня историей университетов, и сам был университет – такой, в который я вошёл и сразу же сказал: я хотел бы учиться у вас, и они спросили, чему бы я хотел учиться, и я ответил, что хотел бы учиться всему, и они приняли меня на факультет ума.

Дальше было моё знакомство с учителем, и это был прекрасный учитель по имени Лейза Бариба, профессор по вечности. Она была одарённейшим практиком, умела генерировать вечности любых видов и потом показывала их – вечности, это и были её уроки. В первый раз, когда я попробовал попасть к ней на занятие, мне просто не удалось – я не попал, и Лейза Бариба объяснила, что у меня забита голова, и отвела меня в комнату, где можно было оставить любые надежды, она считала, что надежды вредны для человека. Потом она спросила, какая вечность меня интересует, и я почему-то ответил: любая, а она сказала, что это очень густонаселенная вечность, и предложила мне выбрать какую-то другую, и тогда я вывалился в первый тупик, и немного огорчился, но она попросила, чтобы я этого не делал, потому что мы пойдём вот этими тупиками, и если обращать внимание на то, что это тупики, дорога будет очень долгой, и можно утратить направление, а это именно то, что мы не должны утратить. И я понимал её, слушал её, а на лекциях мы гуляли по коридору, и она читала мои мысли как лекцию, а потом сразу же был семинар, и я пересказывал мои мысли, которые она прочитала, и получалось совершенно по-новому, и я проходил очередной тупик, из которого, казалось, не выбраться, но я проходил его через эти разговоры с Барибой.

Иногда она выхватывала из будущего, показывала эту экономию внутреннего света и как он распределен: кто-то забирает глазами больше и светится изнутри. Она говорила, что где-то есть фонарь, его называют «бумажный лампион», там света – немерено, и большие летающие орбиты около него как эпопея, там жизнь, там начало и конец, там столько света, что никогда его не высмотреть, этот свет, и вот что истинная находка – бумажный лампион.

И я, конечно, сразу же захотел его найти, я слушал её рассказы, и вот какой образ возник в моей голове: лампион – это исходная точка всего, первосвет и первотьма, начало всех начал, из которого потянулась эта цепочка человеческих мыслей, это не древо жизни, это что-то выше, раньше. Так мне привиделось, и я подошёл к Лейзе Барибе и сказал: дайте мне мешок вечностей, я буду питаться ими в путешествии к бумажному лампиону, и она спросила, знаю ли я, что такое лампион, и я ответил, что, наверное, не знаю, но думается мне, что это ощущение, символ, что я найду этот лампион, если пойду на его поиски, и дорога уже понятна – вот этими тупиками, как она и учила меня.

Так я ответил, и Лейза Бариба приняла мои выпускные экзамены, дала мне мешок вечностей и ещё несколько ближайших рекомендаций. Она сказала: первым делом отправляйся к громнам, попроси у них каменный знак и иди от него, как из самого себя выйди, и я пошёл на поиски этих громн, а за спиной у меня болтался мешок с вечностями. Иногда я брал оттуда, но не очень часто брал, потому что мне нечего было положить взамен, и я ходил полуголодный и набрасывался на всё – это было то самое волшебное чувство любопытства, которое определяло меня тогда.

Каким-то образом я выяснил, что громны живут в обычных городах, и мне пришлось выйти из каузомерного, встать на улице со своим мешком и спрашивать прохожих: а вы не знаете, кто такие громны, и я сделал так, но люди обходили меня стороной, и только один человек остановился, и во взгляде у него появилось что-то такое... Он рассказал, что раньше громны были высокие и к ним не подступишься, а теперь громны повсюду, и это мошенники на самом деле – дельцы, торгующие очевидностью, производящие очевидность, они захватили ценности, захватили бога, положили на склад, не сумев продать, всё, что не получилось сбыть по-быстрому, всё осталось лежать на этом складе. Они хитрые, пробивные… какие они? – спросил он в конце своего ответа. И я сказал: горизонтальные, и он понял, что я вижу смыслы, которые он пытается выговорить, и он повёл меня, а по дороге объяснял: все эти громны не настоящие – о которых я говорил, это не громны, но сейчас ты увидишь…

Мы шли, и он рассказывал мне, кто они такие, настоящие громны. Громны начинались там, где человек останавливался, чтобы повернуть назад, только он хотел повернуть, как видел, что над ним нависает что-то огромное, и в большинстве случаев это были громны, предельные состояния, там, где могло начаться разрушение цели, там возникали громны, и это был намёк на великое, объект для сравнения.

Я слушал его, но не очень хорошо понимал, и я спрашивал, но он говорил: подожди, и вскоре на нас двинулось что-то гигантское – я сразу почувствовал это величие, мы обернулись, и там стояли громны, их сложно было с кем-то перепутать. Они стояли там, большие и твёрдые, и я понял, почему он говорил, что их теперь не увидишь в городах, что они как будто вымерли или попрятались, раньше даже детям показывали, а теперь – как чудо: смотри, смотри, громны… Это были люди, которые подавали примеры, человеческие герои, истинные авторитеты, и я казался себе совершенно маленьким среди них. Насобирав уважение, мы подошли. Я был искренне польщен этим знакомством, и даже забыл, что мне был нужен каменный знак, но они дали его сами: они дали мне знак, который тут же затвердел у меня в голове.

– Что это был за знак? – не выдержал один из слушателей.

Это был крик, чей-то застывший крик. Думаю, что это был крик всех людей, когда-либо живших, их общий собирательный крик, который окаменел, и вот они отдали мне его. Не буду рассказывать, каким благодарным я чувствовал себя. Теперь у меня появился голос, это было крайне полезное приспособление, и оно действовало во мне вместе с телескопическим зрением и мешком вечностей за спиной – я был поистине одарён, только тогда я понял, что одарён.

Я вышел на середину пространства, выделил глазами точку и начал кричать из этого каменного знака. Так я проорал огромный тоннель, но там не было ни одного поезда, зато был я, идущий по этому тоннелю.

Не буду рассказывать все истории, связанные с поисками бумажного лампиона, но некоторые из них остались во мне навсегда. Так, например, однажды я увидел нескончаемые леса, и я шёл по этим лесам и высматривал всё, что попадалось на пути. И всё было понятным до тех пор, пока не появились какие-то огоньки, крохотные запасы света, и я не мог оторвать от них глаз. Это были огненные жуки кукуйо. Местные жители привязывали их к ногам вместо фонарей, набивали в лампы, вставляли в волосы. Люди ступали по темноте, обмотанные огненными жуками, и я смотрел на них, и мне хотелось реветь, что-то в животе такое стояло – как будто восторг, детское… Эта картинка – это было доброе для людей, невыносимо доброе, и я отводил глаза.

И я стоял около этого леса и думал о том, как далеко я зашёл в этом путешествии, как много увидел вещей, которые не смогу уже ничем «перебить», никаким впечатлением…

Я вернулся назад в город, и это снова был перелом: у меня скопилось такое количество памяти, что надо было оставить где-то или поменять, я очень бы хотел поменять. И вскоре натолкнулся на некое учреждение, это был обменный пункт, я вникнул в него и спросил: а где бы я мог обналичить сознание, и они спросили, в каком виде я хотел бы получить, и я сказал, что выводом хотел бы получить, и они ответили, что выводов как раз не выдают, но могут упаковать это в опыт, но так я и сам мог бы упаковать, а мне нужны были выводы – хоть какие-то, хоть промежуточные: такая огромная память, а выводов никаких не достал.

И тогда я решил раздать себя людям, и я подходил к ним и говорил: возьмите, возьмите, я долго копился и теперь я могу отдавать. Я шёл по середине улицы, и мне приходилось заглядывать в лица, чтобы найти берущего, я говорил: возьмите, негромко так говорил, но только опускали глаза: никто не хотел брать, и я подумал разместить некое объявление – «отдам в хорошие головы», но даже по объявлению никто не хотел брать, и я не знал, куда себя деть, я был подвешен, как примеры из будущего, и первый вопрос, который встречал меня на лице каждого собеседника: имеешь ли ты право вмешиваться в поведение мышечных людей? Они не узнавали во мне человека, говорили: посмотри, вот настоящие люди, посмотри, какие они крепкие и реальные, посмотри, как они хорошо сшиты: все эти мышцы, ткани, голова стоит, руки рубят, туда-сюда по сторонам...

И вскоре я, конечно, застрял. Все мои качества болтались, как ни к чему не привязанные, и я дрожал, я не знал себя, как нитка порвалась, или её никогда вовсе и не было. Я валялся там, совершенно вечный, но это была не свобода, это была не свобода, это была рвань: я умудрился отодрать себя от общей системы координат, но вставить никуда не сумел, и у меня не было особенных идей. Я бродил по разным местам и спрашивал: какие у вас тарифы на домашний арест, но от меня всё время отмахивались, и тогда я насобирал этих отмашек в кулак, развернул его, и там была основа для размышления.

Готовый размышлять, я шёл по тротуару и тихо наблюдал, как из людей что-то сыпется, как люди шли-шли, и из них выпали все желания – теперь я вспомнил, что видел это и раньше, и очень был удивлен, даже пытался говорить, я останавливал их, указывая на сыпучесть, но люди отталкивали меня и даже принимались защищать эти свои состояния. А зачем вы живёте вообще? – Чтобы радоваться, веселиться, быть счастливыми. – Но счастье – это состояние верного пути. – Это для вас, говорили они и исчезали, в прямом смысле исчезали. Так одни, а другие подводили к витринам, и там какая-то сумочка – вещи, как искусственные костыли для воль. Это то, чего вы действительно хотите? – Посмотрите, какая она красивая! Конечно, это то.

И теперь я бежал от них сам, бежал на собственном отвращении, двигая своё осуществлённое тело, и я падал на каждом шагу: упав в материю, не все научались, но мне всё-таки повезло. Я бежал оттуда, и у меня было одно только желание – остаться одному, жить на глубине и проявлять себя так, как это возможно только из глубины. И где-то я споткнулся, остановился, это была витрина смыслов на пограничной территории, там, где заканчивалась материя и начиналась рыбокаменная река, это был магазин смыслов, и я зашёл туда и увидел, что всё было по полочкам: религия упакована, вера упакована, можно купить сразу несколько смысловых пластов, если хватит воображения. И я подумал: может, проблемы никакой и нет? Вот же оно, всё по полочкам, своими глазами вижу.

Это была последняя надежда на людей, которую я испытал, это была последняя, но мне надо было проверить её, вдруг, она дала бы мне шанс увидеть их новыми глазами. И я прошёлся по этой пограничной территории, и там дома стояли как будто в разрезе, и можно было наблюдать. Я встал около одного из домов. Оттуда шёл какой-то разговор, и я слушал его несколько часов подряд, но так и не понял, что это было такое, и разговор ли, потому что люди говорили ни о чём, и делали это так раскованно, они умели говорить ни о чём, как наученные; и я всё ждал, где будет тема, хоть что-то определённое, но ничего такого не было – они поговорили и разошлись. И тогда я заглянул и увидел, как сияют их лица: они были довольны тем, что сейчас между ними произошло!

Я отшатнулся, вышел оттуда, хотел уходить, и у меня была одна единственная мысль – остаться одному, жить на глубине и проявлять себя так, как это возможно только из глубины. Я вышел, но уловил чей-то взгляд. Там стояли странного вида существа, вместо рта у них была сморщенность, и они вопили через неё: дай, дай. Я достал логику и понял, что это вторичноротые. В период зародышевого развития на месте первичного рта у них образовывалось анальное отверстие. Люди делились на тех, кто был умным, на тех, кто был талантливым, и вторичноротых – они не попадали ни в одну из категорий, но всё время пытались дотянуться то до одной, то до другой, и неизменно не дотягивались, но забирали наглостью, которая компенсировала способности, это называлось «пробивная энергия». Я думал пройти стороной, но они обступили меня с этим своим «дай», и мне пришлось поинтересоваться, что же они хотят получить. Каждый из них оживился и пропихивал вперёд свои интересы, я чувствовал их телом, это было неприятно – чувствовать выпяченные интересы, и я сторонился, но они не отлипали от меня и дай интервью, дай, дай! Мерзкие твари.

Я шёл по тротуару, угнетённый, и из глаз моих являлась новая форма жизни – знаки, навязчивые, смоляные, клеймо, кучи амбицилов, чтобы закрепить понадёжнее души – это, наверное, для разбавления и чтобы не так крепко жить. На углу сидели гоши и пели хлебные песни, люди-отпугиватели, и я подумал: как они хорошо все сработали, как они превосходно сработали – отпугивание удалось, и надо поскорей уходить.

Я выбрался из города без единой вечности за спиной, я выбрался из людей, и мне потребовалось время, чтобы распридумать себя. Бумажный лампион я тогда так и не нашёл и потерял саму мысль о том, зачем я этот лампион начал искать. Вернулся в дом, продолжил частную практику, и только огненные жуки кукуйо время от времени прожигали мою память, превращая воспоминания в яркую сверкающую золу, которой я удобрял свои сны.

*******

Они встречались. Иногда гуляли в лесу, по дому, иногда в лесу, и теперь вот (в лесу). Дариус принёс сэндвичи, пакет седой бескрайней дали и маленький поцелуй в висок, который он осуществил тут же, при встрече, и на ней была какая-то шапка, но это не помешало обнаружить висок и выразить ласковое прикосновение. И потом они сидели рядом друг с другом, как будто пикник, и он смотрел на неё так, словно старался запастись.

В пространстве её глаз теснились феи и феечки. Там было огромное поле свечей, и огонь рос, небо, параллельные миры, местами въевшиеся глубоко в память, – созданное для высматривания другими людьми очарование, и вся она – её лицо, её жизнь, всё было создано для высматривания другим человеком. Это называется женщина, подумал он, но тут же отпустил: ибога была не такая, как все, – вырванная из контекста, светлая, обессмысленная, но полная прямой красоты. Руки, лицо, волосы были такие гладкие, что хотелось их пить. Она существовала за границей материального, в особом месте, где не было никаких пороков и перемен, и он смотрел на неё и думал: как же она смогла удержать это в себе – такой вес отсутствующего содержания, как же она смогла удержать.

Она молчала и говорила, редко говорила, говорила пересохшими реками своего сознания, и он бросался ей на помощь и наполнял эти пустыни своими надеждами и своей памятью, рассказывал ей про коней, и это состояние, когда люди приходят к одной мыслимой тишине, – оно было у них. Они встречались, и он сидел тут, напряжённый от многого счастья, как будто хотел выужинать все эти будущие тёплые вечера с ней, как будто подозревал, что есть какая-то точка, из которой незаметно, но вниз, из которой немного способов, чтобы выходить – сокращёнными видами объятий, взаимоуважением, детьми…

Она умела только отдавать, ибога умела отдавать, отсюда и трещины, даже воздух брал из неё, даже время тянуло из неё, не говоря уже про людей. И когда он оказывался рядом, она ходила его шагами, двигалась мелкими движениями, как будто дрожала, как будто хотела выбиться из этой оболочки, но только расшатывала её.

Ночи были холодные, страшные, и они перемещались в какие-то дома, садились у окна и ждали этот рассвет, видели рассвет, зарезервированный для малолетних мечтателей.

– Эти комнаты, ярко расписанные тобой, этот холодный аквариум вывернутой наизнанку воды, в котором жила жадность до твоих поцелуев, – этого он никогда не говорил, между ними не было этих привычных мелочей, ослепительные юды отсутствовали, но мужчина читал девушку пальцами, как манускрипт.

А потом он шёл из этого тёплого дома, и над головой у него что-то пело. Это было скопление – пело, и он не знал, почему это пело выбрало именно его, но он слушал его, как советы; это была не музыка, но это было пело. И он ловил себя, схватывал обеими руками и ловил на какой-то мысли, но это была не мысль – это было пело, и тогда он понял, что счастлив…

…Дальше я сам расскажу, от первого лица.

Я не мог оторваться от этой нежности. Это шуршание под её волосами... Каждый раз, когда она поворачивала голову, что-то раздавалось – шорохи, и я вспоминал про свои бумажные носки. Я вспомнил про носки и решил, что она должна увидеть мой дом и те лошадиные дни. Мы собрались, и я повёл её в свою деревню, туда, где стояли музейные дома, и мало кто знал, что такое место существует: оно создавалось и перестраивалось, оно было процессом, как и сама жизнь. Мало кто мог бы туда попасть, но я вырос в этих краях и знал эту дорогу наизусть.

Мы подошли к глубокому обрыву. Это была такая дорога по воздуху, которую предстояло миновать, и там был висячий мост, а по бокам его – большие синие фонари. Это была огромная дорога – узкая, как леска, прорезающая пронзительный белый туман. Ибоге захотелось идти впереди, и она пошла впереди, но сначала она спросила меня: а почему этот мост висячий? это грустная собака? И я понял, что она видит то же, что и я, что мы говорим на одном языке – таком, в котором присутствовали собака с висячим мостом.

Когда мы перешли на другую сторону, то увидели небо, залитое в короткое, но ёмкое слово. Я взял её руку и начал дуть в неё, как в трубу. Я хотел показать ибоге, что она существующая, материальная, волшебная, и она понемногу начинала верить. Мы шли туда, где возникал красивый информационный мир, рассеивался как среда обитания, и вокруг геометрического пространства не было, зато был текст, заменивший среду.

Вскоре мы дошли до следующего объекта, это был обычай, требовалось пройти через него, и мы сначала засомневались, но всё же прошли – это был обычай ходить, и по пути нам встречались разные сувениры хохмообразные, мхообразные, однокоренные – слова, в основном, это были сувенирные слова определённого вкуса, их можно было грызть, щипать, нюхать в зависимости от самого слова, и мы накупили много пакетиков со словами и потом ели их целыми предложениями. По сторонам были блестящие кусты, имелись в виду звёздные тернии, и мы шли по ним. На поворотах блуждали ядерные муравьи, лелеянные норы, лоры – что-то мало связанное друг с другом, но надо было выискивать общий смысл и выбирать нужную дорогу.

Мы шли и вскоре натолкнулись на дар, это был настоящий гигантский дар, он стоял такой огромный, что и не сразу понятно, но вскоре удалось догадаться, что это был дар, дар речи, теперь уже заповедная конструкция. Вокруг неё водились живые мурашки, везде там бегали и по нам тоже бегали, мы гладили их и кормили словами, которые остались в сувенирных пакетиках.

Вскоре появились первые люди, и было какое-то событие у них, потому что все ходили такие увлечённые. Там стояли тележки с луной, на которых продавали лунные пирожки, и никто не замечал, что давным-давно почти все пирожки в мире были лунными. Около огромных белых флагов ходили девушки и вычёсывали их, а потом делали парики и носили на своих головах. В снежном доме птицы падали сверху, как осадки – ледяные, фигурные, и их можно было сосать. Потом была рассветная мастерская, и там не было никого, только остановленная множественность будильников: а то ведь живёшь и никогда не замечаешь, какие рассветы, а они где-то появляются каждое утро…

Мы росли там, как холодная трава, как роса – влажность проросла, и сверху горели цвета, ничего явного, только ощущения. И вот мы вышли к этому полю, и они стояли там – вопросы, это были такие крюки разных размеров и форм, и на каждом была табличка с текстом. Рядом лежали листы, и желающие могли написать что-нибудь и надеть сверху на крючок. Так многие крюки казались лохматыми, как флаги, – из-за огромного количества бумажек.

– Что ты хочешь написать? – я спросил.

– То же, что и ты. Я хочу, чтобы мы писали вместе, – так она ответила, и я должен был насторожиться, но я размяк, мне показалось, что это похоже на нежность.

И я писал на каком-то листке: она готова на связывающее нас заклинание? и ибога писала: он готов? Потом мы хотели прикрепить листок к одному из крюков, но она знала ответ и без этой церемонии, она сказала: да, я готова произнести связывающее нас заклинание, и я сказал, что тоже готов, и мы оба сказали его – молча произнесли, и это было самое надёжное – поцелуй.

Потом мы стояли там, словно помолвленные, только что прошептавшие друг другу, с горящими телами, и под ногами у меня была вечность, и над головой витало пело, я всё время ощущал его, и мне не хотелось, чтобы это ощущение заканчивалось. Мы стояли там, и вскоре она нашла мою пуговицу, мою духовную пуговицу, и расстегнула её… Я бы не поверил, что это возможно, если бы она не сделала это прямо на моих глазах – она расстегнула мою духовную пуговицу, но я не замёрз, потому что она обняла меня.

...Мы ушли оттуда через несколько часов, с этого кладбища вопросов, некоторые из которых действительно были мёртвыми, но другие стояли лохматые, сами на себя отвечающие, их тоже было немало. Мы уходили оттуда, и перед нами лежал целый мир, и мы замахивались вопросами, делали руки крючками и брали этим жестом – друг друга и всё, что нас интересовало, цепляли из самого мира, но не давали себе проваливаться в это безграничное всемирие и удерживали себя от ответа, из которого не смогли бы выбраться. И я подумал, что теперь она точно сможет думать из самой себя: ведь у неё появилось столько воспоминаний, собственная память… Я действовал так, пытаясь её спасти, но я не мог вообразить, к чему это в итоге приведёт.

…И потом я сидел у неё в гостях, во дворике, куда их выводили на прогулку после обеда. Воздух был какой-то святой, можно было вдыхать и оставлять его внутри – он совершенно не портился. Она была смирная, глаза опущены, руки заплетены. Мы пили чай из больших пластмассовых кружек и всё время молчали, а потом она увидела что-то там, внизу, оживилась и сказала: видишь, это чайный зверёк, он остаётся на дне чашки, когда жидкость заканчивается. Я пытался поддержать разговор, я шутил, какие-то шутки, но ей было невесело, она сидела рядом и била в меня своим одноместным сердцем – я был везде в ней, рос из каждой клетки её тела, из каждой мысли…

Это был я. Тот зародыш – это был я сам, она вырастила меня у себя внутри, она заполнилась мной, и я лишил её шанса когда-нибудь найти саму себя. Ибога осталась человеком, которого думают, вот только раньше её думали другие люди, а теперь – я один; и когда я опомнился, мы были уже поглощены друг другом, как обоюдохищные, съедали друг друга – так можно было подумать, но съедал только я, она даже не противилась…

Вскоре внешние события подошли. Ибога потеряла место: она не могла больше сидеть там, она срывалась и говорила на людей моими словами, то, что я в неё вложил, она выкидывала на них, и некоторые были невиновны, но она не умела различить. Так что её уволили, и квартиру тоже пришлось отдать, но она ходила совершенно счастливая – она жила из меня. И постепенно это становилось всё сложнее: я не мог жить из двух точек сразу.

И тогда я начал думать о том, чтобы лишить себя сознания, чтобы быть похожим на неё, чтобы мы стали на равных, и это был хороший план, но я не знал, как мы найдём друг друга потом, если я это сделаю, возможно, по инстинктам, но как же я буду защищать свой боевой смысл без действующего сознания?.. Надо было на что-то решиться, и я привёл её в каузомерное, дал ей защитное имя – ибога. Она рассказала им о том, что читает по деревьям, про особую красоту, и они приняли её. Первое время всё было хорошо, но потом ибога начала искать деревья в каузомерном и стала попадать в города. Она чувствовала себя настолько живой мыслями обо мне, что ей всё время хотелось проверять, и её еле спасали после этих проверок, а однажды потом поместили вот в этот домик, где чайные зверьки на дне и воздух как святой… Теперь я хожу к ней в обед, и мы сидим на скамейке, как раны открытые болеющие, и я не знаю, как ей помочь залечить.

Дариус выдохнул семь или девять выдохов одновременно и вышел из своего рассказа. Настроил глаза – там рядом сидел Гюн со странным выражением лица.

– Ты только что рассказал про любовь.

*******

Вы дождётесь – дождь, выведение облака в мензурке или световой ливень – чего вы хотите? Вложите уверенность во взгляд. Кто ещё подкинет вам качественную реальность, кроме вас самих?!

Вопрос оставался подвешенным, но тема ответа понемногу приоткрывалась: высматривание. Это был удивительный процесс. Из глаз смотрящего тянулись узкие пучки биорадиационных излучений мозга, и когда они достигали «объекта назначения», то как бы привносили в него некое намерение, и объект становился подвижным. В растянутом виде это называлось «верой».

Было время, когда люди не знали, как верить, их собирали большими партиями и показывали: так, вот вы берёте этот объект и начинаете как бы выдавливать его по отношению к вашему настоящему – сначала были предметные образцы, потом появились образцы человеческих жизней и спекуляции на состоянии веры, которое вызывали и как-то использовали, массово вызывали: вот есть такой-то человек, поверьте в него сейчас, и завтра вы получите блага, но может, не завтра, может, это образное выражение, относится к последующей жизни… однако блага гарантированы! стоит вам только поверить, подходите, верьте же, ну…

Это начиналось вот так – с человеческой веры, человек учился смотреть на что-то внутри себя, и вскоре это случалось на самом деле. Это были зачатки высматривания. Сначала никто не понимал, как это работает, но потом научились создавать это – намерение. Появились новые слова: «цель» и «желание» (для более коротких маршрутов). Когда высматривают на больших экранах большие чувства, или сюжет, или смешное, когда собираются вместе, чтобы высматривать, и высматривают спектакли, или пианиста, или друг друга – влюбленные высматривают.

Высматривая, люди учились помнить, сначала они не умели и строили все эти города, цифры, стрелки, дорожные указатели: они учились помнить. Города – это были первые театры памяти, места для сохранения идей и понятий, объекты герметической философии. Потом уже ездили по туристическим странам, временам, взглядами ездили, возили свои глаза по замкам и по пещерам – увидеть что-то всеобщее, и банки интерпретаций везде повырастали, собственных реакций мало осталось, поэтому пользовались банками интерпретаций, смотрели чужими мнениями, ходили на фильмы и высматривали их чьими-то глазами, чьими-то ощущениями – заранее данными.

Весь мир был переоборудован под высматривание: грандиозные города, напичканные зеркальными домами, большие крепко сколоченные объекты, подпитываемые живой силой человеческого любопытства – так сохранялся баланс, то есть объекты не пропадали, просто становились общедоступными, и так множились эти высмотренные города с искаженной историей, приторные настолько, что вряд ли стоило пить с ними чай. Высмотренные площади, гулы и закоулки, блестящие от скользящих памятники, скучные сады, убитые времена, запертые лабиринты чудес.

Высматривая, люди как бы забирали часть этого, и сначала казалось, что оно только укрепляется от каждого взгляда, и оно действительно укреплялось, становилось известным, но потом возникала некая точка перелома, и объект начинал терять свои определяющие качества: те же туристические места, и ещё события, вещи, люди – всё имело ограниченное количество слоёв, которые можно было снять. После прохождения этой отметки оно становилось «всеобщим» и теряло свою первоначальную суть.

Эти приученные к высматриванию улицы, машины туда-сюда, эти большие светофоры, организмы пешеходные – всё было так наглядно, установлено и по форме, и по содержанию. Человек идёт, а вокруг огромные стены, но дóма не получается – это только стены, и что-то выцарапано: появляется и исчезает. Одни только стены – и ещё трубы, огромные трубы. Они затягивают, и вы попадаете в эту трубу, и там вас пичкают изо всех сил, там в вас пихают эти скульптуры – информационные слепки с предметов, вымышленное благо, созданное как бы из ничего и поставленное в пример. Это время отличается сделанностью, и это сложно не заметить, как создаётся картиночная реальность, растёт поколение мистификаторов, сроднённых со словом «фикция», – фикцификаторы и мистагоги.

Как человек высмотрел себя в данный момент в данном состоянии, как он схватил себя за жилы, как племенной скот, и тащил по рынкам истории, он продавал себя, читал огромные цифры, выменивал на монеты времени, ходил пешками ног вертикально, мужчинами ног входил в различные ситуации, двигался там, бешеный, устремлённый, как бедный, богатый любыми победами, выводил себя в рейтинги людей.

Но среди всего этого существовали отдельные вкрапления невидимого, которое многих не волновало вовсе, в силу того, что они никак не догадывались о его существовании, но другие, знавшие, что это есть, тайком высматривали его тоже. Одним из примеров были умозрительные опыты, которые происходили в каузомерных поселениях, и сами каузомерные поселения. Другим примером было такое явление, как добро.

Именно об этом размышлял теперь Гюн – о добре и зле, и как их различить. Как говорили: добро светится. Если поступок светится – это добро. Свет – это маркер, и как бы его ни пытались подменить, там, где есть истинный свет, там есть чудо, иди по маякам, расставленным по берегу твоей реки. Правда, теперь эти маяки порядочно сбились, света истинного мало осталось, и только события по плафонам, искусственный свет, а если чувства, то трагически битые, невидимые ценности, в темноте не различить, и люди идут по ним, объясняя: свобода, выносят это слово, выносят, как транспарант, и машут им, намереваясь взлететь…

И где среди этого добро?

У Гюна были некоторые ориентиры, данные мастером по сакрализации рутин, и по этим ориентирам он шёл на поиски добра, вспоминая, что в последнее время видел не добро, но, скорее, имитацию добра, все эти рекламные натягивания рта, безжалостная вежливость, доходящая до истерики, когда вам внутривенно вливают хорошее, внутрижизненно, и вы пытаетесь говорить: спасибо, я больше не хочу, но они: возьмите ещё, у нас огромные скидки, и значит, вы сможете взять столько добра, чтобы и унести не получилось, и в магазинах эти йогурты с приклеенными эмоциями, работники с показными сердцами – горы добра, целые города добра – берите, будьте хозяином жизни, завалите себя всеми этими никчёмными предметами, жрите в четыре рта, сделайте алмазные зубы, беситесь, носите перчатки из годовой зарплаты учителя, больше и больше – сколько у вас этого добра! – вы боггач, вы боггач, вы бгггг…

Так он вспоминал. Но на этот раз, может быть, повезёт, и покажется истинное добро – такое, которое не требует присутствия наблюдателя, чтобы заключить в себя какую-то оценку. Вот куда он пришёл: это была такая большая комната, и они сидели там все, смотрели друг на друга, но ничего не происходило. Они сидели, как волшебные розы в горшке, колючие, но волшебные, и они ждали, когда их разоблачат, вытаскивали свои шипы и шипели друг на друга, и ничего не происходило – полная тишина, и даже никакой картинки и никакого шума: они просто сидели там, в тишине, в обществе друг друга. Они почти смирились с тем, что ничего уже не будет происходить, какая-то пустота, небытие, и они почти смирились, но тут это началось – общий звук, громкий, на всю громкость. Это было биение сердца.

И сначала никто не пошевелился, продолжали сидеть, но потом у кого-то капельки потекли, и другой уже вслух говорил: мама-мама, а кто-то просто рыдал, и они вжимались в свои тела, как хотели почувствовать её, и как это было тогда – тёплое, руки и глаза. Мама. Она была везде, и это её сердце, оно крепило их к какой-то общей истории, и не было никакого страха и никакого испуга, они были продолжатели жизни, подхватывали собой поток жизни и несли его как факел, как это честь для меня.

Похоже на возвращение – Гюн возвращался к одному из своих начал. Как детство проходило, и оттопыривалась некая дверь, дверь оторопью пошла, ела темноту, горбушка света в проёме, и немногие могли бы сойти за своих, проходя через эту дверь, в основном они просто входили без всяких подозрений, и дверь оставалась открытой за ними, и они смотрели на неё, и все боялись повернуться туда, туда, где начиналось задверье… Но теперь они были с обратной стороны, какие-то одинокие мысли и разные ранимые головы. «Когда я плачу, я хочу, чтобы кто-то услышал, чтобы меня взяли на руки. Я буду плакать, пока меня не возьмут на руки, пока меня не прижмут к тёплой груди, пока мне не пошепчут в ухо, я буду плакать. Изорву себе всё горло, стану красным, замочу слезами комнату, но не успокоюсь, пока меня не возьмут. Не сдамся, даже если устану, даже если звуки закончатся, даже если ночь и все спят, и никого нет вокруг. Я буду ждать, пока они не придут, пока они не найдут меня...»

Сердцебиение длилось, и тихие голоса: что память достанет из себя?.. Как можно запастись этим небом, как небом запастись, и тут кто-нибудь говорит: я хотел запастись, но я не знал, куда мне идти и где это продают, и как мне его упакуют, и смогу ли я донести. Можно было заказать доставку, и я поискал там, немного неба – написал в поисковой строке, но на запрос никто не откликнулся, и надо было проживать целую жизнь, чтобы понять… (что) люди душевно голые. Как птицы бьются о небоскрёбы, где продолжается небо, так люди бьются о небоскрёбы; и доктор глаз, принявший музыку вместо лекарства, и тот, кто умер от гипотезы, – все они бились о небоскрёбы, мечтая о высоте. Или мечтая о путешествии – море. Как взрослые самцы кораблей плавали по дороге, ходили по дороге подростки, разгадывая коды стихов… Кто-то разыскал в сундуке вальс и кружился, другой был подвешен, третий – обречён, но это продолжало стучать – внешнее сердце, и только потом переходило куда-то выше, к голове… Где началась эта височная бойня? И кто победит.

Гюн качался, читая по собственным мыслям, пока мурашки не вышли на кожу. Потом он бегал по этажам, разыскивая главного чудака, который всё это изобрёл, и вскоре он нашёл её – женщину, летающую в качелях альтруизма, и он густо жал тонкую руку, выспрашивал различные подробности, и женщина с охотой объясняла, как долго они искали этот звук, и сколько сердцебиений нужно было совместить, чтобы услышать нечто универсальное, и как люди спасаются этим звуком, бегут от одиночества, чтобы не чувствовать себя брошенными…

И он слушал её голос, тёплый, как голос пшеницы, такой жёлто-ворсиночный, нежный голос из детства и видел, что это была одна из тех восхитительных женщин, которые пережёвывают мир и кормят им будущих людей, они не глотают его, как мужчины, они всегда отрыгивают и передают.

Это были хорошие, одна из социальных групп. Они долго прятались и так увлеклись, что так и остались там, в прятках, были потеряны, и разыскивали себя только по определяющим делам. Гюн всегда хотел познакомиться с ними поближе, но что-то его смущало, они сами его смущали, сам образ хороших, ему приходилось отводить глаза, потому что он боялся нарушить то фантастическое равновесие, в котором они пребывали.

Это было первое добро, которое он увидел за этот день, и надо было многое посмотреть, так что он бережно попрощался и отправился по следующему приглашению.

Если там показывали добро, то здесь его рассказывали. В зале собирались люди, которые писали сказки, но это были непростые сказки, их называли лечебными, и они назначались строго по рецептам как ортопедические намерения: детям прописывали сказки, а взрослым – мифы (лечебные мифы), каждый из них создавался индивидуально, и самые агрессивные обиды, кошку подкожную, спазматические решения – всё удавалось излечить. Как пациент посещал нужного специалиста и показывал ему свою рану, говорил о ней, мол, так и так, у меня есть рана, и специалист осматривал его рану, и дальше выписывал рецепт – какую-нибудь сказку или стихотворение, и человек готовился к принятию этого лекарства – изучал всякого рода материалы на сходную тему. И потом он возвращался к специалисту, и тот начитывал ему готовое произведение в рану, и текст внедрялся в органические ткани, он вставал туда, как заплатка, и рана заживала, рана как пожиратель жизни, затягивалась, и какой-нибудь маленький рубец из эпохи последних антонимов – вот и всё, что оставалось от беды. Это были высокие специалисты – поэты с медицинским образованием, писатели-врачи.

Гюн слушал с большим интересом, а последний пример в очередной раз напомнил ему о том состоянии, когда у него выпали все ресницы, потому что информация попала под кожу, и он вывалился в своё воспоминание. Куда-то исчезли потолки, и этот вопрос: что такое добро, и с какой стороны посмотреть… А может, нужно придумать какие-то ленточки, чтобы можно было маркировать вот это добро, улыбка, расположение – но это имитируют… Что-нибудь ещё должно быть. Спутанные светлячки в волосах… Это, конечно же, свет! Внутренний свет подделать невозможно, это определительное, но как на него навести?

Высматриватель стоял в кругу своих размышлений, и какие-то люди, множество незнакомых людей, вились вокруг его мыслей, готовили оружие, волнение, распридумывали будущее, отправляясь в крестовый поход против самих себя, и с той стороны неизведанного стояло что-то огромное – сначала они не могли рассмотреть, но потом сощурили глаза, присмотрелись и увидели это главное качество противника – несуществующий (или такой, который появлялся только тогда, когда на него собирались нападать).

Командир войска вышел и начал говорить: «Мы воюем за совесть, мы хотим освободить её. Побочного зла не убрать, но осознанное зло, которое что-то оправдывает… Выгода, это называется выгода, маркетинговый кляп для души. Но то, за что мы воюем, – это поток, это совесть, оно фиксируется как нарыв, некое ощущение «не то», и хочется поскорее убежать, ну там, напиться, поспать, или сделать какой-нибудь поступок, убирающий это ощущение... Совесть как внутренняя зверюшка. И представить, что есть такие особые базары. Человек приходит туда и говорит: «Дайте мне вот это ощущение как питомца, я буду ухаживать за ним, давать ему поводы и выгуливать на чужих историях – в качестве примера или даже на своих буду выгуливать – питомцы совести». За это мы и будем сражаться, за это мы и будем бить себя умом, требовать, чтобы вернули ограничения, поставили так, что бы никто из нас не хотел обойти.

То, что он говорил. Немного странноватая речь, и в войске что-то шептали, а потом выходил оппонент и как-то так размышлял: «А что, если нельзя определить человеческими чувствами, зло ли это, вот глупость, например, – это зло? Но можно назвать простодушием и ехать на созерцательные работы в один из городов, где раскручивался пейзаж, где люди доставали горе и пили его, как велела действительность, и сплошная серая мысль за окном раскрашивалась в различные цвета...»

Это был пример, который можно было увидеть наглядно. И Гюн уже трясся в каком-то автомобиле, его куда-то везли, объясняя так: это сапогония, и он смотрел на людей за окном, и слово просилось литературное на контрасте – «отребье», ласково заменённое на «социальные аутсайдеры». Они стояли там, и старый туман вокруг головы, как зло в суперпозиции: за аренду нимба не смогли заплатить, стояли макушкой к высоте, а один голову наклонил, а там что-то бегало, и он смотрел своими вшами на уличную красоту, а те попискивали только, радуясь новому приключению.

Вот, говорят, где добро, и люди такие простые там, доверчивые люди, второе название – хмури, но это если смотреть со стороны. Хмури были искусно невидимы – в театрах памяти почти не присутствовали: иногда прорывались фразами, как гнойнички, и какая-то гадость вместо судьбы – вытекла и засохла. Хмури наказывали друг друга своей невезучестью, и люди считались как бесконечное преступление против самих себя.

Это ли зона отвращения говорит, когда смотришь на них, и там: страшные грязные твари, подносят руку к носу, чтобы проверить базал и склонность к паркинсону, но и так видно. Торопятся не успеть. Плетутся как замороженные: полуфабрикатное мясо, лиловые прожилки на руках, женщины заражены рыхлостью, мужчины жидкие, без формы. Шевелятся, украдкой льют (за воротник). «Вы чего придираетесь?» Даже ответить некому, вместо лица – сапог. Никуда не уйти, что-то болтает, опухший голос как звуковая гнида, лучше приходить без ушей. Мууун рива – послушное море коров. Испачканы, как в собственной лени, гадят около самих себя, никогда не имеют цели. Только работать, но это встроено. Бедные дали торчат из окна. Прекрасные дали, никому не отобрать. «Какая-то проблема?»

Добрые люди. Картофельная болезнь: лица перекосило, маленькие эмоции – не держатся, сыпятся перхотью, пот, голова-голова, всё скатывается, сереет как на глазах. И на глазах тоже, а под глазами вообще навес, придорожное кафе. Ба-бух буханку донёс, будто и не было ничего. Крохотные сторонники смысла. Человекенькое. Ходили пешком, вершком, говорили разговоры, ели еду, спали спание, придушили абстрактное мышление, и оно было синее, как труп с вынутым концом: хвасталось, что уже померло… Во рту какие-то тени, язык шевелится, ползает там, как животное, за которым никто не смотрит, всё загажено вокруг, синий, голодный, мается там, лежит – язык. Рот открывается, и теперь надо бы есть, хватать и пережёвывать, но никакой реакции, кроме очевидного: лежит. Глумились, это глумота, генетический аттракцион – пришли покататься, а вот и жизнь кончилась…

…Поговаривают, что кто-то родился сплошным и без всякой рыхлости. Ходили на него смотреть. Ручками крутит как у виска. Никакой надобности: белые кости отплыли. Пароходами вывезли…

Вот человек – воли у него на четыре рубля, и те не принимают уже. Пункт приема пуха и перьев, из подушек нарвали и давай всем желать. Эти кощунствуют уже с утра. Навыцепили суеверий и давай везде громоздить: ангелы какие-то, бесстрашные силы, летают, создавая ветер, и это благодать-сквозняки. Пройдёшь через такой сквозняк – и… саблезубая тигрость.

– Вы не этого ожидали, да?! Вот оно, добро, увидели каково?

Хмури – они были невидимые, как тёмная человеческая материя, ограниченная сама по себе, так что её не надо было даже прятать. Они давно пользовались остатками света, который не захотели высматривать все остальные. Света были скудные остатки, но они научились на этом выживать, они были мастера выживания, и если какой-нибудь животный вид на грани исчезновения – несите к хмурям, они научат. Всякий день: какие-то денежки и залить в себя, а потом заесть, и в некоторых домах зеркала стояли, набитые страшными отражениями, искорёженными людьми, а если разобьётся, то умрёт кто-то, и лучше зарыть иголку на перекрёстке в ночь убывающей луны…

Очень они любили переживать, но не абы как, а изо всех сил: смотрели новости и переживали, слушали друг друга и переживали, смотрели на небо – видели облака, и места себе не знали где найти. Они переживали, и всё никак не могли пережить, будто ходили по какой-то куче, на которую садились проблемы. Видели всё в чёрном свете, отчего последние запасы и те портились, свет становился чёрным, и дальше они ещё сильнее переживали. Плели терновые венцы из пальцев и надевали их на свою голову, сидели там, удручённые, недовысмотренные, не знали, кому бы себя показать, и показывали врачам, показывали женщинам, показывали смотрителям, станционным смотрителям тоже показывали, как из книг, бегали по следам своего взгляда. Такие мрачные ходили, одной ногой в небытие, а в боковых лежала неизменная стенка, к которой всё время припирало.

Там были эти кривые пути, перепутанные, как будто больные телеграфисты сумасшедшие не то не с тем насоединяли, и этот клубок – новая стратегия смысла, приравненная к бессмысленности.

– Что они делают там?

– Они встречаются и рассказывают друг другу о тех группах мучений, из которых складывается их жертва…

Люди соревнуются за внутренний свет, потом за внешний, и в конце – за тепло, чтобы просто не замёрзнуть зимой, не ходить ощупью – и это новое выживание. Выученные терпению как главному уроку, и всё время проваливающие. Обываемые неспешным бытом, в поисках обмана, облепленные примерами, суетливые слухами, ушами, клевета рвётся с языка и всякая череда событий. Сидели там, в простоватой коже, деревянные лица, из которых можно было строить. Немного маловежи или вроде того. Из пыли валяли валенки и страх – набор для широко обречённой части людей.

…Гюн смотрел на них, и эта манера описания была нехороша, но он не мог иначе интерпретировать, пока этот шок, пока он оставался в глазах... И надо было немного успокоиться.

– Спасибо, я всё посмотрел и как мне отсюда уйти? – спросил он у какого-то пахопатного типа.

– А знали бы – не сидели тут, – сказал человек, выставив горькие зубы.

И что-то замутилось вокруг, высматриватель почувствовал тошноту, и как бы объяснить: это им тошнило, как инородное тело, и надо было поскорее уходить, но его вышвыривало назад, пока он не уцепился за прохожего, взглядом уцепился, но слишком, наверное, дёрнул, так что прохожий обернулся, и у него на губах начала разрастаться улыбка. Она так быстро росла, что вот-вот могла разорвать всё лицо, и Гюн пытался остановить этот процесс: он кричал на него и пугал его, и расстраивал, но это не действовало, и тогда он вынул пакет для отвращений и попытался одеть на этого человека, и на себя тоже попытался надеть, но только разорвал этот пакет, а лицо продолжало разъезжаться. И тогда Гюн замахнулся, поднял свою руку и вдруг услышал собственный голос, обращённый к народам: «Я – высматриватель, я пришёл, чтобы взять на себя ваши ошибки и промахи». Так он говорил, и кулак летел прямо в разорванное лицо оптимиста, и он бы, скорее всего, долетел, если бы кто-то не остановил руку, и это был Тозэ. Он остановил руку и уводил высматривателя резкими шагами – так быстро, как только ноги несли.

*******

– Очнитесь... Парки не причинят вам никакого вреда, парки уже ушли. – Парки, парки… – Это было его имя, которое он носил перед собой? – Кажется, его звали иначе. – Послушайте, что он говорит? – Он говорит: «Какая-то неотложная тайна, скорее-скорее, они протаскивают туда контрабандные идолы...» – Не знаю, как вы, но я ничего не понял.

Кто-то ездил на родину зелёных скамеек, кто-то уже вернулся. Разрывы пространства от телефонных звонков, треснувшая корка воздуха, и кто-то болел, получивши словечие, по утрам был бешеным, думал: жизнь больше не есть дом, дом надо выстраивать самому. То, что он уже совершил: соледад – уединение, и как по нему не скучать? Но нужно было довести до конца… Хорошо, что события разомкнулись, и теперь он был ненадолго свободен.

…На этот день был назначен мозговой штурм. Приехали выездные педанты, создававшие обильный информационный фон, и все хотели говорить про обволакиватель, и кто-то поднимался и говорил, что это некая оболочка, защищающая ценности, некая мировая душа, и обсуждали световые дома, такие дома, где можно было получить свет, иными словами – семьи или семья, но там всегда добавлялись страхи, написанные левой рукой. Были и другие условные примеры, а в конце прошла демонстрация лицензионной совести, и совесть как программа, чтобы люди проверяли себя на внутренние подделки.

И тут что-то зацепилось, какая-то зацепка на тему: вот она катастрофа, неправильный путь – выездные события, продаваемый свет, и можно искусственно влить, сколько необходимо, любые эмоции можно влить, и никто не осудит, только скажет: какой хороший человек – весёлый и хороший… И как увидеть оригинал его совести? Об этом спросили, и все стали хорошенько молчать. А тут как раз странные подошли, из социального меньшинства странные, и молчание стало ещё более насыщенным. О странных, впрочем, стоило рассказать поподробней.

Они приходили и врастали качествами в бетонные тела городских пространств, меняли силуэты домов – из коробки в очаг, прислонялись культурой к суете, вили воображения как гнёзда, возникали эпитетами среди бархатных залов, клали в карманы книги вместо купюр, шаркали чтениями, гремели золотыми головами и не давали никому игнорировать красивую музыку. Они не раскатывали ртов, но улыбались ими, они не мешкали, но таскали с собой мешки добрых дел. Они вгоняли себя в вену мегаполисов, остроумием входили в сладкую гнилую городскую кровь, и вскоре никто уже не хотел, чтобы это живое лекарство когда-нибудь заканчивалось.

Они тренировали фантазии: устанавливали горы на площадях и просили людей давать им названия. Так люди называли горы. А иногда они устанавливали правила и просили людей давать им имена. Так люди называли правила и вспоминали, что есть правила, потому что всё, что названо, есть. И тогда они ставили разные предметы, и между ними была пустота, и они просили дать названия этой пустоте, и люди умалчивали и стыдились, потому что понимали, как часто давали названия пустоте.

Они были буйными интровертами, сильные неполированные интенты с лицами, переполненными естественностью. Они любили погоду, разную, они складывали её в банки для бабочек и ходили показывать людям не бабочек, но традиции; ходили объяснять, что такое традиции, показывая погоду в банке.

Странные были то ли творческие, то ли просто более развиты. Они не признавали режимы, они фантазировали, но при этом имели такой вот особенный, ни на что не похожий точный стратегический взгляд, они придумывали и тут же воплощали, они были сильными настолько, что меняли неверные представления о вещах – санитары психики – и не ленились каждый раз заново расставлять сбитые денежными знаками приоритеты.

Они увидели главную болезнь, увидели и лечили эту болезнь, брали пример покрепче и тянули из человека эту заразу – корысть, тянули изо всех сил, и эти нити по всему городу были протянуты иногда, потому что не все быстро вылечивались, и из этих открытых человеческих ран сочились густые самооправдания.

Они сначала думали, что это такие жуки в людях – корыстовые жуки, но потом поняли, что вовсе там не жуки, а обычные вирусы, потому что если бы это были жуки, то внутри людей происходило бы жужжание, и тогда можно было сразу понять, когда человек корыстный, – по тому, что у него что-то жужжало внутри. А так ведь жужжания не было, и значит, это были не жуки, а вирус. Впрочем, больных и по звукам тоже можно было выявить, потому что у них иногда щёки лопались, и раздавались такие хлопки – вот по этим хлопкам и можно было распознать.

Они не только любили закладывать погоду, лечить и не мешкать, но ещё им очень нравилось находить. Они находили выходы, решения, находили многое интересным, и эти находки они клали не в банки, но вешали их на стены вместо картин, и многие люди, когда видели на стене находку, могли заново её перенайти – так появились первые находные места.

В таких местах, помимо прочего, ещё искали мостик, по которому человек мог бы пройти в его путешествии от цифр к красоте, и это всегда бывало очень долгое путешествие, потому что люди не понимали, зачем им ходить, они умели бегать в колесах, вращаться в кругах, а вот ходить совсем разучились, поэтому сначала им надо было напомнить, в чём преимущество хождения, а потом уже отправлять в путешествие по такому мосту.

Странные не только много ходили, но и ездили, не на ком-то, как принято, но по городам, они ездили по городам и устанавливали там шатры с большими фонарями из специальной бумаги – как новая форма книг. Фонари крутились и показывали картинки с человеческими ценностями, и эти картинки совсем не просто были нарисованы, и не было на них никаких вещей, но были образы и смысловые отображения людей. Эти фонари – они как тумбы смотрелись, и там сюжеты были – мало того что непрерывные, но ещё и по кругу шли, как и положено всему идти. И те, кто сидел около этих тумб, они участвовали в некоторых историях, и это было больше, чем кино, но возвращение человека к своим моральным истокам, где люди становились как фонари и могли сами давать свет.

Здесь была магия, конечно, без магии не обошлось. Здесь выстраивались контуры новой парадигмы, здесь религия рождалась – это была сказочность, совпадения, чудо хороших поступков. Здесь всё ходило, что умело ходить, и ничего не бежало, даже кадры – они тоже ходили. И зрители могли настроиться и смотреть, какие изменения могут производить, на что они умеют повлиять как один человек, и один человек – это тот, кто может изменить многое, – такое на тумбах шло.

Странные были оригиналами людей. Раньше их брали домой и использовали в философском ключе, чтобы они интерпретировали сны и искали новые значения старых вещей, которые можно было использовать повторно. И в этом не было никакой беды: странные прятались за этими ярлыками и тихо занимались своими делами, приходя к описанию «странные», и этот образ защищал их. В свободные от вещевых работ дни они гремели музыкой поступков, утраивали парады жизни, редактировали семьи, в которых члены семьи вселяют друг в друга ор, как демонов, и ребёнок, оборванный в самом начале своего будущего, бывал спасён ими.

Вскоре люди начали присматриваться, говорили, мол, вот какой странный, и нет в нём таких автоматизмов, какой-нибудь больной, они придумали обозначение «нелепость», загнали туда странных, и зависть их больше не пила. Но странным пришлось уходить от этих слов, когда города стали каменеть людьми, они переехали в закрытые поселения. В каузомерном они сразу же определили свою миссию – занялись изобретением поступков. Они придумывали новые виды поведения, брали стереотипные реакции, просматривали их с различных сторон и предлагали неожиданные пути. Так получилось вытащить из тупика многие ситуации, вот если человек решил с кем-то расстаться, и у него только два вида поведения – расстаться или продолжать терять, то они придумывали какой-то третий, боковой, который он бы сам не заметил, например, сделать небольшой страх на крыше и приходи посмотреть (экспозиция страха, вызванного панихидой прощания), и так далее…

– Если вы не против, я внесу небольшие дополнения, – сказал Тозэ, когда представление было окончено и странные расселись по местам. – Вот мы говорим меньшинство: странные, хорошие, хахаши, столько меньшинств в каузомерном, и зачем ему столько меньшинств? Это как метафора на весь мир, в котором все группируются, собираются в какие-то кучки, идентифицируясь по видам удовольствия, и нынче каждое меньшинство считает себя всем человечеством – такое есть в городах, но здесь немного иначе. Мы говорим, что странные – это социальное меньшинство, но это такая образность, ведь странные – это всегда меньшинство из одного человека. Вот то, что я хотел сказать, а теперь мы вернёмся к обсуждаемой теме. Дариус, пожалуйста.

Коричневая кофта мялась в стороне – человек. Такой неустойчивый, казалось, его сбивала сама жизненность, светящаяся изнутри, и надо было её удалить – временно, надо было удалить, и он говорил даль, даль, говорил даль, и ему никто не хотел возражать. Помялся весь, кротовые норы заплелись, но всё-таки он выступил из убежища рук, отправил себя, и внутренняя пуговица горела, прожигала – так он не умел говорить.

– Небольшое введение… Я бы хотел уточнить… вот мы думаем «обволакиватель», а это ведь можно ко всему применить, сказать, что человек – обволакиватель, к примеру, потому что он источает себя, разносит по окружающему, захватывает предметы, земли, дома. Эти тени собственности накрывают не только предметы, но и людей – как человек описан через блага, так он описан через события, связи и то, как далеко побывали его глаза. В отсутствии модного статуса он становится унижен: так, раньше был страх, а теперь – унижение… И если статуса нет, он бьётся головой, говорит: выдайте мне право на статус, я хочу поменять, зачем мне право на себя, пожалуйста, поменяйте, и тут уж я развернусь... Так он говорит, и как ему объяснить, что он велик, как им объяснить, что они великие, и эта игра в соответствие – только заманивание... Никакими вещами людей не объяснить, нет таких вещей… Я ходил и говорил им: вы великие, вы великие, но они не узнавали себя в этом определении, и тогда я решил объяснить, как они привыкли… действовать предметно, чтобы они могли понимать.

Там было какое-то ателье, и я зашёл туда и заказал им партию пальто – ментальных пальто с духовной пуговицей, я подумал, что если у каждого будет такая вот пуговица… К сожалению, у них не обнаружилось выкроек, так что пальто пошить не удалось. И я продолжил наблюдать за людьми, как они живут, чем они живут, но я почти не заставал их наедине: они играли в театрах памяти, они ходили туда, чтобы терять право на самих себя. И я видел, как люди закованы в общественное мнение, не могут выбраться. Раньше человеком владела группа, потом – он сам, но некоторые не хотят владеть собой, они отдают себя обществу, корпорациям, они говорят: заберите нас, это проще всего, возьмите, не стесняйтесь.

Так я следил за ними вечерами, а в течение дня исполнял своё предназначение – выдумывал новые виды поведения для людей и скоро до меня дошло, а именно – я понял… Это было очень особое ощущение, как это называется... Свет, но такой, как озарение, ответ: всё в мире знает своё предназначение. А что, если каждый человек выберет для себя какой-то конкретный путь, утвердит его и будет двигаться только по этому пути – такая у меня была мысль. Но как это реализовать? Вот потому я и пришёл… мы пришли, чтобы вместе поговорить, учесть какие-то детали и знать об опасностях. В первую очередь это злыдни, Тозэ мне рассказал, и потом я немного последил за ними, и вот что могу сказать: злыдни нынче активны, почти не таятся и прямо так кусают за бочкú – неприкрытое детство, и все эти малыши, воспитанные чужими людьми, схваченные за душу, растут с отгрызанными бочкáми, растут обратно в детей, чтобы как-то зажило… И потом эти люди без целей, которых болтает по чужим ошибкам… Злыдни желают большинства – реальности злыдней… Но, может быть, она уже явлена нам?..

Так он завершил этот монолог, и тихое негодование на самого себя – всё ещё не удавалось говорить, речь царапала голову, перемешивая давление и суету, и смыслы нечёткие выходили, сухой дрожащий язык стоило бы водой развести, и эта глиняная корка во рту – он стоял весь пораненный.

– Вряд ли мы должны обороняться, – откликнулся один из педантов. – Думаю, до этого не дошло.

– А я считаю, стоит укрепить оборону, – выступил другой.

– И не давать им увидеть ваше живое, – Тозэ обратился к Дариусу. – Это то, что их манит, – живое в человеке. Отсюда и бочкú.

– Пожалуйста, попробуйте объяснить.

– Каждый организм состоит из живого и мёртвого. Мёртвое – это автоматизмы. Живых с головы до пят людей почти не осталось, но есть люди с чем-то живым внутри.

– Получается, что злыдни – это лакмусовые скопления, которые порождены обществом для выявления проблем в самом себе?

– Да, они помогают определять наиболее живых, в этом их вклад, поэтому злыдни не могут исчезнуть.

– Нам стоит избегать их, уворачиваться.

– Придумать маскировку…

– Дариус, ты мог бы иногда подменять себя на ибогу, это запутает злыдней, – предложил Тозэ, и белые педанты посчитали эту идею хорошей.

Они продолжали обсуждать до самой темноты, и когда Дариус уходил оттуда, он уходил на невесомых ногах, и если открыть рот, то там улыбка как город, вырезанные из зубов дома, и не надо класть лампочку в рот, чтобы светиться изнутри. Он возвращался домой, садился на стул в углу своей комнаты, закрывал глаза, и там были лошади, пейзажи. Так он вспоминал лошадиные дни, так они возвращались к нему. Лошади чувствовали человека – жизнь, жизнь гнала их. У некоторых людей тоже были наездники, как внешний бог, что-то побуждало их скакать, и Дариус знал эту направляющую жизненность, он прислонялся кожей к самому миру, и девушка сидела у него на коленях – любовь, жившая в миллиардах лет смущения. Девушка жалась к мужчине, вмысливаясь в него из раза в раз, и он раскидывал себя, крошился как хлебом для Великого Голубя, который улетел раньше, чем его создали. И они сидели там, насквозь живые, настолько живые, как только можно было оставаться живым, находясь на безопасном расстоянии от реальности.

*******

Город отбил полдень, и полдень теперь болел, время года сменилось, и начиналась весна, дождь умирал у всех на глазах, испарялся исподволь (дождь-дождь), раскованно интерпретировать хотелось не всем, но мир был метафорой от действий людей, они шли, и их хождение превращалось в государство и время: пока они шли, эпоха существовала.

Не сказать, что эта улица сильно отличалась от других: такие же переходы, суета, люди, идущие вертикально, и среди них совершенно похожий на всех остальных – палочка-человек, собирательный образ, один из тех, кто сочиняет маршруты, чтобы зависеть от них. Сначала он шёл головой, потом ногами, а дальше он весь соединился и шёл, но что-то ухватило его за глаза, и он остановился, чтобы смотреть на чёрное изображение, представленное на рекламном щите. Там было лицо, но не простое лицо, а сакральное торжество, удивительный лик, он смотрел на него и будто становился сильней. Тотемного цвета чёрно-кожаное описание, мимика… И он стоял там с поднятой головой, в которой музыка-марш, и грандиозность, и руки твердели в мышцах. Какая-то мощь, самомнение, храбрость – когда он чувствовал себя таким? Простоять здесь целую жизнь, наслаждаясь открывшейся значимостью, или взять картинку с собой – заснять и доставать во время уныний, какая хорошая мысль – так он порешил и медленно начал отводить этот взгляд, но словно примагничено было, и всё никак не удавалось отвести. Заныли глазные нервы, замлело туловище, а человек всё смотрел и смотрел, и можно было руку положить на глаза, но и рука не поднялась. Теперь он начал бояться, и надо было поскорей уходить.

Сконцентрировался и мотнул головой по примеру чихающего – взгляд кое-как отодрал и стал медленно отходить от щита, стараясь переключиться на окружающее, пятился задом, кривился лбом и вскоре добрёл до метро, спустился в переход и бежал по ступеням, как заново смотрящий, но тут оно снова появилось – чёрное лицо, висело на ближайшей стене, и тогда человек вынужден был признать, что противостоять этому невозможно.

Вынул из кармана кусок и бросил руку повыше – это был знак для уличных объяснителей, которыми был наводнён этот маршрут. Они всегда готовы были помочь и хорошо, что сигнальная табличка оказалась при нём. Вскоре один из них подошёл, и прохожий сказал: я не могу оторваться от лица, помогите, какой-нибудь скальпель для взгляда, но объяснитель не стал через скальпель, а по старинке начал объяснять:

– Итак, это лицо… Это лицо одного из героев, он был революционер, и очень известный портрет… Вы видите чёрный? Всё дело заключается в нём: чёрный создаёт психологический образ, который всем запоминается, это особый цвет, это символический чёрный; люди выращены по одной схеме, но эта схема рушится тут, сознание искажается тут, потому что использована специальная краска, её называют «символьной». Она производит символы, которые бьются в планетах слов, как неизученная жизнь… Простите, я немного увяз. Всё, что написано ей, становится знаком, и это новая разработка, если хотите, – каменные чернила памятников. Иногда они могут покрасить целые города, и бывает сложно оторваться, но это огромные деньги, это огромное влияние… Вот, кажется, и всё, что касается данного вопроса.

– Я не понял про символьную краску.

– Тогда я поясню: и как будто весь мир был покрыт этой символьной краской. Многие объекты несут в себе символ и от этого становятся видимы, проходят через чувства людей прямо внутрь. Люди забирают их целиком, и у них не хватает слов, у них не хватает воздуха, чтобы это выдохнуть, не хватает света, чтобы направить его туда, всё такое маленькое, душное, убогое. Чтобы рассказать о лесе, рубят его на дрова и несут охапкой в язык, и вываливают: лес, получи. А чем не лес?.. Символьная краска – это создание мифа, она не плоская, но средней глубины, и это ямки, куда летит человеческий интерес, предметы сразу же производятся с этой ямкой для интереса. Краска, которую изобрели рекламщики, провокаторы… Вот и всё, на этом сеанс окончен. По счётчику у нас вот сколько, и будьте добры.

Прохожий оторвал глаза, чтобы посмотреть на счётчик, расплатился и медленно забирал чек, сопровождая этот жест тихеньким: уведите меня отсюда, и объяснитель быстро отреагировал – подхватил клиента за рукав и нёс до ближайшего спасения.

Казалось, что ситуация вымерла, и никого не осталось, кроме героя чёрного лица, но кто-то ещё остался: за углом подслушивал человек. Один из тех, кто проповедовал зло, великое перемещение хлама, тесное счастье меховых сапог, гибкую информацию, один из тех, кто говорил о черноте, являя её через серое. Он наблюдал за текущим озлоблением, приманивал жертву, но она, к сожалению, вырвалась. Это был злыдень уровня кощун, метерних-опиумист с оборванными тенями, крапивная рука почёсывала висок, и спазмы лиц проходили один за другим.

Злыдни возникли в условиях малого света и были похожи на людей, так сильно похожи, что сразу и не догадаться, но разве по границам – они бывали замкнуты и дёргались, как страшный мистический ток, – это зло, и всё, что к нему подводилось: сквозная улыбка и грустная, трагическая история, берущая за душу. Они подсаживались и начинали рассказывать о своей страшной бессчастной судьбе – взгляд, обривающий вашу голову, заетые наречия, комментарии к быту, какая-то себестоимость сна – и только человек начинал сопереживать, только у него появлялись эти жалеющие изменения на лице, они хватали его за душу, хватали и скрывались за углом. А потом стояли и ржали друг с дружкой: вот как я его, как я его…

Чаще всего они охотились на что-нибудь открытое и уязвимое – то, что они действительно могли изменить, они нападали на детские сказки, бабаевыми волчками шли, отращивали серые рожи и рыскали в поисках бочков, они питались этим – душами и бочкáми. Хватали за бочкú, и люди оставались искорёжены. Имея откушенный бочок, они заваливались на другой, жили одним боком – не сказать, что очень удобно, но ничего нельзя было изменить. Бочкú были особенно вкусны у детей, но их всё чаще начали прятать, поэтому рожи оставались скреплёнными и никак не трещали, а злыдни довольствовались душами пониженного качества, не брезгуя даже гнилыми.

Когда они выходили, чтобы нападать, сидели там, миленькие такие, грустные, как будто возвышенные, и делали вот эти губы из лица, и скалились сквозь жёлтые зубы (а зубы у нас из луны, и это такая досада, когда у вас зубы из луны: ведь это постоянные приливы и разные изменения во рту, вы бы знали, сколько всяких проблем), и прочие мучительные истории, отпирающие ворота эмоций, когда человек начинал сопереживать, а они хитили, хитили, роились, как распухшие слухами, брали его за душу – резким примером выдирали, и слушатель оставался ограблен. Злыдни уходили, а слушатель оставался ограблен. И снова ржач в уголке.

Злыдни любили темноту, жили в основном по ночам, встречались в подземельях и грызли какую-то сырость, подхватывали опавшие ночи, подхватывали волосы и делали поганые пугала, волосяные уроды, но вскоре появились театры, и там они короновали себя, злыдни короновали себя – придумали короны из цинизма и сидели в них, магнитные головы, копили свою силу и складывали её в чёрный – теперь это был не цвет, но тайник. Они усложняли его, пока он не принял форму мельчайших частиц, и тогда они стали нападать им: заходили в чужие жизни и сразу прыскали – сначала со смеху, потом чёрным, и это постепенно въедалось, сложно было отмыть. Как они ласкались: чёрный – это классика, посмотрите вокруг – хитрые твари, и человек оглядывался и понимал, что зло было везде, а ленивые ночные животные ржали в уголках, закусывая бочкáми детей.

Как они ликовали, плакали чужими слезами от радости, давились человеческими душами. Могущество требовало народов, и злыдни начали собираться, чтобы отгрызть тот самый главный человеческий бочок, и нужно было много зубов, и много трогательных историй, и много чёрного в одежде, и в том, какие буквы были в книгах, какие брови были у женщин... Злыдни влезли в иерархию времени, они учредили склад, назвали его «чёрный день», и люди всё подкидывали туда, клали из года в год, а злыдни пользовались – стратегический и нервный хититель, мохнатая лапа чесалась.

Заросшие кожей лица, глаза у них были обращены не так как у людей, а в обратную сторону, и если им хотелось посмотреть на что-то, отдельное от них самих, они прорезывали глаза в случайном месте своего тела, и смотрели оттуда – во все глаза, иногда пять пар, иногда шесть получалось, чтобы было удобней смотреть, так смотреть, вынимая из человека самую суть, и он не мог её больше находить, метался, но сути не было в нём, только голая теплотворность, диагностическое давление сосудов. Злыдни высматривали человека до болезни, до кризиса, и в камеру пыток он приходил уже сам – чем-то заволакивало голову. Чья это была охота? Страх.

Злыдни были смертельно завистливы. Им казалось, что все должны выйти на середину, мостить эту середину, а если кто-нибудь отщеплялся, если кто-то добивался своего, они выписывали ему особую бандероль: ходили на злыдненскую почту и высылали победителю злость, отправляли рок и составные эпитеты тоски, высылали горе и ядовитую пыль, разрывающую поры.

Они теснились в густоте своей ненависти, но только недолго теснились: вскоре они вышли и взяли у людей уравнительные права. Они залезли в язык всеми этими словами – сначала отдельными, потом начали ампутировать окончания, потом целые предложения лишали жизненно важных частей, добрались до текстов, влезли в информационные структуры и размозжили всё, как будто человек только и создан был для того, чтобы видеть эти размазанные мозги. Отхаркивая утреннюю мокроту, заглатывали новую порцию хрипоты, ударная волна смелости, вытаскивающая внутренних рыб, и рыбы не могли дышать, люди не могли дышать, они разевали рот, и мозг вытекал по губам, и сон как обезболивающее, но злыдни говорили: а кто теперь болен? Никто теперь не болен, все здоровы и все спасены.

Они сливались в компании – люди, которые не умели ничего делать и люди, которые не умели ничего делать, но они кокетничали так, конечно, они умели, они умели быть злыми и быть весомыми – они умели. У них были свои исполнительные органы, они генерировали законы, они называли себя «говнодумцы», рассказывая, что это старинное слово, и можно было выжрать сотенку непритязательных душ, но для толпы было недостаточно. И тогда они придумали цвет во множественном числе, и это был нонсенс – цвет во множественном числе. И тогда они придумали чёрных.

Они понапихали туда призраков, которые были совершенно безвредны, они кинули туда всех этих людей, и сказали, что вот оно – зло: смотрите, они несут букеты топоров, выгуливают летучих мышей, это зло-зло! И люди смотрели и кивали да, это зло, и вкладывали туда свою ненависть, и копили гигантское раздражение. А злыдни стояли и ржали в уголке, закусывали детскими бочкáми и думали: как же они хорошо обманули, как же они хорошо обманули…

*******

Воздух был полон кричащей пыли, пыль, пропитанная звуком, бьющая прямо в уши, уличная бешеная пыль и носитель её – асфальт, чтобы не оставлять следов, и пыль, чтобы следы оставлять. По улице ходили люди, врытые шагами в асфальт, – ходили, окружённые заборами дней, зажатые в кулачок общества, по вечерам собирались в специальных местах и сидели там, аккуратно притворившись более хорошими, более красивыми и умными.

Гюн шёл к человеческому пределу, и надо было поспешить – не в том смысле, что бы ускорить шаги, но чтобы не растерять направление. Он чувствовал, как словно летит в обратную сторону глубины: все эти люди, увиденные метафоры людей, переваренные в единождый смысл, недогнившие, руками-ногами цепляющие мысли, и память из кусков, как страшная фреска в подвале мироздания. Он видел всех этих людей, и как они не знали, чем им понимать мир. Гюн двигался, и там сидел человек, как в образе нищего сидел, и он выпрашивал: подайте мне надежду, подайте. Высматриватель подошёл и сказал:

– Вы просите подать вам надежду, но что вы будете делать с ней?

– Я буду надеяться.

– Вы будете обнадёжены, и это совершенно разные вещи – надеяться и быть обнадёженным. Я не подам вам надежду, но всё-таки подам: бедность восприятия – вот настоящая беда, восприятие на грани нищеты, и никто не пошлёт гуманитарную помощь, а оно износило уже последнюю толику вкуса. Бедный ли вы в этом смысле? Подумайте.

Так он сказал и ушёл, оставив беднягу с этими мыслями, он ушёл, но нищий не собирался уходить (из внимания), нищий был повсюду, как множество нищих, нищебродия, и вот уже следующий из них, также прислонившийся к земле, но перед ним не вопрос, а перед ним шапка, головной убор – то, куда убирается голова, такой убор, и выемка в нём, повёрнутая вверх, подразумевает отсутствующую голову, и, видимо, он просит ума, говорит: подайте что-нибудь в голову положить, но он имеет в виду положить через рот (такое заблуждение у людей).

Обманные нищие, они и не знают, что они нищие, хвастаются собой. Раньше было понятней, раньше у некоторых светилось над головой, круг такой светился и скажем, что это духовность, круг. Человек устремлялся вверх, тянулся за своим светом, и были большие люди, они держались за свои смыслы, и так создавали мыслительную среду, но их начали гнобить, и они вынуждены были вырыть окопы, и это окопы из людей, в которых они сидят до сих пор, – неузнанные мыслители. Философы и просто любопытные иногда откапывают их, любопытные их откапывают и описывают эти серые полумёртвые лица, окопные истории – вот и всё, что осталось от этих людей, и никто не сможет увидеть (как они двигали рвы).

Так исчезали большие, а маленькие ещё сильнее упрощали себя, счерчивались в общие схемы, и Гюн теперь тоже чуть было не пропал, но вовремя прыгнул и влился в круговое движение. Это был бар, там летали эти стаканы из разливного стекла, которое люди пили, чтобы становиться прозрачными. Бары были разные – толстые тёплые тени или притоны, хлебные помещения, люди там лежали, свернутые калачиками, но это был несъедобный хлеб. С ними контрастировали кафе. И он вываливался на бульвар и прислонял лицо к стёклам, чтобы получше рассмотреть, какие хорошие люди там сидят, музыка, руки поступью, смотрят друг на друга, как бычки, рыбами купленные из начищенного стекла, удивлённые, молча соглашаются на что-нибудь, лишь бы давали вот так и дальше сидеть… Но туда ему не хотелось совсем, он выискивал именно бары, тесноту, такие мутные полутёмные комнаты, где человек мог укрыться от самого себя, ему давали жидкие пледы, и он укрывался, становился таким маленьким и трогательным: плюшевые бутылки и дай поиграть. Люди прятались от себя вечерами, неделями, кто-то годами и жизнями, и в итоге «себя» настолько привыкало быть спрятанным, что сразу не удавалось найти, и тогда они приходили туда, чтобы это «себя» отыскать. И оно возвращалось – нечасто, но всё же приходило, такое худое, оборванное, садилось напротив и смотрело в упор, как пристреливало.

Теперь он сидел в одном из таких мест, и вокруг него один блаженствовал, отрыгнув кощунство в ладонь, другой сжёвывал свои зевки, третий был заморожен, но Гюн всё же недолго оставался один. Вскоре к нему подсел некий тип и стал так выразительно морщиться, что сил никаких не было смотреть, как высунувшийся из далёкого сна, больные отравленные байки рассказывал, что их кто-то травил, и они корчились. Так человек говорил, и постепенно что-то натягивалось вокруг, пока в итоге не оборвалось, – нить, разговорная нить, которую перестали производить. И если удавалось протянуть её у кого-нибудь изо рта, она была тонкая, почти сразу же рвалась, и людям нечем было сцепляться друг с другом: подходили и – рыбная голова.

Гюну не хватало терпения на эти диалоги. Он сел поближе к окну и наблюдал за уличным видом, где люди усиленно бодрствующие ходили, но его интересовали совпадения, которые увязывали их между собой, и вскоре он заметил человека, не могущего оторваться от щита. Гюн вышел из укрытия и стоял за углом, чтобы услышать, как проявляют себя злыдни. Тозэ объяснил, что должен раздаваться некий ржач, и это было именно то, что он теперь слышал, – ржач, заполняющий улицу. Надо было срочно уходить.

Мимо протекала одна из познавательных групп. Он нырнул в неё, и пыльная экскурсионная болтовня взвилась над его головой.

– Город – это множество фонов, объединённых способом запоминания людьми самих себя. Город – это фактура, способ, это вовсе не рамки, это способ, и его всегда можно как-то подкорректировать….

Это была обзорная экскурсия по городу, и Гюн старался не вслушиваться – просто двигался с ними, оставаясь в контексте толпы. Следующим объектом было старое здание, и они вошли в него, а там полотна были развешены по стене, картины для придыхания, но теперь они использовались иначе: к каждому полотну была приделана лопатка, и можно было приготовить самому или выбрать что-нибудь из меню… Масляные краски, на которых жарили еду, и предлагалось отведать прямо на месте: стейк бовитан, или отбивную нубенса, или острую корейку лангог. Туристы сели в ожидании художественного обеда, но Гюн не захотел в этом участвовать. Он вышел наружу и двинулся в поисках предела.

Был выходной день, и город гудел как-то особенно пышно. Шёл человеческий парад, люди несли событие на руках, а ноги у них взлетали как под линией тока. То, откуда тянулись парады, – это был старый боевой дом, где стыла человеческая свеча с потушенным фитилём, который ждал своего часа. У входа Гюна вырвали из толпы: кто-то предложил сувенир, и он увидел, что там продавали мензурки, красочно упакованные, – настойку на герое, но он не стал покупать.

Медленно двигался в тишину, шёл по бугристой мостовой, долго дворами заходил, спускался в самую глубину, стараясь не упасть, но всё-таки споткнулся обо что-то лохматое, и можно было уловить контраст – там возились клубкоголовые личности в волосатых шапках, позиционирующие себя как ничтожеств. Они играли на бешеной лютне, а сзади позировал хор из общественного мнения, и какая-то девушка стояла там, бледная такая с публичной ошибкой, и они пели её торжественным шёпотом, хором управлял признанный профессор клеветы, и Гюн уже не мог выносить, и бежал – так бежал, что ноги пружинили, увидел дверь и заскочил в какое-то учреждение. Встал около стены, но это тоже было не слишком спокойное место: рядом с ним метался человек, он так сильно метался, что стоило его задеть, и он сразу же начинал говорить – про цены и какое время было хорошее, так он говорил, и вскоре становилось понятно, что он не вынул своё тело из драки с двадцатым веком.

Гюн повернулся и заглянул ему прямо в глаза, а там – кишащее вываренное время, события – порошок, всё перемешано, и это варево двигалось, наседало. Люди гудели как старая свалка, и он видел в них нераскрытые письма, невыросшие цветы, загнившие цели. Это те, которые не дошли до своего смысла. Кто-то из них даже и не выходил, кто-то из них застрял. Кто-то всё время болел: целым человеком болели, ещё болели компаниями, объединениями, ходили по улице и думали, где же не будет болеть. И они прислонялись к углам, и скребли пятками и локтями по стенам, но всё было не то. Это шипело как розы, подшипывало – как они тёрлись о стены, но роз никаких не было, а то бы кому-нибудь подарили, но роз никаких не было, а только подшипывание. И они слушали это и никак не могли сосредоточиться, потому что оно всё чесалось; сначала время от времени не могли, а потом и совсем разучились. Люди разучились, но даже никто не заметил, как люди разучились…

Гюн оторвался от глаз, но вцепился в его плечи и тряс человека, как будто яблоки могли покатиться с небес, и яблочный дождь: вы же физик, я вижу, вы физик, и вскоре агрессора уводили за дверь, его выкидывали, и Гюн грандиозно летел, как в поисках яблочного дождя, и руки были огромные, как корзина, голова – как корзина, но – ни единого яблока, ни единого озарения, а только мусор: это ведь корзина для чудес, моя голова.

Это корзина для чудес. Так он стремился к людям, так он говорил им, но люди игнорировали, и тогда он выпорхнул журавликом из-за случайного угла, напал на объяснителя, выхватил у него знак и стал зазывать: обзорные экскурсии, обзорные экскурсии, подходите, и когда набралось достаточное количество людей, он начал проговаривать текст, истерика которого билась у него в голове: «Город – это каменный контейнер жизни, кишащий невиданными бактериями событий, которые приводят к заражению, и каменное гниёт…» Так он галлюцинировал, и люди расходились, только один человек не ушёл, и кто вы такой, но Гюн услышал лишь собственный голос: зачем я всё это говорю?

– Ты просто растерян. Раньше тебя сдерживало усилие (высматриватель), но теперь ты почти человек, отсюда некоторые варианты безумия, – вот то, что он услышал, и бабка-кишечница предстала во всей своей лохмотной красе. – Но, впрочем, не за этим ли ты пришёл сюда?

Бедняга склонился головой на плечо:

– Не думал, что будет именно так. Я – почти человек, и как это описать: что-то живёт меня, мои ногти живут меня, а я живу их – и этого довольно для приличной судьбы, так они решили, и у меня не получается понять, почему они не видят высоты их собственной головы, почему они ходят скукоженные, как образец, и не хотят жить полным человеком? Этого я пока не понял.

– Продолжай наблюдать. Где-то будет предел, там, где мысль и человек, её думающий, оба изменяются до состояния истины, и ты увидишь, как видят они. А теперь…

Бабка вынула яблоко из кармана и опустила его мужчине на голову:

– Представь, что это благословение. Слово старинное, но не знаю, как по-другому сказать. Благословение, только так и получается выразить. Ты вот-вот подойдёшь к человеческому пределу и сможешь увидеть реального врага. Враг, который остаётся невидим, – это опаснее всего: кажется, что его нет, и всё хорошо, но побеждённые становятся телесно изменены. Враг, прикрытый мыслью о его несуществовании, – это самый опасный враг, тот, что растворился в нападении, превратился в мысли людей, это враг, которого можно победить только из человеческой головы, и скоро ты туда попадёшь.

*******

Женщина. Да, женщина. Что это? Пела и вдруг села вязать. Длинноволосый свет. Красота, собранная из бытовых молекул. Идёт по жизни, дарясь. Вручившись, она спокойна.

Так кто-то говорил со стороны, увидев её, а сама она только начинала понемногу ощущать себя, и откуда-то извне: что-нибудь скажи, но она зализывала рот как рану изнутри, живородящий язык без слов. Как она не умела думать себя, говорить себя, и снова, оставаясь одна, не могла выносить это одиночество, набитое чем-то незнакомым (собой).

Пыталась обнаружиться среди вещей. Рисовала глазкú на дверях, чтобы двери смотрели, рисовала на стульях, торшере, и все они стояли там и пялились друг на друга, как будто бы увидели окружающее пространство, и у них вырастали характеры. Так ехали стены, косились стулья – и странно, что их раньше не додумались отпустить. Предметы жили, как в мыльных домах. И это то, что она создала, – мыльный дом. Сразу же захотелось показать его, вынести на свет. Ибога хватала, но всё время выскальзывало, и тогда она стала руки тренировать, стирать, чтобы до наждака, чтобы держали, но как-то потом поняла, что это делается через глаза, и чуть не поранилась, пытаясь навострить этот взгляд, но всё перепутала опять. Надо было собраться, и ибога сжалась вся изнутри, напряглась, чтобы совместить все свои части, и стала тугая – готовые узлы рук, связанные для объятий, но пришлось распустить. Подошла к зеркалу и отражалась изо всех сил, но всё никак не могла отразить: как некоторые умели отражать свои взгляды и свою позицию. Выкрутила четыре круга у виска, как будто лампочку откручивала, никогда не горевшую, и думала, где же не горит, где же не горит, но теперь, кажется, нашла – откручивала с мыслью «дурачок-дурачок» – (я).

Как если представить, что это море, и она сломалась и барахталась двумя половинами по песку – какое-то животное, пытающееся выявить орган, которым оно контактирует с миром, перемешанное с причиной самого себя. Она выравнивала себя по вертикальной прямой, правила горизонтальной линией сна, и каждый вечер выкладывала себя, чтобы равнять, а утром вновь ходила по огромным пескам, и рыхлое тесто жизни по крупицам рассыпано, и эти босиком по песку, как отдыхающие, все идут по одному пути, желательно пьяные, с мутными зрачками глаз, выговаривая: я есть истина, познайте меня в полноте моего представления. Они – роны-роны, они – голова, они – плач, они все время отнекиваются – и ей меньше всего хотелось бы за ними повторять.

Так она срывалась, стояла между деревьев и никак не могла угадать, что же это с руками: кулаки заплелись и никак не получалось разжать. Руки казались необходимы: там пальцы и можно скрещивать наудачу, что-то показать на стене, и она пыталась раскрывать, смотрела на дерево, как оно было раскрыто, но кулаки оставались там. Пальцы сжимались, и ибога смотрела через людей, она смотрела через всех, и они были всехние. Она смотрела через них и видела: куда бы они ни ходили, они ходили туда, как маленькие проходимцы, стояли там, пели и жили. Ещё корявили – обрывали слова, и рваные фразы. Вот что имелось в виду: люди сжимались, и всё вокруг сжималось. Начиная со времени и заканчивая словами, всё сжималось, и вскоре человек пополз.

Так она читала по деревьям, а те стояли, загадочные, путали ветер, терпели дупла плюс птичья щекотка, и кто бы сказал, что у деревьев есть нервы? Никто бы так не сказал, но вот однажды они выстрелили в самое себя изнутри. Люди оглянулись, а деревья корявые стоят, и это ствол от внешнего мира. Решили так: случаи сумасшествия у деревьев. Дерево – это полный смысл. Книга – это первое сжатие, глупость – это второе. Когда-то ибога верила в лесников, ждала их. Они читали с помощью рук и знали сюжеты каждого дерева, способного превратиться в текст. Когда-то ибога ждала лесников, но лесники не пришли, и ей пришлось разбираться самой.

Она пыталась читать по деревьям, она читала по деревьям, но не улавливала смысл. Смысл – это недоступное для кого-то кто ибога. Девушка потягивает бровями, надеясь рассмотреть эту мысль, но она не даёт себя, скатывается в ощущение, и она гонится, пытается воссоздать, трётся о кору земли, земля как огромное круглое дерево, и она трётся об него – жить, превозмогая древесность. И размотать бы кулак. Сначала – кулак, потом – голову. Что-то из прошедших времён – тонкие хрустальные ценности, которые хранились в женщинах, ими передавались, через них росли, но потом женщина стала человек, и сразу же предельно упрощена, как кулак сжата. И что-то должно просочиться – сгусток и то, что выходило из людей, но теперь это была только слизь, и все они жили так – в огромном выделении новых времён. И броситься бы в самое будущее с вот этими кулаками стремлений, с этими криками, говорить: какая я скукоженная – как трещина, но полная версия прилагается, вот она прилагается, и надо только открыть...

Так она могла бы сказать, но вместо этого снова легла, как подарок для смерти, легла, чтобы проверить собой – тем, что она никак не могла осознать.

*******

Все подходили к своим местам, туда, где они будут находиться, когда начнётся спектакль, когда событие будет запущено. И Гюн не должен был опоздать. Вот что он теперь сделал: поставил себя как приманку, и где-то шорох в кустах, где-то угроза – там готовился к прыжку социум, тот самый хищник, что выедал личность до человека, оставляя паразитирующую тварь, и Гюн стоял там прямо на видном месте, с оборванным мясом, стоял, предоставляя себя на обед, и каждый раз новый кусок отрывался – боль, и на месте оторванного куска вырастала заплатка из ничего. Как он хотел дойти до этого состояния, глубоко человеческого, ему надо было дойти, чтобы увидеть масштабы слепоты, которая их поразила.

И предел был совсем уже рядом. Гюн чувствовал, как его запасные жизни исчерпывались – пачка жизней, которые он создавал для каждого вопроса, чтобы «не показывать на себе». Открытая возможность уже поехала, начала закрываться, необходим был решающий шаг, и чтобы его угадать, он беспрерывно шагал. С утра пошёл бродить и к вечеру перебродил все улицы, набрал ведро плача и оказался в каком-то квартале, где были разбросаны светильни – на случай, если ночью кому-то потребуется свет, лунные парки и дома иллюминаций, и можно было надевать неоновые ободки, как бы выступая в роли ангелов. Так он старался перебродить, а потом снова приходило утро, и он шёл познавать эпоху перевёрнутого рассвета, и на ступенях его познания пел хор ярко-золотых. Некоторые люди умели создавать через горло, как новое искусство: выпевание города и ракет, зданий и причудливых кораблей, целые планеты удавалось выпевать. Это было его любимое место в городе – дом, где играли на органе и пел хор. Все остальные он сразу же забывал и никогда не возвращался туда, ведь города создавались как воплощение чужого, чтобы люди приезжали и, как в гостях, никакого свыкания.

Гюн стоял перед домом и слушал этот хор ярко-золотых, но что-то постоянно гудело – мимо носились фургоны с событиями, и это мешало, но этого нельзя было избежать. События играли важную роль в жизни людей: их перекупали, их дарили, запасались ими впрок, события стали товарами. Редко где события происходили сами по себе: их производили как вещи, шили, строили, выдували как вазы, вытаскивали из идей. Событие – это было такое вибрирующее существо, одушевляемое с помощью эмоций; событиями спекулировали, продавали их на чёрном символическом рынке – события и некачественный свет, в них содержащийся, и люди продолжали пропускать через себя все эти события, как мешки сыпучего корма, вылепленного по формам вымершей природной еды, и люди старались показывать себя живыми, они как бы говорили: вот, можете убедиться, я в полном порядке, можете убедиться…

Фургон проскочил очень близко от его ноги, и Гюн еле успел отскочить, но оттуда даже не извинились, только кинули событийную газету, он раскрыл на любой полосе – и, конечно же, рубрика «Происшествия»: какой-то человек украл контейнер событий и попытался вывезти в далёкие города, но на границе его остановили, спрашивали о накладной, просили документы, но у него не было никакой накладной, и тогда он достал налáжную и попытался наладить отношения, но у него не приняли этот документ, и он ухитрился бежать, но его поймали и хотели отобрать гордость, но он сказал, что это раньше уже сделали, крутнулся вокруг своей оси и сам превратился в событие. Его уложили в контейнер вместе с другими товарами и повезли обратно в город… Такие у них были новости. Гюн аккуратно вбросил газету в ближайший фургон и продолжал путешествие.

Теперь реальность делили на события, а что было раньше? На эту тему он и размышлял. Если сейчас кусочки откалывались каждый день, то раньше отваливались большие куски – война, например, как они раскидывали взрывы по палкам, и люди бежали, плюя этими взрывами, как что-то страшное, а теперь: подумаешь, ерунда, чья-то мораль отрублена, болтается, но кому это страшное? Никому это не страшное. Живут как розовая пелена для самих себя, и даже голода не боятся: давно забыли, как они боялись голода. И света такого не найти, хотя кто-то скучает, и вживление света – модная операция, тренинги, теория, потом – практические занятия, и на выходе вы наивный как феечка, добрый и смелый – так об этом принято говорить… Как изменилось мерцание? Померкло – по меркам: меркантильный.

Он шёл по улице, и на него наваливались события, вертелись люди, промазавшие мимо контейнера. Первым встретился человек с липовыми историями, и сразу же хотелось заварить, но ему негде было заварить, и он ушёл в переулок, а там что-то жёлтое сидело, мужское, пернатое – канареец, на нём хоронился мёртвый пот, а вместо рта на лице специальная дырь, куда он забрасывал окружающую среду, желая приобщиться, кто вы такое, интересовался Гюн, я – поставщик поломок, сообщил канареец, расстегнул куртку и вытащил дешёвую пластиковую душу. Хотите? недорого, уточнил, и Гюн уходил от него большими шагами, будучи поражён, а где-то справа от него вставала жёлтая копия мира.

Потом ещё встретились раненые, они что-то делали у себя на голове, что-то давили, Гюн присмотрелся и увидел, что это мозговик. И зачем они давят его, этот мозговик?! Он начал оттаскивать их, кричал: не надо его давить, это же то, что вас определяет, но они продолжали давить, а потом это лопнуло, и тогда они лопнули со смеху, глупенькие, добились своего. А Гюн стоял, забрызганный чужими мозгами, и все не мог навести себя на какой-то объект, цели сбивались, пораженные случайными картинками, и снова он забывал, куда идёт, но потом что-то проявлялось, и он бежал как по верёвочке, мысли собирал в кулачок и грел их, мысли становились горячие, животрепещущие, и он бы уже пришёл, но эта непогода – шум, и как туманы вставали ненужные новости, события, объекты.

Так он уходил, но далеко уйти не удалось – он столкнулся с истерикой: на улице женщина, вытащив карманный крик, показывала его остальным, и все с любопытством рассматривали, выворачивали свои карманы, и там тоже кое-что находилось, и они показывали – много крика, крик, как человек, разросшийся до самого пространства. И Гюн заслонил руками глаза, чтобы не видеть этого звука. Вспомнил, где переулок снежок, тоненький, как раннее утро, потом был опрятный проезд, и он бы вернулся в каузомерное, но шли постоянные помехи, его отшвыривало и возвращало назад, и снова эти нечеловеческие образы… На углу крутился подкорковый ганглий, местные маргиналы, они говорили: мы читаем через собственный организм, всем своим телом, всей своей жизнью всё время читаем. Их знаменитые войны за объекты «первого взгляда» могли бы собирать аудиторию, хоть это были инертные войны, где проигравший в худшем случае отдавал своего стрекача, а в обычном случае просто ходил смотреть на витрину лавки морепродуктов, где зимовали раки и шли постановочные снега.

Он остановился и смотрел через бордовые бутылки фонарей, земляные дымящие боги-лучи, и какие-нибудь нарядные животные головы, оставленные без присмотра на час, но забытые навсегда. Где-то в стороне опухал храм, и никто не мог снять эту опухоль. Религию унесли реставрировать, но притчи остались – без дома, и теперь они ходили неприкаянные, думая, куда бы приткнуться, и всё им было некуда, даже в чудеса не принимали, хотя они и надувались везде, эти чудеса. И Гюн, как малый волшебный ёж, тыкался смыслом жизни в мимо проходящих людей, как бы указывая, как бы разоблачая эти шары чудес, но мало кто замечал. Некоторые тыкались ответно, и сразу же проявлялось телесное – то, как оно торчало, и некоторые специально выпячивали – группа вождей, нападающих на мирную жизнь…

Гюн натыкался на маленькие цивилизации идей, заброшенные среди людей, искал этих людей, но сзади уже нависло намерение. Он обернулся и услышал это: стоп! и ваши глаза арестованы. Нужно было объяснить отсутствие специального значка, маркирующего мыслителя, и Гюн начал объяснять:

– Видите ли, я теперь не высматриватель. Вот почему я не высматриваю, а просто смотрю. Я пытаюсь дойти до предела, выяснить, как до него доходить. Мне надо увидеть предел. Люди – чего они хотят? Счастья они хотят, а только начинают жить счастливыми, сразу же появляется моль. Моль – это ошибка, счастье – это ошибка, набита здоровенная аксиомина… Кто-то научился изнашивать себя, но не со стороны суеты, а со стороны воли. Именно это я и хочу рассмотреть, именно туда я и иду – к человеческому пределу.

Так он говорил, и стражи крутили у виска, выводили на оживленную улицу, где нужно было продолжать крутить, и он крутил, как в качестве малого наказания – это не унижало его, но казалось полезным – любые уроки. Он крутил у виска, и вскоре на палец намоталось огромное количество шума, и Гюн стал отряхивать его, но шорохи только нарастали, и толстая плёнка обволакивала каждый его шаг, он шёл как в тумане, шатался и натыкался на прохожих. Что это за туман? – Да вроде бы обычная видимость.

Видимость – это то, что останавливало его мысли. Гюну хотелось чёткости. Он вспомнил, что где-то в городах остались такие места, где можно было получить тишину, и он достал свою листовку о вечности, тщательно изучил, и вскоре обнаружились эти точные адреса: первое располагалось совсем поблизости, и он сразу же пошёл туда. Вежливый радушный человек вёл его послушными коридорами, и вскоре они дошли – тёмная пустая комната, и только устланное место в углу, на котором предполагалось сидеть. Проводник что-то дал гостю в руки, откланялся и закрыл за собой дверь.

Самое начало тишины. Там, в свёртке, маленькая коробочка, в ней – врастающие затычки для ушей из мягкой губки, пожирающей шум, это называется шаша. Главный поставщик тишины – сам человек, но что-то должно помогать. Для этого и придуманы шаши. Как люди живут перебежками из тишины в тишину, в автомобилях четыре слоя стекла, разговоры, отряды зазывал, хлопающие двери, смех, плач, шуршание радио. Нельзя сохраниться непричастным: только создавая шум, ты остаёшься заметен… Гюн отложил полученную шашу и вынул из кармана свою – ту, что набрал на берегу.

Он сидел на собственном месте, в собственной жизни и слушал, как молчат города и страны, как шевелится время – без звука, как не кричат новости, не шипят трубы, не падают птицы с крыш, не гудит стена. Многие только тут впервые могли услышать, как не гудит стена. Люди заправили шумами всё, что имели, и теперь от них было не убежать – разве что здесь. И Гюну это, кажется, удалось. Он слышал, как делятся его клетки, как живут его органы, как мыслит его мозг. И он думал: что может соответствовать взгляду? Что может углублять его, что может концентрировать, есть ли соответствующий предмет – предмет или предмет разговора? Фотографы обычны, он не о том говорит.

Как понять, чем измеряется сила – мощностью сознания или густотой происшествий, может быть, количеством вещей? Пальцами ощупывают, пальпация, и снова говорящие рты: брдрбркрмем, господи, почему это называется человек? Мудрые костры окупаемости: если что-то не окупается, пусть оно горит! Сошествие в ад рационализма. Резвая продажа вещей – обучение шоку, внезапность изо дня в день, и потом попробуйте ввернуть в меня серое небо… Материя – движение, обратное жизни. К некоторым вещам пристроены пространства жизненной силы, сложные ритуалы хотения и покупки вещей; анаболические миры – наращивание телесного.

…Сколько силы насобирала в себя метафора света?.. Каждый мыслящий человек может оказаться волшебником, но люди привыкли жить с корóбками на головах, тягают быстрый свет. Это время, когда человек изменяется. Переходное время. Им кажется, что ум – это теснота, душа – это теснота и отсутствие выгоды. Огромное мирие вокруг, и они ходят, но нечем брать, сплошная глыба, и кирок никаких в голове, никаких инструментов познания, так эта глыба велика, гигант, и в голову никак не идёт. Надо бы свернуть – по темам или систематическим знанием, или искусством – какие-то архиваторы…

Первым говорил человек, от которого пахло духами и мышью, зачитывал выдержки из доклада: «Люди научились видеть звёзды, научились смотреть на атомы, научились высматривать всё вокруг себя, и различные проявители воль. Высматривание – это концентрация сил, когда мы смотрим не глазами, а центром самой головы. Мир – это главный высматриватель, но иногда он транслирует функции через каких-то людей, и надо быть готовым, быть готовым, что этим человеком можете стать вы...»

Но можете и не стать. Люди потребляют свою жизнь и потом сами в себя выкидывают испражнения. Поле отдыхает, но кто-то из них выйдет и повторит: «Это тёмные времена – и так было всегда: люди разного уровня; а если представить, что все вокруг развиты, – сами же полезете, и специальные стены…»

Вот к чему это в итоге приведёт: мышление будут передавать по проводам – прямая подача ума, и коммунальные платежи каждый сезон: «надумал столько-то» или «прошу прекратить – я не подписывался», «мне, может быть, нечем платить», или какой-нибудь социальный протест... В итоге многие будут отключенные ходить, характер на прогулку выводить, новые выставки – инстинкты напоказ, и все эти звери-цари, человек с большим запасным лбом, которым он никогда не воспользуется.

…Так путешественник размышлял в тишине. Мысли носились без остановки, и не каждую удавалось отловить. Что они делали в его голове? Может быть, какое-то объявление – требуются интерпретаторы реальности – и как бы его прочитать? Гюн смотрел на свои руки и видел, как разбегаются молекулы, и он никак не мог собрать себя в единое целое, и смутное ощущение недомысленности мотало его по комнате тишины, пока шаша не вывалилась из ушей.

*******

Что это? Стоял такой страшный, угловатый, с перекошенными границами, такой немощный, и кто-то оборачивался и говорил: вот урод, и брызгали на него отравами мнений, пугали его, гнали, толпились мясом, надеясь выдавить его из этой улицы и из этого мира, но никто не имел опыта по убийству поступка, никто не умел убить его, поэтому шикали, толпились, и поступок продолжал оставаться тут, страшный, непохожий на другие поступки, – урод. Кто-то совершил его и оставил тут лежать, открытый поступок, и они злились, неспособные довершить.

Поступок-урод. Такой он корявый, больной, и вокруг него разные судьбы – двигались, как будто примеряли на себя, шла тоска в старом сорванном со случайной старушки пальто, стояла двоякая женщина, мучилась с собой – вторая натура, целый человек с огромной губой, который отстранял её и голыми зубами делал так цык-цык-цык, как будто бы подзывал жизнь, ловил на свою губу, жадный до развлечений. А ещё другой такой перебитанный шёл, и с каждым шагом у него отпадали ноги, но он приставлял их назад, не чувствующий ошибочности своего пути (диагноз «стой-стой»). Многие судьбы имели какого-нибудь уродца, но лишь то, что просачивалось наружу, вызывало враждебность.

…Дариус стоял у фонтана и смотрел на людей, ища, кому потребуются новые виды поведения, но желающих с утра не нашлось, поэтому он решил прогуляться, вышел в город и наткнулся на первого встречного. Это был человек, скорее всего, из города, такой человек, что постоянно себя терял, и ему приходилось носить специальную шляпу, из которой спускалось зеркало. Он видел себя, брал и нёс в следующий момент жизни. Таков был случайный человек, и Дариус сразу же подошёл, чтобы помочь, но он сказал, что ему не надо помочь, и они долго молчали напротив друг друга, пока тема молчания была не исчерпана, и тогда каждый пошёл в своем направлении. И Дариус ещё раз подумал: какое же количество непонятных людей, и где-то бы взять секрет, вырастить какой тип подкрылышек, чтобы собрать всех таких людей и метнуться с ними через пропасть, раскинутую в понимании человеческих возможностей.

Мужчина ушёл далеко вперед, а Дариус продолжал прогуливаться, рассматривая улицы, наблюдая за яркой драматургией человеческой жизни. В маленьких кофейных домах люди варились, рубили топором большие куски удовольствий и закладывали их в себя, как дрова. Другие закладывали проблемы, сидели в распятых креслах, где кожа гвоздями с различных сторон, плели терновые пальцы и клали на головы, плакали на свои несчастья, как плакали на тоску. Дариус продолжал идти, и это были новые места. Там в центре стояло здание, обросшее криком, и иногда люди останавливались, слушали какие-то голоса, и можно было потрогать – звук вился вдоль стен, как загадочное растение, и кто-то приносил звуковой горшок, брал немного ростков и утаскивал к себе на окно, чтобы стояло красиво и для души, эти растительные эмоции, говорильное дерево.

И Дариус прислонил себя к стене: как звуковой ящик города, и некий гул – это гудела пустота. Также и в людях иногда была какая-то шаткость, раздуваемая временем, время раздутой пустоты. Вот ибога: она ведь не была пустой, пыталась размышлять, проваливаясь в немыслимую искаженность сути, но как будто теряла координаты, откуда появляется мысль. Споры пустоты страшны, особенно когда они проросли. И он никогда бы не смог предположить, что будет сам у себя клиент, но теперь он был клиент – смотрел на ситуацию с различных сторон, и ничего не получалось придумать; только одна хорошая новость – ибогу удалось забрать из этого домика, и теперь они снова жили вдвоём в его маленькой комнате, но она продолжала не думать себя сама.

Дариус походил по бульвару и вспомнил, что там неподалёку было место, которое он давно хотел посетить. Это место, куда приводили в пример, и он тоже хотел бы привести – историю свою показать, найти свежие мысли. Он пошёл туда и сразу же попал на прибытие: привели новых людей, таких, что называли состоявшимися. Состоявшийся человек шёл, и все видели, какой он состоявшийся, и разные подтверждения: смотрите, насколько они завершены, какие они чёткие, цельные, как высеченные из самих себя, исторические примерные люди, так о них говорили, любой из них был раритет, крепкий, облеченный в преимущество тип, глубоко владеющий мыслями, направленными на изготовление статуса. Каждый раз, останавливаясь в дверях (попав в рамки), они превращались в икону. И эти вещественные доказательства успеха, как будто бы кого-то убивали, и надо было сразу же предъявить: совершено преступление. Брюками, кофтами измаранная нагота человеческой души умерла, и вот главная улика – шкаф, в котором её держали без воздуха. Так потом замечали: у одних была душа, у других – душок, но отличия почти растворились.

Он рассматривал этих людей, ожидая своей очереди, и вдруг среди оценщиков Дариус заметил первого встречного – в шляпе со встроенным зеркалом, взгляды ненадолго сошлись, и этот человек сразу же вышел – так, как будто подавал некий знак, и стоило, конечно же, переждать, но Дариус немедленно пошёл за ним, и они двигались, пока не замыслилась улица. Показалась знакомая площадь, и круг был завершён, а в центре этого круга стояла отравленная толпа, которая приставала к уроду.

Он почувствовал колючую интуицию, и надо было уходить, хоть мыслями уходить, прямиком в сослагательное наклонение, но что-то тянуло его назад, что-то призывало, хотя он испытывал страх, и лучше было сразу убежать, но он не мог убежать: случилась мразь человеческая – то, как они судили его, били его – брошенного урода. И Дариус зашёл туда, в самую слякотину толпы, и там лежал этот урод – страшный поступок, который кто-то не довершил. Он взял его на себя, подошёл и сказал: я беру его на себя, и они морщились гадливо: урода забрал. И он понёс его прямиком в собственный дом. Сел у стены и попробовал рассмотреть, что это за поступок и кто его мог совершить, но очень ненадежная история крепилась, и всё время выскальзывало, ходило сквозь пальцы, так что он начал расстраиваться по поводу отсутствующих зацепок, но тут что-то показалось – такая небольшая дуга, блестящее лезвие, такая небольшая зацепка.

Он потянул за неё, и сразу стало так тяжело, так плохо, но нужно было довести до конца – поступок, который он взял на себя, и это была смерть, теперь он понял, что эта была смерть, клубок ядовитых мыслей, которые раскидывали злыдни. И Дариус попытался вырвать изнутри, но поступок уже начался, и недобрая дрожь: внимание, поправьте волосы, снимите ботинки. Что это была за чушь? Попался, попался... Тихий прозрачный сон проникал в его голову – Дариус засыпал, и тонкое понимание: это злыдни напали, выловили на жалость, на поступок поймали, и это был не поступок, но смерть.

Он вывалился на пол и сел, угнездившись, в углу, с захваченной головой. Дариус сидел и давил на вискú, как будто бы хотел избавиться от судьбы, но она продолжала томиться внутри головы, и то, что он старался передавить, – оно не уходило, как фантомная боль неотпущенных мыслей и всё, что не удалось проговорить. Он входил в неизведанное, и тонкая нитка сознания вот-вот должна была оборваться, но что-то удерживало его, что-то не давало унестись – взгляд, идущий со стороны. Он чувствовал его лицом, этот взгляд.

Дариус обернулся и увидел, что ибога сидела в соседнем углу, и вот оно почему не рвалось: она же думала его через себя. Это истина, которая подбросила его сердце как победителя вверх, и человек был спасён. Ибога думала его, и тонкая река текла по его щекам, он растирал её чернилами рук, и смутные буквы на лице – спасибо, спасибо. Он смотрел туда и видел, как она переливается, всё, что ей нужно, – светиться, просто светиться и просто быть: ты блестящая, такая блестящая, блеск – это отражение, и нет никакой беды…

Он подозвал девушку к себе, они сплелись в кулачок и думали этот мир, пока поступок не утратил своего влияния.

*******

Всё вокруг – свет, а предметы – сгустки света, и куда ни приди, везде можно найти, и даже в магазинах расплачивались деньгами, а сдачу давали светом, и простой электрической мысли хватало, чтобы разжечь приличный разговор. Человек – это две точки зрения или целый человек зрения. Озарения – сигнальные ракеты, дающие ориентир к спасению.

Теперь они летали над его головой, но общий смысл пока не ожил. Гюн вышел на дорогу и кликнул одного из возничих, стараясь не нарушать запрет на широкие горизонты, продолжая смотреть себе под ноги, где парили воздушные скаты, провожающие людей, скатами-дорожка или как по накатанной скат. Пока он мучил словарь, из толпы выделились самые правдоподобные, и он начал продвигаться по лицам как по картам, захватывая прохожих в обозначенный маршрут. Он двигался туда, где происходят наития, и это расстояние можно было преодолеть с помощью возничих.

Возничие – это был особенный народ, представители которого появлялись во всех местах сразу, и даже если кажется, что глушь и никого нет, то там непременно окажется возничий, раскинет атмосферу и привезёт с собой манию созвездий. Каждый из них мог трясти сердце быстрее, чем оно билось на самом деле. Они грузили человеческое прошлое и вывозили его туда, где мир исполнялся как желание, пожалуйста, употребите виски или используйте курительный чай, но возничие перемещали иначе.

Один из них как раз оказался рядом. Это был человек, который ехал на транспорте своего любопытства с подсветкой из горящих глаз, проделывая какой-то замысловатый маршрут, Гюн прыгнул к нему в путешествие, и они мчались, как вырванные из детства (мчались). Небо собирало мимику из созвездий, бился тончайший полумрак, и лунные псы вылизывали звезды; люди, путешествующие в снах, переливались волшебными жидкостями. Они мчались, пока не налетели на затор: это была крупная форс-машина, которая создавала обстоятельства непреодолимой силы, иногда такие ставили на дорогах, и можно было куда угодно опаздывать. Так они проезжали мимо городов. Вскоре встретилось следующее препятствие, и возничему приходилось лавировать. Это были незавершенные строения – планы, которые понастроили, но реализовать их никто не мог, и они стояли тут призраками, загораживая чужие пути.

Дальше было очень красиво. Как тихий ночной цирк, и у людей – звёздные штаны, акробаты-лунатики. Свет, который они испаряли, собирался в оптические облака, и они плыли над головой, как огромные горящие сны. Даже возничий стал такой странный, как выдавленный из красочного сновидения, и это значило, что они уже подъезжали, всё начало растворяться, и откуда-то из невидимости раздалось: теперь мы на месте, но здесь не было кафе, чтобы он мог оставить что-нибудь на чай, поэтому он шёпот оставил на чай, так делала его мама. Гюн вышел из приближения, обратив взгляд на звёздную высоту, и созвездие подмигнуло своим далёким приветом существования.

Скрипторий – манускрипты заложить бы самое время. Театр памяти – вот куда он попал. Хотел начать с гардероба, но там была огромная очередь: люди сдавали мысли, чтобы не мешать остальным, в некоторых театрах думать считалось неприличным. Дальше начиналась стена – для тех, кто предпочитал носить мысли с собой, человек подходил и начинал вмазываться, как будто размышлял, хакеры вечных ценностей; около стен сидели шарманщики, крутившие нервы, – четверо шарманщиков и один мыслитель, который лечил вопрос как болезнь. «Это ли театр?» – думал Гюн. Это театр, отвечал он сам себе; это театр, потому что возвращается быт, связи между предметами и сами предметы, люди показывают их – предметы, одежду, скобку, отображают свои жизни через некие символы. Это театр, и это драма без костей. Обезбоженные в главных ролях.

Накатывало какое-то раздражение, и он видел все эти выступы на стене – проявленные гниды быта, узкие пузыри хвастовства, и они забираются в них, как наружная рыба свою изнанку ищет, так же и человек ищет свои внутренности, собирает по внутренним мирам, строжайше закрытым – мы не знаем, как отвечать на обычаи, у нас был танец, но его тоже выкрали. И мы пошли искать тех, кто хотел бы за нами повторять, и мы крутили балаганы, снимали людей и пересаживали их с оленя на коня, выступая уверенным очевидцем, но ухватиться за главную мысль мы так и не смогли. От этой лёгкости что-то образовывалось во рту – как неприятие, травяной язык, и мы жевали свои языки, пытаясь наесться…

И он тоже жевал. Что-то заставляло Гюна приходить сюда, он чувствовал, будто оставил что-то довольно ценное, и он проваливался в самого себя, как в нору летел, обмотанный длиннющими ушами воспоминаний, – чтобы зайти с самой глубины, на мысленных полях прорасти.

В демонстративных локонах, взвитые, праздничные, они жили, как ярмарка красочной индивидуальности. Плыл религиозный ряженый в стиле «бродячее будущее»: человек в костюме из маленьких клеточек, в каждой из которых сидела мышка либо лежал сыр – философское облачение. Потом прошагал аллергик, у которого была нетерпимость ко времени, и в физическом смысле он весь начинал трястись, стоило ему только наткнуться на часы. Ещё попались высокий сезонный циник, профессор-вата и очередь, набитая глебами, претендующими на созвучие с хлебом. Дядя, привязанный к поговорке, маленький говорун с протухшим сознанием и типично анонимный глум, помахивающий гирляндой из друзей. Гости получали псевдонимы на входе, а на выходе их ожидали специальные комиссии, и новую жизнь надо было сдавать как экзамен, нельзя было тащить за собой, поэтому они садились – и какие-то вопросы, чаще всего свои.

Творители нового шума играли тут – вторичноротые, несущие свои отверстия напоказ, быстросменяющиеся тени героев, и все эти кандидаты, полные минимума, без конца выкладывающие рутину (слов), чтобы не видна была бледная хирургия скуки – театры памяти как машина по производству жизни…

Бабка-кишечница выныривала откуда-то в неуклюжем платке и дружелюбно так – берегись! Сети – это бытийность, и что-то будет порождено – некий знак. Знак – это маук. Каждая эпоха порождает какой-то отход, многие считают, что это вывод, но это отход… Гюн хотел бы уточнить, но она исчезла, и можно было уже не искать. Люди исчезали с внушительной скоростью, резко сменяли друг друга, и вскоре он выронил из памяти маука и удивлялся мыслительной жизни, которая обнаружилась по пути.

Это было место, где жили умные: там стояли люди в кадках классической философии – увязли, но не чувствовали особого дискомфорта и были совершенно уверены, что стоят в нужном месте и в нужное время, и даже поливали себя с намерением существенно подрасти, но вырастали только единицы, остальные просто росли – как простоволосые.

Целые коллективы работали там: ходили исподлобые люди, демонстрировали моду на эмоции, гуляли амбицилы, похожие на истерических змей: идёт-идёт – и вдруг как остановится и посягнет на что-нибудь. Гюн входил в публичное пространство, там лежало социальное сырьё, и можно было использовать его, но он предпочёл обойти. Сзади располагался живой музей. Посетители заглядывали в окошки и видели разнообразные ситуации: в первой комнате человека мотало по углам, и он был израненный до костей в этих углах одиночества, стены выглядели солёными, везде жгло, и почему вам надо это терпеть, спрашивал кто-нибудь из окна. Чтобы оставаться в этой комнате, ведь это комната жизни, так он отвечал, открывая презентацию людей, которые настраивали реальность. Рядом за стеной человек наносил реагенты на лицо, стараясь поярче себя проявить. Другой тренировал жизненепробиваемое тело. Третий дёргался, изображая, будто глисты поедают его изнутри, и сами же зализывают раны, – щекотно. Посетители вздрагивали или смеялись. В последней комнате сидел человек с перекошенным лицом, у него что-то загнивало внутри, и по его объяснению можно было понять, что это мечта, бактериальная мечта, и множество раз ему предлагали удалить, но как он мог удалить: это же мечта, так и жил с гниющей мечтой, не смея от неё отказаться.

Гюн почувствовал скопление мыслей в своей голове, но пока надо было придержать. Он перешёл на соседний этаж, где были комнаты для народов – такие помещения, в которых жили этносы, невидимые без особого ракурса. Больше всего ему запомнились самоеды: лица у них были плоские, как тарелки, и когда они хотели поесть, то запрокидывали голову назад, клали себе что-нибудь на лицо и потом ели оттуда. Раньше их продавали в богатые дома, использовали как редкую разновидность фарфора, выкладывали на них закуски и пюре, каши размазывали по лицам и приглашали гостей, но самоеды не позволяли никому есть со своих лиц и часто умирали от возмущения – такую посуду нельзя было использовать, и вскоре их поместили в этот музей.

Гюн продолжал ходить по этажам этого здания мира, и деревянные юлы лежали тут как внутренняя вещь, переменная тишина была учтена. Он двинулся к скоплению людей и встал в уголке, чтобы немного отдохнуть. Здесь сидели люди, влажные от слёз радости, которой они подавились. Радость вошла им не в то горло, и с тех пор они плакали, как смеялись. Это были пункты по приёму судьбы. В каждом человеке время от времени скапливалось такое количество судьбы, что лучше было избавиться, и тогда они шли в эти пункты, чтобы оценить её или, на крайний случай, утилизировать. Люди очень разные сидели там: маленькая женщина принесла с собой солнце, гладила невидимый объект на коленях и называла его «маленькое солнце женщины», рядом сидело вафельное лицо – мужик, зависимый от удобрений, справа от него – парнишка, который всё время норовил, около него – человек, у которого должна была начаться судьба, но всё ещё не началась, и он пришёл, чтобы узнать причины этой задержки.

Гюн поднялся ещё на один этаж вверх, где были разные смысловые площадки – кулинарная зона, где подогревали улыбки, шоу-сканирование людей на ближайшую смерть, бобровые старики, которых предлагалось согреть. Он собирался найти для них пледы, вышел на театральную улицу и хотел было немного подышать, но горло погорело, схватила отвратительная дрожь, и всё стало чесаться: улица была покрыта холуями, и там, где тело соединялось с реальностью, появилось отчаянное зудение. Гюн купил пакет верблюжьих одеял, отнёс их старикам, и те пожелали ему брошь, и он спросил, где бы ему раздобыть эту брошь, а они сказали, что это там, где затирают информационные швы. И вскоре он уже шёл к брошюровщикам.

Брошюровщики были спрятанными людьми. Раньше они носили броши, но потом спрятались, и броши им стали не нужны. Они жили в пыльных подвалах, и теперь Гюн двигался по одному из них. Длинное тянулось, тоннели оседали на каждого проходящего, оставались на нём чёрными дырами – недоизучены; серые коридоры, выталкивающие цвет, тянулись сокровищницей пыли, и эта пыль по всем стенам и на полу – нужно было хорошо прочихаться, после того, как вы оставили заказ, и это вынуждало говорить исключительно правду.

Чаще всего заказывали затирку швов или сшивание планов, теперь и Гюн должен был объяснить. Что вас сюда привело? – То же, что и всех. – Чёрт знает что? – Что-то более определенное, запутанная история со многими сюжетными ответвлениями, которую надо бы сшить, совместить все разорванные места. – Мы могли бы переплести, но это не тот случай… Вам нужен не брошюровщик, а прилавочник.

Мне нужен прилавочник? – переспросил он срывающимся голосом, но ответа уже не получил: один из брошюровщиков стукнул какой-то книгой по стене, и многие бабочки пыли бросились на Гюна, блестя серовидными крыльями.

Он выбрался за дверь и хотел уже начать переход, но почувствовал, что у него снова повырастали крики во рту, и лучше их было удавить. Как раз появилось предчувствие давки: на него бежала огромная толпа копий – копии событий и людей, копии поступков и отношений. Так бешено вибрировала улица, и он подумал, где бы отыскать оригинал среди всей этой толпы, где бы отыскать оригинал, и он увидел там какие-то предложения, готовый прилавок жизни, и красочный мохнатый человек стоял. Они вцепились друг в друга взглядами, и Гюн озвучил вопрос, который так сильно его интересовал прямо сейчас:

– Вы прилавочник?

– Я, знаете ли, скорее, продавец.

– Там сказали, что мне нужен прилавочник. Я должен спросить у него ларь, чтобы проверить.

– Навряд ли у меня найдётся ларь.

– Но вы – прилавочник?

– По сути я, скорей, продавец.

– А все эти люди, рыскающие как рыбы, рыхлые перебежками, вывидывали города, выделывали работы, брали на себя; никому не хотелось молчать, рты разошлись, как дырявые на лицах ходили вон у тебя дырочка на лице, это так и должно… И зачем вы призвали меня? Чем я вам нужен? Чем не отпускаете от себя?.. И человек – это много людей, но если отрезать – ничего и не будет; я жил один на берегу рыбокаменной воды, пока вы не начали рушить – смотреть не могли, как я живу там один, на берегу рыбокаменной реки, и вы решили призвать, вы всегда призываете, чтобы кто-то расплачивался… И прежде чем мы дождёмся зверей… Но звери вот-вот подойдут... Звери? Я говорю о поступках, которые они привыкли совершать, это поступки как звери, и никто их не держит: сделал – убежал. Зверей никаких не будет, и это текст, который предстоит читать не мне, я просто отыскал свой предел... Предел, который выглядит как прилавок жизни, – вот до чего мы дошли.

И он опёрся, готовый расплатиться за ошибки людей, достал свой кошелёк и спросил: сколько с меня? Они долго переводили ошибки по текущему курсу, конвертировали ошибки, грехи переводили, пока сумма не определилась, и прилавочник показал её – дважды изогнутая черта, и Гюн бил себя по карманам, надеясь, что получится расплатиться, так бил, что чуть не убил, и он убил бы – по карманам, но вовремя отключился… И внешний наблюдатель, какой-то мелкий сторонний человек, не имеющий отношения ни к чему, увидел павшего и говорил: вот то, что происходит с выскочками, но прилавочник уточнил: это не выскочка, а высматриватель, и внешний человек сморщил лицо, упал на колени и начал смеяться: господи, какой бред, какой бред!

*******

Это просилось на язык, конечно, это просилось, и надо было выговорить, пусть и из чужого рта, пусть ни к чему не привязано, но надо было рассказать – о том, что люди пошли. Люди пошли в этот поход – на поиски общей идеи. Троясь религией, глядя на облупленные улыбки друг друга, оплакивая свои возможности, люди шли. Глаза были открыты, и они смотрели по сторонам, они думали в специальных домах за приёмом пищи, пробуя на вкус свои слюни, они искали её, идею, но ничего не объединяло их, и они мучились этими неудачами, пока кто-то не начинал о душе, и люди морщились: как будто какая-то падаль. Общая идея – нужна ли она, спрашивали они или просто молчали, довольные, говорили, что и так хорошо, и разные возможности, берите. Одни говорили, но другие подмечали: не взять. Это же руки из чудес – не берущие, и различные имитации светлого, как блики, порции новизны, и люди такие яркие, но это подсветка из кармана, лампочки за ушами, блестящие волосы и белая плитка зубов. Лишь бы светилось – и чем не душа, блеск – это чем не душа?

На спекшемся фоне современности – всепоглощающий и оглушительный эгоизм, стучали друг другу по голове, взаимно, музыка играла – и человек шёл, пока мог удерживаться на ногах, но потребность в идее жила – и в понастроенных ушах, и в пораспахнутых ртах, и чтобы слушать её, и чтобы говорить, и мы на связи всегда, и мы готовы уже, но вот куда нам идти? Идеи же никакой нет, и молча отворачивались; но изредка прокатывала какая-то белая грусть и некое настроение – когда они подмигивали птицам, разбегивали ноги, растягивали смыслы – манили её, идею, ловили на свежую надежду.

И вдруг кто-то сказал: идея уже есть, наша общая идея, вот же она. И люди направили глаза туда, куда он светил, и там эта идея как малый транспарант: слизь. Это идея – слизь. У них платья текут, потолки текут, слюни текут, разговоры и те, подходят и слизывают эмоции со стен. Как животные лижут солёные камни, так и люди лижут друг с друга боль и радость, слизывают каждое выделение, и генерация слизи: чем больше слизали, тем больше выделилось. Захватывают языком сюжеты, чувства, голоса, мнения, лижут бытовые истории. Мокрые со всех сторон – это хорошие люди, правильные, мокрые; но это не слёзы, а это слизь. Деньги – это слизь. Что-то биологическое. Слизь – это признак здоровья, и если никаких выделений, то пора бы обратиться к врачу, там вылечат, там научат: копируйте скользких. И это главное проявление человека – мокрейший слизняк, проползающий в ничтожную щель.

Склизкие правили, а про сухих говорили: сухие – какие-то дикие. Например, он сухой – он умный, чучело мысли на лице, и они сразу же уточняют: а где твои выводы, где твоя слизь? Нельзя же думать просто так, но только для принятия решений. Слизь – если её нет, то какой же ты мыслящий? Мир, от которого зудит, мир, вызывающий раздражение, и было бы чем почесать. Предметами можно почесать, и чешут предметами, мыслями не чешут, но предметами, и только бы не поцарапаться, а для этого необходима слизь. Слизь как река, только это не река, это эпоха (слизь).

– Но, может быть, какие-то исключения?

Смажьте хорошенько, а то не пройдёт.

…Она качается в своём старушечьем кресле. Рядом болеет высматриватель. Мелкие частицы быта бегают по его лицу. Бабка вынимает какую-то тряпку и обмахивает его –ментальную тряпку достаёт и вызывает эти частицы на разговор.

– Общая идея – это большая боевая мысль, то, о чём расскажет нам Дариус. Он будет драться, а ты – защищать. Враг уже готов. Маук. Ты шёл к этому слову целый путь. Что-то оформилось в злодея, и оно стоит пугалом, и птицы обходят его, а страхи нависают на него, и образуется чудище, немного абстрактное. Маук, маук… Люди называют его «маук», они заражены им, они несут на себе его черты, отдают ему своё время и свой свет. Маук пролез в мысли, это не человек, это явление. Он богаче, чем самый богатый, он владеет заводами краски, он владеет характером злыдней – этих злыдней и символьной краски довольно, чтобы казаться великим. Это свойство, которым он вербует людей, забирая у них свет. Некоторые ещё держат, но потом всё равно отдают, и это называется – быть нормальным, быть тёмным – это быть нормальным. Он нападает даже на малых, он беспощаден, как само зло, но он не зло, он маук.

Она смахнула тревожную пыль с его лба и дальше молчала, сидела и жевала свои дёсны; как в кинотеатре жуют попкорн, так она жевала свои десны. Потом переставала молчать и говорила мелко-мелко, как зубами крошила:

– Это маук. Когда головы переполнились, но люди хотели и дальше накладывать туда всевозможные предметы, придумали символьную краску – назвали так, и краска эта делала всё привлекательным, симулировала советы друзей, фальшивые мнения. Стоило покрыть ею предмет, и он становился желанным, символическим, и люди набрасывались, пихали внутрь себя. И все эти твари под управлением маука – злыдни и вторичноротые с анальным отверстием на лице – все они стали размножаться, и стало их так много, будто никого больше и нет. Они захватили эпоху, и она стала характеризоваться по их уровню. Эта маучное время. Тонкая прозрачная реальность, и во многих местах порвалась, но люди могут сидеть в ней и охотиться, прямо не вставая со своих мест, – друг на друга охотиться. Производство «здравого» смысла, фабрики по выпуску микроистин – ты всё это видел. Истины выдают порционно, как паёк. Болезнь искусственного волшебства вывели, и люди заражаются (реклама – это то, что надо сжигать). Но ничего не будут сжигать: краска уже победила.

Они пришли, но только не туда. Шли куда-то на свет, но что-то перепутали и в итоге пришли к ясности, где каждая случайность запрограммирована, но к какой ясности никакой и не пришли… Как это объяснить? Тупик, в котором они стоят, – это помещение ясности, и все они стоят, не видя дальше вещей, как вещи слепые стоят. И новых людей мало совсем.

– А кто он, этот новый человек?

– Он садится и смотрит по сторонам, внимательно смотрит, смотрит как бы через себя, всеми клетками, всеми прошлыми и будущими жизнями, и он видит эту чарующую непознанность мира и говорит: я не пойду с вами кругами по тупику, но я пойду по дороге ума. Стелющийся слоями мир меня не пугает, и я найду это целое, то, что от него осталось, или сам соберу – не побоюсь. Если есть духовные двери, я войду в них.

Бабка сказала и откинулась в кресле, как будто собралась мечтать.

– Ты подходишь к холодному канату поступка. Не бойся: под тобой река, возле тебя руки.

Он поцеловал её в лоб, как целуют старушек, и они пели древние седые песни, прислонившись друг к другу плечами.

*******

Маук был задан как поисковый запрос, он не был дан, как привыкла действовать себя жизнь, но он был задан, и в этом виде его было сложно отловить среди огромного шума, которым сопровождалось его присутствие. Его ловили словами, запросами, его упоминали в делах, говорили вот маук-маук, говорили он при чём и делали его сопричастным, делили с ним свою память, давали ему свои желания подержать, как будто у маука были руки, но руки у него действительно были, и он сгребал эти желания в кучку и запрыгивал в них, заменяя собой, и все эти вещи, пищи, гущи жрания, все эти девочки, испытанные на умение не рождать, все эти золотые грабли берущих – это был маук.

Гюн почувствовал его присутствие почти сразу. Ещё в театре он находил его чрезмерно влиятельным, продёргивал через себя все эти чёрные нити маучьей сети. Стены самомнений и текущие эгоисты в белом плыли перед глазами, они были преданы мауку, проданы ему, цветущие фотографиями одежд, фотографиями машин сменялись немного подорванными на минах собственной неудачи – неодетые в тысячи платьев, не переварившие тело трюфеля, но тоже стремящиеся, истрачивающие тонкие жизни желаний на крохотный предмет, который будет копиться в шкафу, зашедшие в человеческий магазин и живущие в нём… Все эти примеры он держал в своей голове, чтобы, когда они встретятся, он мог показать их мауку: вот видишь, какая беда…

Не раз он пытался представить маука, человеческими понятиями описать, выразить по шкале впечатлений, какой он – спокойный или бешеный, мудрый или случайный – Гюн старался вообразить, но это непросто было – шум очеловечить, доказать его ноги, придать характеристику тела, увидеть в нём собеседника. И только наборные образы, картинные вкрапления заворачивались в воображаемое лицо – полное междузубье, острый рот, взгляд почерневший и тугой, огромные боги вен, как инициация демона. Шарится толстыми клешнями, как будто ощупывает силу, течёт, когда говорит, сморкается в собственные слова, и панцирь из зубов – как зубы по всей голове. Вот он сидит там – маук, смотрит из всех углов, глаза прищурены, смысла в эту щель немного проходит, но он тянет его, как паутину извне – хищное выражение лица, скребёт лапками по гладкому полотну, и перед ним жизни человеческие как еда – быстрое усвоение: фотография, возраст, сигналы предпочтений. Питательная выжимка из людей. И маук сосёт из всех углов, как хитрый смотритель-ед, и так же сосут из него (это зовётся «коммуникации»).

А если вытащить его из сети, представить в толпе, вот он стоит – очная борода, как постороннее тело, едкое прилипало, и тетёнька шепчет террорист-террорист, отталкивается от него, как от темы, и все они шепчут террорист, но он продолжает расти своей бородой прямо по направлению вниз, и нет бы ограничиться волосами, и нет бы упаковать в наподбородник, или хотя бы не ходить туда, где все эти тётечки, но он продолжает ходить, и он продолжает расти – в самый низ. Дети подбегают и забрасывают какие-нибудь огрызки, и вскоре это украшенная борода со всякими разными предметами, которые начинают подгнивать, несъеденная груша, бешеный цитрон – это конфеты, чей-то коктейльный впрыск, или как это изобразить, когда делают так – «пф!» – и очень удивляются, маленькие и большие тоже так делают, и всё это гниёт у него в бороде, глупости человеческие – разлагаются в бороде, которая частица головы, портится как дурные воспоминания – бессмыслицы натёртые волосы (эбонит).

Так он увидел его – стереотипными лицами. Маук был как сила, разделённая на всех, но вошедшая в тело, которое её собирало, и теперь Гюн искал это тело, представлял, как находит, и его встречает маук. А не сыграть ли нам в шахматы мнений, так бы он, наверное, спросил. Проигравший должен будет спрятать себя. И это то самое место, где высматриватель собирался схитрить: ведь невидимость была любимейшим из его состояний, и это значит, что он никак не мог проиграть, а для маука это было бы серьёзное поражение, для маука это была бы мучительная смерть, потому что он и был самой видимостью.

Маук... Каждый раз, когда они думали о нём, он становился только сильнее – какие-то новости, информационные поводы. Они думали его, и он рос, они строили его силу, даже когда ненавидели его, и Гюн занимался примерно тем же сейчас, но надо было как-то подготовиться, сложить всё ведомое в голове. Как он будет вести себя? Что он мог сделать? Он мог дать бой или совет, что-то дать ему, принести в дар от высматривателя, и чтобы маук принял это и переменился, принял к сведению и перестал быть мауком, а стал бы горгицей или биналем, и чтобы маучность в мире пошла на убыль…

Такой у него был план, и то ли в мыслях, то ли ногами он шёл на какую-то конференцию, выступление. На стульях сидели люди, вонзённые в плоскость, и сами казались плоскими, а перед ними стоял человек и говорил с такой силой, как будто хотел выдавить себя. И можно было сразу рассмотреть: он стоял там, около буквенной трубы, маленькие ладошки перелистывали дерево, которое росло прямо из потолка, здоровенное дышло шмыгало на его лице, как инородное, волосы были нарисованы синим – татуировка волос, и где-то с середины лба начинались залысины, шли по всему лицу, замедляясь в районе бровей, и маленькие глазки, как боевое оружие. «И этими тютельками он высматривал такое огромное количество людей!» – подумал Гюн, но вслух ничего не сказал и только продолжал смотреть, предчувствуя какое-то превосходство, надвигавшееся спереди.

Он видел, что маук никогда не оставлял его, был в каждом углу этого путешествия, точками предложений, недомыслием, ходил с высматривателем повсюду, как темечко, – частью его головы, ходил с ним эмоциями, страхом, сенсацией, ходил с ним по пятам, пятал, а потом убегал прочь – мыслями, вытаращивался неведомо откуда, и шум как ощущение. Когда оно появлялось – это маук. И Гюн стоял перед ним, и руки падали из его плеч, ноги ломались в коленях, голова горела – так он выбирал всю свою жизненность – из прошлого и из будущего, все свои силы выбирал, чтобы направить их туда, где маук ползал по своему сну, которым он заразил всех людей, золотые стремления, предметные цели. Он распарывал память, выдавливая внутреннее электричество; как шаровая молния копилась в голове его человеческая история, и он стоял – чистый, совершенно готовый…

Гюн подождал, пока люди разойдутся, и потом поймал маука взглядом, поймал и держал, пока тот не повернулся вокруг своей оси, и сразу же началось противодействие стихий, какой-то кабинет, говорить наедине лучше, идите за мной, как событие медленно двигалось к настоящему времени, и вскоре они сидели в резиновой комнате среди рассыпанных ламп, какие-то нетронутые напитки стояли на столе, летал страх, одетый в стиле сюрприза, какая-то драматическая ткань. Маук был обозначен как истинный человек: никак не скажешь, что обыкновенное вместилище.

– Я ждал тебя, – произнёс он и сморщился, как будто зубы сводило от ветра, на который он выбрасывал слова. Сидящий в глубоком земном кресле, он готов был поджечь собственную душу, только чтобы высушить и скормить этот мох, который лежал между его словами. Высматриватель внимательно наблюдал за констатацией лица, скрытого под лаково натянутой кожей. – Сила не смогла тебя деформировать, она не выдрала все твои волосы и не выела главных воспоминаний из твоей головы, она не лишила тебя желаний, ты хорошо угадал. А я… Ты видишь. Я не жалуюсь, пойми, я говорю: хочешь мою историю?

Гюн кивнул. Полное напряжение ума. Он помнил, что маук не нападает открыто, но долго накручивает мысли, ломает им шеи, пока не начнут умирать, и вскоре выделяется мыслительный яд.

Маук выплюнул памятник изо рта и начал свой рассказ.

– С самого детства я не любил людей: я не мог им позволить думать меня и смотреть мной… Для этого нужны были ресурсы, и я начал искать месторождение – как и ты. Я ездил по различным местам, наталкиваясь на световые источники, надеясь увидеть ответ, который горел бы сильнее всех других, и когда я увидел его, когда я увидел этот ответ, то чуть было не ослеп, но не смог остановить этого проникновения – он явился в меня, и я корчился, выдавливая его изнутри, но он глубоко вошёл, и с этих пор я должен был следовать ему – этому ответу, который я тогда получил.

Я начал заходить в семьи и воровать объятия, светом выхватывал статуи из людей, собирал в подворотнях хоры, которые возникали из-за угла и могли неожиданно отпеть, пристальный взгляд начал выдавать маука, и тогда я использовал слизь как форму взаимодействия между людьми, я начал копиться в их головах, заволакивал сознания, разводил себя их слезами и пил себя; я маневрировал как злоумышленник, но всё, чего я хотел, имело определённую суть, у меня была идея, и я был защищён этим ориентиром, я был изолирован от собственного животного, я жил в этой оболочке из идеи, которую нельзя было выразить простыми словами, но можно было внятно осуществить, и для этого требовался свет, много света… и много людей. Я брал из них, но никто не воспротивился, никто не сказал: я буду жить, как решил, все они отдавали без боя.

Люди расзнали бога, но немного скучали по этим ощущениям веры, им нравилось видеть надежду, чудеса, и когда я уловил это, то дал им волю придумать меня – не на пустующем месте, но на том самом. И вот что получилось – маук как порождение их мыслей. Маук огромен, маук вездесущ, и если кто-то желает победить его, придётся начать со всех этих людей, поражённых мертвенной скукой электрических устройств. Вся эта суета, гудение жёлтой машины, этот шум – фабрикат, заполняющий всё вокруг, как раньше там молитва жила, теперь он явился в новом обличье, он явился – тот бог, которого они создали сами, – это шум, и это маук.

Ты видишь, как мы похожи… Ты человек с абстрактной логикой, зрячий среди слепых, а я человечие, взятое в предельном свете, чтобы слепило глаза, но только так и можно рассмотреть. Посмотри на них: кого ты явился спасать? Люди мелкие, как рабы, трясутся имуществом, вытрясли последние мысли. За столиком в кафе огромная голова, лицо как насадка на экран – это усилитель тщеславия, глаза как огни, это тяга к победам – завоевательные походы, вот он над чем работает – как бы заполучить друзей. Ведь теперь их считают. Купившие друг друга – выкупившие. Скоро злодеев придётся спасать от людей.

Вот ты явился сюда, хотел переложить себя на поступок, избавившись от всего человеческого, быть чистым намерением, ты сделал это, и теперь ты стоишь напротив маука. Как ты собираешься меня победить? Иногда я и сам бы хотел, но – никаких идей... Может быть, у тебя, Гюн?!

Так он говорил, очень спокойно, уверенно, и гость глубоко ощущал, что мог бы проникнуться симпатией к этому отравленному существу, будь он случайным собеседником, но случайным он как раз-то и не был. Выдержав паузу, высматриватель начал говорить:

– Знаешь, я долго пытался понять, почему ты маук. Не скажу, что это глодало меня по ночам, что я терзался: такого не было. Я просто жил, выращивая себя, и это победа, которую не получится отобрать. Я пришёл сюда и начал смотреть на маука, рассматривать тебя через людей, которых ты сотворил, – эпоха маука. Я наблюдал тебя среди людей, я размышлял, как ты внедряешься, и вскоре я увидел – став человеком, дойдя до человеческого предела, я как-то по-особому взглянул, и это открылось мне: ты заменяешь им память. Вот что ты делаешь, природную память ты заменяешь на искусственную. Ты создаёшь этот ад искусственной памяти, и все они живут в нём, даже перестают замечать, что это ад, просто забывают, какой должна быть настоящая память. Ты создаёшь искажение, берёшь многое и держишь это около себя, как маук, ты убиваешь их память. Это и есть твоё преступление, за которое ты будешь осуждён.

Маук выглядел очень довольным, как будто участвовал в новом развлечении. Его золотые лапки весело подскакивали на столе.

– Твои выводы хороши, но если ты подумаешь ещё, то вот что поймёшь: нет никаких причин, почему бы я должен остановиться. Посмотри, все говорят: вот маук плохой, маук плохой, но хоть бы один из них попробовал вывести причину, по которой я должен задуматься о таком поведении! Мы сделали эпоху, символьная краска залила весь мир, и редко какие вещи не покрыты ей, и если они не покрыты, то они невидимы, их просто нет. Нет никаких причин, почему бы я должен остановиться.

– Нет. Такая причина есть.

Он стал всё внимание:

– И что же это?

– Причина – это я. Само мое существование, то, что я возможен. Ты понимаешь? Вот моя миссия – быть. И я есть.

Маук встал со своей длины и неспешно пополз по направлению к гостю, продолжая улыбаться, предчувствуя грядущее веселье.

*******

Уныние расползалось по мыслям, и надо было срочно говорить. Слово спасало, оно спасало всегда. Это успех человеческой речи: можно говорить даже с субстанциями, с коллективными страхами, с природными явлениями. Путь, который проделало слово. Сначала оно явилось криком, потом знаком. Словами ловили, словами верили, и можно было проговорить эти огненного пути рассветы, говорить города, говорить чувства, можно было создать что-то, просто назвав его. Словами думали, словами искали, и всё разрасталось, сцепливалось в единую материю под названием «смысл», потом они назвали это верой, и так появился тот, что-то общее. Это было слово, в котором они успокоились, это был тот, и люди гордились им, прятали его, век за веком учились держать его в своей голове; сначала выпадало, но многие времена тренировок – только чтобы удержать этот смысл, огромную глыбу смысла, которая висела наверху и по сторонам, которая пронизывала жизнь, данную короткими импульсами как сердцебиение; каждый удар – это один человек. И вся эта махина под названием «мир» постепенно копией явилась изнутри человека, и теперь это было как зеркало обоюдозеркальное: мир внешний и мир внутренний, а между ними – перегородка в виде человека, которую надо было выдавить, и всякие духовные практики как переходный процесс. Люди научились читать про себя, думали книги, сначала по чуть-чуть, потом выращивали целые миры в собственных головах, и слово возвращалось обратно. Оно летало, и люди учились летать, когда они читали, всё это происходило на самом деле, и вскоре слова растворились, сама корочка слов растворилась, и остались чистые смыслы.

И тогда они были готовы, люди были готовы к огромному переходу в новое состояние всемерного текста, где слова копились свободным смыслом, и это было знание. Так они могли перейти, но вторглись какие-то шумы, «испорченные слова», и это были цифры. Цифры заполонили всё вокруг, но цифрами нельзя было любить, дружить, цифрами нельзя было хватать мысли, цифры не заменяли слов.

Цифрам стали подражать: возникли мутанты, словесные больные конструкции, которые разрушали язык. Люди научились лгать самими собой, считали друг друга частью чьего-то мнения, и мягкий узел человеческих противоречий невидимо рос, появлялось незаживлённое место – рот, из которого надо было хитрить. Кто-то обнаружил каузомерное и вовремя укрылся, другой пошёл на поиски великого слова, но то не подавало признаков жизни, тот был посчитан и вышел в абсолютный ноль, так что его просто перестали учитывать.

Незадолго до того, как они превратились в рыбью суету, люди ушли из языка, бросив существительные болтаться на нитках собственных значений. Некоторые сидели как немые, чувствуя, как слово вытягивает их время, бетонирует их сознание (люди, которые стали обывать). Были и глухие, глухие не знали, что такое разговор, давились глаголами и грызли их. Чудо, которое валялось у всех на виду, добавочная атмосфера – это был язык, но они его не нашли.

Человек, который дошёл до своего предела. Обессмысливание реальности – вот что он хотел прекратить, продвигаясь мыслями от начала времён, объясняя через буквы, через лампион, внутри которого он ходил. В промежутках между остановками появлялся какой-то предмет, как и водится: золото, золотой. Слизь блестящего солнечного света, затвердевшая под их взглядами: каждый бы желал получить. Когда тота ещё не приравняли к нулю, света было столько, что люди задумались – где же им хранить всякий свет, и так появилось золото, материя света, как всевышнего разделали на множество частей и раздали по кошелькам. Золото – застывшая духовность, свет, который можно было потрогать, твёрдый свет как главная предметность этого мира, защитная оболочка, и многие останавливались тут, думая, что дальше уже и нет ничего, но дальше была мысль: где человек добывал своё содержание? Люди оказались фиктивны, но бумажный лампион никуда не исчез. Бумажный лампион – это идеал, месторождение света. От его восприятия зависит, горит он сейчас или не горит. Лампа для чтения – магический свет, под которым человек выращивает себя. Лампион нельзя найти иначе, чем подойти к нему наиболее близко. Человек, который искал лампион, нашёл свою идею о нём: бумажный лампион – это единственная субстанция, которая копит… Золото тут ни при чём. Мир начинает восприниматься фрагментарно, как человек, моргающий реальностями, смотрит, но бумажный лампион как непрерывный взгляд, это суперглаз, и через этот взгляд происходит транслирование мира.

…Мысль прошла по своей оси и вернулась в слово. Это был текст, монолит текста, длинный, сплошной, и вот-вот придавит – до всхлипа, до несвободы, но если кому-то захотелось дальше пройти, нужно было справиться; монолит, гигантское образование, которое надо было прочитать, – это защита от незваных гостей. И нашедший почувствовал, как дыхания не хватает, голова боролась за неподъёмный кусок, но лишь усилием можно было ухватить, поэтому он напрягся и начать тащить это внутрь, как по родовым путям тащил, стараясь не убить, но текст трагически погибал, и становилось понятно, что человек, который подошёл сюда, не может прочитать его сам; и что-то крутилось на языке – ибога, ибога, что-то крутилось на языке, и вскоре он догадался, как поступить. Тщательно собрал воспоминание, заложил этот камень в своей памяти и вышел прочь.

*******

Двое сидели, белыми кольями вбиты, на краешке крыши, как гошки, и разговаривали. Они сидели на крыше, надкрышные, сидели и смотрели на небо, которое крышами поросло, которое слыло небом, и так это было понятно всем, но потом кто-то подумал, что этого недостаточно, и в небо начали думать, чтобы как-то украсить, начали думать в небо, и так много они понадумали, что вскоре небо не выдержало и перевернулось на другой бок.

– Ты чувствуешь?.. Каждую секунду кто-то думает этот мир. Это усилие во всём: как раскрываются цветы, как живёт ветер, как прячется тень при развороте головы, как рождается солнце, как рождается человек – импульс мысли выталкивает его в это пространство, где все вокруг думают друг друга, и многие нитки, на которых подвешены предметы и дома, – это силовые разметки мыслей, и всё висит так в этом мысленном напряжении… Это и есть жизнь – то, как человек скрепляет себя собственными мыслями, и вот уже рука не отлетит и не укатится голова, если он думает. Это и есть жизненность, которой ты любуешься, – это усилие. Как изо дня в день человек повторяет общее усилие – удерживать настоящее, и многие люди просыпаются и морщат лбы, удерживая настоящее, и если кто-то рядом с ними не морщит лоб вот так, то надо подойти и сказать: а ты, что ли, не держишь? мы все должны держать. Вот в чём жизнь – удерживать настоящее.

– Ты хорошо говоришь, но вот как они интерпретируют: нужно загнать себя, вместо того чтобы устремить.

– И мысль разворачивается своими неряхами наружу.

– А небо разворачивается своими…

Гошка не договорил, потому что небо перевернулось, и их немного качнуло, но не только проблема неба влияла на отсутствие равновесия. Один из собеседников попытался встать, и это не сразу удалось. С очередной попытки он всё-таки поднялся, но его заметно покачивало, как будто он только что создал свои ноги и пошёл ими.

– Надо потерпеть. Давай проговорим: он – высматриватель, так его прозвали, и он старался ходить всегда с маленькой буквы, чтобы не придавить их звуком своего имени, и все эти люди, насованные в тела, повторяли его… Бешеная мания величия. И кем он себя посчитал? Заезжий интерпретатор. Что делают высматриватели в рамках новой традиции? Заканчиваются.

– А тот, второй...

– Кротовые кофты и психика, покрытая нападениями совести, крайне неустойчивая, и в целом он – мучительный шизофреник. Даже девушка попалась сомнительная.

– Это та, которая не умеет думать себя? Красивая девушка.

– Ибога как растение, которое плетётся по людям.

– Кто-нибудь ещё?

– Присутствующие хранители: метафорик, кишечница, очень незначительные.

– Я, кажется, увидел их всех…

– И что ты думаешь, получится у них победить?

– Скорее всего, финал ещё не прописан, поэтому стоит поспешить. Болтарь уже готов?

– Болтарь готов?

– Это болтарь, и я абсолютно готов.

– Вы можете теперь начинать.

Человек-болтарь надел перчатки кишка-тонка, достал несколько пузырьков, встряхнул их, прикрепил пульверизаторы и начал разбрызгивать на людей.

– А вы уверены, что это происходит именно так? В буквальном смысле.

– Какой же это буквальный? Я вас не просто так окатил, но мы договорились, потом я явился на встречу, достал колбочки, надел пульверизаторы и начал разбрызгивать. Какой же это буквальный?

– Никакого буквального.

Они замолчали, и никто не запел, хотя обычно начинали петь, если кто-то говорил как бы «спроста», но теперь никто не запел, они болтали ногами, свешенными с крыши, и никто не запел: только немного разговаривали, чтобы окончательно не пропасть.

– Ты как?

– Я липкий, как будто наивный, и перед глазами всё размазывается, такое нечёткое.

– Они справятся. Я думаю, они справятся…

– Мы справимся…

– Смотри, оно перевернулось опять, небо перевернулось.

– Это знамение: сознание человека изменено.

– Я так и подумал…

Бегали чувства по голове, шли укрощать головную боль, и вместе они танцевали весь вечер в голове, разворачивая неподдельные речи, которые люди произносили, стоя перед размазанной чертой, за которой начиналось новое событие сурового панического оттенка, но увидеть его заранее они не могли, только улавливали отдельные характеристики, такие как гошесть и большая перспектива чудес… Брызги летели, заволакивало голову и хотелось отрезать себя от всего, отрезать и выкинуть, но они не давали друг другу разоблачаться и только повторяли, меняя имена: но окажись ты, пожалуйста, в силах, окажись ты, пожалуйста, в силах… Все покрылись символьной краской, чтобы спрятаться, но какие-то ценности всё же остались видимы.

*******

Гюн надел костюм через тире, взял в руки косвенную трость и пошёл в одно из таких мест, где можно было остаться немым или выиграть что-то очень дорогое: пророчества, оригинальность, языковой доминант. Это было специальное место – литературное казино, где люди играли на метафору. Стены светились, прогоняя метафору по всем вариантам её применения: это была огромная база интерпретаций, самая великая из тех, что когда-либо знали люди. Для её работы требовалось много света, который приходил в виде спонсорской поддержки от библиотек. В библиотеках исторически экономили свет, чтобы потом вложить его в какое-нибудь предприятие, – не ради выгоды, но ради самого предприятия: чтобы оно существовало, было возможным. Такими предприятиями были литературные казино – последние точки культурного азарта. Казино размещались в городах, но не работали физическим способом: это было обстоятельство, проделанное человеком в бытии. Здесь можно было «обкатать» боевой смысл, проверить его на новизну и полезность, дополнить или подредактировать, а счастливчики даже выигрывали целые годы «владения умами».

…Они были готовы, только ибоги не было, но она уже подходила: тонкое вертикальное тело, подошвы соприкасались с поверхностью, как летающие, – шаги. Она несла на себе толстый вязаный свитер, в дырочках которого азартно бегали световые катышки, она была светлая и цельная, как талисман, – даже слишком цельная. Гюн смотрел на неё и думал, что в обычные времена её тут же упекли бы в особые заведения, выкачали весь свет и оставили доживать среди химического покоя, но пока она была защищена своей красотой, и красота её действительно завораживала, это была естественная красота, которую активно пытались воспроизвести, но даже близко не выходило; и эти мёртвые губы носили, эти мёртвые лица носили…

Они познакомились с высматривателем только сейчас. Здравствуйте – здравствуйте, и спряталась за рукой Дариуса, как ребёнок. – Вы знаете, что будет происходить? – Нет, я не знаю, но я верю вам.

Так они быстро поговорили, и Гюн вспомнил, как впервые явилось это открытие, вон там, у бумажного лампиона, когда он услышал: ибога, ибога, бо, она же читает по деревьям, ненаписанные книги, будущие книги, значит, даже это сможет прочитать. Что-то такое возможное… Он попросил её прижаться к стене, и девушка уже прижималась, но их тут же остановили, кто-то удивился и говорил: что это вы делаете? И Гюн приносил извинения за нарушение правил. Мы пришли, чтобы поставить метафору, и наша метафора – это человек, так он сказал, и кто-то попытался возразить, но она стояла там, как принцип волшебства, она уже стояла там, и им разрешили.

Какие-то работали датчики, сканировали жизнь. Девушка сложила руку вопросом, и по стенам забегали картинки, картинки и намёки, и фразы – это метафора играла, и какая-то вспышка, они присмотрелись: вот-вот должен был выступить ответ. Смыслы сталкивались, как зарождалась новая жизнь, пока, наконец, не вышел ответ – всё погасло, такая темнота, и только один огонёк (остался) – настольная лампа, и все улыбались: это выигрыш. Голос появился, какой-то возник явный голос, и многие слова, выходившие через её рот:

…слепые, в тёмных очках своих зрачков, образцы преждевременного человеческого существа, внутренние мотивации при напряжении разряжаются в поведение… Обыденный душевный фон. Обман – это передача другому искажённой реальности или реальности, которой не существует; эти реальности множатся и входят в основной пакет мира. Люди не видят, люди ли они. Мутноглазые. Сердитый серый. Какой-нибудь выскребыш с деревянным пупком. Изо рта – выхлопы мыслей. Тесто лица киснет и вздувается, суёт себя в портативные печи, но не схватывается нигде… Или, напротив, тугие, очень тугие, у них вся мимика вслух и лица крепкие, сплошные, как барабан, – там-там-татам, это мой барабан (голова), не выбьешь ничего, и вместо музыки – марш, шагом марш; фальшиво немного…

Хрустнула человечность, синдром – выделение пота. И если прийти обратно к глазам: люди не видят друг друга, а только просматривают, люди не чувствуют друг друга, а только имеют. Покрывающие первичный интерес – пищеварение глаз. Лоснящийся умысел – торговля, и дружбовый ассортимент истощён.

Иногда с кем-то случалось, осматривался, и как будто будизмик звонил, неведомые силы расползались по нему знакомым ощущением свербящего уха, которое можно почесать, но только изнутри, подвигав мозгами… И тут выходил этот шум. То, что соединяет людей, – это шум, что-то уютное. Внутренний шум на замену внутреннему голосу, и некоторые умалишились, так жалобно чудили… Боевые сенсации – для продвижения варваров и их услуг. Специалисты по фонам. Ты демонов накрошил, пожалуйста, убери – но только смеются.

Самопаперть, когда человек садится перед самим собой и начинает выпрашивать. За углом – готовые предложения: услуга «институт», услуга «наставник», услуга «крах» и учиться на чужих. Закупили уверенность, зачерпнули ботинками красные подошвы неношены. Плоский человек, и даже не плотский, а плоский со всех сторон…

Люди научились обнадёживать себя, выращивать иллюзию личности, но забыли, как правильно кодировать тайну. Они не кодируют собственную тайну. Они ходят по заранее расставленным правилам, как на уроке очевидности, и малые выборы – это ли не свобода, им кажется, что это свобода – выбор цвета волос, места жительства. Выбор людей. Но пока человек сидит там, с этими красными нервами, крупные выборы происходят автоматически.

Это раньше кто-то выражался тугими метафорами – солил собственный слух, но теперь это стало необязательным: сама сырость предстала съедобной. Хороводы, пляски и танцы, разноцветные люди, моргающие фотоаппаратами… Ежедневные визуальные обряды… Вросший в самого себя, и как удалить, есть ли какие-то врачи?

Само понятие ошибки, кажется, отмерло: сделал что-то, пошёл в театр, разыграл эту сцену, а там – овации (у меня тоже случалось, с кем не бывает), и это новая форма исповеди, и отпущение грехов, которые никто не держал. Они говорят: да, мы – высматриватели и кидают в дырявую память. Всё, что они хотят, – приближать различные предметы и пользоваться ими. Они просматривают, листают, впихивают в себя какие-то развлечения, окутывают себя. Живут интенсивно, всем существом. Мир плохих оболочек. Люди завернулись в целлофан, их образы тонки и прозрачны. Замотивировали тонкими прочными – обмотали. Стиль – это всё, что есть. Это вместо веры – стиль. Как люди бились, боевые краски одежд, стирали друг друга, богатые лица, уверенные голоса – наступали своей реальностью, хотели подавить. Карманноротые, ложившиеся каждый в себя.

С каким усердием они работали над тем, чтобы утратить поэзию, утратить музыку, стремление к уму, сам ум потерять, как они говорили: тота пора упразднить – это слишком большое, и многие несчастные случаи среди людей (раньше функцию телевидения выполняли храмы, теперь – оно само). Это то, что в итоге порвало им сознание: меленькие вопросы, ответы, меленькие надежды, желания – накрошили, а некому больше склевать, сами и клюют. Контакт между носителями претензии, высокий мужчина в кокаиновых штанах и какая-то обыденная кислота: это медиарастворители человека.

Иногда попадается заетый мизантроп, и люди, облепленные опарышами сенсаций, набрасываются на него и начинают гнездить – эти жирные выводки – гнездят у него в голове, поглаживая свои рациональные шкуры, и манят куда-то, заманивают… Что это там? Вынесенные наружу мозги: такая гордость – внешние мозги.

Люди как божий жук были слизаны огромным языком технического прогресса, поглощены, и некоторые понятия отмерли вместе с их содержимым. Ямка, где сидел дух, уже заросла, а другую ещё не выкопали. Дети, рождённые в это время, думали, что небо возят самолетами, и редко кто пытался их разубедить. Концентрированные перемены, порошок будущего, и надо бы только разбавлять. Падение мечты... Она висела где-то на определённом уровне высоты, но вешалка недавно оборвалась.

Души, которые пригласили, они все уже здесь. Откопали каменные смыслы и узнали историю мира. Окаменелые остатки устоев. И стоило только выпустить их в большую историю, ту самую историю, о которой мы все договорились, – бог весть какую, но всё-таки довольно любопытный каркас – как они начали говорить: история – псевдонаука, и столько интерпретаций… И как слепые стукают себе палочками ног по тротуарам, видят, но ничего не видят, и идут, как слепые, через отряды наёмников, существующих ради подножки, которую они изображают.

Огромное количество возможностей и пространств. Лампион – это язык, это место, где люди хранят свою память, – это лампион. Все они снаружи. Но почему вы стоите там? Маленькие глаза увеличены, лезут изо лба, выпирают из рук, показываются на груди… Что же вы смотрите? Идите сюда, идите в язык, только сперва не сочтите за труд доказать, что вы не злыдень… В мире, обретающем видимость как главную характеристику, надо увидеть людей. Где эти карандаши, где эти маркеры, как их достать? Контур человеческий – дайте обвести.

…Вот человек. Посмотри, какой он – с чёрным горлом, закрытый, в водолазке идей, как он откладывает себя на потом, и если посмотреть с одной стороны, то это долгая последовательность из людей, и он пытается сшить себя где-то в районе головы, скрепить чем-то, сложить, вставить в какую-то цель, но всё размазывает его, всё разделяет его… Это же я сама, метафора современного человека, вот какая метафора: модель человека вместо самого человека. Плёночка-тельце, которое не умеет подумать себя. Вот она, метафора, то, к чему люди идут: от самого человека – к его модели…

Ибога увидела, что она есть собирательный образ, а вокруг – люди. Это я, я, хотелось ей говорить, она как будто входила в тот дом, из которого её выгнали. Дариус обнял её за плечи, а Гюн свернул информацию о бумажном лампионе – это был текст, который охранял месторождение света. Тот, кто смог прочитать, испытывал озарение, и Гюн очень хотел бы задать свой одинокий вопрос о смысле человеческой жизни, но там жила ибога, около этой стены, прямо сейчас жила. Он уступил ей место. И никакие руки не могли её удержать: она рождалась из собственного сознания, вползая в это «я», крохотное, но такое громоздкое, и это был медленный шок – когда человек впервые оказывается наедине с самим собой. Только что она увидела собственное отсутствие, она увидела, и – дайте мне протез человека, целого человека… Но, может, и не нужен теперь. Она врождалась в собственную жизнь, и это было прекрасное зрелище.

*******

Жизнь – это слово, которое затвердевало. Обычно оно затвердевало в процессе, но иногда оно оставалось нетвёрдым. Сейчас оно оставалось нетвёрдым: это было время, когда история ждала. Ждала, когда заболят синицы у них в руках. Но синицы валили, синицы лезли в рукава, это было целое нашествие, они падали, неслись с высоты, летели с неба – мёртвые синицы, и кто-то говорил: это время мертвых синиц, и надо было отмахиваться, но кто-то специально подставлял рукава и ждал, когда же они упадут внутрь, – мёртвые синицы, и полные рукава перемен. Где-то искали зонт от синиц, дом от синиц. Думали, что это дом, и входили в него, но только ужас и теснота внутри – торговля теплотой. Вот и всё, что нашли, – торговля теплотой и услугами: дай и получишь взамен, а иначе не давай, а иначе не дам (не дом).

И этот человек, который таил в себе речь, садился перед событием, которое надвигалось с востока, и начинал говорить, понемногу, примеривался к будущему слову, катал по языку: социум-социум – прагматизм, выдавливающий из людей поделки, всех этих лисичек… Жёлтый цвет приходил из мутно-желтушных амбиций, больше похожих на болезнь, чем на волю. Синицы в рукавах как большая клочковая жизнь, разодранная на синичность, но не на птиц.

Общество – как электрически повторяемое изо дня в день. И кажется, что стоит только отпасть, как погибнут всякие возможности, и отщепенец застрянет там, на старом носителе, а человеческое будет бежать с достоинством победителя, помахивая коллективным огнём.

Как электрически повторяемое… Так человек хотел продолжать, но бумажные змеи летали в его голове, поверхности различных форм, и на каждом какие-то записи – он старался прочитать, и это сбивало, многое сбивало. Бумажные змеи, и какое-то слово, большое, постоянное, звуком не представленное, серное, сплошное – даль. Даль. Где-то вдалеке мелькал огонёк, и если присмотреться, там был не коллективный огонь, но какое-то чудо – это был человек. Далёкий человек, отошедший вперёд, и Дариус хотел окликнуть его, но что-то мешало, что-то мешало, и это была даль – то, что не давало окликнуть, не давало пройти, и можно было только прищуриться, смотреть на него издалека, гадая, что это за человек и почему он так светится.

Редкие объекты прорывались из невидимости. Дариус попробовал двинуться вперёд, но его выкидывало, и тогда он пошёл в обход – путём своей мысли. Так он тянулся туда, пока не возникло поле, и по его краям люди сидели с уловками, между ними – остроугольный срыв, там, где надо было пройти, но не сорваться, выставив свои нервы как лопасти. Даль – это мешало, но это же начало помогать.

Что такое даль? Можно было зайти издалека, вспомнить про социальную даль, выделить заочные кусты, заочные горы, заочно увидеть пейзаж, пройти удалённое обучение любви. Заочные темы, потом – заочные люди… Это даль, которую они вывели, – но это не та даль.

Даль… И надо было разобраться, что-то очень родное. Это даль, а это – позвонок… Даль молчалива, а «позвонок-звонок» – я слышу его. Почему я слышу его? (перепутал слова). Позвонок – это не звук, просто раньше люди пели через внутренности, и от этого у них музыка копилась в костях. А теперь играют не из костей, но на слабости. Это даль, а это позвонок, как деревянный нерв, пойманный в болезненном состоянии, как обособленная жизнь, и откуда во мне дерево-нерв, наверно, это интуитивное дерево, и жаль, что он не читал по деревьям. Каждый человек был засажен внутренними деревьями. Всюду проступала кора, земная кора, внешняя кора лица, и позвонок-звонок…

Так он вырастал из себя, придумывал какие-то деревья, чтобы прятаться за ними, смотреть из потайного места, смотреть на того незнакомого, который стоял впереди и к которому вела эта даль. Даль. Вот он, человек, разделён. Первый человек недалекий, из него обычно живут: берут то, что под рукой, и живут, а второй, напротив, далёкий, и эти двое связаны между собой, вернее, разделены – далью разделены. Кто там стоит? Он настоящий стоит там – далёкий, собственный проводник, готовый учитель, и так к нему хочется приблизиться, сократить эту даль.

Как он становился грозой, надвигался на него, как он летел, но далёкий никак не приближался. Огромный моток дали. И я сворачиваю его глазами, и вот уже дерево, и я упираюсь глазами в его огромные трещины и вижу там времена. Пытаюсь наковырять изнутри, но там только жуки, как бегающие глаза. Жуки – это глаза на ножках, кто-то смотрит, и глаза разбегаются…

Даль. Она оставалась между ними. И снова он проходил через мысль: как люди не знали себя из себя, не могли рассмотреть и перекидывали зрение в далёкого, оттуда можно было наблюдать за собой, формируя ощущение прошлого, и папка воспоминаний копилась. Человек прицеливался и кидал мозготочку в идущего впереди, но не добрасывал: даль не позволяла. Это надо было уметь – кидать против дали, но он, конечно, не знал, как именно нужно кидать, а просто вымысливал, представлял, как он бросает мозготочку, и сам весь летит туда, в далёкого человека. Добросить не получалось, но некий результат всё-таки был – новое ощущение. Когда он пытался добросить, что-то проявилось, это было усилие, и даль немного рассеивалась. Созидательный порыв жизни, когда человек замечает что-то, начиная с крохотных, зелёных мыслей о будущем и заканчивая крупными вздутыми мыслями о призвании. Жизнь – это усилие, но некоторым не дано: длинная лень обмотана вокруг головы.

Где-то был уголок, где можно было существовать, и многие ломились туда – хотели существовать: животные, цифры и люди, все они хотели существовать, и – как вы существуете? – Спасибо, сегодня отлично посуществовал. – Почему вы так любите существовать? – Это приятно, вот тут, над ребром, тёпленькое… Сухие сущие висели на паутинке своей рутины, но люди… при чём тут люди? Вегетативно размножающиеся уменьшения человека, какие-то полипы, которые проникают в него и уменьшают изнутри. Так они говорят – какие-то полипы, эпидемия, это у всех. Как им объяснить? Фрагменты его речи. Проговаривал, но сам не понимал, как им объяснить, и далёкий светил всё тусклее, но человек напрягался и шёл. Как он ощущал в себе действие мечты, и это успокаивало, хоть многое и оставалось невнятным: фантомная боль недостающих мыслей, и вновь раскалывалась голова.

Как это всё передать? Маленькое начало, и сигнальные психи стучатся ересью в головы людей, но редко когда открывают. Психи против синиц – кто победит? Пора было выяснить.

*******

Они все собрались, сидели тут в огромном предвкушении реки, и река лилась где-то впереди, подступая к ним, способная затопить реальность, и они ждали её, готовились, видели её смутные ориентиры. Это была река, речь, и каждый говорил что хотел, но хаоса никакого не было, а была река. Вода, имеющая ориентир, бьющая в одну точку, и это как вера – река. Будто человек некий стоял, бил в одну точку, и люди говорили: вот почему он стоит здесь и бьёт в одну точку – он верит, вот почему он стоит. Он верил, и теперь другие живут в этом месте, которое он создал своей верой, как дом из вулканного туфа.

Каждый из них должен был что-нибудь сказать, всей своей жизнью, и каждый из них говорил. Девушка говорила: люди как модели людей, и постепенно забывается, как выглядел сам оригинал (как выглядел оригинал человека). Они будут искать его в книгах.

Педант молчал, показывал на себе: воля. Воля как нутряное затягивание. Когда она исчезает, человек тоже распадается, а дальше ему начинают помогать – подсаживают в него бактерии, специально обученные с хищными корнями, трутся вокруг, и потихоньку человек разлагается, а его минеральные вещества растаскивают окружающие. Люди чрезвычайно сырые. Вялус эгоистикус, не добежавший ни до одной мечты, два выпотрошенных гнома и одна гора – вот и всё, что осталось от этих ненадёжных стремлений. Дисциплина и музыка: сколоти себе доспехи из цели, возьми оружие, пой и иди – так говорили педанты.

Тозэ бормотал что-то под нос – тренировал нави́нов, образы, которые должны были защищать; распахивал полотно языка, и нежное розовое разнообразие: один нашьет победителей, другой – мудрецов, третий – искателей, четвёртым будет Тозэ – мастер по сакрализации рутин. Человек мог оказаться фиктивным, и только язык давал увидеть что-то в истинном виде. Только язык. Слово затвердевает, идея, изменяющая мозг, – метафорик. Метафорик умеет: готовить настойку из звёзд, которую можно пить глазами, взвешивать поклоны и шаги – насколько тяжелы, угадывать в человеке точку, из которой раскручивается вселенная.

Кишечница говорила: люди не отличают себя от среды, это не человечество – это кусок. Все эти люди похожи на других когда-либо живших людей, но видны углы увечия, полученного от сотрясения шумом. Покрытое символьной краской будет предельно чётким – всё, кроме людей. То, что сейчас называется обществом, претерпит изменения: люди научатся расслаиваться, будут использовать свою многомерность, личное пространство будет физически ощутимым как электрическое поле, которое иногда можно будет выключать.

Прилавочник говорил: жизнь есть только на пределе, только это и можно называть жизнью. Именно на пределе человек становится самим собой, и всё, что ему теперь нужно, – уехать в почтовые города и не давать себе свободного времени.

Гюн говорил: есть фонарь. Надо показать, что он существует, и можно надеяться не только на обогащённый уголь, но и на обогащённый гегель.

Дариус говорил притчами, играл с притчами, готовясь прояснить свою речь. Человек не живёт, ему нужны какие-то ключи, перемещения, а сама жизненность как будто пропала, и он всеми силами пытается её возродить, но ресурс ограничен; жизненность, а там же и свет, – это вещи, зависимые друг от друга. Жизнь была самоцелью, но теперь этого мало…

Люди говорили: между собой. Иногда хорошо выходило, но иногда были разрывы, что-то повисало между ними, что-то огромное, и они стояли в двух метрах друг от друга, но оно только росло, как вросшее, и ещё дальше росло, маленькие бездны очаровательно позировали. И множество прозрачных детёнышей пропасти рождалось от их скоротечного разговора. С ними играли, подбрасывали их на руках, дарили игрушки – эхо и таинственные значения слов… «Кто он такой, почему называет себя «высматриватель»? – Сейчас мир увиден, но этот взгляд, который удерживает его, он очень шаток. Один сильный взгляд может изменить весь мир. Высматриватель – это взгляд извне, снаружи текущего мира.

Так они говорили, но иногда вклинивался маук. Маук – это стеклянный припадок пустоты, когда человека мотает из стороны в сторону; так он идёт по какой-то дороге и его выкидывает вправо, потом влево – там чужие человеческие жизни, с которыми можно проехать часть своего пути, но потом будет рытвина – рытвина бывает всегда, когда хочется чего-то больше, чем просто дорога.

Маук – это чёрная пустота внутри головы. Маук – это не страх, это шум, как бы объяснить… нехватка силы, эмоций, способностей. К примеру, была хорошая умная девушка, но разучилась работать и не может себя сдвинуть; выпрашивает у всех, оправдывает себя чужими обидами, какими-то реформами – попалась на маука. Или безрукие менеджеры: все сплошь маучные, а столько о себе мнят…

Злыдни оборачивались нападкой, и кислый запах одинаковых слов, разъедающий слух, поднимался в высоту. Всякие псевдоконструкции, которые они установили: все готовились к защите, но другие готовились к нападению. Сглаз – и кто-то метался, но сути уже не было в нём. Злыдни усилили сглаз, но символьная краска глубоко маскировала, и их взгляды отваливались уже на поверхности. Злыдни говорили: мы не так уж и глупы. Мы умеем забираться на глубину и впрыскиваем прямо оттуда, впрыскиваем своё зло, и когда оно всплывает, когда зло всплывает, это выглядит как обычные новости, обычные происшествия… Они используют чёрный, мы используем чёрный. Чёрный – это всплывшее зло.

И ещё был маленький комментарий по поводу символьной краски. Надо было, чтобы кто-нибудь пояснил, и Тозэ взял на себя: «После того как злыдни узнали каждого из нас, мы должны были спрятаться, но как мы могли спрятаться в том городе, которым управлял маук, мы должны были попасться, но вскоре одному из нас пришла мысль на ум, она была странной, и без труда можно вычислить автора... Мы решили описать самих себя, как если бы были покрытыми символьной краской. Для чистоты эксперимента мы вызвали болтаря, который распылил символьную краску, после чего нас сложнее стало распознать в выпуклом каузомерном, а в городах мы терялись среди огромного этикеточного».

Это то, как внедрялся план. Они хорошо подготовились: Дариус, ибога, Тозэ, педанты, кишечница и Гюн. Прислонились к силе, которой, казалось, невозможно овладеть. Дошли до мельчайшей единицы себя, показав сверхчувствующих существ, когда каждая клетка оборудована нервом, хотя правда была в том, что «я всегда внешний для самого себя». Они сидели тут в огромном предвкушении реки, река лилась где-то впереди, подступая к ним, и вскоре событие началось.

*******

Был самый разгар, и я вошёл в этот разгар и увидел, что всё гремело, ломило, двигалось – эти люди, они говорили предметами, коробками, столами; это иероглифы быта, освоенные ими сообща. Человек – тоже вещь, но не понятая собой, потерянная вещь, без функции, вещь, которой нужны комментаторы, и поэтому он выставляет себя... Вот как я это увидел: человек с самого начала потерян, но вместо того, чтобы себя отыскать, он находит готовые выемки для людей и сажает себя туда, и вроде бы он на месте, вот он там сидит: идите, посмотрите, я вон там, но всё-таки ненайденность остаётся в нём, и это свербит, это жжётся, пока внутреннее не загрубеет, и теперь грубеет почти у всех.

Когда я бродил по театру памяти, меня тащило по различным событиям, чужие роли, спектакли, овации или возвращение билетов – играйте сами, и некоторые перетаскивали сюда целую жизнь. Они забывали, что эти подмостки несуществующие, и ставили любимую вазу, приносили цветы и вставляли себя в эту обстановку, создавая ощущение реальности. Невидимость их пугала, страшный волшебный плащ надо было сжигать во дворе, пританцовывая пяткой, снимая себя камерой, встроенной в указательный палец, и потом видео сразу через отпечаток летело, липкое для сбора внимания.

Так я гулял по театру памяти, и видел имитации – короткие глухие улыбки. Хороших, порядочных людей сделали непонятными самим себе. Это темнота, это театр, и у кого-то подсвечивает изнутри, но ему: уберите подсвечиватель и не мешайте нам смотреть… Я сам по себе, а вот эта штука, которая ко мне привязалась, – человек-я, она сама по себе, и иногда я достаю её, например, я хожу человеком, говорю человеком, но поступки я совершаю не этой штукой, а всем миром, и весь мир должен за них отвечать… Театр людей и кусков. Те, кто сидит высоко, отрезают плохие куски от реальности и бросают их вниз, отсюда желание встать над чужой головой…

Конечно, я видел разных людей, один из них вбивал себе волосы в голову, как гвозди, туда же вбивал знания – с болью, стараясь перетерпеть, и я думал: почему же он терпит? Есть ли что-то лучше познания? Когда кто-то познаёт мир, мир щебечет птицей – когда кто-то познаёт мир. Мир думает человеком, но теперь это спорное утверждение. Сначала ум перекинули на внешние носители, а потом и саму жизнь перекинули. Сканирование распада ценностей никто не провёл.

И сами себя били, говорили: люди-паразиты – высасывают воздух и высматривают вселенную. Или такие, кто постоянно боялся, они так боялись, что начинали заговаривать свой страх, садились перед цветными тушами коммуникаций и повторяли то, что оттуда доносилось. Привкус бездарности, который они перестали ощущать. Ещё там стояли рыпи – переносчики идентичности, славные ребята с точными граблями, выгребающие особенности из людей, выгребающие совесть. Многие забыли, как ограничивать себя. Так и не поняли, как собраться в жизнь.

Раньше люди искали места для своей памяти и память размещали по зодиакальному кругу, в церквях, в детях, потом появились театры памяти, и это такая подделка вечности… Я гулял по театру и вспоминал Гюна, я думал: вот он – высматриватель, он показал мне, что зрение – это слабая степень боли, и это же – проявление жизни. Мы сохраняем этот мир, переживая и высматривая его; мы делаем его данностью таким образом, поэтому высмотренное – это данность. Но есть вот этот крошечный момент, когда человек наталкивается на что-то совершенно новое и не знает, с какой стороны к этому подойти. Может быть, жизнь уйдёт на то, чтобы высмотреть, и он готов, он становится и смотрит туда, пытаясь охватить это взглядом, и когда, наконец, увидел, оно появляется в реальном мире – это чудо, заложенное перспективой в каждый взгляд.

Теперь не всякий человек готов терпеть эти болезненные ощущения зрячести. Никто не любит смотреть, но все любят просматривать, никто не желает утруждать себя длинными мыслями. Посмотрите на этих людей. Им не стыдно за себя, они говорят: мы простые люди, и потом – какой-нибудь гав, рычание или поиздеваться над языком, говорить мусор, как всё время выносить изо рта, чтобы не появились личинки мусора, всё время бросаться этими бга из соображений внутренней чистоты или как-то так. Театр – это сырая глина на лицах, и они лепят выражения лиц. Они ходят по жизни от лица роли, поэтому ответственности за себя никакой и нет.

Театры могут казаться важными: когда люди играют, они не претендуют на места, не отбирают шансы, не грабят торговые точки. Театр как имитация занятости. Но может ли это компенсировать отсутствие общей реальности? У каждого есть абонемент на различные варианты мира, но главная реальность отсутствует – побеждает та, что выдавливается силой на всеобщее обозрение.

И получается, что театр памяти – это театр абсурда, массовое производство бессмысленности. Теперь я должен сказать как есть. Задайте мне очевидный вопрос.

– Конечно, мы зададим. Таль Генет Дариус, скажите, что за искусство развивается в театрах памяти?

– Это искусство забывать.

Как люди вступили в интереснейший хаос. Связи между объектами распались, и всё стало размазываться; потребовались какие-то разметки, и я долго думал, какие это могут быть разметки, направляющие линии, и я понял, что то, что я ищу, – это цель. Наличие смысла жизни, внутренняя схема, но не решетка, а наличие пути. Это всё, что необходимо: смысл каждой жизни, осознанный изнутри этой жизни.

Окутанный телом, кажется, что вот он я, но я настоящий стою вон там далеко, подсвечивая изнутри, и между нами дистанция. И каждый человек имеет такого далёкого, и пытается подойти, но ноги увязают, проваливаются в даль. Кто-то ползёт, но есть и такие, кто вообще с собой ничего не делает. А другие отрываются и бегут, отрываются от реальности, и я видел такого одного: он оторвался и стоял там с кровавой головой. Это был я сам, и эпоха охотилась на меня с топором. И я снова оставался недвижим, а мой далёкий стоял впереди, как знамение, светил своим фонарем, не давая мне уняться, и я стучал белыми нервами, я ходил с бубном ассоциаций, перекошенная святая тоска буравила мой затылок; я очень хотел дотянуться, я очень хотел дотянуться, я говорил: не рыба, а рыпь. Как маленький был, носился по различным событиям и думал, что бежал, но я бегал и ничего не видел вокруг.

Однажды я угодил в живое, наступил на историю человека, но он не упал и даже не вскрикнул, и тогда я увидел, что он не чувствует боли, потому что он сам был как ушиб, который они лечили смертью. Великий мудрец, отравленный ядом общественного, он выжил в некоторых людях, которые смогли укрыться в защитной оболочке из воли.

И тогда я перестал носиться, встал и оглянулся вокруг. Это был мир, где всё чешется, зябнет, выворачивается, лучше уж быть странным, чем вступить в это месиво и тоже извращать, придумывать какие-то манипуляции, при этом не испытывая при этом стыда, быть маленьким хитрым с потными глазками, но не испытывать стыда, выкладывая свою мякоть на всеобщее обозрение. Когда-то человек не поверит, что такое было возможно. Это назовут время гнильцов, когда люди выносят на помойку свои лучшие качества, когда они разлагаются и пахнут – ликующие гнильцы.

Так я думал про свой обволакиватель и несколько раз откатывался назад, проговаривая: чёртики смываются довольно быстро, надо только потереть чем-нибудь святым. Это лёгкая форма псиллогизма, чувствуешь, как что-то прорывается извне, бьёт, пахнет деревьями, из тучи высовывается голова – смотри, какая голова! – но и её уже нет. Вместе с угасанием лампад идёт процесс сворачивания абстрактного мышления. Многое пришло именно оттуда, жаль, что теперь забыли. Вера осуществляет то, что для разума – чистое безумие: превращает невидимое в сущее.

И вот какова была моя первая идея – духовное отопление. Какое-то тёплое понимание сути вещей, духовные генераторы, такие, чтобы можно было прислонить голову и оказаться там, в идеальном пространстве. Чтобы люди питались… как это объяснить?.. Чтобы они питались этими ценностями, садились по вечерам, расставляли там свечи, камины морали, но без всякого назидательства… Что-то вроде наших фонарей, которые мы развозили по городам.

И это было хорошее дело, но редкие люди замечали, и надо было что-то предпринять. Надо было идти туда, где многие глаза, и я подумал: это же театр памяти. Пространство, где можно выращивать цели, и каждый человек как философ. Человек должен копиться, вот его цель. Человек должен копиться, и он может копиться в некой координате, заданной целью. Он сможет продолжать свою жизнь, но при этом будут строиться эти графики, и каждый будет воплощён: как столько лет практиковали отращивание виртуальной сущности, так и живого себя смогут отрастить.

Общая цель – это личностное развитие. Вот о чём я говорю: цель – это натяжение материи, это жилы. Смогут ли они удержать? Как им это удержать? Только перерабатывая мир собственной жизнью. И много работы – чтобы не только высмотреть его, но и выслушать, выщупать, вылюбить, наконец, вызнать, и кто-то может делать всё сразу, а другие запутываются, потому что мир такой толстый, и это сложно – протащить его сквозь палочку человека, и из-за этого у них напряжение: они краснеют, истощаются, но ничего не выходит, и тут уже пригождается цель. Пусть каждый установит функцию себя и тащит через неё мир, как через трубочку, чтобы не пить всем ртом, пусть поддерживает себя как функцию. Это не короткое замыкание специализаций, но разделение по смыслу предназначения.

А если кто-то не поймёт через волю, можно объяснить по старинке, через веру. Вера – её же надо было понять. Вера – это что-то такое: кусочничание, приближенное к хотению, – вот чем она стала теперь, и надо постоянно объяснять, как будто новый язык; надо выводить этот новый язык – целеполагание. Сколько лет человек жил, запертый наедине со своей верой, и вот теперь он может воплотить её (в волю). Хватать руками волю, захватывать руками из огромного океана воль, на транспорте воли переноситься в нужное событие и иметь свою цель. Счастье как состояние правильного пути, когда человек идёт в нужную сторону. Я говорю: давайте создадим пространство, где можно будет выращивать цели. Цель, целеполагание – то, что отличает нас от животного.

Вот мой боевой смысл: я предлагаю внедрить программу по регистрации призваний. Тому, кто зарегистрировался, пусть выдадут ленточку или шарф – уважаемый знак, и чтобы очень почётно было ходить в этом шарфе, то есть иметь смысл жизни – как получить учёную степень, и ещё всякие льготы дать, социальные ресурсы, чтобы молодых людей не волочило по разным сторонам, чтобы они знали свою цель. И каждый год – проверочное сканирование: движется ли он верно, и если он прошёл, то опять какое-то поощрение, пусть небольшое, но чтобы везде работала добрая воля.

Выйти немного вперёд и увидеть, что там научная служба, и первый дежурный говорит: намерение – это физическая сила, некая величина, которая учитывается во многих физических расчетах, и можно будет счётчики устанавливать, производить измерения. И кто-нибудь скажет удачней: целеполагатели – это будущее описание людей, и весь арсенал технических средств для проведения цели, как прокладывание кабеля, но только без проводов. Если у человека есть цель, то всё нанизывается на эту нитку – такие очевидные вещи, но многим надо жизнь прожить, чтобы увидеть, и они борются с разными состояниями – грусти, скуки, одиночества – они боятся, вливают в себя, или химическая реальность; но почему они не выберут цель?

Человек сидит в ящике, и ещё один ящик у него в голове. Люди не видят, что они тёмные. Вот откуда эта проблема со светом, вот почему мы говорим, что свет конечен: люди неспособны оценить масштабы своего незнания, масштабы своего незрения. В этом смысле цели для слепых – не клюка, не указатели, это сама система измерения наличного бытия. Театры должны были открывать пути, и в том числе пути взгляда, но выродились в действия по лишению смысла.

Воля – это что-то такое бурое, им кажется, что это бурое, и они не берут. Слова потеряли значения, потеряли нюансы, и память не держит, вот оно – настоящее слабоумие, когда память не держит. И отторжение личности. Как им объяснить, что такое воля, что такое цель? Люди не умеют удержать собственные характеры, и что они делают, чтобы как-то удержать? Заводят друзей, и те описывают их. Драматургия человеческой жизни, структура биографии. Может быть, анонимность придется убрать: у человека должна быть биография, за которую он ответственен. Пусть вот этот дневник будет не дневником жизни, но дневником смысла жизни…

Представим, что есть некий город, и там на площадях стоят домики, и на них надпись – «палатки ума», и внутри люди – специально обученные, и они принимают заказ самым тщательным образом – день на человека потратить или неделю, но только понять, в чём его цель и что ему надо бы почитать, и как устроен мир, через его глаза посмотреть; и на кого-то уйдёт минут двадцать, а на другого год уйдёт, но никто не должен смущаться или спешить – это же определение цели, это же поиски предназначения. Так же и программа могла бы вычислять некие склонности, советовать книги, подбирать друзей, генерировать язык случайностей. Как людей будет затаскивать в чужую реальность: вот он хочет случайности, нажимает на кнопку и ждёт... Ещё приделать приёмник, чувствительный к магнитному полю Земли, добавить в программу метеорологию, астрономию, сведения о биоритмах, подключить анализаторы языка… Это будет больше, чем просто программа. Многие должны объединиться для целеполагания, как они объединились для построения каузомерного поселения.

Сейчас что кажется: люди длинной воли уже не рождаются, и через какое-то время, когда их жизни будут обнаруживать в старых книгах, они станут восприниматься как маги, например, или как духовные учителя, классику будут перечитывать, чтобы понять, как они умели так, – воление будет чертой великих. Люди с миссией уже сейчас выглядят иначе: ходят, увешанные наклейками, на которых прописана цена их подвига; это ярлыки, созданные смотрящим, сами они не знают никаких ярлыков.

Мы можем попробовать объяснить человеку, что вот эта пачка действий, исходящая от него, это и есть жизнь. Биография самого вас. Сейчас живут наугад, потряхивая себя в поисках адаптивного преимущества, но цель – это то, что сцепит человечество… Программа по регистрации призвания, поставленная в театре памяти, – вот тот проект, который я пришёл защищать.

Дариус завершил свою речь, и стало так легко в голове: там не было никакой боли. И эти электронные продолжения – то, что он не собирался говорить… Как он мог перейти на сторону маука – Дариус, который нёс в себе лошадиные дни, это же так расходилось с истинной жизненностью… Но, может, вовсе и не расходилось: он предложил расширить пейзаж, добавить сюда театры, использовать новые виды поведения…

Речь сама привела его. Теперь она вилась в головах у членов комиссии, которые принимали экзамен.

Один из этих людей встал и говорил:

– Спасибо, Дариус, мы тут немного посовещались, и вот что можно по этому поводу сказать. Мы видим, что вы хотите учредить биографию для каждого человека, добавить технологии и сделать обязательной судьбу. Мы думаем, что этот смысл недоработан, но это то, чем вы займётесь в каузомерном. Рады сообщить, что ваш проект одобрен и утверждён.

Председатель сказал, и все стали обниматься. Дариус улыбался, летал – с новой головой, ибога сжимала его руку, вот только Тозэ как-то подозрительно дёргался, что-то бормотал, и его пытались растормошить, но он был сам на себя не похож.

– Тозэ, почему же вы такой несчастливый?

– Много раз я присутствовал на защитах, но никогда это не проходило так легко… И место было выбрано слишком подозрительное – такая темнота. И это тупик, я думаю, что это какой-то тупик… Слышите, стены колышутся?

Они замолкли и услышали эту вибрацию окружающей среды, что-то пронеслось, они попятились, но чёрное уже вступило, чёрное возмездие за чужие грехи лезло на них, и не было сил отбиваться.

– Что-то такое… Как кара…

– Кромесы! –кто-то сорвался. – Кромесы напали!

*******

И оно потекло, как какой-то скоропостижный ад, который они прозевали и продолжали объяснять его, выводить из своих формул – это ад, такая временная история, и дальше – всё как всегда, и никто не умел указать, как это «всегда»… Куда надо смотреть, чтобы это увидеть. Как всё потекло, размазалось, и эти социальные институты и термины, выведенные на прогулку, не вернулись. Искали какое-то «более», натыкались на боль, на балет, но только не на то. Всё падало, давило друг друга, метались люди, не знали, куда себя деть. Вешали на себя какие-то знаки, как будто ехали, но голова оставалась на месте, вываренная в каких-то несущественных днях. Как люди упрощали себя, маленькие топоты наугад пошли, но это чужая дорога, может быть, для гномов, но и люди плетутся. Есть ли у них намерение горы?

…Они стояли в тупике. Какие-то рвы из мелочей, и на той стороне – тишина, быть может, библиотека или случайное будущее, тихое такое, сплошное, как свет, и надо только перейти, но на этой стороне фон, видимая реальность, и это декорации, игра, никто никуда не живёт, все они вымышленные: и Гюн, высматривающий пейзажи в доме у рыбокаменной реки, и странный влюблённый Дариус, прорывший кротовые норы к своей душе, как будто он земля, как будто он твёрдое, и ибога, с изнаночной стороны понимания, ибога – это девочка, оставшаяся в замысле. И только в конце немного оваций. Все они вышли на поклон, и медные страхи уже оставили их. Но кто же будет главный герой?..

Казалось бы, Гюн – это герой, но почему-то он разваливается и слабеет, теряет запасные жизни, несёт дурацкое имя... Гюн приехал и начал высматривать людей, которые были невысмотренными, – так он показал этих людей, и теперь они стоят среди этой мути, чёткие, с просмотренными мешками внутренних вещей… Давай, существо, бегай, тревожься… Видимость человека – это то, что он создал здесь собственными глазами. Какой же он герой? Будущий – вот он какой герой. Такой, которого будут искать через множество лет, но пока он торжественно непонятен.

Может быть, Дариус – настоящий герой? Нет, странные слишком ранимы. Тозэ? Он непонятно описан… Кишечница? Она имитирует фон… А, вот же, знакомое лицо! Это объяснитель – человек, который показывает ясность. Вот он, новый герой! Но почему же он стоит в стороне, а группа людей, которую он привёл, кричит и отбивается от налётов? Всё же не герой, не герой…

…Героя здесь не нашлось, но храбрость искала воплощения, и ибога побежала первая. В её руках подпрыгивал баллон с символьной краской, из которого она собиралась стрелять. Так она побежала, но что-то выбило её, и медленно оседала вниз, как угнетённая; странно было видеть ужас на её красивом лице. И разные пути провидения.

Из обратной стороны тупика что-то злобилось, горело – чёрная ржавчина и краткие смешки: вот и попались, вот и попались, вот и поп, поп... Там злыдни наблюдали со стороны. Кто-то распускал свои руки, и руки цвели, а кто-то собирал эти руки и ставил в вазы для рук, засовывал в карманы для рук, прикладывал к рукоприкладам и кричал: «Руки! Рукава дай! Огонь!»

Дариус рванулся за ней, но вдруг встал. Он застыл в центре тупика – высокий человек в коричневой кофте, кротовые нити потягивались руками дорог, как воля онемела, и теперь он уже не мог отвечать за самого себя. Тозэ уводил его, и изданный клич выходил небольшим тиражом, он крикнул и выпустил нави́нов, маленьких эфемеров, которые превращались в притчи, налетая в духов и людей, и некоторые кромесы схлопнулись, но злыдни что-то нашептали им, и кромесы начали поедать этих навинов, пищали, но трепали их, ели их, так что в итоге защитников не осталось.

А люди, которые пришли на экскурсию, только начинали переполох, но всё ещё не слишком понимали, им то ли бояться, то ли бить; а твари продолжали налетать, как чёрные мысли, и жертвы тихо клонились, как побежденные судьбой. Со многими проблемами можно было справиться жизнью, но тут не удалось. Люди стояли там с сомкнутыми именами, а злыдни ржали, забирая их личности.

Кажется, итог сражения был предрешён, но вдруг какие-то шаги, что-то пришло, как шаги, которые несли на подошвах новые участники сражения, шли, как обращённые изнутри самих себя, внутренний свет вырывался наружу, и все увидели, что это рыбокаменные люди. Высматриватель двигался впереди, и маленький бумажный лампион светился у него в руках; он был как миссионер с бумажными откровениями, Гюн нёс в руках книгу – ту самую, из которой они все родились. Новые воины ловили зеркальными ладонями свет, и многие зайчики выходили из их рук, зайчики нападали на кромесов, и те исчезали, сталкивались между собой и распадались на крошечные возмездия, сыпались на голову злыдням, и злыдни ревели, давили друг друга, бежали по разным сторонам – еле ноги уносили, зверьё.

И только маук, установленный в щёлке как явное напоминание о мауке, которого нельзя истребить, тихо покачивался, но это было чучело маука: в который раз он оказался просто подделкой чего-то безнадежно невыявленного. Тозэ вырвал маука из щели и хотел было расстраиваться, но Гюн остановил его:

– Маук не может быть истреблён, но сегодня он проиграл. Его проигрыш – это унижение, это и есть проигрыш. Кто-то усомнился в его всемогуществе.

Люди из экскурсии куда-то разбежались. Ибога немного приходила в себя, и Дариус тоже вышел из оцепенения. Хорошо, что они догадались покрыться символьной краской, и кромесы нападали на их образы, так и не добравшись до самих людей.

Ибога взяла Дариуса за руку, Тозэ подобрал раненых навинов, и все вместе они отправились провожать рыбокаменных людей, и все благодарили, болтали, но тайно пытались рассмотреть, кто они были такие, и маленький шёпот среди ушей: это же люди идеалов, углубленные в мышление и созерцание. Гюн уходил вместе с ними, и только немного задержался около друзей. Они обнялись, и новый боевой смысл начал зарождаться – дружба. А ведь и вправду люди перешли к имитациям чувств... Тозэ уже начал развивать, и все они засмеялись.

Первоначальное ощущение мутности понемногу уходило. Высматриватель приблизился к тому состоянию, когда он мог прекратить любые события в своей жизни. Воинствующая полнота – то, для чего он так долго копил себя, – она сработала, и пора было возвращаться домой. Он подошёл к воротам своих поступков, растворил ворота кислотой своего настроения, и невидимая рука протянула ему паспорт события: готово.

Надо было поставить точку, и тут оказалось, что педанты прихватили с собой немного музыкального нерва: каждый взял по чуть-чуть в своё горло. Один из педантов поставил руки как дирижёр, другой отсчитал, и хор ярко-золотых разразил новую эпоху, в которой всем им предстояло жить.

*******

Вскоре Гюн сидел около своего дома из вулканного туфа. Он сидел в кромешной тишине, и только малая дрожь: будь-будь, невидимые растения плелись по рукам – так он обрастал окружающим миром, замысленным в умнейшей голове и мыслящим все эти виды живого, в том числе и самого высматривателя.

Он сидел там, в этом круговороте создаваемости, и видел себя разбитым на миллиарды людей и видел себя склеенным во что-то под названием «настоящий момент». Он пытался не ощущать (эти склейки), пытался разогнаться и лететь самим собой – гладкое-гладкое умозрение… Кто их всех создал для него: Дариуса – «живого человека», Тозэ – ангела, кишечницу – рассказчика, ибогу – метафору и даже маука как убедительное зло? Кто их всех придумал, и кто придумал его самого?..

Перед глазами бежала река, отпущенная на свободу видимая речь, выражаемая водой, мыслимая как вода, застрявшая в своей координате, как в голове, и рыбы подпрыгивали в витке, отождествляемые со знаком, – текучесть, разговорные камни; и рыбы бывали сбиваемы взглядом, но даже мёртвые продолжали держать свои тайны. И что-то стояло в воздухе: дождевые частицы, составляющие всемирную воду. Мир не состоял из зерна, но где-то в нём оказывалось зерно, крохотная порция истины, время от времени попадающая в почву человеческого мозга и стреляющая стеблем идеи.

Он смотрел перед собой и мог видеть дождём, слышать рыбой, жить всем этим – сразу. Деревья тянули ветками небо. И что-то хорошее – мистицизм, наличие сознания у любой выделенной части реальности. Из пространства проистекал живительный эйдос.

Начинался новый световой и электрический день.

Content

Юна ВЫСМАТРИВАТЕЛЬ file