А.Н. Мишагин-Скрыдлов

Россия белая, Россия красная

Часть первая

Глава 1

ПРОШЛОЕ

Когда я был совсем маленьким, мне запрещалось трогать альбомы, лежавшие в большой гостиной.

В шесть лет меня к ним допустили; скоро они открыли свои секреты, но тем не менее не потеряли в моих глазах своего престижа. Их содержимое, теперь хорошо знакомое мне на ощупь и на вид, оставалось полным магии. Я так мечтал об этих альбомах, прежде чем открыть их, что, перелистывая их страницы позднее, всегда находил между строк следы моих давних мечтаний. Даже сегодня, когда они представляют едва ли не все, что осталось от прошлого, более счастливого для меня, нежели настоящее, раскрывая их вновь, я не могу сдержать, пускай ребяческую, дрожь предвкушения.

Меня восхищал сам их вид. Лежавшие в большой гостиной альбомы были огромны. Они казались еще толще из-за своих роскошных переплетов, сделанных из кожи, гладкой или с узорами и как-то удивительно благоухающей, а на них извивались диковинные звери и драконы в японском стиле, представлявшие собой позолоченные или бронзовые аппликации.

Эти тома всегда лежали на столе в главной гостиной, где бы ни находилась моя семья – в губернаторском дворце или в нашей квартире в Петербурге. Даже в поездках в деревню, а позднее в наших скитаниях они устанавливали связь между нашими жилищами. Моя сестра во время бегства из советской России смогла взять их с собой.

Содержимое этих альбомов, количество которых с годами увеличивалось, представляло собой историю моей семьи. Газетные вырезки, письма, телеграммы, фотографии, официальные документы (грамоты, указы), вплоть до меню званых ужинов. Все эти документы фиксировали наиболее памятные моменты из жизни моих родителей, в первую очередь из военной карьеры отца.

В тот момент, когда альбомы впервые были открыты для меня, его карьера уже далеко продвинулась, ибо к моменту моего рождения отцу, который женился поздно, было под шестьдесят[1].

Его имя прогремело в России в 1877 году благодаря подвигу, точный рассказ о котором я нашел в хранившейся в одном из альбомов газетной вырезке.

Произошло это во время Русско-турецкой войны; чтобы понять значение этого эпизода, необходимо дать представление о той эпохе, когда средства ведения войны, как материальные, так и тактические, сильно отличались от тех, какими они стали пятьдесят лет спустя. Вспомним, что дальнобойных орудий не существовало, пулеметы стреляли лишь на короткую дистанцию, а подводных лодок еще не было.

Мой отец был в то время капитан-лейтенантом. После начала военных действий его перевели на Дунай. В задачу русского флота входила установка мин на всем течении реки, чтобы не позволить противнику использовать ее как средство сообщения.

Неожиданно он узнал, что турецкий корабль вошел в устье, а на помощь ему движутся другие корабли. Таким образом, они могли закрыть русскому флоту выход в Черное море. Какой бы простой ни показалась эта ситуация нам сегодня, она тем не менее была для русской флотилии критической, даже трагической. Среди команд начала распространяться паника. Был день, в светлое время суток атаковать турок внезапно было невозможно. Тогда мой отец с полным хладнокровием задумал дерзкий план, которым поделился со своими товарищами, офицерами Шестаковым и Дубасовым, согласившимися рискнуть вместе с ним. Отец получил разрешение командующего, и трое офицеров взяли самый быстроходный паровой катер из имеющихся, который, впрочем, не был предназначен для ведения на нем боев.

Русские корабли сгруппировались на открытом месте, и их экипажи следили за тем, как маленький катер мчится на турецкий корабль. Под градом пуль, обрушенных на него турками, катер продолжал нестись вперед. Наконец, почти возле борта турецкого корабля, мой отец сбросил мину замедленного действия, и катер, развернувшись, возвратился к русской эскадре. Только тогда обе стороны поняли, что дерзкое предприятие увенчалось успехом. Русская эскадра разразилась криками «Ура!». Троих израненных офицеров подняли на борт.

Турецкий корабль, словно побежденный такой безумной храбростью, после короткой заминки поспешно ушел в море, опасаясь, что мина взорвется в любой момент. Устье было освобождено. Русскому флоту осталось лишь дождаться, когда мина взорвется, а затем выйти из реки.

Этот выход и дальнейшие боевые действия на море были в то время расценены как начало русской победы в войне. Тогдашний царь Александр II лично приехал в госпиталь, где лечили капитан-лейтенанта Скрыдлова. Прямо на больничной койке молодой офицер получил из рук самого императора орден Святого Георгия.

С этих событий начались слава, военная репутация, авторитет и влияние человека, которого причудливые повороты судьбы водили от высоких почестей до последних степеней нищеты.

В другом альбоме, завораживавшем меня в детстве, я нашел отчеты о свадьбе моих родителей. Статья, опубликованная в номере «Голоса» от 25 января 1891 года в разделе светской хроники, начиналась следующим абзацем:

«20 января 1891 г. в Санкт-Петербурге, в часовне Министерства двора и уделов, состоялось бракосочетание капитана Скрыдлова, сына предводителя дворянства Скрыдлова и его супруги, урожденной княжны Мишагиной, с Ольгой Леброк, дочерью полковника Леброка, адъютанта великого князя Николая Николаевича Старшего, и его супруги, урожденной баронессы Нолькен».

Далее следовал подробный отчет о церемонии и последовавших за нею празднествах, с перечислением присутствовавших, в первых рядах которых были его императорское высочество великий князь Алексей Александрович, генерал-адмирал Императорского флота. Их императорские высочества великий князь Павел Александрович с супругой, великой княгиней Александрой, представляли Его Величество короля Георга Греческого, их тестя и отца, который согласился быть посаженым отцом капитана Скрыдлова. Посажеными родителями невесты были его императорское высочество герцог Лейхтенбергский и г-жа Бенардаки, сестра моей матушки.

Я появился на свет более чем через десять лет после этой свадьбы, воспоминания о которой всегда казались мне весьма далекими. Стоит ли говорить, что сейчас блеск всех этих балов и праздников потускнел еще более?

Уже упомянутый титул князя Мишагина я должен был унаследовать через несколько лет в силу обычая, существовавшего тогда в русских аристократических семьях, от моей бабушки по отцовской линии, которая была последней княжной Мишагиной. Семья эта происходит со Смоленщины; мой дед Скрыдлов, муж княжны, был предводителем дворянства Смоленской губернии. В подобных случаях, чтобы не угасла фамилия, царь специальным указом разрешал передачу титула и фамилии по старшей мужской линии в потомстве последней в роду княжны[2].

Понятно, что я рассказал о подвиге моего отца и дал некоторые сведения о имени, которое ношу, не из пустого тщеславия. Беды, обрушившиеся на мою семью и на меня самого после 1917 года, достаточно раскрыли мне глаза на современное положение вещей, чтобы через годы и границы я с определенной отстраненностью смотрел и на былые подвиги, и на блеск княжеского титула. Я просто хотел показать социальное положение того, кто ведет рассказ от первого лица, и заранее указать источники его информации. Не претендуя, из опасения показаться смешным, на то, что мой рассказ способен привнести нечто новое и важное в изучение истории России начала XX века, я тем не менее не желаю, чтобы эти воспоминания принимали за мои собственные измышления. С одной стороны, я сохранил в памяти многочисленные беседы и рассказы членов моей семьи, внимательным слушателем которых был с раннего детства; с другой стороны, с самого юного возраста я начал делать собственные наблюдения: эти воспоминания и направляли мое перо. Понятно, что о событиях, свидетелем коих я не был сам, я рассказываю со слов моих отца и матери, которые, один в силу своего чина адмирала и должности наместника, благодаря многочисленным служебным обязанностям, обширным знакомствам и родственным связям, а другая – благодаря своему положению в обществе и близкой дружбе с некоторыми известными личностями, донесли до меня свои точные взгляды и суждения.

Первое наблюдение, которое я сделал подобным образом, относится ко времени, предшествовавшему началу Русско-японской войны. Я был тогда слишком мал, чтобы помнить что бы то ни было. Но обстоятельства, о которых расскажу, являлись предметом долгих бесед отца с матерью и с некоторыми его друзьями, которые хорошо отпечатались в моей памяти. Мое приобщение к делам, решавшим судьбы моей страны, мое патриотическое воспитание начались с событий, которые сами по себе достаточно четко рисуют психологические портреты императора Николая II и его супруги, императрицы Александры Федоровны.

Глава 2

ИМПЕРАТОРСКИЙ ОПТИМИЗМ

С 1901 года в русском обществе, особенно среди военных, начали ходить тревожные слухи относительно Японии. Известно, что японцы желали заполучить Корейский полуостров. После установления над ним протектората они рассчитывали переселить туда часть своего избыточного населения, которому уже не хватало места на старых островах и которое продолжало увеличиваться. Но лесные богатства Кореи также возбуждали вожделения некоторых высокопоставленных персон русского двора. Они получили на этой японской территории многочисленные крупные концессии, а для того, чтобы обеспечить свои владения гарантиями, уговорили царя последовать их примеру. Очевидно, ослепленный выгодой предприятия, император вложил в полуостров значительные средства из личных доходов. Такая ситуация встревожила японцев. Они считали, что эта внешне коммерческая операция угрожает тому порядку вещей, который они пытались установить; они хотели расширить и защитить свою территорию, тогда как царь и его окружение защищали свои миллионы. Протесты японцев становились все чаще и все громче; все напрасно; наконец при дворе распространилась новость, что Япония начала перевооружение армии. В связи с этим для русского двора стало совершенно невозможно и далее не замечать этих угроз. Следовало хотя бы изобразить беспокойство, возбудить общественное мнение.

В 1902 году император назначил моего отца, имевшего в то время уже чин адмирала, командующим Дальневосточной эскадрой. Отец казался тем более подходящей кандидатурой на эту должность, что хорошо разбирался в дальневосточных делах: несколькими месяцами ранее он принимал самое активное участие в войне с боксерами[3]. Теперь же, ввиду усиления напряженности в русско-японских отношениях, ему поручалось отправиться на месте понаблюдать за обстановкой.

Завершив свою миссию, отец вернулся в Россию в начале 1903 года, оставив свой флот на Дальнем Востоке. Он был крайне встревожен. То, что он видел и слышал, сначала смутило его, а потом показалось поучительным. Он чувствовал, что война неизбежна и начнется в ближайшем будущем. Его тревога была тем сильнее, что он проникся глубоким уважением к этому маленькому народу, столь презираемому русскими. Его заинтересовали не только японские искусство и культура, но и бросающийся в глаза японский военный гений, недооцениваемый в Европе.

Он возвращался с решимостью дать полный отчет о своей миссии, ничего не утаив ни из собранных сведений, ни из испытываемых тревог. Следовало незамедлительно попросить аудиенции у императора. Но строгий, давно установленный протокол этого мероприятия ни в коем случае не мог быть нарушен. Какими бы важными ни были обстоятельства, сколь бы настоятельной ни была необходимость, просьба об аудиенции не могла адресоваться непосредственно царю или его ближайшему окружению; точно так же и царь не мог никого вызвать напрямую, без официального посредника. Все делалось через министра, определявшего предмет аудиенции или вызова и обеспечивавшего допуск во дворец лица, с которым император хотел или соглашался встретиться. Сегодня в это трудно поверить, но в начале века монарх оказался изолированным от самых верных своих слуг и самых компетентных советников этой архаичной системой, которая, как показало будущее, – увы! – не смогла защитить царя от всякого рода авантюристов.

Чтобы скорейшим образом добиться аудиенции, мой отец счел нужным изложить причины своего нетерпения морскому министру, к которому должен был обратиться согласно протоколу. Отец сообщил министру, что обязан немедленно раскрыть глаза его величеству на серьезность положения. Необходимо было сообщить ему, какую опасность для России представляет маленький японский народ: это был враг, морально готовый объявить нам войну и полностью готовый к этой войне в техническом плане.

Слушая его, морской министр улыбался. Он напомнил отцу, что в силу занимаемой им должности и сам располагает свежей информацией и что эта информация позволяет ему видеть вещи совсем не так мрачно. Он добавил, что в случае войны Россия обязательно победит. «Мы, – буквально сказал министр, – победим японцев, просто закидав их шапками». Тем не менее он согласился передать его величеству просьбу отца. Министром был адмирал Тыртов.

Прошло несколько месяцев, а вызова во дворец все не было. Нетерпение, возбуждение, волнение не давали отдохнуть ни отцу, ни домашним, которые тоже были охвачены бессильной тревогой. Сколько раз матушка вспоминала при мне беспокойную атмосферу этих недель! Отец за годы службы привык к совсем иному отношению двора. Царь Александр III приучил его к почти немедленным аудиенциям: сразу по возвращении отца из служебной поездки император принимал его с минимумом формальностей и внимательно прислушивался к малейшим замечаниям. Надо признать, что дела сильно изменились. Ни для кого не секрет, что император Николай II очень не любил выслушивать неприятные известия. Впоследствии эта черта превратилась у нашего несчастного монарха в настоящую манию оптимизма и благодушия, эксплуатируемую его окружением, ограждавшим его от любых разговоров, контактов и чтения любых бумаг, способных вызвать у него хотя бы малейшее беспокойство. Слишком любивший свой душевный покой, слишком легко поддающийся чужому влиянию, царь, надо признать, слепо следовал такой политике бездумного двора.

Однако мой отец заставлял замолчать свое самолюбие. Его тревоги были вызваны исключительно заботами об Отечестве: он полагал, что быстрые, решительные действия, предпринятые благодаря доставленным им сведениям, могут позволить избежать конфликта; он видел, что с каждой потерянной неделей тучи над его страной все больше сгущаются.

Болея за дело, он решил преодолеть демонстративную обструкцию адмирала Тыртова. Отец помнил всегда благожелательное к нему отношение вдовствующей императрицы Марии Федоровны, неофициальные завтраки, куда вдовствующая императрица приглашала его без этикетных церемоний. Она часто звала его к себе, чтобы расспросить о делах при дворе и на флоте, а также о политике[4].

Отец попросилприема увдовствующей императрицы и легко его получил. Он изложил ей то, что потом стало именоваться «желтой опасностью», и привел многочисленные примеры, оправдывавшие его беспокойство. Поистине царские подарки, которые мой отец получил во время своего путешествия из рук самого микадо, не только не свидетельствовали об отсутствии угрозы со стороны Японии, но, по его мнению, даже подтверждали ее наличие. В заключение отец заверил императрицу, что японцы вовсе не скрывают своих воинственных намерений; они открыто обсуждают войну в частных разговорах.

Вдовствующая императрица сразу поверила человеку, к советам которого всегда прислушивались и император Александр III, и она сама. С другой стороны, она еще сохраняла определенное влияние на своего сына, Николая II, который отдалился от нее позднее, после рождения цесаревича, под влиянием тех мистически настроенных лиц, которые окружали его супругу. Вдовствующая императрица пообещала отцу переговорить с царем.

Результат этой встречи не заставил себя ждать. Отца вызвали в императорский дворец; но вызов был передан через морского министра, и отец не сомневался, что адмирал Тыртов, которому в некотором смысле выкрутили руки, постарался настроить его величество против отца. С таким настроением он и отправился к императору. Я много раз слышал, как отец с горечью рассказывал в деталях об этой аудиенции.

Отец обещал себе держаться перед царем твердо. Однако, едва переступив порог императорского кабинета, он не смог не подпасть под обаяние государя, которое испытывал каждый, кто к нему приближался: мой отец сам не раз испытывал его на себе. Но император, человек очень застенчивый, сам не осознавал, как на людей воздействуют его серые глаза и ласковая речь. В серьезные моменты, возможно желая справиться со смущением или же скрыть его, он со всей тщательностью занимался ничего не значащими мелочами. Обладая феноменальной памятью на имена, он с удовольствием ею пользовался. Как и все члены императорской фамилии, тщательно развивавшие в себе эту способность, Николай постоянно ее демонстрировал с почти фантастической виртуозностью. Обращаясь по имени и отчеству к людям, которых он знал совсем мало, император удивлял собеседников и льстил их самолюбию. Хотя в определенных слоях общества этот способ нравиться почти не действовал и по отношению к нему употреблялось слово «фокус», он тем не менее был весьма эффективен со многими людьми, принимавшими его за проявление особого монаршего благоволения.

Протокол аудиенций требовал, чтобы вопросы задавал император, а его собеседник строго ограничивался ответами на них. Но мой отец догадывался, что его величество плохо ориентируется в теме разговора, сам же он давно горел желанием все ему объяснить. Разумеется, император был осведомлен о том, какого рода информацию мой отец собрал во время своей поездки, и не мог забыть, что сам поручил ему совершить эту поездку.

Однако шли минуты, а император даже не обмолвился о порученной им миссии. Верный своему пристрастию к деталям, он подробно выспрашивал у отца его мнение относительно небольшого изменения, которое планировалось внести в форму моряков: добавлять или не добавлять серебряный галун на поясной ремень парадного кителя. В той мере, в какой это дозволялось этикетом, отец постарался выразить свое желание отчитаться о поездке. Тогда царь соизволил спросить его о персоне микадо, о том, как японский монарх разговаривает и ведет себя на публике, об окружавших его церемониях; отметил ли мой отец какие-нибудь любопытные особенности японского этикета? Император слышал, что отец привез подарки, представляющие большой художественный интерес: удовлетворен ли он приемом, оказанным ему микадо?

Затем, как будто он посылал отца на Дальний Восток лишь затем, чтобы тот собрал все эти сведения о микадо, император поднялся, давая тем самым знак, что аудиенция окончена. Она продолжалась столько же времени, сколько обычно, т. е. четверть часа, максимум двадцать минут.

Тогда отец, уступив чувству беспокойства, переполнявшему его, попросил у его величества прощения за нарушение всех правил этикета, что объяснялось серьезностью вопроса, и заговорил первым. Он сказал императору, что во время своей поездки собрал очень важные сведения: Япония готова объявить нам войну и вести ее…

Перебив отца и протянув ему на прощание руку, император сказал:

– Ах, вы, как всегда, пессимистичны… – и с любезной улыбкой закончил: —…Николай Илларионович!

Отец вышел.

Через некоторое время после этой аудиенции отец был назначен главнокомандующим Черноморским флотом и наместником причерноморских областей. Это сложное русское название его новой должности в европейских языках, в первую очередь во французском, международном языке дипломатии, передается титулом «вице-король Крыма». Также и титул императорского наместника на Кавказе всегда переводится как «вице-король Кавказа». Назначение отца было очень почетным; он мог чувствовать только удовлетворение, получив его, и вся моя семья испытывала гордость. Вместе с тем и ближайшее окружение императора было удовлетворено – это самое меньшее, что я могу сейчас сказать, – этим назначением, удалявшим отца из столицы… Это окружение, или «клика», состояло из влиятельных людей, по большей части весьма посредственных умственных способностей, но эти люди крепко держались друг за друга и старались никого больше не подпускать к государю; они боялись влияния любых людей, не принадлежащих к их кругу, которые могли раскрыть царю глаза на грозящие опасности, не побоявшись нарушить его благодушие.

Итак, отец отправился в Севастополь, резиденцию наместника. Там все его время и силы поглотили обязанности, связанные с новой должностью. Естественно, его внимание было отвлечено от Дальнего Востока. Тем не менее он не забыл свои недавние тревоги; но, не будучи больше в курсе событий, ибо в 1903 году пресса не пользовалась свободой и не имела современных средств связи, отец начал спрашивать себя, не поддался ли он и впрямь пессимизму, как говорил его величество. Он думал, что Япония начнет войну в самое ближайшее время, а войны все еще не было. Ему хотелось бы самому убедиться в действительном положении вещей, сделать свои выводы.

В это время мои родители отправились на рождественские праздники в Петербург и там получили приглашение на придворный прием в Зимнем дворце. Отец поспешил принять его. Где, как не при дворе, можно узнать о русско-японских отношениях?

Такие приемы, на которые мои родители часто приглашались, носили название «малых», но на них собиралось до трехсот человек. Они включали в себя спектакль и ужин. После прибытия приглашенные должны были выстроиться в два ряда: дамы с одной стороны, мужчины – с другой. Император и императрица проходили вдоль рядов, останавливаясь по своему усмотрению перед персонами, к которым желали обратиться, и недолго с ними беседовали.

Протокол требовал, чтобы первыми на пути следования августейшей четы стояли члены дипломатического корпуса. Моя матушка, в своем качестве супруги наместника, должна была на этот раз стоять в начале дамского ряда[5]. Таким образом, заняв свое место среди дам, матушка оказалась напротив членов дипломатического корпуса, что позволило ей даже лучше, чем отцу, наблюдать всю сцену, а его избавило от необходимости расспрашивать кого бы то ни было о напряженности в отношениях между двумя империями.

По окончании спектакля царь и царица вошли в Малую бальную залу, где уже выстроились приглашенные, и начали с ними разговаривать. Император уже обратился ко многим дипломатам. Он поравнялся с предпоследним из них, послом Великобритании; любезно поговорил с ним. Далее, последним в группе дипломатов, стоял посол Японии. Закончив разговор с английским послом, царь отошел от него. Японский посол уже начал его приветствовать, но царь демонстративно повернулся к нему спиной и подошел к другой группе.

Эффект был сильным. По дипломатическим обычаям той эпохи, подобного рода афронт, усиленный официальным и протокольным характером мероприятия, был равнозначен разрыву. Поступок императора изумил всех тем сильнее, что присутствующим была хорошо известна любезность государя, порой чрезмерная; от него никогда не ждали резких и энергичных действий.

В эту ночь поведение царя не получило объяснения. Двор с ужасом рассматривал его возможные последствия, терялся в догадках и комментариях.

Лишь на следующий день стало известно, что японский флот без объявления войны атаковал русские корабли. Всего за несколько минут до начала прошлого вечера император получил телеграмму, извещавшую его об этом.

Сейчас события Русско-японской войны хорошо известны, а виновные в поражении русских войск давно названы, что избавляет меня от необходимости рассказывать об этом. Но в некоторых кругах, в которых бывал мой отец, а это были умеренно-либеральные интеллигентские круги, не ждали, пока пройдут годы, чтобы вынести здравое суждение об этой войне. Скоро все убедились в непредусмотрительности правительства. Не хватало боеприпасов, угля для кораблей, перевязочных материалов для раненых. А до фронта из центральных районов страны было две недели езды по железной дороге. Эта война, еще больше, чем этикет и интриги императорского двора, кажется относящейся к далекому прошлому, а ведь ее события отделены от времени, когда я пишу эти строки, какими-то тридцатью годами.

Поначалу публика восприняла войну довольно отвлеченно. Она шла где-то очень далеко. К тому же ни один полк из составлявших императорскую гвардию не был отправлен на Дальний Восток, так что мало людей в столице воспринимало происходящее как реальность. Следует отметить, каким бы шокирующим это ни показалось, что в Петербурге и Москве война была непопулярна. Это проявлялось в том малом интересе, которое к делам на Дальнем Востоке проявляли и правительство, и общество. Не были приняты никакие чрезвычайные меры; во главе армии и флота оставлены все те, кто, за редкими исключениями, занимали свои посты в мирное время благодаря фавору или дружеским связям. В боевых условиях они проявили свою техническую безграмотность, отсутствие опыта командования, неспособность руководить крупными соединениями. На театре военных действий, когда главнокомандующему сухопутными силами Куропаткину приносили донесения об очередном бое и с тревогой ждали от него решающего приказа, он во всех случаях отвечал одним словом: «Терпение! Терпение!» Не хватало боеприпасов и провианта, люди умирали, как мухи… «Терпение!» Это слово так и прилипло к главнокомандующему, которого теперь называли не генерал Куропаткин, а генерал Терпение.

В правительстве и в обществе никто не сомневался в победе. В Петербурге над японцами насмехались; на Дальнем Востоке умирали от их пуль. Но приходили известия о все новых и новых поражениях, и в конце концов ситуация стала очевидной для всех. Возникло беспокойство.

Наконец правительство обратило на события на Дальнем Востоке больше внимания. Это совпало по времени с почти полным разгромом русского флота. Среди многочисленных решений, принятых в это время, одно затрагивало нас непосредственно: адмирал Макаров, командующий Дальневосточной эскадрой, погиб при взрыве своего флагманского корабля «Петропавловск», и ему следовало найти замену. Тогда вспомнили о моем отце и назначили его командующим Дальневосточной эскадрой.

Отъезд отца в далекий край, где шла война, является моим первым детским воспоминанием. Эти образы, особенно один, одна картина, до сих пор стоят у меня перед глазами.

Матушка и мы с сестрой сели в специальный поезд нового главнокомандующего, чтобы проводить его из Севастополя до Харькова. Популярность моего отца была огромна. Со времени Русско-турецкой войны он был одним из главных героев страны. Рассказы моряков, наивные песни, лубочные картинки донесли до каждого крестьянина его имя и его образ. Кроме того, он был известен своими либеральными воззрениями и приверженностью новым вглядам, нередко вступавшей в конфликт с существующей системой. По пути следования поезда собирались толпы. На станциях к вагонуподходили целые делегации, и мы с сестрой, на руках гувернанток, смотрели из окон за этим народным движением. Мне было четыре года, сестре – три. Моего отца благословляли; ему подносили иконы, кресты, одни бедные и грубые, другие – усыпанные драгоценными камнями. Матушка насчитала их триста семьдесят.

Наконец, в Харькове мы расстались. Отец простился с нами по старому славянскому обычаю, соблюдаемому при отправлении в дальнюю дорогу, особенно на войну. Мы с сестрой были слишком малы, чтобы слышать об этом обычае, поэтому непривычные действия и слова отца потрясли нас и навсегда отпечатались в наших головках.

Итак, в Харькове, прямо на перроне вокзала, отец собрал нас перед собой. Гувернантки передали нас с сестрой на руки матери, которая поставила нас перед собой. Мы держались за ее юбку и смотрели на отца-адмирала. Ряды встречающих расступились. Отец подошел, опустился на колени, прямо на плиты платформы, и в этом положении попрощался с нами и попросил у нас прощения. Этот шестидесятилетний мужчина в полной парадной форме, посреди пришедшей встретить его толпы, стоял на коленях перед женщиной и двумя маленькими детьми. В полной тишине он произнес такие слова:

– Ты, жена, и вы, дети, простите меня за все то зло, что я вам причинил.

Ошеломленные и напуганные, мы с сестрой сами чуть не упали на колени.

Как известно, запоздалые усилия правительства уже не могли переломить ход событий на Дальнем Востоке.

Прибыв на театр военных действий, отец увидел, что численность эскадры катастрофически сократилась, те немногие корабли, что еще остались в строю, находятся в плачевном состоянии, большинство артиллерийских орудий непригодно к использованию. Вдобавок ко всему ощущалась нехватка снарядов. Матушка до сих пор хранит письмо отца, в котором он приоткрывает ей подлинное положение вещей, не решаясь обрисовать его полностью, и сетует на то, что до сих пор не получил необходимых для санитарных пунктов медикаментов, хотя отправил запрос уже пятьдесят дней назад.

Войска были деморализованы. Некоторые командиры тоже. Умножались случаи измены или халатности, которая в тех условиях была равнозначна измене. В последующие годы много говорили о героической обороне Порт-Артура: однако адмирал Небогатов, командовавший флотом, и генерал Стессель, начальник гарнизона, были сурово наказаны правительством. После капитуляции они были обвинены в ряде ошибок. Но виновны ли они были, или им просто не повезло? Как бы то ни было, и тот и другой были на десять лет посажены в Петропавловскую крепость.

И как не признаться, что меня сильно поразило такое совпадение: первые мои воспоминания связаны с Русско-японской войной. Случаю было угодно, чтобы эти записки, основную часть которых составляет рассказ о большевистской революции, начинались конфликтом на Дальнем Востоке. Таким образом, мои первые личные воспоминания относятся к тем самым событиям, последствия которых привели к беспорядкам, хоть и подавленным, но явившимся провозвестниками революции. Русско-японская война и ее катастрофический исход безжалостно высветили главных виновных: определенную категорию военных и государственных деятелей, влиятельных, но опытных лишь в светских делах, необразованных и руководствующихся устаревшими принципами; отдельных членов императорского окружения, ослепленных интригами и эгоизмом; наконец, самого царя, окруженного плохими советниками, поддающегося чужому влиянию, слишком неуверенного в себе, слишком благодушного и оптимистичного. Никто не пытался исправить недостатки существующего государственного здания, и тринадцать лет спустя они, еще более усугубившиеся, послужили причиной его обрушения. Кровопролитная Русско-японская война нанесла первый удар по этому зданию с облупившимся фасадом; народные возмущения, последовавшие за ней, поколебали его до самого фундамента, обнажив глубокие трещины. Но никто не пытался его починить, модернизировать. И при третьем ударе простоявшее века строение рухнуло.

Так русские люди моего поколения открывали глаза, чтобы увидеть затянутое тучами небо, прорезаемое первыми молниями той бури, в которой многим из них суждено было погибнуть. И сам я видел, как в смутах 1905 года эти угрозы конкретизируются.

Глава 3

ПЕРВЫЕ БЕСПОРЯДКИ

Помню, в одно воскресное зимнее утро в Петербурге мы с сестрой были приглашены на детский праздник. Как я сейчас припоминаю, было самое начало 1905 года. До сих пор среди наших детских игр мы слышали о покушении на того или иного министра, а в некоторые дни взрослые говорили, что сегодня благоразумнее не выходить на улицу. Но в то воскресенье матушка разрешила нашим гувернанткам отвезти нас в семью, устраивавшую детский праздник.

После того как мы провеселились целый день, нас усадили в карету, чтобы везти домой. Наш кучер поехал обычной дорогой, но на одном перекрестке по жесту городового остановил лошадей. Этот полицейский был другом нашего кучера; он узнал его и, видя, что в карете сидят женщины и дети, посоветовал нам сменить маршрут; главное, сказал он кучеру, не ездить по Невскому проспекту, так будет разумнее.

Помню, наши гувернантки переглянулись и побледнели. А сестра и я очень обрадовались этому неожиданному инциденту. Кучер повез нас кварталами, где мы никогда раньше не бывали. Но новизна площадей и улиц, которыми ехали, удивила нас меньше, чем вид заполнявших их толп. Казалось, все люди высыпали из своих домов; они занимали проезжую часть и часто останавливали нашу карету. Но никто не оставался возле домов. Толпа двигалась именно по проезжей части, текла по ней ручьями, сливавшимися на площадях, и, казалось, грозила затопить весь город. Эта толпа, двигающаяся и шумная, так сильно отличалась от обычных русских толп – вялых и пассивных, что я спросил мою гувернантку: «В этих кварталах люди так развлекаются каждый день?» и «Почему они не ходят по тротуарам?».

Долго пропетляв, мы наконец приехали домой. И совершенно не поняли поведения нашей матушки, которая, увидев нас, словно избавилась от страшной тревоги.

Позднее я узнал, что в это воскресенье, во второй половине дня, нигилисты останавливали все прилично выглядевшие кареты, высаживали ехавших в них и отправляли кареты пустыми, к великой радости толпы, насмехавшейся над невольными пешеходами. Более серьезных инцидентов в тот день не случилось, но неловкое сопротивление со стороны подвергшихся издевательствам буржуа при общем возбуждении толпы способно было стать той искрой, от которой мог вспыхнуть большой пожар.

Для меня еще долго слова «революция», «народное возмущение», «нигилизм» напоминали безобидную поездку через празднично одетую толпу. Будущее готовило мне менее мирные, но более яркие картины.

Перед этим будущим данные происшествия выглядят совершенно безобидными. Однако мы принимали их всерьез. Тревога в имущих классах была не пустой, если подумать, что Россия давно уже не видела серьезных беспорядков. То, что в стране с республиканской формой правления, где привыкли к демонстрациям и забастовкам, покажется пустяком, в России 1905 года, напротив, выглядело признаком приближения смертельной опасности.

О возникновении этого бунта, его причинах и вызревании уже все сказано. Я буду рассказывать лишь о том, свидетелями чему были я сам или мои близкие.

Дома любой инцидент, происшедший в городе, становился известным почти немедленно. Серьезные события следовали одно за другим в убыстрявшемся с каждой неделей ритме. Недовольство и раздражение народа возрастали. Из провинции также поступали драматические известия. У наших друзей мужики сожгли усадьбу. Наши знакомые приносили новости из официальных кругов. Так мы узнали, что правительство, ошибшееся во всех своих прогнозах, планирует принять радикальные меры. Мы были готовы ко всему.

Помню, однажды ночью матушка сама пришла в наши детские разбудить нас. Она велела нас быстро одеть, как для выхода в город, и держала рядом с собой. Было за полночь. Сначала недовольные, мы скоро увлеклись новым приключением.

– Мы пойдем гулять? – спрашивали мы.

– Возможно, – отвечала матушка.

– А куда?

– В министерство. В Морское министерство.

– А когда?

– Когда я вам скажу. Молчите.

Я и сейчас вижу матушку, неподвижно стоящую, опираясь одной рукой на стол, а другой показывающую нам, что надо молчать, внимательно прислушивающуюся к малейшему звуку снаружи, к любому свистку или звонку. Казалось, она слушает город, слушает ночь.

Но и в тот день тревога оказалась ложной. Рабочие и революционеры были особенно многочисленны и агрессивны в ту ночь, возникли опасения, что к восставшим присоединятся войска гарнизона. Как это часто бывало, положение спасла императорская гвардия, расквартированная в Петербурге. Не принимавшие, как я уже говорил, участия в Русско-японской войне, гвардейские полки были особенно привязаны к императору; пользовавшиеся большим уважением среди других частей и среди населения, они являлись для правительства и военной, и моральной защитой.

10 января 1905 года матушке нанес визит князь Шервашидзе, обер-гофмейстер двора императрицы Марии Федоровны. Князь, большой друг нашей семьи, имел с матушкой беседу, которая ее совершенно потрясла. Он рассказал ей о кровавых событиях предыдущего дня, при которых присутствовал.

Когда отец вернулся с Японской войны, то от своего окружения, заслуживающих доверия непосредственных свидетелей событий, он услышал рассказы, подтвердившие рассказ князя. Я считаю, что приводимый мной здесь рассказ о событиях 9 января 1905 года и их психологическое объяснение максимально близки к истине.

Толпа начала собираться, чтобы сформулировать свои требования установления более либерального правления. Решив выразить свое мнение, она задумала предпринять мирную демонстрацию, что по тем временам было большой дерзостью. Люди решили пойти в Зимний дворец и подать государю петицию.

В качестве лидера в данной ситуации, как и во многих других, революционеры избрали священника Гапона. Этот странный человек, страстный революционер, был свободным священником, не имевшим прихода. Он давно уже возбуждал народ против монархии. Он был умен, образован, а ряса добавляла ему уважения. Тогдашний министр внутренних дел граф Витте, главный начальник всей полиции, считал Гапона серьезным противником. Выплатой крупных сумм он сумел убедить Гапона работать на правительство. В тот момент, когда толпа, возглавляемая Гапоном, направилась к Зимнему дворцу, этот агент вел очень опасную двойную игру. Гапон испугался и попытался улизнуть, но революционеры его не отпустили и заставили и дальше идти впереди толпы. У Гапона оставалось единственное средство – предупредить тайную полицию, что он и сделал.

Это предательство Гапоном его сторонников спасло бы им жизни, если бы события пошли так, как было предусмотрено. Извещенная полиция организовала манифестацию так, чтобы избежать какого бы то ни было кровопролития: император должен был принять избранную от толпы депутацию во главе с Гапоном, которая представила бы ему петицию. Затем император должен был выйти на балкон дворца, чтобы уговорить толпу разойтись. Предполагались, что на это манифестанты ответят радостными криками.

Но тут вновь вмешалось ближайшее окружение императора. Охваченное страхом, я бы даже сказал, ужасом, после первого же донесения полиции относительно планировавшегося шествия народа к дворцу, императорское окружение сразу начало оказывать на государя сильное и настойчивое давление: следовало немедленно поднять по тревоге ближайшую часть – стрелковый его величества полк. Царь сдался и отдал приказ. Тут же дворец был окружен плотным кордоном из вооруженных солдат.

Выйдя на Дворцовую площадь, толпа на мгновение замерла. Вид занявших оборону солдат и блеск примкнутых к винтовкам штыков показывал, что ее предали, что царь, еще не выслушав народных просьб, отказывался принимать делегацию иначе, как под защитой войск. Как уверял меня отец, почти наверняка петиция была бы вручена мирно, как просьба о милости, о более либеральном правлении.

Охваченная разочарованием, проявившимся в смятении, толпа все же не расходилась, несмотря на призывы и приказы полиции и войск. Тогда царь, прекрасно отдавая себе отчет в том, что ситуация крайне напряжена, хотел вмешаться лично. При всех своих недостатках он не был лишен достоинств; будучи робким и нерешительным, он всегда предпочитал решать дела мирно: компромиссами, уговорами. Сама доброта царя подсказывала ему сделать примирительный жест, который, вне всякого сомнения, достиг бы цели. Итак, император уже собирался выйти на балкон, когда на сцену выступил его дядя, великий князь Владимир Александрович.

Великий князь был человеком крайне властным, слепым приверженцем абсолютной монархии. Он был совершенно убежден, что в любых обстоятельствах народ способен понимать лишь один аргумент: силу. Этот день был отмечен столкновениями между различными группировками, которые давно уже боролись за влияние при дворе. В этот день кроваво восторжествовало то влияние, которое упорно ограждало императора от любых контактов с толпой. Скоро это течение, усиленное императрицей, приведет к гибели императора, его семью и империю.

Дядюшка сурово отчитал императора, объяснив, что выход на балкон будет равнозначен унижению императорской власти: такие поступки недостойны царствующего монарха, к тому же бесполезны. Нет, только сила! Толпу нужно рассеять силой!

Царь, возможно втайне почувствовавший облегчение оттого, что кто-то принимает решение за него, отдал приказ, продиктованный великим князем Владимиром Александровичем. Приказ был немедленно доведен до офицеров, которые с этого момента были готовы открыть огонь по толпе. В возможность того, что солдаты откажутся подчиниться, а тем более примкнут к революционерам, никто не верил: помимо того, что эта часть отличалась особо высокой дисциплиной, солдаты не слишком разбирались в побудительных мотивах толпы. Они видели, как она надвигается на дворец, и полагали, что она намерена покуситься на жизнь императора.

Толпа надвигалась, возможно, что и против своей воли, так как сзади подходили все новые и новые группы, подталкивавшие стоявших впереди, заполняла прилегающие к площади улицы. Чтобы напугать эту движущуюся массу, приближавшуюся к построенным цепью войскам, офицеры приказали стрелять в воздух. Толпа не испугалась и, то ли из бравады, то ли убежденная, что в нее стрелять не станут, не приняла предупредительный залп всерьез. Она «упорствовала». Солдатам, разрядившим винтовки в воздух, она кричала, что у них те же цели, что и у народа. Мало-помалу толпа разогревалась; она продолжала надвигаться. Тогда офицеры решили, что существует опасность сговора солдат с народом, и отдали приказ стрелять на поражение.

Толпа, испуганная и изумленная одновременно, толпа, которая даже не успела ни стать по-настоящему угрожающей, ни тем более устроить реальные беспорядки, моментально рассеялась, оставив на площади убитых и раненых.

Из окон Зимнего дворца за картиной бойни могли наблюдать два человека: царь, не желавший ее, но разрешивший, и великий князь Владимир Александрович, желавший ее и развязавший.

Что же касается Гапона, то пули миновали его, но он недолго прожил после этого. Через некоторое время его нашли повешенным на одной даче в Териоки. Революционеры разоблачили его предательство, заманили в ловушку, убили, а затем повесили, имитируя самоубийство.

Общественность испытала еще одно сильное потрясение, когда 18 февраля 1905 года был убит великий князь Сергей Александрович, брат Александра III и губернатор Москвы. Вся Россия, за исключением революционеров конечно, была шокирована этим убийством. Было ясно, что покушение направлялось не только против великого князя, непопулярного из-за своей высокомерной и холодной манеры держаться, сухого и отстраненного, малолюбезного с людьми. Все чувствовали, что убийца целил в монархический строй в целом. Происхождение великого князя и занимаемая им должность делали его желанной жертвой больше даже, нежели его характер. Москва была древней столицей России, и император оказал ей честь, назначив ее губернатором великого князя. Убийство это имело важные последствия; оно оказало большое влияние на дальнейшее поведение императора, когда он принял решение признать права народа, учредив Думу.

Это убийство, отвратительное само по себе, было отмечено ужасными деталями. Бомба, брошенная в ехавшую карету, разорвала тело великого князя на куски, которые разметало в разные стороны: там нашли руку, здесь ногу, в другом месте сердце… Великая княгиня Елизавета Федоровна была немедленно извещена об убийстве; вид тела мужа, фрагменты которого перемешались с покрасневшим от крови снегом и обломками кареты, наверное, до самой смерти сохранялся в памяти великой княгини.

Личность и судьба великой княгини Елизаветы Федоровны, о которой мало писали, заслуживают отдельного рассказа. Необычная фигура, странная судьба, даже для времени больших потрясений.

Дочь великого герцога Гессенского и, следовательно, сестра императрицы, великая княгиня Елизавета Федоровна, как и ее сестра, выросла в Лондоне, у своей бабушки, королевы Виктории. Трудно найти больший контраст, чем тот, что существовал между частной жизнью этой государыни и ее жизнью как главы государства. Как мать и бабушка, королева Виктория воспитывала свое многочисленное потомство в величайшей простоте, особенно упирая на обучение девочек ведению домашнего хозяйства и умению обращаться с иголкой и ниткой; как королева и императрица она увеличивала внешние проявления своего могущества и имела наклонность к деспотизму. Две бедные гессенские принцессы: Алиса, будущая царица, и Елизавета, будущая великая княгиня, – испытали влияние этого контраста; и, конечно, пышность британского двора привлекала их больше. Мой отец, вернувшись из Англии, где он представлял Россию на пятидесятилетнем юбилее царствования Виктории, говорил, что этот двор – единственный, который по роскоши равен российскому императорскому, если не превосходит его.

Живя в устроенном по-буржуазному доме своей бабушки, принцесса Елизавета привыкла вместе с тем к радостям и пышности, связанным с могуществом этой женщины, державшей под своей рукой Англию и Индию. Ежедневно имея перед глазами этот опьяняющий пример, она тоже мечтала о могуществе.

Казалось, мечты сбываются. В это время фамилии, правившие в мелких германских княжествах, поставляли жен европейским и в первую очередь русским монархам, которые не могли жениться на католических принцессах, чья вера мешала переходу в православие. Елизавета Гессенская, выйдя замуж за великого князя Сергея Александровича, стала великой княгиней, родственницей царя, супругой губернатора Москвы: она была могущественна. Очень красивая и образованная, жена красивого мужчины, завидного жениха, которого она, впрочем, плохо знала до свадьбы, но от которого могла ждать всего самого лучшего, в первую очередь любви, она имела все основания надеяться на счастье.

Но счастья у нее не было. Несчастье великой княгини началось в тот же день, что и ее удача. Великий князь был любезен и предупредителен с женой, осыпал ее прекрасными драгоценностями, но держался отстраненно. Между ними не было близости; они встречались лишь на официальных церемониях; в Кремле их апартаменты находились в противоположных крыльях дворца, разделенных бесконечными залами и ледяными коридорами, в которые супруг никогда не углублялся. Правда, следует признать, великой княгине не приходилось опасаться соперничества со стороны других женщин. Никому и в голову бы не пришла мысль, что у великого князя Сергея Александровича может быть любовница. Если он пренебрегал женой, то лишь ради административных и военных забот; а досуг предпочитал проводить в компании своих любимцев-офицеров.

Получив от судьбы все, кроме любви, великая княгиня нашла спасение в радостях дружбы. Она сблизилась с великим князем Павлом Александровичем, братом своего мужа. В императорской фамилии и близких к ней кругах по поводу этой дружбы возникли определенного рода слухи. Утверждали даже, будто жена великого князя Павла великая княгиня Александра, принцесса Греческая, обожавшая мужа, стала жертвой этой дружбы, которую некоторые считали любовной связью: будто бы, узнав о том, что муж разлюбил ее, принцесса от сильного волнения разрешилась от бремени шестимесячным мальчиком[6] и умерла от последствий родов. Доказательство данной истории находили в том, что великая княгиня Елизавета взяла двоих детей умершей на воспитание. Однако ее сторонники давали тому вполне правдоподобное объяснение: став опекуншей малышей, эта вдова, не имея собственных детей, перенесла свою любовь на детей невестки.

Необходимо сказать, что у великой княгини Елизаветы Федоровны, имевшей очень замкнутый характер, не было друзей; и вообще ее плохо понимали. Всех поразило ее поведение после убийства великого князя Сергея Александровича. Великая княгиня в траурном одеянии отправилась в тюрьму, где находился убийца ее мужа, чтобы, как она сказала, узнать истинные мотивы покушения и простить его во имя Бога. Убийцей был студент по фамилии Каляев, пылкий и романтичный молодой человек, член революционного комитета, который и поручил ему убить великого князя. Что произошло между этим юношей и великой княгиней? Выйдя за ворота тюрьмы, она рассказала, что при виде нее убийца разрыдался, бросился на колени и попросил у нее прощения. Но через несколько дней великая княгиня получила письмо от Каляева, в котором тот, узнав о ее рассказе про их встречу, выражал свое возмущение, объявлял, что не нуждается в прощении великой княгини и что он действовал ради спасения России. Великая княжна Мария Павловна, племянница и, как я говорил, воспитанница великой княгини, вскрывшая то письмо, сочла его настолько жестоким по отношению к несчастной тетушке, что так и не передала его ей[7].

Новым ударом для великой княгини стало то, что великий князь Павел, к которому она была так привязана, женился морганатическим браком на г-же Пистолькорс, будущей княгине Палей. Этот брак был не сразу признан императорской фамилией; но даже если он не оскорбил женских чувств великой княгини, ей все же пришлось прервать отношения с великим князем Павлом, и она таким образом потеряла своего ближайшего друга.

Характер великой княгини, перенесшей столько бед, стал еще сложнее. Наконец она ударилась в мистицизм. Но мечты о могуществе продолжали ее преследовать; она не пошла в монахини со смирением, а создала собственный орден, руководителем которого стала. Она даже туда привнесла любимые ею роскошь и комфорт. Император утвердил этот орден; и, по свидетельству присутствовавших, церемония эта более походила на театрализованное представление из времен Средневековья, чем на посещение монастыря.

Финалом столь тяжелой и столь необычной жизни великой княгини стала ужасная смерть. Вместе с несколькими другими членами династии она была живой сброшена большевиками в шахту. Но даже здесь судьба уготовала ей необычную встречу. Среди великих князей, с которыми она приняла мучительную смерть от ран, голода и удушья, был юный князь Палей, сын великого князя Павла Александровича и его морганатической супруги. Даже самый приземленный ум, самое недоверчивое сердце не могут оставаться безучастными к этой картине соединения двух человек в смерти.

Представим себе эти три пары: царь и царица, великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна, великий князь Павел Александрович и великая княгиня Александра Георгиевна – все шестеро занимали высокое положение, все шестеро были тесно связаны между собой узами родства, брака и дружбы, и в течение тринадцати лет всем им было суждено умереть страшной смертью.

Глава 4

ИНТРИГИ И НОВЫЕ БЕСПОРЯДКИ

В марте 1906 года собралась Дума. Открытие прошло очень помпезно, присутствовали вся императорская фамилия и двор в парадных одеяниях. На улицах русская толпа, вообще склонная к проявлению крайних чувств, обманутая новинкой и тем блеском, который ее окружал, ликовала и, похоже, думала, что для нее начинается эра неслыханного доселе благоденствия.

Разочарование наступило очень быстро. Новое учреждение ничего не изменило, так как вся полнота власти осталась в руках императора. Кроме того, если Русско-японская война завершилась для нас не совсем позорно благодаря графу Витте, которому император поручил заключить мир, если внешне вернулась нормальная жизнь, то спокойствие в империи отнюдь не наступило.

На берегах Черного моря началась революция, шли беспорядки. Крым еще не оправился от потрясения, вызванного мятежом на броненосце «Потемкин». В это время, как рассказывал отец, везде в обществе, а не только в революционных кругах, почти невозможно было услышать голоса, осуждающие лейтенанта Шмидта, в основном его поведение если не оправдывали, то высказывали понимание устроенного им бунта.

Как известно, этот офицер поднял на мятеж моряков «Потемкина» из-за злоупотреблений, от которых они страдали[8]. Но сегодня есть люди, оспаривающие данную мотивацию его поведения. Отец, который ни разу, до последних дней его жизни, не проявлял, насколько мне известно, несправедливость, свидетельствовал передо мной, что злоупотребления, излишне суровая дисциплина и плохая еда действительно имели место. У него были все основания полагать, что именно они и спровоцировали мятеж. Именно от отца я узнал о событиях восстания. От него я узнал, что экипаж поднял красный флаг, попытался уговорить команды других кораблей последовать их примеру, на что никто не согласился, наконец, прошел через строй боевых кораблей, ни один из которых не выстрелил по «Потемкину», и ушел в Румынию.

После ухода из российских вод «Потемкина» спокойствие не наступило ни в регионе, ни на флоте. Ежедневно происходили убийства. По сути, шла гражданская война. Перепуганные жители Севастополя боялись выходить из дома. Какой-то матрос застрелил наместника, каковым тогда был адмирал Чухнин.

Для правительства ситуация становилась критической. Требовался энергичный и популярный лидер. Но и в данной ситуации казались необходимыми другие качества. Либерализм, независимость характера, современные взгляды и готовность откровенно высказывать свое мнение, нередко вредившие моему отцу, пока вперед и вверх продвигались ретрограды, лучше умевшие приспособиться к вкусам двора, сейчас сослужили ему хорошую службу. Царь назначил его.

Время и положение были тяжелыми; в любую минуту новое покушение, бунт и тому подобное могли поставить наместника перед необходимостью принять экстренные чрезвычайные меры. Отец указал на это и заявил, что примет пост лишь в том случае, если получит неограниченные полномочия. При этом отец просил императора отменить смертную казнь для Крыма и черноморских портов. Надо подчеркнуть, что в той ситуации и в той стране подобные просьбы, вне зависимости от причин, породивших их, казались экстравагантными. Не только потому, что сохранение смертной казни составляло одно из главных звеньев абсолютистского режима, но и потому, что верноподданный императора, высокопоставленный чиновник в больших чинах не должен был ставить условия для принятия назначения.

Уступил ли царь под давлением обстоятельств или был убежден аргументами собеседника? Признал ли справедливыми выдвигаемые отцом мотивы? Как бы то ни было, он согласился.

Близкие к монарху круги язвительно критиковали нового наместника. В двойной уступке царя (предоставлении наместнику неограниченных полномочий и частичной отмене смертной казни) они видели начало ослабления монархии. Однако будущее показало, что эти уступки не были ни авантюрой, ни неразумным шагом того, кто их просил[9].

Когда мы приехали в Севастополь, нам показалось, что мы попали в мертвый город. Улицы были пустынны, лавки закрыты. Дворец наместника находился на склоне холма. Очень большой, но простой по архитектуре, построенный в стиле, вдохновленном французским ампиром, окруженный обширными садами, этот дворец господствовал над городом и портом. Из его окон мы могли оценить то состояние разрухи, в которое пришел Севастополь.

Едва вступив в должность и рассмотрев первоочередные дела, отец постарался поднять настроение населения. В частности, он организовал олимпийские игры, что было отнюдь не пустым развлечением, ибо, помимо того что население, всегда жадное до зрелищ, наконец-то вышло из домов, чтобы присутствовать при этих развлечениях, войска нашли в них физическую нагрузку, развлечение для ума и благотворную почву для пробуждения честолюбия.

Разумеется, умы оставались возбужденными; но, подобно тому как одного покушения в то время было достаточно, чтобы посеять в городе панику, точно так же один подобный жест, внешне пустой, оказывался достаточным, чтобы заставить людей задуматься и успокоить их. Поэтому матушка очень светским образом подала пример, принесший плоды: она стала кататься в карете по пустынным улицам, приказывала кучеру останавливаться перед все еще закрытыми магазинами, показывая тем самым, что можно без особого риска выходить из дому. Особенно важно при этом было, что она жена наместника, то есть, в глазах революционеров, одно из олицетворений монархической власти. Она устраивала также частые приемы, на которые общество не решалось не являться. Она основывала детские ясли, организовывала благотворительные праздники, на которых сама пела, а среди лотов выставляла подарки, присланные из Петербурга обеими императрицами; наконец, организацией развлечений она отвлекала от страха тех, кого не мог отвлечь их разум.

Помню один случай, который показывает, что эта деятельность достигала цели, но при этом была сопряжена с некоторой опасностью. Однажды вечером матушка должна была петь на концерте, организованном ею в зале Морского собрания. Днем мы с сестрой слышали из наших детских комнат, что во дворце царит оживление, превосходящее обычные подготовительные хлопоты. В тот момент нам не объяснили, что означают эти бесконечные визиты, эти обеспокоенные лица, торопливый шепот, тревожное ощущение, распространявшееся по комнатам. Концерт состоялся. Наша матушка спела. И лишь много позже мы узнали, в чем было дело.

Севастопольская полиция, прислушивавшаяся к малейшим тревожным слухам, пришла предупредить отца. От своих осведомителей в рядах революционеров она узнала, что готовится взрыв зала, если намеченное на этот вечер собрание состоится и если отец будет на нем присутствовать. Отец запретил распространять этот слух; однако он быстро разошелся по всему городу. Отсюда демарши стольких персон, которые, обеспокоенные и напуганные, приезжали уговаривать наместника отменить праздник.

Легко понять, какие чувства боролись в душе моего отца: с одной стороны, страх подвергнуть опасностям возможного покушения многочисленных гостей, пришедших по приглашению его самого и его жены, с другой – опасение показать революционерам, что их угрозы достигают цели… Тайно договориться с ними? Но как далеко может завести этот путь от компромисса к компромиссу?

Отец решил не отступать. В назначенный час, перед тем как отправиться вместе с матушкой в зал собрания, он надел полную парадную форму, не из провокации, а чтобы его проезд был хорошо виден всем жителям и стал бы предметом для обсуждения. Этот расчет принес желаемый результат; ибо то ли из убеждения, что наместник получил другие сведения, успокаивающие, то ли не желая показаться менее храбрыми, нежели наместник и его супруга, но приглашенные прибыли на концерт, и зал был полон.

Представление началось. Возможно, многие из присутствовавших все еще испытывали тревогу. Мои родители в глубине души, конечно, тоже волновались; ведь их не успокоил ничей пример, а к волнению у них примешивалось чувство ответственности. Когда матушка вышла на сцену, то услышала, что ее приветствуют аплодисментами, слишком настойчивыми, чтобы за ними не скрывалось некоего тайного смысла. Она запела, стараясь, чтобы голос не выдал волнения; и после каждого романса получала овацию, которая определенно была вызвана не ее артистическими талантами.

Должен сказать, что вечер завершился без происшествий. Никто никогда так и не оценил достоверность тревожных известий, сообщенных полицией.

Что же касается моего отца, то, ознакомившись с состоянием дел, он изменил меры, принятые его предшественником, адмиралом Чухниным. Он сделал это из чувства справедливости, потому что, по его мнению, пересмотр этих мер был необходим, но не в демагогических целях. Он обнаружил, что покойный был очень непопулярен, особенно среди матросов; тогда отец решил, что отмена ряда принятых Чухниным мер произведет благоприятное впечатление и на население, и на моряков. В таком крупном городе, как Севастополь, те и другие находились в постоянном контакте; их умонастроения оказывали взаимное влияние и постепенно сливались в одно единое.

Отец вернулся в Севастополь уже окруженным ореолом популярности: ведь он был человеком, добившимся от императора отмены смертной казни; это стало его первым успехом в глазах недовольной массы. Популярность отца возросла, когда он посетил военные тюрьмы и, обращаясь к содержавшимся там матросам-мятежникам, назвал их «братцами», а не «заключенными». Первые публичные действия отца давали понять, что в случае дисциплинарных нарушений он не станет считать нижних чинов виновными а приори. В спорных делах он не становился заранее на сторону офицеров, допуская, что они могут быть признаны юридически ответственными, даже виновными.

Понятно, что подобное поведение со стороны высокого военного чина могло тогда показаться новым, особенно нижним чинам, привыкшим к совсем другому отношению. Но сегодня трудно себе вообразить, какая волна осуждения, даже ненависти, поднялась в монархических кругах. После отмены смертной казни еще такое добродушие к бунтующей массе, такое «братание»?.. Отца клеймили тем же словом, с которым он обращался к солдатам: «братец». Один очень известный в то время журналист-монархист Меньшиков вызвал настоящий скандал своей статьей, опубликованной в «Новом времени» и имевшей успех в консервативных салонах; в ней он назвал моего отца «красным адмиралом», ни больше ни меньше.

Высшей точки возмущение крайних достигло после получения отцом письма от матроса, убившего адмирала Чухнина. Убийца сумел бежать и укрылся во Франции. Там он узнал о возвращении моего отца на пост наместника Крыма и о мерах, сопровождавших это возвращение. Экзальтированный и склонный к шараханью из одной крайности в другую, что вообще свойственно славянской душе, он заверял в письме отца, что никогда не пошел бы на преступление, если бы царь оставил в Крыму доброго начальника, который сейчас вернулся к черноморским морякам.

В кругах, где идеи моего отца не нравились, страсти накалились до того, что там желали начала мятежа в Севастополе и в его гарнизоне. Что было причиной и следствием в интригах ультрамонархистов и предупреждениях полиции, постоянных и по большей части необоснованных? Трудно сказать. В разладившемся политическом организме противоположные тенденции доходили до крайностей, а крайности смыкаются. Некоторые люди готовы были тратить силы, чтобы показать неспособность, дерзость и вину наместника со столь нетрадиционными взглядами; они были бы рады, если бы его реформы не улучшили положения. Как бы их устроило удачное покушение!

На отца действительно совершили покушение, но, к сожалению для ультра, покушавшиеся были не матросами, а революционерами, к которым отец, само собой разумеется, не обращался «братцы». Предотвратить покушение оказалось невозможно.

Я отлично помню обстоятельства этого преступного посягательства.

В тот вечер мои родители устраивали большой прием в честь генерала Неплюева, покидавшего Севастополь. Генерал был комендантом крепости; в 1905 году он приказал открыть огонь по мятежникам.

Было восемь часов вечера. Гости прибывали. Прежде чем лечь спать, мы с сестрой стояли на пороге наших детских комнат и оттуда выглядывали в вестибюль и на лестницу, отделявшие нас от залов, где должен был состояться прием, стараясь разглядеть приезжающих. Генерал Неплюев еще не подъехал, но собралось уже довольно много людей. Мы восхищались мундирами мужчин и туалетами дам.

И вдруг – взрыв! Он показался нам ужасно громким и сильным, из-за него вылетели почти все стекла и распахнулись все двери. Потом повисла тишина, зловещая тишина.

В те времена так много говорили о покушениях, что мы сразу же поняли, что произошло. Испуганные, но еще более любопытствующие, воспользовавшись возникшей во дворце суматохой, из-за которой нас никто не остановил, мы побежали на лестницу. Все – гости, прислуга и сорок матросов личной охраны отца – беспорядочно бегали, сталкивались и, казалось, гонялись друг за другом из комнаты в комнату. Мы увидели родителей; они остались невредимы. Мы догадались, что взрыв произошел снаружи. Группа людей отхлынула к дверям, но им навстречу вбежали несколько человек, крича, что карета генерала Неплюева взорвана в двадцати метрах от дворца.

Карета разлетелась на мелкие куски, но сам генерал, подброшенный в воздух, совершенно не пострадал. На нем не было ни единой раны, во всяком случае, их не было заметно, только сильная множественная контузия.

Когда я увидел генерала, бледного и неподвижного, на импровизированных носилках, он показался мне мертвым. Но его отнесли в помещения для гостей, и он там пришел в себя.

Это событие сильно поразило мое воображение. Революция, покушения для меня уже не были разгуливающей по улицам толпой. Они ассоциировались у меня с громкими хлопками, после которых люди походили на трупы; и непонятно, в чем была их вина.

Это было единственным революционным событием за время нашего второго пребывания в Крыму. Постепенно жизнь стабилизировалась. Порой мои родители принимали визиты августейших особ: императрица Мария Федоровна, направляясь на свою дачу в Ялте, останавливалась у отца. Во дворце наместника часто бывала Ольга Константиновна, королева Греческая. В нашей летней резиденции, называвшейся «Голландия», по многу дней жили великий князь Александр Михайлович и великая княгиня Ксения Александровна, сестра императора, привозившие с собой своих детей, которые играли вместе с нами.

Наша с сестрой жизнь была блестящей и разнообразной, тем более что отец, отчасти по личной склонности, отчасти по должности наместника, приобщал нас, детей, к общественной жизни. На бывшей императорской яхте, предоставленной в его распоряжение для основных передвижений, отец обычно плавал с матушкой и с нами, детьми. Роскошное судно возило нашу семью по Черному морю, иногда доходя даже до Босфора.

Отца любили за его отношение к людям, которое довольно сильно отличалось от поведения его предшественников и казалось по-настоящему демократичным. Кроме того, если обычно высокие начальники, приезжавшие с проверкой в воинские части и на боевые корабли, заранее извещали о своем прибытии и им на кухне готовили специальный обед, то отец объявлял о своей поездке в самый последний момент, по телефону. Так он заставал проверяемых врасплох и пробовал настоящую солдатскую и матросскую еду, а также видел истинное положение дел с гигиеной и дисциплиной.

Таким образом, недовольство младших офицеров усилило оппозицию методам управления моего отца. Малейшие события, имевшие отношение к наместнику или даже к его семье, старались использовать против него. Усилия направлялись главным образом на поиски недовольства в войсках и в населении, которое очень старались обнаружить. Приходилось ежеминутно, в любых жизненных ситуациях следить за своими поступками и словами, думая, как их могут истолковать недоброжелатели. Мы чувствовали, что за нами постоянно шпионят.

Примером того неприятного положения, в котором мы оказались, и мер предосторожности, которые нам приходилось принимать, может послужить один случай, едва не ставший трагедией, но завершившийся благополучно, даже комично, и надолго сохранившийся в моей памяти.

Был конец года, и, по обычаю, отец должен был присутствовать на новогодних елках. В частности, на елке, организованной на его яхте для детей членов экипажа. В последний момент его задержали служебные обязанности, и ему пришлось поручить проведение елки матушке. Она уже собиралась отправиться на борт вместе с нами и нашей тетушкой. Погода стояла ненастная, дул шквалистый ветер; хотя яхта была на якоре, ее сильно качали волны. Добраться до яхты можно было только на катере; адъютант, которому было поручено доставить нас на судно, желая сократить до минимума нашу небольшую поездку, выбрал для посадки причал, который располагался ближе всего к яхте, однако бывший менее удобным, чем тот причал с лестницей, что обычно предназначался для отца и его семьи.

Ждавший нас катер сильно качало волнами. Сначала на борт передают на руках сестру и меня. Тетушка, напуганная сильными волнами, решается подняться на борт, только опираясь на сестру. Таким образом, матушка, стоя на берегу, держит ее за руку, пока она проходит. Перейдя на катер, тетушка не отпускает матушкину руку, когда та в свою очередь ступает на трап. Тут волна подбрасывает катер, и он отодвигается от берега; матушка, не успевшая вовремя освободить руку, теряет равновесие и падает в воду.

Наглотавшись ледяной воды, матушка сначала едва держится на плаву. Волна отбрасывает ее к берегу, и, могу сказать, это большое везение, потому что возвращающийся на место катер мог раздавить ее своим корпусом. В этой ситуации ей никто не может помочь. Взяв себя в руки, она хочет плыть, но сапожки, заполнившиеся водой, тянут ее ко дну. Она не может их сбросить и начинает тонуть. Неожиданно сапожки, очевидно расширившиеся из-за попавшей в них воды, слетают с ее ног сами, и матушка, освободившись, выплывает на поверхность. Адъютант, бросившийся на помощь, хватает ее за руку, но с руки матушки соскальзывает перчатка, и она вновь уходит под воду. Волна несет ее к винту катера. Другая волна относит обратно. Наконец ей удается ухватиться за борт, и ее втягивают на катер.

Ее окружают, успокаивают, она целует нас. Ее собираются везти обратно во дворец. Тепло, нагретые простыни, растирания предотвратят простуду. Но матушка задумывается. Что скажет муж? Что скажет публика? Несостоявшийся праздник станет заметным происшествием: об этом будут говорить. Жена наместника едва не утонула, воспользовавшись неприспособленной для посадки, в некотором смысле неправильной пристанью, указанной ей офицером. Этот выбор, продиктованный добрыми намерениями, будет приписан злому умыслу. Событие раздуют, превратят в покушение, в заговор… Следовало опасаться чего-то в этом смысле: прецеденты уже бывали.

– Едем на яхту, – решает матушка. – Праздник состоится.

Катер отходит от берега. Мы швартуемся к яхте, на которой начинает играть оркестр: мы слышим его, поднимаясь по трапу. Матушка ступает на палубу первой и видит выстроившийся перед ней по стойке «смирно» экипаж в полном составе, оркестр на своем месте. Капитан с цветами в руке направляется к ней, но тут же замирает; на лице его отражается сильнейшее удивление. По рядам пробегает волнение. Капитан поворачивается к оркестру и делает ему знак замолчать.

Офицер и матросы оделись для встречи супруги наместника в парадную форму, и вдруг перед ними появляется бесформенное существо, с которого ручьями стекает вода, лишенное величественности настолько, насколько это возможно, и вдобавок ко всему прочему так запыхавшееся, что стоит с открытым ртом, не в силах выдавить из себя ни слова.

Все замирают на своих местах, окаменев от изумления и неловкости. Наконец, инцидент получает объяснение, и матушка, только что потерявшая свой престиж, моментально не только возвращает утраченное, но и приобретает дополнительное уважение.

Праздник состоялся. Был отдан приказ хранить молчание о происшествии, и приказ этот будет исполнен. О случившемся никто не расскажет, по крайней мере немедленно. Лишь через много месяцев о нем пронюхает иностранная пресса и изобразит преступным умыслом, покушением на убийство. И монархические издания только тогда подхватят эти слухи.

Напряжение в отношениях между отцом и его противниками продолжало возрастать. Терпеть его дольше для наместника означало не только испытывать постоянные помехи в своей деятельности, но также и демонстрировать свою слабость. Действия противников стали более явными.

Отец раскрыл одну за другой две интриги, незначительные по результатам, но показательные. Первая была связана с якобы готовившимся во время концерта покушением, которое, как установил отец благодаря собственной разведке, было полностью вымышлено. Затем было якобы предпринято покушение лично на наместника: будто бы ночью на подоконник кабинета отца положили бомбу. Так уверяла полиция, но, к сожалению, ни бомбы, ни покушавшегося не нашли и даже не видели. Здесь отец тоже получил сведения из своих источников.

Ввиду этих случаев отец дал понять севастопольскому полицмейстеру, что желает, чтобы этот чиновник подал в отставку. Такой выход позволил бы избежать служебного расследования и скандала. Но начальник полиции не только не последовал совету отца, но и поспешил послать министру внутренних дел доклад, в котором изображал Крым находящимся в результате деятельности наместника во власти анархии, сотрясаемым заговорами и покушениями – словом, стоящим на краю гибели. Министр написал отцу, требуя прислать точные сведения о положении в провинции; также он направил в Крым чиновников для проведения расследования на месте. Получив письмо министра, отец перешел в наступление и еще до приезда проверяющего направил императору прошение об отставке.

Не вызывает сомнений, что это решение было принято после долгого обдумывания человеком, оскорбленным недоверием и подозрительностью после всего того, что он сделал. Возможно, отец рассчитывал, что император не примет его отставку.

Но император ее принял. Незнание государем положения дел в Крыму свидетельствует в пользу предположения, что и в этом случае он последовал совету своего окружения. Это окружение видело в моем отце опасного человека, мешающего их планам. И тогда отец навсегда порвал отношения с императорским двором. Он испросил и получил продолжительный отпуск и решил отвезти нас во Францию, где и остаться жить. Мы начали готовиться к отъезду из Крыма, с которым каждого из нас связывало столько воспоминаний; с которым память детства связывает меня до сих пор.

Наш отъезд показал всю силу популярности отца. Можно догадаться, с каким волнением он простился со своим флотом. Наше волнение при прощании тоже было велико. У меня до сих пор перед глазами образ матушки, стоящей перед открытым окном дворца. Плачущая, прижимающая к лицу платок, она слушала крики «Ура!» флотских экипажей, несшиеся над портом. Потом к ней подошел отец, и они вдвоем, молча и неподвижно, слушали эти крики.

Вследствие этих событий у отца появилось желание путешествовать. Он решил отправиться во Францию, где бывал прежде. Кроме того, в Париже у моих родителей были многочисленные родственники и друзья.

Отца неплохо знали в политических и дипломатических кругах. Он сыграл важную роль в заключении франко-русского союза, о чем было хорошо известно французам. Адмирал Жерве, приехав в Россию после подписания союзного договора, привез моему отцу ленту ордена Почетного легиона.

Наше пребывание в Париже продлилось полгода. Затем отца отозвали в Россию, где назначили членом Высшего морского совета. Проехав через ряд европейских столиц, мы несколько месяцев спустя присоединились к нему в Петербурге.

Во внутренней политике сохранялось прежнее положение. Революционные беспорядки не прекращались: когда я отдыхал в Териоки в Финляндии, чуть ли не у меня на глазах полиция убила на пляже революционера Герценштейна. Народ быстро забыл иллюзорные радости, вызванные созданием Думы; император оставался неограниченным монархом.

Главной его опорой стал Столыпин. Этот министр, остававшийся у власти до 1911 года, являлся сторонником сохранения неограниченной императорской власти; но он был умным человеком. Хотя мой отец не разделял безграничной преданности Столыпина идее абсолютной монархии, а Столыпин считал моего отца слишком либеральным, у двух этих людей было нечто общее – любовь к Родине. Столыпин обожал императора, но и империю он обожал тоже. Он был монархистом и патриотом одновременно; далеко не у всех лиц из императорского окружения два этих качества сочетались. Очень умный, прекрасно образованный, этот искусный политик мог успешно управлять такой большой, такой сложной и такой неспокойной страной, как Россия. Он имел прямой доступ к царю, которому, казалось, передал часть своей энергии. Истина требует сказать, что, удалив из императорского окружения тех советников, чье влияние он считал вредным, невзирая на высоту занимаемого ими положения, Столыпин нажил себе при дворе множество врагов. Его смерть стала первым ударом, нанесенным по зданию империи.

Революционеры очень старались его уничтожить. Для них убить этого человека было важнее, чем даже самого императора, казавшегося им бледной фигурой, просто символом режима.

В Киеве в 1911 году проходили торжества по случаю юбилея города. На них приехал царь. На спектакле, где присутствовал государь, революционер Богров стрелял в Столыпина и смертельно ранил его. Это убийство, имевшее важные последствия, не вызвало большого горя при дворе; но прямым его результатом стало немедленное падение популярности императора, так как многие видели, что при звуке выстрелов он, по совету своего окружения, торопливо покинул театр, не заботясь о судьбе министра. Народ сравнил это поведение с поведением Александра II; всем известно, что в 1881 году он подошел к казакам, смертельно раненным при взрыве первой бомбы, от которой сам он не пострадал; этот поступок стал причиной его гибели, потому что террористы бросили в него вторую бомбу, и на этот раз не промахнулись.

После гибели Столыпина Дума собиралась и распускалась по желанию царя. Оппозиция теперь не ограничивалась только левыми партиями. Ораторы правых тоже стали поднимать голос против некоторых действий правительства. Члены Думы были защищены депутатской неприкосновенностью; поэтому фракции старались превзойти друг друга в силе критики и резкости выражений.

Сохранив об этом времени, как и о нашем пребывании в Париже лишь отрывочные воспоминания, относящиеся ко мне самому и к моей семье, я считаю своим долгом избавить от них читателя.

Перехожу сразу к годам моего обучения. Я прошел через ту же школу моральной и интеллектуальной подготовки, что и подавляющее большинство молодых людей моего круга. Полагаю нелишним остановиться на этом вопросе, поскольку результаты этого воспитания можно найти в поведении офицеров и монархистов 1910–1920 годов, а его последствия – в самом развитии России.

Глава 5

МОЛОДЫЕ ЛЮДИ В ВОЕННОЙ ФОРМЕ

В 1910 году настало время задуматься о моем будущем. Склонность к музыке и изобразительному искусству влекла меня к артистической стезе. Но отец решил направить меня на военное поприще, которое считал единственно достойным для своего сына.

До того как поступить в Пажеский корпус[10], о котором я хочу рассказать, я прошел подготовительное обучение в Николаевском юнкерском училище. Так поступали многие юноши, поскольку это учебное заведение помогало им привыкнуть к военной жизни и позволяло после его окончания поступить в Пажеский корпус.

Теоретически в Пажеском корпусе было семь классов, с первого по седьмой. Но в действительности первый и второй не существовали. Будущие пажи поступали сразу в третий, пройдя перед поступлением подготовительные курсы, о чем им выдавался диплом. Затем пажи пять лет учились в корпусе. Все прочие кадетские училища, где учились те, кому был закрыт доступ в Пажеский корпус, имели по семь классов. Над этими училищами располагались высшие военные школы – юнкерские училища. В Пажеском корпусе, помимо пяти его обычных классов, имелось два высших, окончание которых открывало пажу двери одного из полков императорской гвардии. Полк выбирался или родителями будущего офицера, и в этом случае определяющей обычно являлась семейная традиция, или императорской фамилией.

На момент поступления в третий класс новый паж должен был иметь возраст не менее двенадцати лет. Большинству было по тринадцать. Таким образом, после двух лет подготовительного обучения и семи лет в корпусе, включая два старших класса, то есть после девяти лет учебы, в возрасте девятнадцати – двадцати лет, максимум двадцати одного года, выпускники корпуса поступали на службу в гвардию в чине подпоручика.

В Пажеский корпус принимались, безо всяких исключений, только юноши из старинных аристократических фамилий. Требовалось, чтобы не только родители, но и бабки и деды по обеим линиям принадлежали к дворянству. В соответствии с распространенным обычаем я был записан в Пажеский корпус с момента рождения моим крестным отцом – великим князем Алексеем Александровичем, что избавило семью от необходимости обращаться с прошением о моем зачислении. Точно так же я заранее был определен к выпуску из корпуса в конную гвардию.

Итак, окончив подготовительные классы, я надел пажескую форму, красивую и почетную. В старших классах и на парадах форма пажа состояла из черного с красным мундира с золотыми бранденбурами и золотыми галунами на рукавах; на голове носили каску с белыми перьями. В младших классах форма была чуть менее роскошной и включала остроконечную каску.

Большинство из нас были экстернами, или, говоря точнее, находились на полупансионе; свободного экстерната не существовало. Интернов в корпусе было мало: обычно это были мальчики, чьи родители жили не в Петербурге. Порой в эту категорию входили иностранные принцы. Репутация Пажеского корпуса была столь высока, что многие императорские и королевские семьи Европы и Азии направляли на учебу в него своих принцев, в том числе и престолонаследников. В частности, так поступали правящие династии балканских стран. Среди моих соучеников я помню наследного принца Персии Каджара и его братьев, многих принцев китайского императорского и сиамского королевского домов.

До седьмого класса обучение было наполовину военным, наполовину общеобразовательным. Первая половина была чисто практической и ограничивалась строевой подготовкой, верховой ездой, фехтованием и гимнастикой. Общее образование включало в себя русский язык и литературу, историю, географию, математику, физику, химию, естественную историю; из живых языков обязательным было изучение французского, английского и немецкого. Программа обучения языку была весьма углубленной, но большинству учеников она давалась легко, поскольку у русской знати было в обычае учить детей иностранным языкам, в первую очередь французскому, с самого раннего детства. Как известно, этот язык был официальным языком двора, а следовательно, и светских салонов. Немецкий был более распространен в интеллектуальных и научных кругах.

Также общее образование включало курс религиозного обучения. Он был обязательным и очень строгим; в него включались священная история и катехизис, которые следовало знать наизусть, равно как и общеупотребительные молитвы. Священники, наши учителя по данным предметам, были, к сожалению, очень плохо образованны, как и огромное большинство священников в России; исключения встречались редко. Так что они давали нам традиционное религиозное обучение, довольно узко понятое, более привязанное к букве священных текстов, нежели к духу религии. Теологии и истории религий не было. Нам не объясняли различий между догматами; никто из нас не мог бы сказать, чем русская православная вера отличается от католической. Да и сами наши учителя этого не знали, поскольку их этому тоже в свое время не научили.

Помимо военного и общего образования существовал курс, который я не решаюсь отнести ни в первую категорию, ни во вторую: это были танцы, час в неделю, обязательный для всех.

Уроки (или экзерсисы) начинались в девять часов утра. Каждый урок продолжался пятьдесят минут, за ним следовала десятиминутная перемена. Так продолжалось до полудня. С полудня до двух часов – отдых и обед. Экстерны и интерны предпочитали обедать в корпусе. Кухня была хорошей, порции достаточными; на обед мы получали суп, мясное или рыбное блюдо с гарниром и десерт (чаще всего компот). Пили только воду.

В два часа занятия возобновлялись и шли до четырех часов дня. Затем экстерны свободно разъезжались по домам. Интерны же отправлялись в классы для выполнения домашних заданий. Спали они в дортуарах.

Большинство наших преподавателей были офицерами. Учителя живых языков были гражданскими лицами, и все иностранцы, в противоположность тому, что принято во Франции в государственных школах. Учитель танцев являлся артистом Императорского балета.

Обучение, проживание и питание в Пажеском корпусе были бесплатными. Также корпусом выделялись каждому учащемуся два комплекта формы: повседневный и парадный; семья могла пошить один или несколько комплектов дополнительно, но в соответствии с установленным образцом.

Каждый, кто хочет понять дух, царивший в Пажеском корпусе, должен вспомнить происхождение этого учебного заведения.

Изгнанные в 1798 году с острова Мальта рыцари Мальтийского ордена нашли приют у Павла I, который тогда и создал Пажеский корпус. В комплекс зданий корпуса была включена и осталась часовня мальтийских рыцарей. Установился и несколько лет сохранялся обычай записывать мальчиков из аристократических семей одновременно в Пажеский корпус и в Мальтийский орден. Царь Павел I самолично составил в духе присяги ордена текст присяги, которую должны были приносить пажи: в числе прочего они клялись всегда оставаться верными «брату по оружию» и скорее предать жену или брата, чем его. В дальнейшем связь между корпусом и орденом, официально существовавшая при Павле I, ослабла, и присяга была забыта. Но эмблемой Пажеского корпуса остался мальтийский крест, а дух присяги, в которой пажи клялись в верности, мужестве и презрении к женщинам, продолжал руководить корпусом, переходя от одного поколения учеников и учителей к другому.

Следствием этого было возникновение совершенно особого кастового духа. У сложившихся взрослых людей из числа русской аристократии кастовость тоже существовала, но у них она уравновешивалась личным опытом, знанием жизни, свободной игрой индивидуальных тенденций. Но можно себе представить, во что такой кастовый дух выливался у подростков. В том возрасте, когда у молодого человека пробуждаются чувства, сердце и разум, складываются жизненные ориентиры, наши головы забивала разная чушь. Из нас как будто стремились сделать не просто идеального строевого офицера, но полную противоположность интеллектуалу.

В свободное время все эти мальчики от тринадцати до двадцати лет ничего не читали. Они разговаривали между собой. Но самое меньшее, что можно сказать про их разговоры, что в них не заходила речь об идеалах. Предмет бесед составляли три темы: вино, лошади и женщины.

Вино. Знание тонких вин было в большой чести в старинных русских семьях, где порой доходило до невероятных утонченности и расточительности. Так что мальчики с самого детства считали умение разбираться в винах одним из главных достоинств человека их происхождения. Невежественность в данном вопросе вызывала насмешки; легкая ошибка вызывала презрение. Помню случай, приключившийся с одним из моих соучеников. Происходя из хорошей провинциальной семьи, этот юный князь хотел встать вровень с нами. Однажды наши товарищи начали рассуждать в его присутствии о достоинствах различных сортов шампанского. Один расхваливал такое-то шампанское такого-то года, другой возражал, в разговор вступил третий: спор становился все более оживленным и серьезным. И тут в него вмешался юный князь; вдохновляясь опытом нескольких поездок своей семьи за границу, он уверил нас, что ни одно из шампанских вин Франции не сравнится с «Асти спуманте». Не могу даже описать, какие сарказм и презрение навлекло на него это заявление. После этого случая в Пажеском корпусе все называли его только «князь Спуманте». И уверяю вас, это была обидная кличка.

Споры о лошадях были не менее жаркими. В этой теме юный дворянин тоже начинал разбираться очень рано. В Пажеском корпусе вы могли услышать, как мальчики тринадцати – четырнадцати лет с жаром обсуждают достоинства той или иной породы. Самыми лучшими эти знатоки признавали английских лошадей. Конные состязания офицеров, имевшие место в Манеже, были предметом страсти пажей, как и всей аристократии. Обладание чистокровной английской лошадью было в России большой и завидной роскошью; все знали знаменитых коней, принадлежавших короне, великому князю Дмитрию Константиновичу, графине Браницкой, князю Куракину или обер-камергеру двора Балашову.

Что же касается мечтаний пажей, как и всей аристократической молодежи, о женщинах, то в них было еще меньше поэзии. В мечтах учащихся Пажеского корпуса не было ничего нежного, рыцарственного, искреннего, что, по крайней мере в довоенный период, наполняло сердца школьников во всех странах. Никогда не останавливая внимания на женщине из общества, а выбирая объектом танцовщицу, актрису или даму полусвета, при условии, что она известна, пажи обсуждали достоинства лица, фигуры, а также цену дам своих грез практически так же, как обсуждали лошадей. Русская аристократическая молодежь никогда не рассматривала женщину в качестве равного участника в наслаждениях, но видела в ней лишь инструмент для наслаждения.

Тому существовало две причины. На первую влияло то общество, в котором вращались пажи; в нем они могли видеть женщин двух сортов: дворянок и доступных женщин. Первые были для них недосягаемы, поскольку в ту эпоху, за редкими исключениями, русские аристократки не пускались в подобные авантюры. Можно сказать, что встретить светскую даму, имеющую связь на стороне, было так же трудно, как и найти светского мужчину, у которого такой связи не было.

Другая причина низкого мнения пажей о женщинах была физиологической, и таково было мнение всего русского народа; но в других общественных классах некоторые тенденции позволяли бороться с таким мнением и поднимать его. Здесь причиной была сама природа русского чувственного темперамента. Щедрый и бурный, он в то же время является малоутонченным, враждебным эротическим изыскам. Всем известно, что француз, смотрящий на эти вещи иначе, считался в России (так же как в Германии и некоторых других странах) циничным развратником. Кроме того, общая для русских консервативность в любви у пажей усугублялась их неопытностью, из-за чего они требовали от партнерш ласк без фантазии и утонченности.

Женщины, являвшиеся главным предметом разговоров и фантазий пажей, были дамами полусвета. В то время в России, как, впрочем, и во Франции, их было много. Они были известны своей красотой, экстравагантными выходками, роскошью, драгоценностями и богатством. Рассказывая о русском довоенном обществе, я не могу не упомянуть о них; при этом уместно вставить этот рассказ в рассказ о пажах, чьи мысли они занимали.

Большинство дам полусвета имели звучные, легко и надолго запоминающиеся «псевдонимы». Приведем некоторые из них.

Шурка Зверек, известная достойной упоминания оригинальностью: она никогда не пользовалась косметикой. Настя Натурщица – благодаря необыкновенно красивому телу и лицу она часто служила моделью известным художникам и скульпторам. Отсюда прозвище. Сонька Комод принадлежала к категории более низкой, но все равно блестящей: своих поклонников она находила среди крупных коммерсантов и промышленников; аристократы, пожалуй, восторгались ею меньше, нежели двумя ее коллегами, упомянутыми выше. Она была красива, но довольно полна, что соответствовало тогдашнему канону красоты. Своим французским прозвищем она была обязана не легкости характера[11], а изгибам фигуры, напоминающим одноименный предмет мебели.

Большинство этих женщин завершали свою карьеру удачным браком. Например, Манька Балалайка вышла замуж за нефтяного магната. Происходившая из мелкого дворянства Катька Решетникова, очень красивая и более изысканная, чем прочие, единственная, кто был известен под своей настоящей фамилией, вышла замуж за графа Салтыкова, генерала свиты его императорского величества. После заключения брака тот по своей инициативе перестал бывать при дворе; но этого показалось мало, и его хотели лишить чина[12]. Граф-генерал запротестовал и не побоялся попросить аудиенции у императора, на которой заявил, что не допустил мезальянса, и сумел доказать дворянское происхождение своей жены. Благодаря этому чин за ним сохранился.

Любые поступки, любые жесты этих женщин, танцовщиц или актрис, завораживали Пажеский корпус. Там рассказывали связанные с ними истории, повторяли их слова. Пажи, равнодушные к остроумным и метким высказываниям великих, превращали любое слово, брошенное этими женщинами, в историческое высказывание. Сколько раз я слышал различные истории об артистке Пуаре! На сцене это была талантливая актриса, но в жизни – ловкая, хитрая и очень злая женщина, известная своими судебными процессами, в частности начатым ею против ее сожителя, графа Орлова-Давыдова. Она утверждала, что родила от графа ребенка, что дало бы ей огромные выгоды, однако расследование установило, что не только Орлов не является отцом ребенка, предъявленного Пуаре, но и сама она не мать ему, а младенец взят ею «напрокат» у настоящей матери. Она проиграла процесс.

Пуаре получала от своих поклонников очень дорогие подарки, в числе которых был огромный бриллиант. Если дамы носили камни подобной величины, то только фальшивые; подобные имитации назывались «бриллиантами от Тета» по фамилии производившего их ювелира. Один старый актер, навестив Пуаре, восхитился камнем.

– Ой! – наивно произнес он. – Какой красивый! Это бриллиант от Тета?

– Нет, – ответила Пуаре по-французски. – От свидания наедине[13].

Не уставали вспоминать о способе, которым преуспела другая известная дама полусвета. Эта женщина, желая подняться по социальной лестнице и унизить своих соперниц, задумала приобрести титул и имя: она вышла замуж за некоего графа Ротермунда, совершенно разорившегося, о котором к тому же до этой свадьбы никто и не слышал. Ирония судьбы: эта женщина мечтала сменить «творческий псевдоним» на благородное имя, а получила типичное для полусветской дамы прозвище, поскольку в переводе с немецкого Ротермунд буквально означает алый рот.

Итак, графиня Ротермунд придумала нечестный, но вполне в ее духе способ получать деньги за свои милости. Способ не совсем полусветский, но… Комнаты ее апартаментов были заставлены сервантами и этажерками, загромождавшими проход. Она заставляла эту неустойчивую мебель легкими хрупкими безделушками: венецианское стекло, саксонский и китайский фарфор. Принимая гостя, она в определенный, выбранный ею момент устраивала так, чтобы мужчина натолкнулся на буфет и свалил минимум одну безделушку. Тут же крики, обморок. Прибегала горничная, заранее проинструктированная хозяйкой.

– Посмотри на полу! – стонала Ротермунд. – Что разбилось? Что-то ценное?

– Ой, госпожа графиня! Беда! Самые лучшие вещи госпожи графини! Не меньше чем на две тысячи рублей!

При необходимости графиня вновь падала в обморок. На следующий день неловкий присылал ей безделушки на замену разбитых или компенсировал цену разбитых наличными. А графиня к тому времени уже успевала склеить и поставить на место безделушку из саксонского или китайского фарфора, которая была фальшивой.

Также мне рассказывали историю, связанную с одной актрисой, чье имя я, к сожалению, забыл. За этой особой ухаживал крупный промышленник, которому никак не удавалось завоевать ее благосклонность.

– Поедемте, – умолял он, – проведем несколько дней в моем имении.

Он рассчитывал, что вид его богатств, деревенская атмосфера, прелесть весны помогут ему завоевать актрису. Но та отклоняла предложения, а однажды решила отделаться капризом.

– Я поеду в ваше имение только на санях, – заявила она.

Это давало ей отсрочку до зимы. По крайней мере, она так думала. Но промышленник, поймав ее на слове, приказал засыпать солью сорок километров, отделявших его имение от железной дороги. Верная данному слову и покоренная столь галантно продемонстрированной готовностью исполнять ее капризы, актриса поехала. Можно себе представить это зрелище: мужчина и женщина едут на санях сорок километров по соли, а им молча кланяются мужики, которых заставили сделать этот санный путь.

Считалось проявлением хорошего тона исполнять самому и заставлять других исполнять капризы этих дамочек. Знаменитая балерина К., любовница великого князя Сергея Михайловича, однажды должна была ехать в Париж на «Северном экспрессе». Она вошла в свое купе, расположилась там. Поезд должен был вот-вот тронуться.

– О господи! – воскликнула она. – Где мои драгоценности? Где чемодан, куда я их положила?

Великий князь, сопровождавший любовницу, приказал задержать отправление поезда. В особняк К. послали человека, чтобы тот привез чемодан, забытый ею. Но он вернулся без чемодана. Тогда К. сама выскочила из поезда и отправилась домой искать чемодан. Ей также пришлось вернуться ни с чем. И вот в течение трех четвертей часа «Северный экспресс» стоял у перрона, а его пассажиры терпеливо ждали.

Наконец великий князь Сергей отдал распоряжение отправлять поезд, поскольку чемодан К. нашелся под ее меховой накидкой.

В глазах всех молодых людей, и, следовательно, пажей тоже, танцовщицы Императорского балета пользовались престижем, затмевавшим блеск всех прочих содержанок. Не то чтобы балерины были красивее: зачастую наоборот. Но великие князья выбирали себе любовниц преимущественно среди них. А великие князья задавали молодежи тон во всем.

Излишне говорить, что эти танцовщицы не пользовались никаким политическим влиянием, поскольку его не имели и сами великие князья. К тому же в большинстве своем они не отличались большим умом. Про них говорили, что хореографические упражнения поглощали не только все их время, но и все их способности и что все их мозги – в ногах. Менее красивые бывали поумнее, как будто повышенные интеллектуальные способности давались в качестве компенсации за недостатки внешности. Среди тех, кто был известен своим умом, следует назвать Павлову и Кшесинскую. Последняя, полька, была совсем не красива, но ее лицо светилось умом. Не имея гениальности Павловой, она собирала залы благодаря своему энергичному темпераменту и безукоризненной технике. Я видел, как она выходила на бис семь раз. Она была любовницей Николая II еще до его брака, потом великого князя Сергея Михайловича, потом великого князя Андрея Владимировича, за которого вышла замуж во Франции, уже после революции. С этого времени великая актриса носит титул княгини Красинской.

К восемнадцати годам пажи обзаводились любовницами. Выбирали они их, тоже стараясь найти персону позаметнее: деньги, которых у каждого было в избытке, позволяли роскошно содержать их. Эти любовные связи, несмотря на молодость любовников, не вызывали никакого соперничества и трагедий; чувства, которые пажи испытывали к своим любовницам, как мы уже сказали, были очень далеки от пылкой идеальной любви. Кроме того, женщины, способные внушить подобную привязанность и удовлетворить ее, имелись в избытке, их количество и доступность очень упрощали дело.

Обычно пажи поддерживали подобные связи до заключения брака. Каждый из них искал у любовницы лишь смены обстановки за пределами обычного круга и связи, которой мог бы открыто похваляться.

Что касается пороков другого рода, в Пажеском корпусе, что бы о нем ни говорили, подобных случаев было не больше и не меньше, чем в любом закрытом учебном заведении для мальчиков.

Чаще всего пажи искренне и по-настоящему влюблялись в барышень, на которых потом женились. В их кругу браки по расчету, равно как и мезальянсы, были редкостью. Нет, они вступали в брак по любви, но все равно готовые года через четыре-пять завести любовницу.

Бывало, хотя и редко, что брошенная любовница устраивала оставившему ее любовнику проблемы при его вступлении в брак. Приведу типичный пример. Некий Владимир М., офицер лейб-гвардии Уланского ее императорского величества полка, имел любовницу – известную танцовщицу Елену С. Потом он решил жениться на девушке из приличной буржуазной семьи (отметим в скобках – потрясающей красавице), Ариадне К. Узнав об этом, танцовщица поклялась устроить в день его свадьбы громкий скандал. Испуганный такой перспективой и желая избежать скандала в церкви, М. обвенчался тайно, ночью. Тогда, поставленная перед свершившимся фактом, Елена С. полностью потеряла интерес и к бросившему ее любовнику, и к проекту мести. Эта закончившаяся, не успев начаться, драма могла бы служить типичным примером русских нравов.

Интересуясь только тремя вещами: вином, лошадьми и женщинами определенного сорта, пажи оставались людьми поверхностными, что было заметно по их разговорам. Они могли продемонстрировать лишь очень ограниченные познания в литературе; в искусстве они не разбирались вовсе. Из театров бывали исключительно в Императорском балете и в Михайловском театре, где играла французская труппа. Да и туда они ходили не потому, что им это нравилось, а из снобизма, зародившегося в раннем детстве, и следуя примеру императорской семьи, ходившей в эти театры по традиции.

Обучение и дух, царивший в Пажеском корпусе, приводили лишь к приобретению внешней культуры. Многочисленные путешествия, предпринимавшиеся с раннего детства, и знание иностранных языков нисколько не повышали культурного уровня пажей, а только придавали им светский блеск, чисто поверхностный лоск и естественность в ухаживании за женщинами.

Главным событием года, предоставлявшим пажам великолепную возможность продемонстрировать все свои достоинства, был бал Пажеского корпуса. Каждый готовился к нему с воодушевлением, ведь на нем присутствовали великие князья и офицеры гвардии, сами в прошлом выпускники Пажеского корпуса. Бал становился выставкой роскоши мундиров, туалетов и украшений, которую трудно себе вообразить, если сам не был тому очевидцем.

Ревниво относившиеся к своему званию, пажи не желали, чтобы их путали с кадетами – учащимися прочих военных школ, куда набирались выходцы из мелкого дворянства, служившие затем в обычных армейских полках. Именно дворянская молодежь (знать после Пажеского корпуса, рядовое дворянство после кадетских корпусов) поставляла офицерское пополнение во все полки. Офицеров-недворян практически не было. Те немногие, кто получал офицерский чин либо за выслугу лет, либо за блестящий воинский подвиг, тут же возводились в дворянство.

Однако даже в аристократическом Пажеском корпусе существовала своя аристократия. Этой элитой элиты были камер-пажи. Данное слово, заимствованное из немецкого языка, буквально означает комнатные пажи. Среди молодых людей, проходивших обучение в корпусе, императорская фамилия отбирала некоторое количество, примерно дюжину. Теоретически отбор производился в зависимости от годовых оценок. В действительности же он всегда падал на отпрысков самых знатных, самых прославленных фамилий, наиболее подходивших для исполнения своих обязанностей, к тому же обладавших привлекательной внешностью; обычно отбирались молодые люди высокого роста.

Каждый камер-паж прикреплялся к конкретной особе женского пола, принадлежащей к императорской фамилии, с тем чтобы прислуживать ей на официальных церемониях, на которых она присутствовала. На парадных ужинах они стояли за креслом великой княгини, к которой были прикреплены. На всех церемониях, где предполагалось появление дамы в парадном платье, они несли его шлейф. Никаких других обязанностей, кроме представительских, камер-пажи не имели. В царствование Николая II, не любившего церемониалы и помпезность, количество случаев, на которых были обязаны присутствовать камер-пажи, ограничивалось четырьмя-пятью в год. В остальное время камер-пажи находились в корпусе и учились наравне со всеми.

Военная дисциплина в стенах корпуса была обычной. Зато вне этих самых стен она приобретала невиданный размах и причуды.

Во-первых, выезжая в город, паж не имел права, выйдя за ворота корпуса, сделать пешком более семи шагов; он должен был брать роскошную карету. Иное считалось позором для всего Пажеского корпуса. Одной из наиболее серьезных обязанностей являлась обязанность непременно отдавать честь пажу из старших классов: тринадцатилетний ребенок козырял четырнадцатилетнему. Зазевавшегося и не отдавшего положенного приветствия по возвращении в корпус вызывали в класс оскорбленного товарища; и там старшие назначали наказание; и затруднительно сказать, чего в нем было больше: унизительности или вреда здоровью. Например, могли заставить выпить чернила в таком количестве, что начинал болеть живот, или повернуться вокруг своей оси, в принципе сто раз, но фактически – пока проштрафившийся не падал без чувств.

Приветствия встреченных в городе офицеров, само собой, являлись обязательными. При встрече с генералом необходимо было встать по стойке «смирно» в трех шагах от него и возобновлять движение, лишь когда генерал отойдет на три шага. В театре пажи не имели права садиться в первых семи рядах от оркестра. В любом публичном месте пажам, как, впрочем, юнкерам и кадетам, прежде чем сесть, следовало испросить разрешение присутствующих офицеров; если затем входил старший офицер, паж обязан был встать и попросить разрешение сесть у него. В театре во время антракта пажи никогда не садились. Вход в любые рестораны, кабаре и театры оперетты оставался для пажей закрытым вплоть до окончания обучения в корпусе.

Ношение гражданского костюма пажам, как и кадетам, было прямо запрещено. За допущение столь тяжелой ошибки безжалостно карали даже офицеров.

Строгость тогдашних наказаний сегодня удивляет. За недостаточно четкое отдание чести полагался карцер. Застигнутого в запрещенном месте или в гражданском костюме ждал дисциплинарный совет, исключение из Пажеского корпуса и запрет на последующее поступление в любое другое военное учебное заведение. Подобные меры полностью ломали карьеру пажа, так как доступ в любой петербургский полк для него с этого момента был закрыт, и он мог надеяться лишь на службу в провинции, где не имел никаких перспектив. Правда, нарушения, влекшие подобные наказания, считались очень серьезными. Они рассматривались как бесчестье для семьи пажа или кадета. Несчастные мальчики часто видели выход из данной ситуации в самоубийстве.

Помню случай, произошедший с одним двадцатилетним юнкером, с братьями которого я был знаком. Его фамилия была Свентицкий, он учился в Николаевском кавалерийском училище. Молодой человек влюбился в артистку, выступавшую в кафе-шантане. Следует заметить, что подобные заведения были шикарными ночными ресторанами, в которых давали музыкальные представления, а не какими-то мрачными забегаловками. Не имея возможности зайти туда в форме, Свентицкий, движимый желанием увидеть любовницу на сцене и поаплодировать ей, оделся в штатский костюм и отправился в заведение. Риск оказаться замеченным был невелик, потому что его мало кто знал. Но на его беду, именно в этот день там ужинал начальник его училища. Он заметил своего курсанта, узнал его, незаметно сделал знак выйти и предупредил, что завтра же дисциплинарный совет училища соберется для рассмотрения его дела. Юнкер понял, что его ждет и что за этим последует. Ко всему прочему, его отец, депутат Государственной думы от Польши, был суровым человеком, в чьей будущей реакции на происшествие можно было не сомневаться. Мать Свентицкого умерла, так что посоветоваться ему было не с кем; он почувствовал себя одиноким и загнанным в угол, поэтому ночью пустил себе пулю в голову.

Но такой исход драмы никак не повлиял на бытовавшие в то время нравы. По крайней мере, в высшем обществе сочли, что бедный мальчик выбрал единственно возможный в его положении выход. Самоубийство двадцатилетнего виновного стало искуплением его вины.

Надо сказать, что этот род смерти пользовался большим престижем. Еще один пример подтвердит это, осветив психологию высшего общества. В Пажеском корпусе учился мальчик по фамилии Забудский, сын генерала. Его сестра, очень красивая барышня, любила драгоценности, роскошные туалеты, празднества. Но отец, не имевший состояния, не мог доставить ей эти удовольствия. Искушение побудило девушку уступить мужчине, который, не вступая с нею в брак, устроил ей ту роскошную жизнь, о которой она мечтала. За этой связью последовала другая. Так девушка превратилась в содержанку. Отец, уже очень пожилой человек, ничего не замечал; брат, поглощенный учебой в Пажеском корпусе, тоже. Когда же он завершил учебу и хотел поступить в гвардию, перед ним закрылись двери одного полка за другим. Забудский потребовал объяснений, спрошенные уклонялись от ответа. Он встревожился, обеспокоился, стал настаивать. Наконец ему объявили, что причину своих неудач он должен искать в поведении сестры, ставшем общеизвестным. Молодой человек покончил с собой.

И ни один голос в салонах не прозвучал в осуждение командиров, которые своими отказами спровоцировали эту смерть.

Что же касается меня, я довольно тяжело привыкал к обстановке, окружению, занятиям и интересам, столь сильно отличавшимся от тех, что были у меня прежде, к которым меня влекли мои наклонности. Это сказалось на моей учебе и здоровье, которое серьезно пострадало от болезни, подхваченной в Пажеском корпусе таким необычным способом, что об этом случае стоит рассказать подробно.

В тот год моя матушка уехала во Францию, поэтому я жил в корпусе как интерн. Наступил Великий пост, который тогда строго соблюдался в России. Питание было скудным, нам ежедневно приходилось простаивать долгие церковные службы, поскольку православная традиция не позволяет садиться в церкви. Легко себе представить, как это сказывалось на мальчиках, которые переживали период созревания и роста. Некоторые заболевали, у других прямо в церкви случались обмороки. У меня после перенесенного гриппа вскочил прыщ на губе.

Однажды, когда я, как и мои одноклассники, подходил к алтарю, чтобы поцеловать икону, я лишь прикоснулся к ней, чтобы не задевать больную губу. Но я не учел, что это увидел офицер – надзиратель моего класса. Он, как всегда, стоял возле священного образа, поскольку в его обязанности входило следить, чтобы пажи прикладывались к иконе в соответствии с обычаем: надо было перекреститься перед иконой, прижаться губами к старинному металлу, распрямиться и уступить место следующему. Офицер-надзиратель заметил мою уловку и, несмотря на мои извинения, которые я счел обоснованными, заставил меня, под угрозой наказания, повторить поцелуй.

На следующий день губа у меня раздулась и разболелась, и я понял, что мои вчерашние страхи подтвердились и прикосновение к окислившейся меди старой иконы растравило прыщ. В санчасти корпуса, куда меня отправили, мне, по совету врача, приклеили английский пластырь. Результат оказался почти моментальным: губа распухла сильнее и посинела. В Святую пятницу я покинул корпус и отправился домой. Отец, видя состояние моего лица, встревожился и приказал вызвать хирурга корпуса, который отказался приехать; тогда отец обратился в госпиталь Кавалергардского полка, где я должен был служить, получив офицерские погоны. Там врач сказал, что меня необходимо срочно оперировать; у меня был карбункул, опасность увеличивалась из-за того, что он находился в таком месте, где он образовался, к тому же начиналось заражение крови. Чтобы спасти от заражения мозг, следовало сделать надрез на уровне основания черепа и произвести лигатуру вен.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы поправиться. Но моя болезнь имела и положительные стороны. Во-первых, мое несчастье и его причины произвели некоторый шум, и мне, в качестве исключения, позволили продолжать учебу дома, а форму надевать только на церемонии и экзамены. Кроме того, хирург корпуса был уволен, а должность офицера, надзирающего за правильностью прикладывания к иконе, упразднена.

Но шрамы у меня остались на всю жизнь.

Вот, кажется, я и рассказал все, что знал о Пажеском корпусе, о котором, насколько мне известно, очень мало писали, хотя он этого заслуживает.

Учебное заведение для аристократической молодежи, составлявшей активное ядро огромной нации, Пажеский корпус в целом представлял собой тигель, в котором переплавлялись в несокрушимую бронзу все старые династические элементы: реакционный дух, систематическое поддержание помпезности, доблесть в сочетании с роскошью, героизм и вместе с ним феодальный дух, определенное невежество и непререкаемость авторитета прошлого, входящего в противоречие с прогрессом нынешнего века.

Кем же становились молодые офицеры, подготовленные подобным образом? Едва выйдя из корпуса, они начинали взлет к высшим военным чинам; взлет легкий, почти обязательный. Они становились высокопоставленными придворными, генералами, министрами, государственными мужами. В их руках находилась реальная власть. Они управляли судьбами империи.

Они правили Россией.

Глава 6

ИМПЕРАТРИЦА, ИНТРИГАНКА И КОНОКРАД

Среди думских ораторов, которые в 1911 году яростнее всего нападали на политику царя, выделялся депутат от правых Пуришкевич. Он был монархистом, и именно из-за любви к императору он так тревожился из-за ошибок, совершаемых властью. Пуришкевич смело и энергично критиковал своего государя, но он так же яростно атаковал и левых, когда те нападали на царя. Исчерпав словесные аргументы, он бросал в оппонентов чернильницы.

Когда объявлялось о предстоящем выступлении в Думе Пуришкевича, трибуны для публики бывали переполнены. Люди всегда надеялись на новый скандал; но привлекала и постоянная и излюбленная тема выступлений этого оратора. Этой темой, которая с 1911 года сильнее всего раздражала Пуришкевича, был Распутин.

Чего только не написано о Распутине! Но все квазиофициальные документы, воспоминания лиц, находившихся ближе всего к Распутину, академические труды и романы – все эти произведения так и не исчерпали эту мрачную и дурно пахнущую тему. По мере того как великие события, в том числе громкие преступления, удаляются в прошлое, начинают выходить воспоминания, запоздалым эхом звучат голоса уже ушедших людей; удаленность сюжета позволяет лучше в нем разобраться. Поэтому нет ничего удивительного в том, что после стольких публикаций и я внесу свой скромный, но правдивый вклад в изучение данной темы, сообщив то, что узнал от матушки, отца, их окружения и что стало известно мне самому о «святом черте», его близких и его невероятной судьбе. Я не претендую на то, чтобы объявить эти детали сенсационными разоблачениями; они относятся к психологическому развитию почти патологического явления распутинщины и общественному резонансу, вызванному им. Достоинством моих сведений можно считать их беспристрастность; если не считать откровенного разговора императрицы с моей матушкой, источники моей информации занимают место между восторженными почитателями Распутина и теми, кто считал его воплощением зла, а его окружение – сознательными преступниками. А как раз это среднее мнение, хотя и было широко распространено среди моих соотечественников, до сих пор представлено мало.

Сама фамилия[14] Распутин близка по звучанию к слову «распутство».

Распутин происходил из маленькой деревушки, был крестьянином, имел жену и детей. Из родной деревни он был выгнан за конокрадство[15]. После этого, бросив семью, он стал странствующим проповедником, «старцем». Переходя из одной деревни в другую, он заводил с крестьянами разговоры о Боге и жил подаянием. Не имея ни образования, ни воспитания, он уже тогда отличался умом и острой интуицией. Бесспорно, он обладал способностью к внушению или гипнозу. Именно внушением ему иногда удавалось излечивать мужиков.

Его популярность ширилась. Женщины уже тогда привносили в нее поклонение более земного порядка, вызванное мужской силой Распутина. Но совершенно аномальные проявления его сексуального темперамента в действительности были вызваны патологией: вскоре после рождения детей Распутин потерял способность к продолжению рода, хотя оставался мужчиной. Таким образом, ничто уже не мешало ему проявлять свой пыл.

Тем временем в Петербурге графиня Игнатьева, чей муж был убит революционерами в 1906 году, увлеклась оккультизмом. Она окружила себя медиумами, гипнотизерами, монахами-прорицателями. У себя во дворце она устраивала сеансы, на которых присутствовали многие представители аристократии. Моя матушка тоже получала приглашения и из любопытства дважды ездила на эти сеансы. До графини Игнатьевой дошли слухи о Распутине, и она привезла его в Петербург. Старец сумел ее заинтересовать до крайности. На следующем сеансе присутствовала некая г-жа Вырубова, к которой, как все знали, императрица питает сильную привязанность.

Кем была эта женщина? Среднеобразованной болтушкой, интриганкой, более хитрой, чем умной. Будущее показало, что вдобавок ко всему она была очень чувственной.

Как же возникла дружба императрицы и этой женщины? Дочь некоего Танеева, личного секретаря императрицы, приобретшая потом сомнительную известность под фамилией Вырубова, в детстве тяжело заболела. Добрая императрица каждый день интересовалась у Танеева состоянием здоровья его дочери. Выздоровев, девочка пришла к императрице поблагодарить ее. И внезапно, оказавшись перед Александрой Федоровной, она повела себя как восторженная почитательница: упала на колени, уверяя государыню в своей преданности. Что это было: проявление истинных чувств, страсть к театральным эффектам или первый шаг интриганки к карьере? Императрица об этом не задумывалась. Чувствительная к внешним проявлениям преданности и особо жадная до них, поскольку из-за своего замкнутого, необщительного характера не умела завоевывать любовь людей, государыня, увидев эту простертую перед ней, как перед Богом, девушку, была глубоко тронута и вновь пригласила ее во дворец.

Шли годы, и со временем царица стала добычей интриганки и лжесвятого.

Впрочем, все в Александре Федоровне – ее предвзятость в отношении к людям, упрямство, доверчивость и суеверие – все способствовало ее попаданию в такую зависимость. Когда подумаешь, что царица, которая в интеллектуальном плане намного превосходила царя и имела на него огромное влияние, ослепила своего супруга и увлекла его на ложный путь, хочется спросить себя: кто ослепил и увлек на ложный путь ее саму?

Воспитанная, как и ее сестра Елизавета, робкой и одновременно властной, Алиса Гессенская, ко всему прочему, была бедна. Известно, что, когда она приехала в Россию, чтобы выйти замуж, у нее было всего три простых платья и парюра с фальшивыми камнями. И вот эта юная принцесса попала в окружение блестящего двора и в объятия незнакомого[16] и столь же робкого, как она сама, жениха. Все это не пошло ей на пользу.

Принцесса очень скоро стала непопулярной. Народ видел, что ее приезд сопровождался дурными предзнаменованиями, к которым сама она, будучи очень набожной, не осталась безучастной. С самого первого дня, с того момента, когда она впервые ступила на русскую землю, появились знамения смерти: фрейлина, которая должна была преподнести ей букет цветов на приграничной железнодорожной станции, упала под поезд; невеста престолонаследника въехала в свою будущую империю, раздавив девушку.

Во время ее коронации в Москве, из-за небрежности начальника полиции, люди, собравшиеся огромной толпой на месте раздачи подарков, от напора задних рядов стали падать в плохо прикрытые канализационные канавы; новые толпы, подталкиваемые задними рядами, стали падать на уже упавших, давя их своим весом: три тысячи погибших. Услышав рассказ о происшествии, только что коронованная императрица (как она сама позднее рассказывала) вспомнила коронацию Марии-Антуанетты: тогда на празднествах рухнули мостки с публикой. Такое совпадение пугает царицу. Но экипаж уносит ее во дворец. И вдруг (случайное совпадение? чей-то умысел?) карета проезжает мимо телег, на которых перевозят трупы погибших…

Рождение наследника реабилитирует ее в глазах народа, даст ей популярность, которой она лишена сейчас. Но она рожает одну за другой четырех дочерей.

Униженная этими неудачами, преследуемая мыслями о предопределении судьбы, склонная, в силу своего воспитания, к мистицизму, к вере в сверхъестественные силы, императрица окружает себя прорицателями, шарлатанами, авантюристами.

Один из них, француз из Лиона по фамилии Филипп, представляется исключительно сильным медиумом. Войдя в транс, он передает веления потустороннего мира. Во время одного сеанса, движимый то ли капризом, то ли действуя в чьих-то конкретных интересах, он изрекает:

– Если великие князья Николай и Петр женятся на черногорских принцессах, Россия будет спасена!

Вследствие этого странного совета, словно пришедшего из мрачных времен Средневековья, великие князья женятся на указанных принцессах. К сожалению, Россию это не спасло.

Но Филипп утверждает, что силой своей воли может в течение трех первых месяцев беременности задать будущему ребенку нужный пол. Как раз в это время императрица беременна в пятый раз. Филипп проделывает свои манипуляции, потом объявляет:

– Я сделал все необходимое. Родится мальчик.

Мальчик! Вокруг императрицы все озаряется светом. Но не рождается никакого мальчика. Девочки, впрочем, тоже. У императрицы была ложная беременность.

Скандал. В информированных кругах потешаются, возмущаются, грустят, беспокоятся.

Униженная сильнее, чем когда бы то ни было, императрица вновь замыкается в себе. И вот она вновь беременна. Беременность развивается нормально, подходит срок… на свет появляется цесаревич.

Наконец-то она родила мальчика. Но на дворе 1904 год. Появление на свет цесаревича, этого столь долго желаемого сына, происходит во время неудачной для его страны войны.

Но войны заканчиваются. И самым главным, самым важным является то, что цесаревич родился. Этот ребенок, если выживет, продолжит династию, унаследует абсолютную власть и передаст ее своим потомкам.

В том-то и дело: если выживет. Но выживет ли он с этими частыми кровотечениями? Перед матерью встает страшный призрак: гемофилия, заболевание, которое народ, плохо знакомый с научной терминологией, назовет английской болезнью, недуг, источником которого является королева Виктория и который передается только сыновьям, принесла она, иностранка.

Столь опасная в детстве, гемофилия после двадцати одного года ослабевает. Значит, необходимо сохранить жизнь наследника, чтобы он перешагнул рубеж совершеннолетия; в этом ему должны помочь все земные и божественные силы.

Поглощенная материнской любовью и борьбой за жизнь сына, жестоко уязвленная своей непопулярностью в обществе, которую она чувствует ежедневно, преследуемая несчастьями, императрица теряет свой апломб. Ее терзает страх лишиться наследника в результате болезни или покушения. Она опасается толпы, а этот страх будут принимать за презрение. Она сама опасается появляться на публике. Будучи пажом, я собственными глазами видел, как на публичных церемониях она с большим трудом сохраняла самообладание: его лицо покрывалось красными пятнами, губы шевелились – она молилась Богу.

Она скрывается даже во дворце. По ее инициативе официальные приемы при дворе становятся все реже. Она отстраняет от себя представителей высшего общества или допускает, чтобы они отстранялись. Воспитанная при дворе, где ей не позволялось лишний раз сказать слово, она совершенно не умеет говорить на публике. Она даже теряет нить ведения аудиенции, не находя вопросов, которые можно задать посетительницам, тогда как тем этикет дозволяет лишь отвечать на вопросы государыни. Люди недовольны, считая императрицу враждебной или равнодушной. Она совершенно одинока.

Тем не менее одна тема разговоров остается для нее священной и желанной; достаточно произнести одно имя, чтобы маска упала с лица императрицы и стала видна ее чувствительность. Моя матушка, человек решительного характера, к тому же привыкшая, благодаря положению супруги императорского наместника, разговаривать с самыми разными людьми, завоевывать доверие даже самых нелюдимых, однажды решает предпринять попытку.

Во время одной частной аудиенции, оказавшись наедине с императрицей, матушка, сделав вид, что забыла правила этикета, запрещающего ей обращаться к государыне с вопросами, спрашивает:

– Ваше императорское величество, простите ли вы, как мать, мне, тоже матери, если я осмелюсь поинтересоваться здоровьем наследника?

Государыня вздрагивает. Ее лицо светлеет, робость исчезает, язык развязывается. Забыв о времени, отведенном на аудиенцию, о том, что ее ждут другие дамы, она начинает с матушкой оживленный разговор, интересуется ее методами воспитания детей.

– Сударыня, – спрашивает она, – даете ли вы вашему сыну такую-то еду? Позволяете ли ему то? Разрешаете это?

Императрица задерживает матушку на целый час. Потом она встает. Матушка решает, что аудиенция, взволновавшая ее и удивившая своей продолжительностью, завершена. Нет.

– Пойдемте, – приглашает государыня, направляясь к двери, ведущей в личные покои. – Пойдемте со мной. Я вам его покажу.

Она проходит к детским. Потрясенная, матушка следует за ней. Императрица, открыв дверь, заглядывает в комнату, что-то тихо спрашивает, потом тихо закрывает дверь. На ее губах растерянная улыбка.

– Увы! – говорит она. – К сожалению, он сейчас спит…

В дальнейшем, когда матушка бывала при дворе, она всегда видела, что царица искала ее глазами, а затем подходила. Но они редко разговаривали о чем бы то ни было, кроме темы, близкой обеим: о детях.

Но если чувствительность императрицы была так глубоко спрятана, чему удивляться, что о ней не знали ни лица, не бывавшие при дворе, ни тем более простой народ? Там с грустью рассуждали о любезной вдовствующей императрице Марии Федоровне, которая так умела вызывать к себе любовь.

Таков был психологический климат, в котором жила царица, когда в ближайшее императорское окружение проникла будущая г-жа Вырубова, тоже знавшая, как задеть чувствительные струны в душе государыни, но при этом преследовавшая личные цели. Еще нося фамилию Танеева, она стала фрейлиной императрицы. Затем она вышла замуж за морского офицера, дворянина Вырубова. В результате брака она потеряла при дворе единственную должность, которую может занимать девушка. Но это не лишило ее милостей царицы, напротив. Не повредил ей и скорый развод.

Вот некоторые обстоятельства этого развода: став доверенным лицом императрицы, принятая в ближайшее окружение государей, г-жа Вырубова также принимает их в своем доме. У нее царица часто встречается с генералом Орловым, командиром лейб-гвардии Уланского ее императорского величества полка, к которому Александра испытывает дружеские чувства. Вырубов, человек цельный, независимый, категоричный и властный, из преданности императору не одобряет эти встречи. Он полагает, что столь бурные и назойливые знаки внимания к августейшей особе, которые Орлов проявляет к императрице, могут быть дурно истолкованы; равно как и благосклонность царствующей четы к частному лицу. Вырубов хочет добиться от той, кто поощряет эти встречи императрицы с генералом, их прекращения в его доме. Тщетно. Будучи вспыльчивым, он часто устраивает жене сцены. Однажды ночью между ними вновь возникает разговор на эту тему; дело происходит на даче Вырубовых в Петергофе, неподалеку от Летнего дворца, где пребывает августейшая чета. Вырубов, разгорячившись, переходит все границы и бьет жену. Испуганная, она в ночном одеянии убегает из дома и идет через весь город в дом отца. Скандал и развод.

Императрица видит в Вырубовой лишь жертву своей преданности и крепко привязывается к этой несчастной, пожертвовавшей ради нее семейным очагом. Отныне Вырубова ее самая близкая, самая надежная и единственная подруга.

У графини Игнатьевой г-жа Вырубова познакомилась с Распутиным. Что между ними произошло? Только ли восхищение почувствовала к нему Вырубова? Или увидела в нем средство реализовать собственные честолюбивые устремления, став повелительницей императорской четы? Или же сам Распутин, угадав в Вырубовой посредницу, способную вывести его на самых завидных адептов, постарался повлиять на эту хитрую, но не столь умную, как он, женщину? Наконец, не увлеклась ли она бывшим конокрадом и не была ли связана с ним благодарностью влюбленной женщины? Очевидно, тут было всего этого понемногу. Не теряя времени, Вырубова просит у императрицы разрешения представить ей этого святого, этого божьего человека, единственного, кто способен спасти цесаревича. Но неожиданность: столько раз сталкивавшаяся с шарлатанами, к которым она безуспешно возила сына, царица отказывается принимать Распутина.

Вырубова подчиняется и обдумывает способ все-таки осуществить свой замысел.

Государыня сама рассказала моей матушке об обстоятельствах первого появления Распутина при дворе. Рассказ, который я приведу ниже, можно считать настолько достоверным, насколько это возможно. Во всяком случае, я гарантирую подлинность рассказа императрицы. Моя матушка, собственными ушами слышавшая его, сама сообщила мне детали, которые я здесь воспроизвожу в точности. Я особо настаиваю на том, что все происходило именно так, не только потому, что императрица была искренней с моей матушкой, но и потому, что она сочла возможным сообщить и распространить эти подробности. Это доказывает, что государыне эти обстоятельства не казались ни невероятными, ни способными повредить ее престижу в глазах людей.

Августейшая чета жила тогда в Царском Селе. После революции 1905 года они оставили Петербург, построенный Петром Великим на болотах, – его климат казался императрице слишком сырым. Ее здоровье, особенно сердце, после пережитых волнений требовали бережного отношения.

В Царском Селе у императорской семьи было два дворца: один, построенный Екатериной II, соединял славянскую пышность с французскими стилями Людовиков XIV, XV и XVI; другой, возведенный для Александра I, соединял русский стиль с французским времен Первой империи. Николай II предпочитал эту вторую резиденцию, которая, конечно, не была уютной, но все же не имела и давящей помпезной роскоши екатерининского дворца. Императрица, привыкшая к комфорту и удобствам современного английского стиля, поспешила переделать личные апартаменты по-своему; отметим в скобках, что за эту переделку ее сильно критиковали; простые и рациональные интерьеры были не в чести у тогдашней русской аристократии, которая предпочитала внешнюю помпезность.

Итак, императрица переделала свои личные покои в царскосельском дворце в своего рода английский холл. Внутренняя лестница вела на второй этаж. В верхнем салоне императрица установила пианино. Хорошая музыкантша, обладательница красивого голоса, она часто там музицировала. Часто к ней присоединялась г-жа Вырубова, и они играли в четыре руки. И вот что императрица рассказала моей матушке, как, впрочем, и многим другим лицам из своего окружения.

Однажды она играет на пианино в своем интимном убежище, где с ней только Вырубова. Она приказала почти везде выключить свет. Царит полумрак. Лишь на втором этаже лампа на пианино освещает клавиатуру и нотную тетрадь, а также отбрасывает слабый отсвет на портрет Марии-Антуанетты, которую царица почитала особо. Болезненно нервозная государыня, всегда с тревогой ожидающая трагедии или покушения, дает отдых мозгу и разучивает вместе с подругой новое произведение. Все тихо. И вдруг императрица испытывает стеснение, какое-то предчувствие. Она прекращает игру. Почему? Она и сама не могла бы сказать. Ее взгляд инстинктивно обращается на первый этаж, на правый угол нижней комнаты, где, как хорошо знает императрица, находятся только цветы. Но в этом углу она вдруг видит…

Скрещенные на груди руки, длинные волосы, обрамляющие бледное лицо с горящими глазами, пронизывающими насквозь императрицу. Неподвижное лицо, похожее на маску, светится в темноте. В нем есть нечто сверхъестественное (в действительности он занял единственное освещенное место в комнате, на которое падает свет от лампы на пианино и отблески от портрета). Наверху женщина, уже сильно взволнованная, вскрикивает и теряет сознание.

Когда она приходит в себя, то видит, что лежит. Ее голова с распущенными волосами покоится на чьих-то коленях. Чья-то ладонь гладит ее по волосам. Женщина поднимает голову: это колени и рука человека, чей взгляд пронзил ее насквозь. Он не хочет ей зла. Напротив, успокаивает (Распутин знает успокаивающую силу, которую оказывает на нервных женщин поглаживание по голове: должно быть, ему приходилось часто пользоваться этим способом). И тут раздается голос этого человека:

– Раба Божья Александра, запомни: пока отец Григорий будет рядом с тобой, наследник в безопасности, а Романовы – царствуют.

Тогда императрица расслабляется, тем более что сказывается пережитое волнение; и это состояние тем более сильно, что наступило непосредственно за состоянием покоя. Она не думает, что все это выглядит искусственно, выдает заранее подготовленную постановку. Она этого не видит или подсознательно отказывается видеть подвох в этом театральном появлении. Она нисколько не сомневается в правдивости услышанных слов. Она не удивляется ни этому появлению, ни этому пророчеству, ибо они принесли ей спокойствие, которое ей так необходимо, которое она так давно призывала.

– Я узнала, – буквально сказала государыня моей матушке, – я узнала посланца, пришедшего ко мне от Господа.

Первым следствием этой сцены стало еще большее, чем прежде, сближение императрицы с Вырубовой, влияние которой резко возросло. А вот отношения царицы с Распутиным поначалу не складываются.

Лишь во время очередного обострения гемофилии у цесаревича, перед которым бессильны врачи, она вспомнила о Распутине (или ей напомнила подруга) и позвала его.

Он приехал, был проведен к постели наследника, возложил на него руки и произвел еще какие-то манипуляции. После этого кровотечение прекратилось, кризис миновал.

Теперь признано неоспоримым фактом, что Распутин действительно умел останавливать кровотечение у наследника. Что бы ни было причиной этого: внушение, гипноз, какая-либо иная, неизвестная сила, или же это был хитро подстроенный трюк, но прикосновением рук бывший конокрад останавливал кровь наследника престола, прерывал естественный ход его болезни.

Позднее обнаружилось, что Вырубова и Распутин были связаны с доктором по фамилии Бадмаев. Он не был, что бы там ни говорили, придворным врачом, но его хорошо знали в Петербурге, где специфические методы лечения травами создали ему определенную известность. Императрица консультировалась с ним, как и со многими другими врачами, относительно состояния здоровья сына. Он часто приезжал во дворец. Говорили, будто травы, прописанные им цесаревичу, провоцировали кровотечения, которые «божий человек» лечил тем же самым методом.

В целом Распутин появлялся во дворце лишь в тех случаях, когда состояние здоровья наследника требовало его, так сказать, вмешательства. Тогда императрица еще понимала, насколько шокирующим и нежелательным может показаться присутствие возле императорской четы необразованного мужика. К тому же император в ту пору отказывался даже слышать о Распутине. Конокраду приходилось довольствоваться подарками, которые ему делали. Благодаря этим щедротам он мог удовлетворять свои примитивные пороки, этого ему было достаточно. Пока еще его помощи не просили, его протекцию не вымаливали, из него еще не сделали раздатчика милостей и должностей, теневого министра, диктатора. Пока что эта личность находилась на периферии истории.

Глава 7

ВОЙНА

В 1913 году отмечалось трехсотлетие царствования династии Романовых. По этому случаю были организованы грандиозные празднества в Костроме – колыбели династии, затем в Петербурге и Москве.

Так как это был первый год моей учебы в Пажеском корпусе, я по служебным обязанностям официально участвовал в торжественном вечере в Императорском театре в Петербурге. Воспоминания об этом событии, малейшие его детали и навеянные им мысли сохранились в моей памяти до сего дня.

Действительно, зрелище было незабываемым. Две тысячи мест огромного зала были заняты исключительно придворными и высшими чиновниками империи. Все дамы были в придворных платьях, мужчины – в парадных мундирах; блеск украшений смешивался с блеском орденов; а известно, что и в том и в другом в России любили роскошь, с которой не могла соперничать ни одна другая страна. Но все эти бриллианты тускнели в сравнении с теми, что были надеты на присутствовавших в императорской ложе обеих императрицах и четырех великих княжнах; стоимость их украшений исчислялась миллионами.

Спектакль, показанный в тот день, не уступал в помпезности залу. Давали оперу Глинки «Жизнь за царя». Главные партии пели Шаляпин, Мария Кузнецова и Смирнов. В полонезе в третьем акте на сцену вышли Кшесинская, Карсавина и Павлова. Однако лицо сидевшей в первом ряду императорской ложи ее величества императрицы всея Руси было мрачно. Неподвижная, уставившаяся в одну точку, хмурая, она несла на голове императорский кокошник, не проявляя слабости, но и без радости. Ее хмурый вид был, очевидно, вызван скрытыми причинами, родившимися в смятенном мозгу, но он производил очень неприятное впечатление, еще более усиливавшее негативное отношение к этой женщине.

Глядя на двигающихся по сцене артистов, слушая их голоса, звуки скрипок и духовых инструментов, терпя вокруг себя блеск огней и драгоценностей, дыша воздухом, насыщенным славословиями, наконец, ощущая величие церемонии, свидетельствовавшее о жизнестойкости династии, вознесенная на невероятную высоту маленькая нищая принцесса Алиса Гессенская могла бы, если бы обернулась назад, увидеть целую серию убийств, покушений, предательств и трагических несчастных случаев, которыми отмечены триста лет правления романовской династии; она могла бы увидеть потоки крови, волны которых непостижимой игрой случая принесли к ней ее корону.

Петр I расправился с сыном, конфликтовавшим с апостолами европеизации России; Петр, упав на колени перед умирающим сыном, воскликнул: «Россия, понимаешь ли ты, что я пожертвовал своим сыном ради твоего величия?» Наконец, Петр I умер от пневмонии, которую получил, вытаскивая из воды тонущих матросов. За ним последовали царицы, захватывавшие трон в ожесточенной борьбе. Далее Петр III, муж Екатерины Великой, задушенный сторонниками своей жены в ропшинском замке. И сама Екатерина с ее завоеваниями, реформами, насилием и развратом, умирающая в туалете от инсульта: ее массивное грузное тело прижало дверь, не позволяя ее открыть. Слуги хотят помочь императрице, чьи стоны слышат из-за двери. Наконец дверь выламывают – слишком поздно: императрица умерла. Ее сын Павел I убит в результате военного заговора с молчаливого согласия своего родного сына Александра I. Согласно легенде, этот самый Александр будто бы отказался потом от власти и под именем Федор Кузьмич долго странствовал по Сибири, а вместо него похоронили кого-то другого. Николай I отравился, узнав о сдаче Севастополя. Наконец, Александр II, освободитель крестьян, был убит нигилистами.

Александр III, отец Николая II, умер естественной смертью. Но что он сделал, едва взойдя на трон? Собственноручно разорвал проект конституции, подготовленный Александром II, который был убит буквально накануне его обнародования.

Все эти события, происшедшие за двести лет, от Петра I до Николая II, убеждали Александру, что Романовых спасет только абсолютная власть.

Но даже если царица и заглядывала в этот момент в сумрак прошлого и в туман будущего, она никак не могла догадаться, что присутствующий сейчас на спектакле маленький паж через несколько лет окажется в этом же самом зале, но к тому времени русская корона уже упадет на землю, и грохот ее падения отзовется эхом во всем мире.

В тот день будут давать «Травиату» с великой Неждановой. Но главная разница будет не в происходящем на сцене, а в публике, сидящей в зале. Никаких парадных туалетов, почти нет драгоценностей, ни единого черного фрака. Только несколько смокингов там и тут, словно образцы вышедшей из употребления формы. Я уже не учусь в Пажеском корпусе, который упразднен. После спектакля перед занавесом произносят политические речи. Один из выступающих – бородатый и не очень элегантный г-н Альбер Тома, представляющий Францию. Когда мои взгляды обращаются к императорской ложе, то среди призраков уничтоженной царской семьи я вижу реального человека, которого в какой-то момент вынесут на сцену и чья речь вызовет громкие крики одобрения. Это Керенский.

В конце июля 1914 года мы – матушка, сестра и я – находились в Вильгельмсхафе по причинам, связанным с состоянием здоровья матушки. Возле санатория, где мы жили, находились Кассельская крепость и одна из обычных резиденций кайзера. Иногда мы видели проезжавшего Вильгельма II, который всегда театрально приветствовал левой рукой мою матушку, с которой был знаком.

В первый день августа мы были удивлены большой активностью военных. Солдаты без перерыва пели «Deutschland über alles»[17], и назойливость германского гимна побудила мою сестру, тогда еще совсем юную, запеть, без всякого злого умысла, «Deutschland unter alles» («Германия ниже всего»). За этот свой подвиг она через два дня после объявления мобилизации попала в Кассельскую тюрьму. Я был препровожден туда вместе с ней как «подданный мужеского пола враждебной державы». Мне в то время было тринадцать лет, сестре – двенадцать. Несколько солдат, конвоировавшие нас и еще нескольких пленных того же рода, что и мы, сообщили, что мы являемся шпионами, и толпа осыпала нас руганью и проклятиями. У ворот тюрьмы она прорвала жидкий кордон солдат и попыталась нас линчевать. Одного старика ударили по голове палкой, раненый молодой человек обливался кровью; я был ранен ножом, но благодаря своему широкому пальто – легко. На наши крики из крепости выбежали солдаты, разогнали толпу и спасли нас. За нами закрылись ворота тюрьмы. Пять дней мы находились в одиночном заключении, подвергаясь ежедневным допросам. Отпустили нас неожиданно. В это время наша матушка предприняла ряд действий, доказывая необоснованность нашего ареста. Но мы не могли покинуть город. Банки конфисковали вклады подданных враждебных государств, а карманных средств для возвращения было недостаточно. Наконец друг моей семьи, г-н Моисей Гинсбург, прислал нам через Швецию необходимую сумму в марках, что позволило нам собраться в путь.

Как видите, наши приключения были ничуть не трагичнее тех, что происходили в большинстве стран в первые дни начавшейся войны. Последующие катаклизмы, безобидной прелюдией к которым они явились, должны были стереть их из памяти. Однако уже здесь был невооруженным глазом заметен конфликт между вступившими в борьбу нациями.

Доехав до Берлина, мы узнали, что мой отец, как адмирал русского флота, находится в тюрьме. В момент объявления войны он находился на лечении в Карлсбаде и был арестован на пути в Россию. Но, даже оставив отца в тюрьме, мы не могли покинуть Германию. Для выезда требовалось специальное разрешение, в котором нам отказывали. Германские власти проявляли особую суровость к тем русским, кто казался им представителями правящего класса. К этому неудобству добавлялась суровость, выказывавшаяся к отцу определенными кругами Пруссии из-за его франкофильской позиции, которую он часто демонстрировал за время своей службы.

В Берлине оказалось немало наших соотечественников, задержанных, как и мы, так что мы встретили там многих знакомых. Чтобы удалить русских от границ, правительство кайзера сосредотачивало их в столице. Мало-помалу уехать удалось большинству, в первую очередь евреям, имевшим в Берлине деньги и важные деловые связи.

Так много русских оказалось в начале августа в Германии потому, что они привыкли путешествовать, а войны никто не ждал. Доказательством служит то, что вдовствующая императрица Мария Федоровна, возвращавшаяся в Россию из Дании, не подумала, что не следует ехать через территорию Германии, и не получила никакого предупреждения; когда разразилась война, она находилась на неприятельской территории. Впрочем, надо заметить, что благодаря особому распоряжению властей ее возвращению не препятствовали.

После десятидневных хлопот, в которых нам очень помогло знание немецкого языка, мы получили дозволение выехать в Россию через Швецию, но без отца; к досаде немцев примешивалось опасение, что он может занять на родине важный военный пост. Отец, которого мы часто навещали в тюрьме (не могу не отметить – безукоризненной в отношении чистоты и комфорта), предложил нам ехать без него. Он не хотел, чтобы полученное нами разрешение было аннулировано, ведь получить его вновь было бы еще труднее.

Более всего в получении разрешения нам помогла принцесса Елизавета, сестра императора Вильгельма, очень хорошо знавшая мою семью. Это была та самая принцесса, что пятнадцать лет спустя поразила все дворы и мир своим поздним браком с молодым Зубковым. Мне кажется небезынтересным добавить, что это была очаровательная особа, симпатичная, умная, но довольно взбалмошная. Она всегда отличалась волей, независимостью и откровенностью. Такое поведение не способствовало увеличению числа ее друзей. Она от этого не страдала и не проявляла никаких признаков психического расстройства. Тем, кто стал бы говорить, что они появились у нее позднее, было бы легко и логично ответить, что пережитые принцессой испытания вполне могли повредить ее психике.

Проехав через Швецию, мы – матушка и мы с сестрой – прибыли в Стокгольм, чтобы сесть на пароход в Финляндию. Переезд считался в то время рискованным: Балтийское море кишело минами. В десять часов вечера судно остановилось: капитан боялся подвергать своих пассажиров рискам ночного плавания и предпочитал дождаться рассвета.

Наконец мы приехали домой, но уже не в Петербург, а в Петроград[18]. Как мы узнали, объявление войны вызвало в столице большой подъем патриотизма. Вызванное этим чувством движение, стершее старые обиды, объединившее партии, примирившее простой народ и аристократию, запрудило Дворцовую площадь и вызвало императора и императрицу на балкон Зимнего дворца, после чего все собравшиеся, плача, упали на колени. Великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий армиями и дядя императора, успешно руководил боевыми действиями. Чтобы не повторять ошибок Русско-японской войны, императорская гвардия с самого начала войны принимала участие в боях. Ее потери погрузили аристократию в траур. Даже императорская фамилия заплатила этот печальный долг: на войне погиб обаятельный князь Олег, сын великого князя Константина Константиновича. Толпа чувствовала, что государи стали ближе к ней.

Через полгода из Германии вернулся мой отец. Его обменяли на старого князя Радзивилла[19]. С этого времени мы были лучше информированы о ходе войны благодаря сведениям, получаемым отцом.

Так, мы получили точную информацию о первых крупных потерях русской армии. Катастрофа произошла в Мазурских болотах и стоила нам шестидесяти тысяч человек; вся страна испытала боль от этой беды, которая, вследствие своих невероятных обстоятельств, вызвала начало морального разрыва между народом и императорской фамилией. Вот суть происшедшего: армия под командованием генерала Самсонова, действуя в соответствии с приказами великого князя Николая Николаевича, начала наступление в районе Мазурских болот, известном своей обширностью и сложностью местности. Офицеры, выполняя приказ командования и не зная района, даже подумать не могли, что их загонят в непроходимые топи. Они выдвинули свои части далеко вперед, и шестьдесят тысяч человек увязли в болотах. Известно, что, когда в германском Генеральном штабе узнали о происшедшем, там отказывались поверить в возможность подобной роковой ошибки противника. В России же возникли трудности, кого считать (во всяком случае, официально) виновником трагедии: генерала, вся служба которого не позволяла заподозрить его в подобном легкомыслии, или великого князя, чьи компетентность, мудрость и патриотизм нельзя было поставить под сомнение? Ходили слухи, что Самсонов самовольно пустился в эту смертельную авантюру. В кругах, в которых вращался мой отец, в этом сильно сомневались. Но очевидно, что виновным мог быть либо генерал, либо великий князь.

Эта трагедия и порожденные ею слухи, количество жертв в данной отвлекающей операции, предпринятой с целью облегчить положение Франции в момент битвы на Марне, разговоры об отсутствии в армии порядка и о нехватке боеприпасов, вид раненых, списки погибших – все это нанесло сильный удар по патриотическому чувству во всех слоях общества.

Окончательно разрушил это чувство Распутин.

Глава 8

ОШИБКИ ИМПЕРАТОРА

Пока был жив Столыпин, влияние императрицы на государя было слабым, а следовательно, Николай II был избавлен и от влияния Распутина; с другой стороны, никто еще не просил милостей бывшего конокрада, чья роль ограничивалась манипуляциями вокруг несчастного цесаревича.

Но к 1912 году, все более и более одержимая состоянием здоровья больного сына и состоянием империи, которая должна была ему однажды достаться, царица занялась политикой. С этого времени она стала внимательно прислушиваться к советам Вырубовой и с благоговением – к советам Распутина. Полученные советы она передавала мужу, который, лишившись со смертью Столыпина опоры, все более опирался на свою жену; в конце концов он разрешил, а затем и смирился с присутствием возле нее Распутина. Но советы развратника еще подвергались сомнениям. Когда Распутин видел, что его мнение отвергнуто, он менял поведение, принимал просветленный вид и начинал пророчествовать: без его советов империя рухнет. Возмущенные (в ту пору) государь и государыня просили его больше не появляться перед ними. Распутин уходил, объявляя всем: «Вот увидите, Господь, дабы показать мою правоту, нашлет на наследника болезнь». Действительно, на следующий день целителя срочно требовали во дворец; за ним посылали императорский автомобиль, потому что у цесаревича случался приступ, который никто не мог прекратить. Распутин соглашался вернуться, подходил к ребенку, клал на него руки, и боль уходила.

И тогда государь и государыня уступали, не только подчиняясь шантажу, не только ради облегчения болезни, а со временем, возможно, и окончательного излечения их сына, но и видя в случившемся новое доказательство того, что Распутин есть посланец Божий, и тем самым склоняясь перед Божественной волей.

Однако в 1915 году Святейший синод возглавил Самарин, человек энергичный и просвещенный, которому удалось убедить государя и государыню удалить Распутина. Они его удалили. Осуществилась единодушная мечта всех классов общества. Но облегчение было недолгим. Вновь резко обострилась болезнь цесаревича. Императрица некоторое время боролась сама с собой, потом, прислушавшись к советам Вырубовой, призвала Распутина.

В этот день началось подлинное разрушение преданности и уважения народа к своим государям. Разрушение это, шедшее по нарастающей, должно было в скором времени привести несчастную семью в подвал Ипатьевского дома.

Но присутствие и роль Распутина, к которым я еще вернусь, были не единственными причинами падения уважения к императорской чете. Надо сказать, что императорская фамилия долгое время совершала ошибки и неудачные шаги, чреватые тяжелыми последствиями. Рассмотрим некоторые из них.

С одной стороны, русский народ, всегда чувствительный к внешним проявлениям, был особо восприимчив к роскошным церемониям. С другой стороны, его низкий культурный уровень, мистицизм и всегдашняя политика царей по отношению к нему создали у него представление о божественности царской власти. Своих царей народ помещал где-то между людьми и Богом. Ставшие редкими церемонии и выходы монарха уменьшили его престиж в глазах простого народа больше, чем можно было предполагать. Усилия царицы вести себя с начала войны подобно обычной женщине, предпринятые с самыми благими намерениями, не достигли своей цели. Ее простое обращение с людьми во время работы в госпиталях было неэффективно еще и потому, что было неестественным. Она привыкла к одежде санитарки и уже не расставалась с нею. В более буржуазной стране такая линия поведения была бы удачной и обязательно доставила бы государыне любовь подданных, как доставила она ее бельгийской королеве, но в России 1916 года, слишком напыщенной и восточной, она лишь свела царицу с пьедестала.

Лишившуюся своего священного ореола императрицу рассматривали вблизи, критиковали и обсуждали, как обыкновенную женщину, на каковую она и стремилась походить. Все ее недостатки и ошибки, которые, конечно, у нее были, не прикрываемые более божественным и императорским величием, стали заметны. Этого не случилось бы, если бы она стояла далеко. А так люди не упускали ни одного ее шага.

Ее проклинали за немецкое происхождение; ее подозревали в недостатке любви к России, в германофилии, однажды заподозрили в предательстве. Кажется, что последнее было несправедливо. Надо помнить, что принцесса Алиса была воспитана при английском дворе. А главное – ее мечтой, чуть ли не навязчивой идеей, было сохранение для сына абсолютной власти, и эта идея никак не могла увязаться с какой бы то ни было любовью к Германии. Следует также сообщить, что, когда в 1918 году кайзер предлагал свою помощь в вызволении императорской семьи из рук революционеров, императрица наотрез отказалась от спасения, которым была бы обязана «врагу своей страны».

Но широкая «общественность» даже не знала, что при дворе никогда не говорят на немецком. Основываясь на внешних проявлениях, она видела немецкие фамилии членов императорского окружения и, естественно, рассматривала их носителей как шпионов.

По этому поводу ходил анекдот. Император созвал представителей земств. После встречи один такой делегат, вернувшись к себе в провинцию, отвечает на вопросы домашних.

– Мне выпало счастье видеть царя, – говорит делегат.

– Ах! – умиляется семья. – Государь здоров?

– Вполне… Но к сожалению, находится в плену у немцев.

– О господи! В плену! Да как же это?

– Увы, не может быть никаких сомнений: царя окружают граф Фредерикс, граф Бенкендорф, барон Мейендорф…

В действительности оснований подозревать именно этих лиц в измене было не больше, чем для подозрений любого другого придворного. Несмотря на свои фамилии, они были обязаны короне всем, что имели, и уже хотя бы заботы о собственной выгоде, не говоря о других мотивах, было достаточно, чтобы обеспечить их преданность. Но так же точно, что сразу после объявления войны императору пришлось временно удалить этих людей от своей персоны, потому что, не сделав этого, он совершил бы грубую психологическую ошибку.

Следует признать, что ошибки император совершал часто, особенно под влиянием императрицы. В числе прочих можно упомянуть одну, на первый взгляд незначительную, но ярко высвечивающую как беспечность императора, так и пагубную роль г-жи Вырубовой.

В 1916 году на железнодорожной линии Петроград – Царское Село произошла катастрофа. Среди многочисленных пострадавших оказалась г-жа Вырубова. У нее была изувечена нога; после этого она передвигалась только на костылях. Скорее всего, она не пострадала бы в этой истории, если бы вагон первого класса, в котором она ехала, не был прицеплен непосредственно к паровозу. С этого дня составление поездов было полностью изменено, и место вагона первого класса за локомотивом занял вагон другого класса. Как будто одного этого вызова общественному мнению было недостаточно, железнодорожная компания выплатила г-же Вырубовой компенсацию в сто тысяч рублей – сумму по тем временам весьма немалую. Не будучи государственным служащим и не занимая никакой официальной должности, Вырубова не могла требовать компенсации за увечье при исполнения служебных обязанностей, тем более что больше никто из пострадавших компенсации не получил.

Все эти ошибки обращались против императрицы. Это стало очевидно, когда в 1916 году она отправилась в Тобольск для участия в канонизации святого Иоанна Тобольского. Поехала она туда по настоянию Распутина, у которого имелись собственные причины добиваться от своей покровительницы этой канонизации, не одобряемой Синодом. Во время церемонии перед церковью стояли многие тысячи людей. Когда царица вышла и проследовала по площади, ни один человек не опустился на колени. Чтобы понять все значение этого факта, следует вспомнить обычаи того времени; и в неподвижно стоящей толпе, обычно простирающейся перед монархами ниц, виден более дерзкий вызов, чем во Франции были бы улюлюканье и свист.

Остальные члены Императорской фамилии нисколько не способствовали подъему престижа династии. Главная вина ложилась на некоторых великих князей, считавших, что им все дозволено благодаря их титулу. Странности их характера, их грубость, любовные истории и, в двух-трех случаях, связанные с ними скандалы уже не соответствовали реалиям, формировавшимся с 1905 года. Не прибавляли уважения к великим князьям и их слабости. Раз мы здесь уделяем большое внимание вопросам психологии, отметим, что особенно общество разочаровывали их морганатические браки: вследствие их великие князья переставали быть стоящими над всеми, почти сказочными персонажами, которым суждены возвышенные, неординарные судьбы, и становились вровень с обыкновенными людьми, не только ничего при этом не выигрывая, но и напротив.

Из-за этих мезальянсов император чаще всего наказывал их. Наказание окончательно разрушало величие великих князей в умах людей. Когда же император снимал с них свою немилость, эта снисходительность еще более роняла их авторитет. И они продолжали состоять в браке с простыми смертными женщинами, жить в современных квартирах и больше не являлись великими князьями.

Великий князь Михаил Александрович, брат императора и долгое время наследник престола (до рождения цесаревича), также потерял окружавший его ореол, женившись на княгине[20]Брасовой. Она была женой офицера по фамилии Вулферт, служившего в полку, которым командовал великий князь. Но того данное обстоятельство не смутило. Г-жа Вулферт развелась с мужем и вышла за великого князя. В дальнейшем она носила пожалованный ей императором титул княгини Брасовой, по названию одного из имений, принадлежавших великому князю.

Подобный брачный союз был далеко не единственным в этом роде. Сейчас может показаться невероятным, чтобы в самой семье такого абсолютного, такого феодального монарха, каким был царь, столь увеличились неподобающие для членов династии браки.

Великий князь Михаил Николаевич, двоюродный дядя императора, женился на внучке великого поэта Пушкина, которая получила титул графини Торби.

Великий князь Павел Александрович, дядя императора, женился, как мы уже говорили, на г-же Пистолькорс. Она была замужем за генералом, с которым развелась, чтобы выйти за великого князя. Сначала она стала графиней Гогенфельзен, затем, по специальному императорскому указу, княгиней Палей.

Эти запоздалые титулы и прощения не могли скрыть от общества факта разрушения морганатическими браками императорской фамилии.

Но главным виновником дискредитации фамилии был Распутин.

Глава 9

РАСПУТИНЩИНА

В 1915 году своего рода умственное помешательство – коллективное фанатическое почитание бывшего конокрада – достигло в Петрограде своего апогея.

Императорские апартаменты являлись очагом распространения этой заразы. Императрица была полностью поражена ею первой, а уже от нее заразились ее муж и дети. Теперь злой гений постоянно наведывался во дворец.

Известно положительное влияние Распутина на болезнь наследника. Придворный хирург, доктор Федоров, человек большой учености и здравого ума, который оперировал мою матушку и сохранил с ней добрые отношения, как-то признался ей, что и сам удивляется этой силе. Наследника полностью предоставили во власть Распутина. Бедный ребенок очень его боялся, но в то же время ждал его с огромной надеждой, поскольку знал, что каждое появление этого человека приносит ему облегчение.

Не довольствуясь этим первым отступлением от своих материнских прав, императрица отдала Распутину и своих дочерей. Выросшие в одиночестве, созревшие в унылой обстановке, в стороне от света и подруг их возраста, запертые в этом дворце, где царил культивируемый их матерью-императрицей мистицизм, они воспринимали Распутина как полубога. Они засыпали, только если он приходил к их кроватям благословить их. Дело происходило так.

Когда великие княжны ложились, к ним заходил Распутин, но при условии, что в комнате будет полумрак; это, как он объяснял, необходимо для религиозной атмосферы. Он подходил к императорским дочерям и, чтобы предать их тела Господу, касался их своей грубой грязной рукой. Отодвинув ворот ночной сорочки, он проводил рукой по их плечам и груди. Этот контакт обеспечивал им благословение… Распутин уходил, а великие княжны засыпали.

Их главной воспитательницей была г-жа Тютчева, женщина очень почтенная, происходившая из старинной дворянской семьи. Возмущенная этой сценой, свидетельницей которой она однажды стала, воспитательница отправилась к императрице и пожаловалась ей. То ли не поверив словам Тютчевой, то ли одобряя «благословения» старца и не желая, чтобы о нем говорили подобным образом, мать немедленно уволила воспитательницу.

В салонах г-жа Тютчева, чтобы объяснить свое громкое увольнение, такое неожиданное и оскорбительное, а также, очевидно, под влиянием обиды, рассказала правду нескольким близким людям. Те, в свою очередь, тоже пересказали историю. В конце концов разразился скандал.

Как это неизбежно случается, пересказы исказили информацию. Стали говорить, будто великие княжны являются любовницами Распутина, что, конечно, было неправдой. Не говоря уже о том, что воспитание и самих великих княжон, и, главное, их матери, несмотря ни на что, предохраняло этих девочек от подобного безумия, сам Распутин с его инстинктивной осторожностью воздержался бы от этого опасного шага, к тому же излишнего, потому что было достаточно женщин из высшего общества, готовых исполнять его капризы.

Его победы в Петрограде действительно были бесчисленны. Причем его слава как «божьего человека» не уступала его славе как любовника. Распутин знал о готовности угождать ему. В определенном обществе, где считалось возможным принимать его, устраивались вечера с единственной целью дать приглашенным возможность посмотреть на него. Людей приглашали «встретиться с Распутиным», как будто речь шла о выдающемся человеке, великом артисте. Люди ходили туда из угодничества или из простого любопытства.

Именно любопытству уступил я сам, направляясь в дом, где, как я знал, он должен был появиться. Княгиня М. разослала приглашения (в том числе моим родителям) на вечер, устраивавшийся в ее доме: ожидался приезд Распутина. Родители воздержались от поездки, но мне захотелось вблизи посмотреть на конокрада. Мне было всего пятнадцать лет; вследствие возраста мое присутствие не должно было иметь последствий.

Я уже некоторое время был в доме княгини М., когда среди приглашенных началось какое-то движение; люди стали переговариваться, перешептываться – объявили о приезде Распутина.

Сам я оставался за пианино, поскольку кто-то попросил меня поиграть. Распутин расположился в столовой; его окружили, протягивали ему серебряные стаканчики с водкой, прося выпить за здоровье той или иной особы. Он много пил. В этот момент княгиня подошла ко мне и попросила сыграть на пианино трепак для Распутина, который захотел сплясать. Я попытался уклониться. Княгиня настаивала. Я отказался. Подошел Распутин.

– Как твое имя? – спросил он меня.

– Алексей.

Тогда Распутин взял мою голову двумя ладонями и повернул меня на табурете, на котором я сидел за пианино, так что я оказался лицом к лицу с этим человеком. Он посмотрел на меня сверху вниз; остановил на моем лбу взгляд своих глаз, неприятный и трудновыносимый, но пронзительный и властный. И зазвучал его металлический, пронизывающий голос:

– Раб Божий Алексей, ты сыграешь трепак для отца Григория.

Смутившись, я стал играть. Распутин пустился в пляс. Плясал он тяжело и резко; движения были развязными и неуклюжими. Он много выпил.

Но справедливо будет заметить, что многие персоны в Петрограде отказывались принимать у себя этого чужака или хотя бы встречаться с ним. В их числе были и мои родители. Истинная аристократия в целом оставалась закрытой для Распутина. Лишь отдельные ее представители, особенно представительницы, преследуя личные интересы, составили вокруг этого пастыря стадо заблудших овец. Обычно это были персоны, в некотором смысле оторвавшиеся от своего класса и афишировавшие свои прогрессивные взгляды: это была диссидентствующая часть, имеющаяся в аристократии любой страны, которую теперь называют «модничающей». Очень часто это были старые девы, чья нервная система в большей или меньшей степени была расшатана возрастом и безбрачием, известные своей доверчивостью и странностями. Согласитесь, сомнительное окружение для Божьего посланца.

Что же касается его достоинств как любовника, они привлекали к нему и удерживали возле него женщин всех классов. Чувственность Распутина, подстегиваемая его стерильной мужской силой, позволяла ему добиваться многочисленных побед и не обделять вниманием ни одну из любовниц, даже с появлением новых. Он был способен даже самую требовательную заставить простить его неверность. Результатом этого становилось чувственное раскрепощение его подруг, их эротическое соперничество, заводившее их за всякие пределы воображения.

Определенно, что в этом разврате грешницы находили для себя оправдание в той роли посредника между Богом и людьми, которую играл Распутин. По его словам, их падение было их возвышением; требуя от них снисходительности и уступчивости, он приближал их к Богу. Они в это верили, по крайней мере, делали вид, что верят. Без этой псевдорелигиозной приправы их недостойное поведение потеряло бы свое оправдание, смысл существования и, очевидно, часть привлекательности.

Но святость Распутина признавали главным образом потому, что ее слепого признания требовала императорская чета. Если его престиж как мужчины проистекал от его репутации святого, то репутация святого создавалась престижем императорской власти. Таким образом, чтобы считаться посланцем Бога, ему следовало оставаться близким к Романовым и демонстрировать эту близость. Так приближенный к Небу, он должен был оставаться приближенным ко двору. Его тройная власть – могущественного министра, чудотворца и суперлюбовника – зависела от милостей императора и императрицы. И он это чувствовал.

Даже в самый разгар своих оргий он помнил о необходимости дать доказательство своей близости к государям. Присутствовавшие видели, как он поднимался, перешагивал через ноги своих соседок, оставлял цыган, ближнее окружение и пьяных женщин, шел к телефону и требовал соединить с дворцом. Действительно ли его соединяли, или он только изображал разговор с августейшей четой? Как бы то ни было, сотрапезники, подогретые винными парами и окружавшей Распутина атмосферой экстравагантности, слышали, как он фамильярно разговаривал с «Николашей» и «Александрой».

– Я, – говорил он последней, – молю Бога за тебя и Россию.

Присутствующие, прервав на миг песни и оставив стаканы и прочие занятия, проникновенно кивали.

Распутин показывал свою русскую рубаху и говорил:

– Это Александра мне ее вышила.

Можно было предположить, что он является ее любовником. И конечно, он старался убедить в том. Но это была ложь. Доказательства были получены в 1917 году, когда Временное правительство поручило прокурору Сталю, ранее высланному из империи за свои революционные взгляды, почему его трудно было заподозрить в симпатиях к императорской фамилии, просмотреть переписку государей с конокрадом. Прокурор, проведя исследование, заявил, что никогда не существовало никакой связи между Распутиным и царицей. Он заявил, что она, будучи психически нездоровой, верила в него только как в спасителя цесаревича и угрожаемой короны.

Мы вправе спросить себя: а что бы произошло, если бы Распутин сам не заблудился между аппетитами своей болезненной чувственности, подогреваемой компанией истеричек, и жадностью честолюбцев, промышленников, коммерсантов и нуворишей, которые, видя его влияние, вовлекали его в свои махинации и давали ему значительные суммы, чтобы он добился для них выгодного подряда или желанного поста?

Ведь в том, что касается его дара ясновидения, Распутин не лгал. В информированных кругах некоторое время спрашивали себя: разве не мог Распутин, взяв себя в руки, принести своими способностями больше пользы государям? В письмах, которые изучал прокурор Сталь и которые затем опубликовали большевики, нашли одно, написанное в июле 1914 года, в котором Распутин заклинал императора не объявлять войну: по его словам, она должна была привести Россию к гибели. Справедливо отметить, что в это время «старец» был более предрасположен к мудрым мыслям, поскольку лежал, прикованный к постели. 16 июня проститутка по фамилии Гусева ранила его ударом ножа. Проезжая через ее деревню, Распутин сделал эту женщину своей любовницей, а затем бросил. Гусева о нем говорила:

– Это дьявол, который проник в мое тело и завладел им.

Но дьявол выздоровел после ножевого удара. Его невероятная живучесть, о которой уже было известно, удивительным образом проявилась в момент его убийства.

В ноябре 1916 года, когда военные неудачи привели к началу перебоев с продовольствием и росту недовольства, Распутин очень ясно понимал сложившуюся ситуацию и ее возможные последствия: он советовал императору сделать все для спасения столицы, сохранить ее и особенно – следить за настроением умов, иначе разразится революция. Это и произошло через три месяца.

Но эти проблески ума большую часть времени не пробивались сквозь плотный туман интриг, борьбы честолюбий, расчетов, в которых, при помощи денег, он становился проводником и главным деятелем. Это бросилось в глаза, когда 4 сентября 1915 года царь принял на себя верховное командование всеми русскими армиями.

Царь мог тогда спасти империю; для этого ему достаточно было произвести чистку государственного аппарата. Государю, отбывавшему на фронт, следовало оставить в тылу ответственное министерство. Ответственные перед Думой министры устранили бы влияние императрицы и, следовательно, Распутина. На эту меру надеялись, но император ее не принял. Одновременно с назначением себя главнокомандующим русской армией царь сделал Распутина диктатором всей остальной России.

Вокруг «святого старца» сразу началась возня. Ежедневно к Распутину прибегал кто-то из его друзей или финансистов, прося назначить одного или двух министров. На следующий день – новая просьба за новых протеже. Распутин свергал двух вчера назначенных министров, чтобы удовлетворить ходатайство последнего просителя. В петербургских кругах, избежавших распутиномании, этот период называли «чехардой».

В тех случаях, когда Распутин не имел финансовой заинтересованности в назначении, о котором его просили, он использовал свое влияние для собственной похоти. Стоило понравившейся старцу жене чиновника отказать ему в его домогательствах, и через несколько дней муж несчастной лишался поста, который занимал. И напротив, покорность женщины обеспечивала карьерный взлет мужа.

Подобные примеры фаворитизма множились открыто, словно для того, чтобы показать всемогущество и одновременно безнаказанность Распутина. Я хочу привести два типичных примера, за достоверность которых ручаюсь.

Не довольствуясь использованием власти для удовлетворения собственных прихотей, Распутин часто пользовался ею, чтобы удовлетворять пороки тех, кого любил. Его ближайшим другом, постоянным советником и правой рукой, без которого новый диктатор ничего не предпринимал, был князь Андроников. Уроженец Кавказа, носивший одну из лучших тамошних фамилий, князь не был конкурентом своему святому другу в охоте на женщин. Наклонности влекли его совсем в другую сторону. Окруженный группой тщательно подобранных друзей, он устраивал интимные вечеринки, на которые приглашались десятка два кадетов, отобранных не менее тщательно. Молодых людей подпаивали, а затем, сочтя, что они дошли до нужного состояния, пользовались их опьянением. Наутро даже те, в ком сохранялась хоть какая-то добродетель, не пытались жаловаться. Многочисленные прецеденты показывали, что подобные попытки бесполезны и даже опасны. Распутин вовремя вмешивался, чтобы спасти своих друзей от любых неприятностей.

Но скоро ему уже не пришлось беспокоиться о том, как прикрыть разврат своих друзей и собственные загулы. Этим занялась сама императрица.

Примером служит опала великого князя Николая Николаевича. Человек суровый, даже грубый, но прямой и честный, всегда открыто, без увиливаний, говоривший в глаза собеседнику все, что думает, великий князь пользовался в армии огромной любовью[21]. Распутина он ненавидел. В начале войны тот начал было ездить на фронт благословлять войска, которые его тоже ненавидели. Во время одного его приезда великий князь Николай Николаевич остановил его и заставил вернуться, запретив впредь приезжать в армию. Императрица тотчас написала письмо великому князю: абсолютно необходимо предоставить святому человеку возможность на месте благословлять людей, идущих на смерть. Великий князь ответил, что, если Распутин появится в районе боевых действий, где он обладал полнотой власти, он, великий князь, прикажет его расстрелять. Результат этого смелого ответа не заставил себя ждать. Император, уступая требованиям императрицы, сместил великого князя с поста главнокомандующего, хотя тот обычно успешно справлялся со своими обязанностями. Его отправили наместником на Кавказ – воевать с турками.

Здесь же следует упомянуть и о случае с одним из крупнейших вельмож страны, князем Орловым[22]. Этот влиятельный человек, принадлежавший к самым верхам аристократии, всегда был безгранично предан царю и императорской фамилии. Он служил начальником канцелярии императора. В 1905 году напуганный угрозами покушения монарх искал человека, которому мог бы поручить управление императорским автомобилем. Это должен был быть знатный вельможа, который, согласившись принять такую должность, сделал бы ее почетной благодаря блеску своего ранга и тем самым оказал царю услугу. Еще он должен был обладать храбростью, быть надежным, а также богатым, чтобы ни одна из партий не могла его подкупить. Поэтому он выбрал князя Орлова, который взял на себя и эту обязанность в дополнение к уже имевшимся должностям.

Однажды князь сопровождал императрицу, ехавшую в Ставку к супругу. В специальном поезде, везшем их на фронт, во время ужина императрица высказывает свои мысли относительно Распутина. Она сообщает князю, что ее сильно удивляет нежелание армии согласиться на приезд святого человека. Князь Орлов вздрагивает.

– При всем моем уважении, – восклицает он, – и безграничной преданности вашему императорскому величеству я не могу прогнать мысль о том, что в этом человеке нет ничего святого!

Бледная и дрожащая, императрица встает из-за стола и возвращается в свой персональный вагон. Князь с философским спокойствием садится за стол и заканчивает ужин, после чего идет в свое купе и ложится спать. Поезд едет еще некоторое время, затем останавливается. Князь, обеспокоенный этой непредвиденной остановкой, торопливо одевается, чтобы сходить узнать, в чем дело. Но тут раздается стук в дверь купе. Его пришли известить, что по повелению императрицы он должен сойти с поезда и вернуться в Петроград. И этого знатного вельможу, преданного короне, имеющего высокий чин, осыпанного наградами, к тому же не очень молодого, высаживают на маленькой станции, на которой остановился состав. Он видит, как императорский поезд исчезает в ночи. Ему несколько часов приходится ждать поезда, который отвезет его в Петроград.

Через несколько дней князь Орлов получает приказ императора, отправляющий его в ссылку, как и великого князя Николая Николаевича.

Когда императрица отправлялась на фронт, она везла царю благословение Распутина, прекратившего свои поездки в действующую армию. Зная о ненависти к себе и понимая, что подвергается риску, он испугался и ограничивался отправкой своих посланий с государыней.

Когда она оставалась в Петрограде, император ежедневно сообщал ей о положении дел на фронте либо телеграммой, либо по телефону. Этот искренне любивший жену очень одинокий человек постоянно с ней советовался, спрашивал ее мнения, делился своими планами. Царица незамедлительно рассказывала о его намерениях Распутину, ожидая от него советов, которых царь ждал от нее, тех самых советов, от которых зависели судьбы страны и армии. Распутин обещал назавтра принести ей директивы с неба, и обычно они ему поступали во время ночных загулов. Утром Распутин давал свои советы, государыня передавала их императору, а тот действовал в соответствии с ними.

Однако германцы всегда были в курсе. Планы царя, передвижения войск, внезапные наступления – все это было заранее известно врагам. Как же им удавалось это узнавать? Абсолютно точно сказать нельзя. До сих пор неизвестно, был ли Распутин платным германским шпионом или, что вероятнее, он был окружен шпионами, передававшими противнику все, что он из тщеславия выбалтывал во время оргий. Психологически трудно себе представить, что Распутин, осыпанный царскими милостями, стал бы искать себе дополнительные источники заработка где-то еще. Но как бы то ни было, утечка секретных сведений шла через него и была результатом совершенно маниакальной веры императрицы в этого человека.

Общественное мнение прямо обвиняло императрицу и Распутина в шпионаже. Дела разоблаченных шпионов в те времена следовали одно за другим и производили как на простой народ, так и на людей из общества впечатление, что предатели проникли в самое сердце страны.

Помню, на благотворительном балу, организованном во дворце Совета министров, я увидел очень красивую женщину, имя которой мне назвала матушка: г-жа Сухомлинова, жена военного министра. Вскоре после этого приема министр Сухомлинов был арестован по обвинению в шпионаже; через несколько дней пришел черед его жены. Но их отпустили по приказу императора, полученному благодаря вмешательству Распутина.

Каждый случай такого рода усиливал возмущение, тревогу и оппозицию в аристократической среде. Она считала своим правом возвысить голос против Распутина и предупредить государя и государыню относительно угрозы, представляемой этим человеком. Но аристократия была бессильна. Ее не слушали, ее мнением пренебрегали, ее наказывали, как было в случаях с великим князем Николаем Николаевичем, князем Орловым и еще в десятке случаев. Императрица, взяв под свое крыло покорного супруга, четырех пассивных дочерей и больного сына, противостояла, не без определенного героизма, надвигающейся буре, методично устраняя всех, кого считала врагами.

Когда великая княгиня Елизавета Федоровна специально приехала из Москвы, чтобы рассказать, что в древней столице думают о Распутине, императрица разговаривала с ней очень надменно. Еще резче была ее реакция на обращение княгини Васильчиковой. Княгиня, движимая патриотизмом и природной смелостью (а смелость тут была очень нужна), а также надеясь, что знатное имя, которое она носит, позволяет ей надеяться быть услышанной, написала императрице письмо; в нем она обращала внимание государыни на опасности, которые Распутин несет стране и короне. Княгиню тут же выслали в ее имение.

Против царицы выступила вся императорская фамилия. Все ее члены подписали обращение к царю, в котором заклинали его раскрыть глаза на надвигающуюся катастрофу, изгнать Распутина и отправить императрицу в монастырь. Даже императрица-мать по этому поводу вышла из тени, в которой держалась с тех пор, как невестка вытеснила ее из сердца сына. Свое имя матери и государыни она поставила во главе списка. Император же отреагировал приступом ярости, что для него было исключительным случаем, и окончательно отгородился от своей родни.

За спиной августейшей четы, по своей воле ослепшей и оглохшей, Распутин продолжал назначать министров, снабжать врага секретными сведениями и заниматься любовью.

Глава 10

СУМЕРКИ ЦАРЕЙ

Так обстояли дела. Высшее общество, раздраженное против конокрада, но не против государя и государыни лично, приписывало ему все беды России. Что же касается народа, он попросту видел в Распутине антихриста.

Члены же императорской фамилии были бессильны помочь императору, отстранившемуся от них; с другой стороны, они понимали, что народ не пойдет за ними – в его глазах они давно уже были дискредитированы, к тому же народ не знал, что они не подпали под власть Распутина.

Как видите, недовольство охватило все слои, снизу до самого верха социальной лестницы, от огневых позиций на фронте до улочек Петрограда. Недовольство было чудовищным и усиливалось с каждым днем. Рано или поздно следовало что-то предпринять, а каждый потерянный день делал вмешательство все более необходимым. Но если ждать слишком долго, хирургическая операция может и не спасти пораженный болезнью организм.

Однажды, декабрьским вечером 1916 года, наша семья собралась за столом. Я помню все до мельчайших подробностей. Мне тогда было пятнадцать лет.

Мы ужинали. Окна нашей столовой выходили на Екатерининский канал. Помимо матушки, отца и нас с сестрой присутствовали несколько ближайших друзей. Всего нас было человек десять. Разговор шел о делах на фронте. Эта тема была не только привычна мне, но и интересна, несмотря на мой возраст. Люди моего поколения и моего круга выросли среди покушений, общественных потрясений, громов войн и не были ко всему этому равнодушны.

Подали закуски. Затем суп. Во время трапезы отец не подходил к телефону, и на звонки отвечал слуга. Вдруг этот слуга входит. Отец смотрит на него вопросительно.

– Ваше высокопревосходительство просят к аппарату, – докладывает слуга. – Звонят из «Биржевых ведомостей» по срочному делу.

«Биржевые ведомости» были одной из крупнейших вечерних газет Петрограда. Они придерживались довольно либерального курса и были в хороших отношениях с моим отцом.

Отец решает, что если звонящий так настаивает, значит, дело действительно важное. Он встает, извиняется и покидает комнату. Мы молча ждем его возвращения. Каждый со страхом думает, что произошла какая-то катастрофа на фронте. Отец возвращается и коротко произносит следующее:

– Распутин исчез. Полагают, его убили. Вечер он провел в доме Феликса Юсупова.

Думаю, никогда не забуду тишину, наступившую за этими его словами. Никто ни о чем не спрашивал, не комментировал новость, не высказывал свое отношение к ней. Хотя это известие подвело черту под столькими дискуссиями, тревогами и баталиями, хотя многие наверняка втайне желали его, все молчали, пораженные. Каждый, в меру своего воображения и взглядов, конструировал в уме возможные последствия случившегося чуть ли не у нас на глазах события для двора, для страны, для всего мира.

На стол подавали блюда, но никто не хотел есть. Наконец матушка встала из-за стола, все последовали ее примеру.

Отец стал звонить по телефону, желая узнать подробности. Но обсуждать подобные темы было рискованно: полиция тайно прослушивала телефоны; отец не узнал ничего нового по той же самой причине, по которой был краток человек, позвонивший ему из «Биржевых ведомостей». Отец отправился к председателю Думы Родзянко, но напрасно: он и там ничего не узнал. Известно было лишь то, что Распутин исчез.

Следующий день не принес ничего нового, в газетах появилась краткая заметка: «Р. таинственно исчез после вечера, проведенного во дворце князя Ю. Полиция ведет розыски». Может показаться странным, что цензура пропустила даже этот текст, сокращенный по максимуму, с первыми буквами вместо фамилий, и понятный лишь немногим, уже посвященным в тайну. В действительности цензура была полностью занята статьями о положении на фронтах. Со следующего дня был отдан соответствующий приказ, и больше в печати не появилось ничего.

Петроград терялся в догадках. Через два дня после того, как новость стала известна, знали лишь следующее: Распутин получил приглашение провести вечер во дворце князя Юсупова, который с некоторого времени посещал его. Полицейские, охранявшие «святого старца», проследили за ним до дворца князя и увидели, как он туда вошел. Потом во дворец приехали великий князь Дмитрий Павлович и депутат Пуришкевич. Затем Распутин исчез.

Император в этот момент находился на фронте, где в ближайшее время должны были начаться крупные операции. В связи с этим все командующие армиями собрались в Ставке в Могилеве. Там царь и получил телеграмму от императрицы. Жена умоляла его срочно приехать в Царское Село, поскольку исчез Распутин. И тут происходит нечто странное: получив эту новость, царь выходит из своей обычной апатии, поднимает голову, в глазах появляется блеск, он проявляет оживление, в его поведении не заметно ни подавленности, ни даже каких бы то ни было признаков горя; он словно проснулся. Сейчас данная деталь может показаться вымыслом; но в этом пункте совпадают воспоминания всех великих князей, находившихся в Ставке, всех офицеров свиты, которые поначалу ничего не понимают в происшедшей перемене.

Однако император, не теряя ни минуты, немедленно выезжает в Царское Село, прервав все работы, отложив совещание. Отъезд в столь важный момент и по такой причине обескураживает собравшихся. Они уверены, что царь спешит к зовущей его жене, потрясенной случившимся, к тому же страдающей в это время от болей в сердце.

Петроград возбужден. Везде говорят только об исчезновении Распутина. Хотя цензура и запрещает газетам писать об этом, в чем все уже убедились, газеты все равно идут нарасхват и привычно читаются между строк. Люди надеются, что Распутин убит, но не смеют в это поверить. Все так привыкли, что этот демон преодолевает все препятствия, привыкли к его живучести, к его везению, к его власти! Неужели возможно, что его действительно уничтожили?

Приехав, царь узнает то немногое, что уже известно. Еще он узнает, что императрица, не дожидаясь его, приказала арестовать великого князя Дмитрия Павловича и князя Юсупова: она ни на секунду не усомнилась в личностях виновных. Легко себе представить состояние души самой искренней и самой фанатичной поклонницы Распутина. Позднее станут известны подробности.

Факт исчезновения «святого старца» скрывали от императрицы, сколько это было возможно, но она настойчиво требовала его со все возрастающей тревогой. В конце концов пришлось рассказать ей правду, тем более что труп Распутина нашли на льду замерзшей Невы, за Петроградом. Экспертиза обнаружила в его организме следы яда, на теле пулевые ранения, травмы, вызванные падением на лед, на котором умирающий еще шевелился, следы от ударов камнями, которыми его добивали. Окружение императрицы опасалось, что ее сердце не выдержит подобного удара; все гадали, что последует за этим убийством… Однако, поскольку она требует ответа, ей говорят. И эта мифоманка, психопатка и истеричка перед открывшейся ей правдой, как, впрочем, и во все трагические моменты жизни, ведет себя спокойно. Она только опускается на стул и вздыхает: – О господи! Романовы погибли!

В первые месяцы войны Распутин сделал императрице предсказание. Вот оно дословно:

«Чувствую бурю над моей головой. Вижу ужасные сны, в которых читаю свое будущее, будущее императрицы, будущее всей России. Я умру в жутких муках, После смерти тело мое не будет знать успокоения. Потом ты потеряешь корону. Ты и твой сын будете убиты, как и вся семья. Потом страшный потоп пройдет через Россию. И она попадет в руки дьявола».

Об этом предсказании, каждый пункт которого настолько точно соответствует последующим фактам, что оно кажется составленным уже после того, как перечисленные события произошли, мой отец узнал от супруги обер-церемониймейстера двора, г-жи Нарышкиной, особы, заслуживавшей доверия и хорошо информированной. Отец рассказал о странном предсказании моей матушке в письме, которое хранится у нее до сих пор. И письмо это датировано 14 апреля 1916 года. То есть за восемь месяцев до убийства.

Очевидно, государыня, рухнув на стул, вспомнила это предсказание, мысленно услышала голос Распутина, говорящий ей то, что она и сама предчувствует; поэтому она и произнесла: «Романовы погибли».

Через три месяца грянула революция.

Новость об убийстве Распутина распространилась быстро. Получив подробности, люди начинают в нее верить. Известно, что арестованы великий князь Дмитрий Павлович и князь Юсупов. Что же будет дальше? Что с ними сделают?

Момент критический. Взоры всей России устремлены на Царское Село. От решения государя, от задаваемого им направления будут зависеть судьбы армий, державы, общества и народа. Но в этом тревожном ожидании чувствуется единодушие. Князь Юсупов, ставший популярным после вступления в брак, получает всю славу за совершенный акт возмездия. Его красота, красота его жены, княгини Ирины, огромное фамильное богатство делали его почти что прекрасным принцем из сказки. Убийство же превращает его почти в идола. Во многих церквях заказывают молебны за здравие знаменитых виновных. Основываются госпиталя и клиники, называемые в честь князя. Он еще находится под арестом, но страна уже относится к нему как к избавителю.

Кроме того, все понимают, что князь, великий князь и Пуришкевич – персоны неприкасаемые; возможно, сами убийцы рассчитывали на данное обстоятельство, когда планировали свою акцию; члены императорской фамилии и депутаты Государственной думы не подлежат суду. Князь Юсупов женат на княжне императорской крови Ирине Александровне, племяннице императора; великий князь по рождению доводится царю двоюродным братом; наконец, Пуришкевич – депутат. Плюс к тому государь и государыня не могут не знать, что снисхождение к убийцам удовлетворит чаяния всего народа; уникальный в истории России случай – симпатии к убийцам объединяют все классы: простой народ, буржуазию и аристократию; социалистов, либералов и монархистов. И если государи знают это, то знают они и то, что момент для них очень опасный, угрожающий.

Но с другой стороны, они помнят, что все высшие посты в государстве заняты друзьями, протеже, ставленниками Распутина. Министерством внутренних дел руководит Протопопов, полностью обязанный Распутину своей карьерой. Забудут ли все эти люди своего благодетеля, когда им так легко убедить императрицу отомстить?

Все ждут.

Становится известно, что начато следствие и что поручено оно не следователям, которые могли бы закрыть дело за отсутствием доказательств, а лично Протопопову и сотрудникам полиции.

У общества не остается никаких иллюзий. Возникает тревога за великого князя Дмитрия, когда тот получает приказ выехать в сопровождении адъютанта императора на границу с Персией: ему поручено осмотреть тамошние крепости на случай вторжения турок через персидскую территорию; всем известно, что для этого региона характерны губительные для легких влажные ветры, а у великого князя как раз слабая грудь. Вызывает сочувствие князь Юсупов, высланный в свое имение. Радуются за Пуришкевича, защищенного от преследований депутатским иммунитетом. Но главное – все смотрят на государей. Императрица по-прежнему цепляется за свои заблуждения, а император – за свои слабости!

Становится известно о тайных похоронах Распутина. Достойный финал для такой жизни. Последняя сцена из серии мрачных офортов, словно пришедших из варварских времен Средневековья с его невежеством и верой в колдовство в современный императорский двор.

Вот как это произошло. В то время, пока великий князь и князь Юсупов остаются под арестом, императрица выбирает для могилы «святого старца» уединенное место в конце императорского парка, поблизости от дворца. Важно, чтобы императрица могла ежедневно ходить туда молиться, беспрепятственно и в одиночестве. Она уже задумывает сооружение подземного хода, который сделает подход проще и еще секретнее.

Но кто же понесет на своих плечах гроб к этой уединенной могиле? Император собственной персоной и несколько выбранных им лиц высокого ранга. И это несмотря на обычай, согласно которому император может нести лишь гроб великого князя, да и то в исключительных случаях.

Итак, царь с ношей отправляется в путь. Ночь. За гробом в глубоком трауре следуют императрица, великие княжны и цесаревич, которому в этот момент двенадцать лет. Гроб с останками конокрада, отравленного, застреленного, забитого тремя высокопоставленными людьми, выполнявшими желание всей страны, сопровождает императорская фамилия, состоящая в родстве со всеми царствующими домами Европы: император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский, двоюродный брат короля Англии, племянник короля Дании, двоюродный племянник королев Греции и Италии; императрица – принцесса Гессенская, внучка королевы Виктории, двоюродная сестра императора Германии и королевы Испании; четыре великие княжны, предназначенные к бракам с европейскими монархами; наконец, цесаревич – прямой наследник двуглавого орла и шапки Мономаха.

Глава 11

ОТРЕЧЕНИЕ

Меры, принятые против великого князя Дмитрия Павловича и князя Юсупова, а также невероятные похороны Распутина убедили общество в упрямстве государя и государыни. Те, кто рассчитывал, что после смерти Распутина направление в делах изменится, скоро убедились, что это не так. Все люди, поставленные «старцем» на высокие посты, на них и остались. А императрица оставалась одержимой духом покойного. Фаворитизм, чехарда, хаос сохранялись. Казалось, человек-дьявол, на которого не действовали ни яд, ни пули, из могилы продолжает свое дело и оживает в своих креатурах.

Сам император, который, как показалось на мгновение, освободился от чар, продемонстрировал, что его оптимизм нисколько не исчез. Русско-японская война, революция 1905 года, война 1914 года, убийство Распутина, многочисленные катастрофы, частота и размах которых шли по нарастающей, совершенно не изменили его характера. Инстинктивно не доверявший тревожным сведениям, утверждаемый своим окружением в оптимизме, превратившемся в чудовищную манию, этот абсолютный монарх все двадцать два года царствования полагал, что управляет событиями, рассматривая их исключительно в оптимистичном ключе; он думал, что устраняет беды, отказываясь их видеть. Таким его видел мой отец в 1903 году, таким он остался до конца. Это можно подтвердить одним примером.

Петроградский военный округ был огромным; он включал большой город и часть фронта, от которой зависели безопасность и жизнь столицы. Этот округ находился под командованием генерала Рузского, человека больших способностей, возможно самого преданного государю русского генерала этой войны. После визита на военные заводы Петрограда генерал обратился к императору с важным рапортом, в котором, основываясь на собственных наблюдениях и докладах подчиненных, сообщал, что рабочие настроены революционно. Император ему не поверил. Более того, генерал Рузский был снят со своего поста; ему оставили лишь должность командующего фронтом.

Интриги и несправедливости множились. Личные заслуги мало что значили в этой неразберихе. На память приходит еще один пример из сотни подобных – история, наделавшая в то время много шума в Петрограде. Все письма на фронт, равно как и письма офицеров в тыл, тогда просматривались органами военной цензуры. Тайна корреспонденции обычно сохранялась лишь в отношении писем генералов и адмиралов.

В январе 1917-го отделом цензуры в прибалтийских районах и Финляндии руководил генерал Белостоцкий; предполагавшаяся в этом районе атака наших морских сил стала заранее известна германцам; генералу направляют предписание проверять все проходящие письма, «без каких бы то ни было исключений». Генерал, опасающийся, что в измене заподозрят его самого, выполняет приказ буквально и вскрывает письмо главнокомандующего адмирала Эбергарда. Возможно, в своих инструкциях Управление военной цензуры имело в виду именно это, не решаясь объявить открыто. Таким образом, цензура вскрыла письмо адмирала Эбергарда, которое не имело никакого отношения к национальной обороне, но у генерала были чисто личные основания сожалеть, что оно попало в чужие руки. В ярости он подает жалобу. У него есть поддержка, связи. Управление цензуры не прикрывает генерала Белостоцкого. Его арестовывают под предлогом, что отправленный ему приказ не касался главнокомандующего и что под прикрытием этого приказа он пытался проникнуть в политические секреты.

Итогом стало позорное осуждение генерала на десять лет за государственную измену с отбыванием срока в Шлиссельбургской крепости. Это была особо суровая тюрьма, предназначенная для политических преступников и шпионов. И кто же был обвинителем трибунала на суде над генералом Белостоцким? Генерал Бонч-Бруевич. А кто заменил осужденного на освободившемся посту начальника отдела цензуры в прибалтийских районах и в Финляндии? Родственник генерала Бонч-Бруевича. Осужденному генералу пытались помочь, в частности мой отец. Все напрасно. Его освободила только революция.

Каждый кружок в Петрограде, каждая аристократическая или буржуазная семья могли рассказать подобную историю об одном из своих членов. Умы разогревались все сильнее.

Императрицу воодушевляла яростная, бешеная воля спасти империю. Но она использовала для этого только принципы, завещанные ей Распутиным. Она никого не хотела видеть. Она или удаляла людей, или они отдалялись от нее сами.

В это время, когда оставалось всего несколько недель до революции, свержения и уничтожения императорской фамилии, произошло одно событие, позволившее мне оказаться в обществе императрицы, великих княжон и цесаревича. У меня от этого события сохранились печальные воспоминания.

Дважды в месяц во дворце организовывались концерты для раненых из госпиталя императрицы. В них бесплатно участвовали лучшие артисты петроградских театров. В начале февраля 1917 года организаторы, зная, что я знаком императорской семье и играю на пианино достаточно хорошо, чтобы выступать на публике, попросили моей помощи.

По окончании концерта лицо, которому было поручено передать артистам благодарность императрицы, от ее имени задержало меня, чтобы пригласить на ужин. Пока нас не позвали к столу, я некоторое время оставался в салоне с царскими детьми.

Императора не было: в тот же день он уехал на поезде на фронт. Помимо государыни, великих княжон и цесаревича, за императорским столом в тот вечер собрались: князь императорской крови Константин, две фрейлины императрицы и я. После гибели Распутина ужины при дворе стали особенно немноголюдными. Обычно на них присутствовали члены императорской свиты, и то не каждый раз. Ужин, на который меня пригласили, был совершенно семейным по сравнению с теми, что бывали раньше. Прислуга осталась многочисленной, но кухня была относительно простой: четыре блюда и два сорта вина.

У меня было время рассмотреть сотрапезников. Императрицу я не видел много месяцев. За это время произошло убийство Распутина, что наложило на лицо императрицы страшный след. Она постарела лет на десять, осунулась, черты стали жестче. В ее печали, заметной в любой момент, было что-то агрессивное. Она справилась у меня о здоровье моей матушки, любезно, но без улыбки. За весь ужин ее лицо так и не просветлело.

Что касается великих княжон, прежде я видел их раньше только на приемах и был разочарован, встретившись в неофициальной обстановке. Одеты они были отвратительно. Их мать тоже плохо одевалась, но в то время она ходила в костюме сестры милосердия, который не меняла даже для ужинов, кто бы на них ни приглашался. Великие княжны были в синих шерстяных юбках, на двух из них были шелковые блузки красного цвета, на двух других – желтого, тоже шелковые. Даже купеческая дочка не стала бы носить тот наряд, которым довольствовались дочери императора; и это не было демонстрацией скромности и неприхотливости. Совсем наоборот. Я догадывался, что влияние их матери, равно как и одиночество, в котором она их растила, не способствовали развитию девочек. Непривычные к обществу, великие княжны были малообщительны; как и многие робкие девушки, они были склонны насмешничать. На меня они посматривали со сдержанностью, казавшейся обычной для них; разговаривали только между собой. Следуя этикету, я ждал, пока великие княжны обратятся ко мне первыми.

Единственным светлым лучиком был цесаревич. Я знал, что, несмотря на свою болезнь, о неизлечимости которой он не подозревал, наследник был таким же шалуном, как и все дети его возраста. Он любил шутить, устроить во дворце переполох, спрятавшись за портьеру, чтобы смотреть, как мать, тут же перепугавшаяся насмерть, бегает повсюду, ища его; в церкви, когда священник давал ему причастие, он как-то крикнул «Ура!». Короче, хотя смерть подстерегала его каждую секунду, именно он олицетворял в этой семье жизнь и будущее. В присутствии цесаревича как-то забывалась его болезнь, по крайней мере, пока он сидел.

Ходил он с трудом. Его дядька-матрос большую часть времени носил его на руках. Именно на руках этого человека он появился и в тот вечер в гостиной, где мы дожидались ужина. Его появление вдохновило великих княжон на единственный поступок, благоприятный для меня. Они указали на меня брату.

– Поздоровайся с этим господином, – сказали они. – Это сын великого Скрыдлова, чьи фотографии ты видел в альбомах и о подвиге которого читал.

Ребенок посмотрел на меня. Он был очень красив. На нем был матросский костюмчик. В свои двенадцать лет он уже обладал знаменитым романовским шармом. В его присутствии я почувствовал волнение и смущение.

– Здравствуй, – сказал мне цесаревич.

Но руки не подал. Сестры стали настаивать:

– Дай ему руку…

– Нет, – ответил ребенок, качая головой.

И дядька вынес его из гостиной. Я думал, он капризничает. Но через четверть часа наследник появился вновь. Дядька поднес его ко мне. Он без понуканий протянул мне руку и сказал:

– Здравствуй, Скрыдлов.

– Вот так так! – воскликнули великие княжны. – А почему ты не подал ему руку только что?

– Только что, – ответил мальчик, – я не подал руку, потому что они у меня были грязными; я ходил их вымыть.

В начале того февраля новости с каждым днем становились все тревожнее. Дума вновь была распущена императором, возникло ощущение, что внутренняя политика находится на крутом повороте. 13 февраля начались первые перестрелки на улицах Петрограда, развившиеся затем в революцию. 14-го на сторону восставших перешел Волынский полк. Это стало началом: следом за ним восстали остальные полки.

Дума собралась по собственной инициативе. Ее председатель Родзянко в сопровождении нескольких депутатов направился во Псков, где находился император. Целью делегатов было получить от государя согласие на формирование ответственного министерства или установление какого-либо иного режима, способного успокоить умы, предотвратить инциденты и прекратить бунты. В действительности же они стремились устранить от власти императрицу. Эта мера могла бы остановить, по крайней мере временно, угрожающее развитие событий; возможно, она спасла бы династию и страну.

Информации было мало. Все пребывали в неведении. Чувствовалось, что как в одном лагере, так и в другом готовятся к важным событиям. Но все было окутано тайной.

Наконец, проходя однажды по Невскому проспекту, я вижу толпы людей вокруг продавцов газет. Подхожу. Заголовки и крики продавцов сообщают, что император отрекся в пользу своего брата, великого князя Михаила.

Вскоре становится известно, что император намеревался отречься в пользу сына; но после того, как делегаты от Думы поставили ему условие, что ни он, ни императрица не должны осуществлять регентство, отказался от этой мысли.

Великий князь в свою очередь отрекается в пользу народа.

Это известие вызвало огромное облегчение в обществе. Толпа на улицах распевает революционный гимн – «Марсельезу». Демонстрации пока еще проходят мирно. Буржуазия и высшее общество, за исключением немногочисленных ультра, которых ничто не может убедить, и лиц, пользовавшихся благоволением свергнутого режима, ни о чем не жалеют. Нежданная перемена заставляет забыть о пережитых испытаниях и возрождает забытые надежды; поначалу все видят в случившемся лишь положительные стороны. Люди считают, что беспорядок в управлении, министерская чехарда, ошибки и непопулярность государя и государыни сделали революцию практически естественной.

Знать еще не опасается за свою жизнь. Она полагает, что ей не в чем или, во всяком случае, мало в чем можно себя упрекнуть. Один эпизод проиллюстрирует эти настроения. В первые дни революции я заезжаю к одной знатной даме, княгине М., и вижу, что она, как и многие другие, отчасти одобряет переворот. Чтобы выйти в город, ей понадобилось пальто, она звонит, но горничная запаздывает, и княгиня, не дожидаясь ее, проходит в свою гардеробную.

Через оставшуюся открытой дверь она продолжает разговор со мной, рассказывает, что у нас уже давно почти не оставалось шансов избежать подобных перемен. Мы не могли удержаться на скользкой наклонной доске, по которой скользил режим. Княгиня выражает свои надежды: как знать? Возможно, будущее спасет его. Потом она замолкает. Слышу звук открываемых и закрываемых дверок шкафов. И после долгого молчания:

– Подойдите.

Я подхожу к ней. Она неподвижно стоит перед большим гардеробом, открытым нараспашку, внутри которого висят на вешалках теперь уже ненужные парадные платья княгини. Очень аристократическим жестом княгиня указывает мне на них, ласково поглаживает шелк, бархат, меха, блестки…

– А вот это, – наконец произносит княгиня с двусмысленной улыбкой, – да, это мне жаль…

О судьбе императорской фамилии никто не беспокоится. Однако местонахождение императора было неизвестно.

В один из этих дней, полных неопределенности, подруга моей матушки рассказала ей небольшой эпизод, в котором, как в капле воды, отразились образ и дух революции. Вот в чем его суть: императрица захотела послать мужу письмо. О его отречении она еще ничего не знает и адресует письмо, как обычно, «Его Императорскому Величеству царю Николаю II. В Ставку».

Через пару дней письмо возвращается назад, и поперек конверта императрица видит надпись:

«АДРЕСАТ НЕИЗВЕСТЕН».

Часть вторая

Глава 12

ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

Сформировалось Временное правительство. Большинство министров, составивших его, были членами Думы, которая в действительности удерживала власть и оказывала значительное влияние на события. Ее члены были инициативны, брали на себя ответственность. Кроме того, все помнили, что именно они своими речами добились отречения царя и начали революцию.

Инструкции Временного правительства выполнялись даже революционерами из Советов, созданных рабочими и солдатами.

Флот почти сразу полностью перешел на сторону революционеров. Ко всеобщему удивлению, Балтийский флот проявил больше жестокостей, чем Черноморский, известный своими революционными настроениями. Почти все прогнозы оказались опровергнуты. Одним из первых подразделений флота, примкнувшим к революции, был экипаж царских личных судов и яхт, осыпанный благодеяниями и щедротами императорской фамилии. На кораблях Балтийского флота матросы хватали своих офицеров и живыми бросали их в топки. Однажды ночью домой адмиралу Гирсу, командиру 1-го флотского полка, позвонил по телефону его адъютант: адмирала вызывали в штаб флота, где требовалось, чтобы он срочно подписал важные бумаги. Выходя из дому, адмирал подвергся нападению притаившихся возле двери матросов, которые расправились с ним. Утром дочь нашла его труп во дворе.

Эти убийства всех изумляли: матросы, которых в России очень любили, имели репутацию людей более образованных, нежели солдаты, благодаря тому что они бывали с походами в разных странах. Несомненно, что, будучи относительно открытыми новым идеям, эти люди соблазнились скорее прелестями перемен и анархии, нежели по-настоящему прониклись духом революции.

Если не считать экипажей кораблей, дислоцированных вне столицы, в целом Россия осталась спокойной; революция сотрясала только Петроград. Революционеры сожгли все полицейские участки. И здания горели, словно символические искупительные жертвы, во всех городских кварталах, а толпа не давала пожарным их тушить.

По улицам постоянно проносились грузовики, в которых сидело двадцать – двадцать пять человек с оружием, ехавших кого-то арестовывать или захватывать одно из немногочисленных учреждений, остававшихся верными царю. По дороге эти кочующие трибуны, эти борцы за справедливость воспламеняли народ, раздавали ему оружие и звали с собой.

В ответ с крыш по ним стреляли пулеметы. Это сражались бывшие сотрудники императорской полиции. Зная, что с ними все равно расправятся, даже если они не станут оказывать сопротивления революционерам, они боролись, движимые, скорее всего, не столько верностью режиму, сколько инстинктом самосохранения. Скоро они остались единственным контрреволюционным элементом во всем Петрограде.

В этих уличных перестрелках нередко страдали мирные жители. Особенно частыми подобные инциденты были сразу после отречения императора, когда отдельные воинские подразделения отказывались в это поверить и отбивались от наседавших революционеров. Тогда были ранены и убиты многие прохожие. Скоро у людей вошло в привычку запирать черный ход и пореже выходить из дому. Те же, кому приходилось выйти на улицу, старались не разгуливать по городу; они шагали в постоянном страхе угодить в перестрелку; когда начиналась стрельба, сразу же падали на землю, прижимаясь к стенам, потому что двери домов оставались запертыми, и укрыться внутри было невозможно.

Горели не только полицейские участки. Подожгли несколько дворцов и частных домов. Я видел, как сгорел особняк графа Фредерикса, слугам которого толпа не дала вынести даже свои личные вещи. Перед зданиями архивов разыгрывались безумные сцены: люди бросались в огонь, стремясь спасти свои документы: на право владения собственностью, долговые, свидетельства о рождении; потеря любого из них влекла разорение. Когда загорелся Арсенал, все боялись, что город взлетит на воздух.

Сгорела расположенная возле нашего дома тюрьма, именуемая Литовским замком. Народ уже разгромил несколько тюрем, заключенные же в них воры и убийцы разбежались по всему Петрограду. Вокруг Литовского замка собралась толпа, требовавшая освобождения узников. В этой тюрьме содержались только уголовники; политических держали в Петропавловке и в Шлиссельбурге. Поэтому администрация Литовского замка отказалась освободить заключенных и попыталась объяснить толпе, что освобождение этих людей только создаст угрозу честным людям и никоим образом не будет соответствовать идеалам революции. Но доводы никого не вразумили, и переговоры завершились безрезультатно. Тогда администрация решила защищаться. Из толпы открыли огонь; на ее стороне были превосходство в численности и в вооружении, так как перед этим она разграбила склады с оружием. Скоро толпа выломала ворота, ворвалась во двор и перебила всех обороняющихся – от рядовых надзирателей до старших офицеров, так что некому было провести победителей внутрь зданий; некому было дать им ключи, сообщить количество заключенных и номера камер, где те содержались. А народ в своем торопливом стремлении уничтожить эту тюрьму, самую крупную и олицетворявшую в его глазах свергнутый режим, уже поджег ее. Не все камеры удалось отпереть. Из огня доносились вопли заключенных, сливавшиеся в жуткий концерт, слышный издалека; моя семья могла наблюдать за происходящим из окон. Толпа перед тюрьмой испуганно заметалась, стала оборачиваться на ту часть тюрьмы, откуда кричали громче всего. Но тут вопли раздались с противоположной стороны, и все обернулись туда. По толпе распространялись страх и растерянность.

Наконец, три часа спустя, на еще дымящихся руинах, народ выкрикивал имена погибших в огне. И этот же народ, виновный в их гибели, взывал к отмщению.

Выпущенные на свободу преступники, разгуливавшие по городу, не способствовали установлению в нем порядка. Прохожих часто грабили на улицах. После десяти часов вечера все запирались в своих домах. На защиту полиции, которая больше не существовала, рассчитывать не приходилось.

Кроме того, в течение нескольких недель на улицах в самые необычные часы появлялся черный автомобиль. Сидевшие в нем люди в масках стреляли в толпу, а затем машина исчезала. Все терялись в догадках относительно личностей и мотивов этих странных убийц, которые не останавливались, сметая все на своем пути. Поначалу их считали сумасшедшими. Затем стали думать, что это монархисты, мстящие таким образом за убитых монархистов.

Часто в дома врывались патрули, состоявшие главным образом из матросов, считавшихся «красой и гордостью революции». Под предлогом производства обысков патрули хватали мало-мальски ценные вещи, лежавшие на виду. Таким образом пропали часы и браслет, неосторожно оставленные моей сестрой на ночном столике. Протестовать и спорить было опасно. Приходилось делать вид, что ничего не замечаешь.

Когда патрули производили обыск у бывшего генерала, адмирала или придворного, его обычно арестовывали и уводили в Таврический дворец, построенный Екатериной II для ее фаворита Потемкина, а с 1906 года использовавшийся в качестве места заседаний Думы. Теперь там располагалось Временное правительство. В Таврическом некоторых арестованных отпускали немедленно, но большинство отправляли в тюрьму. Вместе с тем следует отметить, что Временное правительство, впоследствии гордившееся тем, что Февральская революция была бескровной, и ссылавшееся в подтверждение этого тезиса на спокойствие, сохранявшееся на остальной территории страны, освободило 90 процентов этих узников.

Некоторые бывшие генералы не могли примириться с потерей авторитета. Возмущенные манерой патрульных разговаривать с ними, они резко отвечали солдатам. Тогда те хватали их, волокли к каналам и там убивали. Для уборки трупов не существовало никакой службы, так что они лежали там по нескольку дней.

В наших кругах из уст в уста передавались такие жуткие истории. Крайне угнетающе подействовала на нас гибель генерала Чарторыжского. Узнав генерала на улице, революционеры его арестовали и хотели вести в Таврический. Генерал отказался идти, стал сопротивляться и даже сумел вырваться. Ему вслед стали стрелять и ранили. Он укрылся в Морском госпитале, где как раз в то время моя сестра работала старшей медсестрой. Патруль потребовал выдачи беглеца, угрожая в случае отказа взорвать госпиталь, полный раненых. Генерала пришлось выдать. Патруль увел его на угол канала и там без каких бы то ни было формальностей расстрелял. Затем труп раздели и выставили возле него часовых, чтобы не дать родственникам и друзьям его забрать и похоронить. Так тело и истлело на месте.

Помню еще одну смерть, вызывавшую противоречивые комментарии: генерала свиты его величества генерала Штакельберга и его сына. Генерал проживал в собственном доме на Миллионной – самой аристократической улице Петрограда. По одну ее сторону стояли особняки представителей высшей аристократии, по другую – дворцы членов императорской фамилии и великих князей, задние фасады которых выходили на Неву. Генерал вместе с сыном находились дома, когда к ним явился патруль; они отказались впустить пришедших в дом, забаррикадировались, оборудовали бойницы и выставили из них стволы пулеметов – в доме имелось оружие. При виде этих воинственных приготовлений патрульные, тоже вооруженные, открыли огонь. Генерал и его сын ответили стрельбой по осаждающим. Когда же у них закончились патроны, они с криками «Да здравствует император!» пустили себе по пуле в висок.

Бывало, что твердое, но не провокационное поведение производило на революционеров должное впечатление. Так было, когда матросы явились на корабль к адмиралу Колчаку, командующему Черноморским флотом, чтобы отобрать у него кортик. Сдача этого оружия являлась символом капитуляции; кроме того, адмиральский кортик был золотым и являлся подарком Николая II. Колчак отказался отдать этот символ офицерской чести и императорский подарок. Когда же матросы приблизились, чтобы отнять кортик силой, адмирал быстро отцепил его и швырнул в море.

– Царь мне его дал, – сказал он, – и только один царь может его у меня забрать.

Этот жест так подействовал на матросов, что они убрались с корабля, не посмев поднять руку на своего командира. Впрочем, Колчак всегда отличался сильным характером. Мой отец, под началом которого Колчак служил, восхищался им. Известно, что, когда в 1919 году большевики, приведшие адмирала на расстрел, заколебались, он хладнокровно бросил своим палачам:

– Стреляйте! Исполняйте свой долг.

Нерешительность же и готовность идти на уступки, напротив, редко приводили к благоприятным для пытавшихся уберечь жизнь аристократов результатам. Во всех кругах горячо обсуждали факты, подтверждающие это.

Великий князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат Николая II, командовал Гвардейским флотским экипажем. Настал день, когда эта часть, как и все остальные, должна была присягать правительству, сформированному Думой. Моряки прислали к великому князю Кириллу, своему командиру, делегацию с просьбой прийти во главе своих подчиненных в Таврический дворец для принесения присяги. Великий князь отказался. Но на следующий день моряки пришли снова и под угрозой убийства вынудили командира подчиниться. Положение великого князя было критическим. С одной стороны, он полагал подчинение унизительной трусостью, с другой – понимал, что отказ приведет к убийству и его самого, и всей его семьи, в первую очередь супруги, великой княгини Виктории Федоровны, в то время беременной, которая на коленях умоляла мужа уступить. Наконец, великий князь принял командование своей частью, отвел ее во дворец и привел к присяге новому правительству, которому присягнул и сам. Но когда они возвращались в казармы, остававшиеся в живых сотрудники полиции, продолжавшие оказывать сопротивление, увидели их. Увидев двоюродного брата царя, возвращающегося из Таврического дворца, они, охваченные возмущением и отчаянием, открыли по Гвардейскому экипажу огонь из пулеметов. Сам великий князь сумел укрыться в доме, но многие из его людей были ранены.

Странное совпадение: эта сцена разыгралась на той же самой площади, на которой лишь храбрость и присутствие духа помогли царю Николаю I усмирить народный бунт. Он тогда в одиночку, верхом на коне, ворвался в толпу бунтовщиков и своим поистине царственным голосом крикнул: «На колени!» Покорившись, мятежная толпа пала на колени.

Ситуация и с той стороны, и с этой сильно изменилась. Подобные крутые перемены обычны для России. Как известно, сегодня великий князь Кирилл является претендентом на русский трон.

Что же касается моего отца, меня и всей нашей семьи, то нас всерьез не тревожили. Конечно, случалось, что на улице к моему отцу, который теперь одевался в штатское, подходил кто-то, кто узнавал его, и называл по званию. Толпа больше всего злобствовала на министров и старших военных чинов. Но всякий раз в толпе находился некто, кто, чтобы заставить забыть об услугах, оказанных отцом императорам, начинал вспоминать об услугах, оказанных им народу. Подобные уличные сцены были в то время обычными: народ быстро загорался, но так же быстро остывал. В патрулях же практически всегда находились матросы, среди которых имя отца все еще было популярным. Так что по-настоящему неприятные случаи были очень редкими.

И все-таки однажды патруль, в котором не было ни одного матроса, заявился в дом, чтобы арестовать отца и препроводить его в Таврический дворец. Отец предложил этим людям самим позвонить по телефону в Думу, одному из депутатов, г-ну Аджемову, который хорошо его знал, поскольку был женат на родственнице моей матушки. Патрульные согласились и услышали от депутата, что тот лично ручается за адмирала Скрыдлова. Влияние Думы, престиж ее депутатов был таков, что солдаты сразу решили, что приказ об аресте отменен.

В другой раз патруль явился к нам с требованием отдать ключи от винных погребов. Как это было распространено в нашем кругу, погреба моего отца были обширными, а содержимое их разнообразным. В них хранилось восемь тысяч бутылок, большая часть которых (подарки иностранных друзей или привезенные из путешествий) стоили очень дорого. Толпа, присоединившаяся к патрульным, принялась уничтожать бутылки, швыряя их во дворе об стену. Мы наблюдали за этой странной сценой из окон. Несмотря на сожаления о столь значительной потере, несмотря на воспоминания, связанные у отца с его коллекцией, мы все же радовались, что толпа разбила бутылки, а не выпила. Пьяные патрульные и окружавший их народ были способны на самые худшие крайности; такое уже случалось, и не раз. После этого разгрома, когда матросы ушли, земля во дворе нашего дома была красной, как на скотобойне.

Через третьи руки до нас доходили сведения о жизни императорской фамилии. По распоряжению Временного правительства императора разлучили с его окружением, от которого оставили при нем четверых или пятерых человек. Именно от тех придворных, кто был вынужден вернуться к частной жизни, мы и получали точные сведения.

Так мы узнали о последней встрече царя и его матери. После отречения Николай II покинул Ставку и направился в Царское Село. Никто, даже он сам, не мог предполагать, что с ним теперь будет. Узнав об этой его поездке, императрица-мать, находившаяся в то время в Киеве, решила отправиться на поезде в один из пунктов, через который пролегал маршрут ее сына. Она высказала свое желание. Бывшая императрица, которая до конца своих дней пользовалась огромным уважением, добилась разрешения остановить специальный поезд сына в Могилеве, на второстепенном вокзале, добралась туда и стала ждать.

С другой стороны, Николаю II дали разрешение на часовую остановку на той же станции. Когда он туда приехал, поезд его матери уже стоял у перрона. Царь вышел из своего вагона, пересек платформу и вошел в вагон императрицы Марии. Он пробыл там час. Легко себе представить, какой трогательной была эта встреча императрицы и императора, матери и сына, на затерянной станции, тем более что как минимум один из участников этой встречи, мать, не строила никаких иллюзий относительно того, что ждало их в будущем.

Когда отпущенный час истек, царь вышел из вагона вдовствующей императрицы и вернулся в свой. Сигнал к отправлению поезда подал он. И только в этот момент присутствовавшие при этой сцене впервые увидели лицо вдовствующей императрицы. Она появилась в окне и замерла неподвижно. Она с болью смотрела на поезд сына.

Состав тронулся. Перед неподвижным лицом императрицы проплыли свергнутый Николай II и революционеры. Мария Федоровна не плакала. Но – и это свидетельствуют присутствовавшие при сцене революционеры – ее взгляд был очень красноречив. Она провожала глазами набиравший скорость состав, увозивший от нее сына и последнего императора. Даже когда он скрылся из виду, она продолжала стоять у окна, и никто не решался вывести ее из этого оцепенения.

Императрица Александра Федоровна перед революционерами вела себя, как известно, с достоинством. То ли к ней с запозданием вернулся здравый смысл, так долго ей изменявший, то ли это было спокойствие фаталистки, уверенной, что судьба преследует ее, но в трудных обстоятельствах царица держалась величественно. Через две недели после революции капитан Семенов, командовавший батальонами, предоставленными в распоряжение императрицы, сам рассказал нам о событиях, развернувшихся в Царском Селе.

Император позаботился разместить в Царском Селе артиллерию, чтобы защитить дворец в случае, если возникнет опасность. Как только в Петрограде узнали об отречении царя, толпа направилась из столицы в Царское Село. Во дворце государыня, возможно, вновь вспомнила Марию-Антуанетту, свою любимую героиню. Царица знала, что народ идет в Царское Село; ее держали в курсе всех этапов этого угрожающего для нее приближения. Но Александра Федоровна не отдавала приказа войскам быть готовыми открыть огонь.

К концу дня массы народа добрались до дворца. Тогда Александра Федоровна попрощалась со всеми, кто ее окружал, и с остававшимися верными ей солдатами. Потом отдала приказ повернуть орудия дулами на дворец.

– В наше царствование, – объяснила она свой поступок, – пролилось уже довольно крови.

Народ, успокоенный этим, бросился во дворец, заполнил залы и добрался до личных покоев государыни. В дворцовом госпитале по-прежнему находились раненые, за которыми царица продолжала ухаживать. Поэтому она предстала перед бунтовщиками в платье медсестры и, стоя в дверях, ожидала их. Дверь, проем которой она загораживала своим телом, вела в комнаты детей, болевших корью.

Гвардейские офицеры, в том числе наш рассказчик, капитан Семенов, испуганные, что мятежники оказались так близко от императрицы, сумели проникнуть в комнату через другую дверь. Они увидели, как к государыне подошли матрос и солдат. Они потребовали, чтобы их провели к наследнику и великим княжнам.

– Они больны, – ответила императрица. – Их нельзя видеть.

– Думаешь, – закричал матрос, – ты все еще императрица?!

Не подав никакого знака своим защитникам, готовым начать стрелять, Александра Федоровна посмотрела матросу в лицо и просто сказала:

– Императрицы больше нет. Я обычная мать. В эту дверь вы войдете только через мой труп.

Свой рассказ капитан Семенов закончил фразой:

– И толпа рассеялась.

Скоро на затянутом тучами небосклоне взошла звезда Керенского. Сначала министр юстиции, затем премьер-министр и, наконец, главнокомандующий, обладатель поразительного дара красноречия, прирожденный артист, он во всех ситуациях вел себя так, словно играл заученную роль. Его манера пользоваться своей властью над толпой, страсть к позерству, его актерство и, говоря до конца, мания величия (он поселился в Зимнем дворце, в прежних апартаментах Александра II, обстановку которых изменил по своему вкусу), его явная склонность к установлению диктатуры – все это сделало Керенского самым популярным человеком того времени, которым он управлял и которое получило его имя: керенщина..

Однажды мы узнали о приезде в столицу Ленина и Троцкого. Убежденные революционеры, в прошлом высланные из России, они оба проживали в Швейцарии, когда узнали об отречении царя. Временное правительство, желавшее доказать широту своих взглядов, разрешило им вернуться в Россию. Но Германия, опасавшаяся деятельности этих двоих и предпочитавшая, чтобы она разворачивалась в тылу ее противника, дала им разрешение на проезд через свою территорию только после предоставления гарантий, что они не выйдут из поезда в Германии. Так что Ленин и Троцкий пересекли эту страну в запломбированном вагоне.

По приезде в Петроград, пользуясь провозглашенной свободой слова, они, выражая только свое мнение, выступили перед толпой с балкона бывшего особняка Кшесинской с речью. Великолепные ораторы, они зажгли аудиторию, которая легко позволила себя убедить в праве на месть «бывшим». Результат не заставил себя ждать и выразился в ежедневных грабежах, свидетелями или жертвами которых мог стать кто угодно. Бывший ординарец моего отца, после окончания службы прослуживший в нашем доме двенадцать лет и отличавшийся скрупулезным уважением к чужой собственности, проникся этими теориями с быстротой и откровенностью, поразившими и огорчившими моих родителей.

Депутаты Думы, которым мой отец указывал на опасности, возникшие в результате речи Ленина и Троцкого, отвечали ему: «Мы боролись за свободу слова и печати, мы их провозгласили. Пресса и слово должны оставаться свободными. Народ разберется, где правда».

Через несколько месяцев депутаты Думы, чувствуя себе приговоренными к смерти Лениным и Троцким, с каждым часом забиравшими себе все больше власти, найдут спасение только в бегстве.

Деятельность этих двух агитаторов выплеснулась за пределы Петрограда. «Вы, – обращались они к солдатам на фронте, – убивали таких же пролетариев, как и сами. Война, которую вы ведете, задумана капиталистами». Мало-помалу армия проникалась этими идеями. Моральный дух войск упал, чему способствовали лишения фронтовой жизни, перебои со снабжением продовольствием и боеприпасами, понесенные потери.

Реакцией на это стало пробуждение в некоторых слоях общества патриотизма. Начали формироваться женские батальоны, участницы которых полагали, что своим примером смогут зажечь смелость в мужчинах. Таким образом, и моя сестра, хотя ей не исполнилось и двадцати лет, воодушевленная этой иллюзией, добилась от отца разрешения пойти доброволицей. Ее назначили адъютантом к командиру батальона Бочкаревой. Помню прощальный парад женского батальона у вокзала, перед отправкой на фронт. Эти молодые женщины и девушки, неузнаваемые в своей уродливой форме, промаршировали под ливнем цветов, которыми их забрасывали петроградцы, не собиравшиеся покидать своего города. Во втором бою, в котором участвовал батальон, его командир была ранена, и ее обязанности легли на мою сестру. В лесу под Новоспасском, возле Смоленска, она, в свою очередь, была ранена осколком снаряда. Ее произвели в офицеры, наградили орденом Святого Георгия и отвезли на лечение в Петроград. Плохо оправившись от раны, усугубленной траншейной сыростью, она наконец-то была вынуждена подчиниться отцу, который отправил ее к родственникам в Тифлис.

Тем временем Петроград внешне успокаивался. Беспорядки становились реже. Временное правительство более, чем когда бы то ни было, гордилось тем, что для торжества революции было пролито совсем мало крови. Но за внешним спокойствием бурлили страсти. Слишком долгая война, трудности привыкания к новому режиму, к свободе, а главное, речи Ленина и Троцкого – все это и будоражило и одновременно размягчало как народ, так и армию, делая их легко внушаемыми. Декрет исполнительного комитета Совета солдатских и матросских депутатов отменил отдание чести офицерам и все прочие знаки уважения. Это сразу же резко изменило облик города. В поезде я видел солдата, сидевшего, хотя возле него стоял пожилой генерал, который так и простоял всю дорогу.

Театры Петрограда вновь стали заполняться публикой. Главным отличием от прошлых лет, сразу бросавшимся в глаза, было то, что бывшие императорские ложи теперь заполняли солдаты и матросы, украшенные красными лентами. Во время спектаклей, среди бархата и позолоты, они лузгали семечки, сплевывая шелуху прямо на пол.

Глава 13

РЕВОЛЮЦИЯ В КУРОРТНЫХ ГОРОДАХ

К сожалению, в это время у меня были серьезные проблемы с кровообращением, из-за которых врачи отправили меня на Кавказ.

Поезда ходили пока нормально. Мне потребовалось всего два дня, чтобы добраться до этой провинции, в которой еще не чувствовалось революции. Я сошел в Кисловодске. Этот город, как и три соседних с ним – Железноводск, Пятигорск и Ессентуки, – расположен на большой равнине, окруженной горами, представляющими собой первые склоны Кавказа. Крестьянство этого района осталось верным царскому режиму, а впоследствии долго отказывалось принять коммунизм. Из четырех городов самым блестящим и богатым был Кисловодск, излюбленное место отдыха аристократии и великих князей.

Этот район был так далек от революции, ограничивавшейся только Петроградом, что в нем продолжалась прежняя роскошная и суетная жизнь. Гостиницы были полны, все занимались мирными делами: стакан воды утром в киоске в парке; ужин в модном ресторане, прогулка в экипаже, званый ужин, концерт в казино, где выступали Смирнов и Шаляпин. Процветали любовные интриги, соперничество, даже дуэли. Попав из опасностей, огня и крови столицы, составлявших там реалии дня, в этот светский рай, поначалу можно было даже возмутиться. Но чем дальше в прошлое уходили воспоминания о драмах, тем сильнее действовала на любого новичка эта сохранившаяся от прошлого атмосфера. Шли недели и месяцы.

После сепаратного Брест-Литовского мира Кисловодск наполнился возвращавшимися с фронта офицерами. Приносимая ими информация не могла нас успокоить. России обещали Учредительное собрание. Мы вложили в эту утопию все наши надежды, хотя могли сомневаться в результате: протяженность территории, различие проживающих на ней народов, безграмотность большей части населения делали эту идею практически неосуществимой или заранее фальсифицировали саму ее суть. Ослепленные нашей оторванностью от центра, следствием чего стало незнание происходящих там событий, мы возобновили прежнее беззаботное существование, предаваясь всевозможным иллюзиям и не веря в близкую беду.

А беда была действительно близка. Последовавшие в ближайшем будущем события нас вполне просветили. Конечно, испытания, подстерегавшие обитателей курортных городов, могли показаться пустяками в сравнении с той трагедией, которая накрыла вскоре всю Россию. И все же я скажу о них несколько слов. Возможно, то, что происходило в Кисловодске, в трех соседних с ним курортных городах, да еще в Крыму, в Ялте, происходило только там, поскольку это были единственные районы, где большевистские силы получили энергичный вооруженный отпор еще до того, как сформировались белые армии. Помимо того что местные жители-горцы сохраняли верность царю, в курортных городах за несколько месяцев собрались многие великие князья, бывшие офицеры императорской гвардии, бывшие министры, сенаторы, крупные промышленники, наконец, многочисленные представители аристократии. Любопытным кажется, что представители общества, которому грозило уничтожение, избрали местом сопротивления места, где прежде любили отдыхать. Мне представляется уместным упомянуть, что в дальнейшем, в истории большевизма, Кисловодск именовался «гнездом контрреволюции».

Большевизм растекался по России. Наконец его волны добрались и до нас. Однажды мы увидели на улицах Кисловодска солдат с красными лентами, которые, подходя к офицерам, срывали с них погоны. Все же беспорядки не превратились во всеобщие, и офицеры смогли остаться в городе.

Наша жизнь изменилась. И осознание нависшей опасности было не единственной тому причиной: быстро росли цены на продукты, кисловодские банки, не получавшие из своих столичных контор средств, не выдавали деньги вкладчикам. В Кисловодске ко мне присоединилась матушка; она поселилась в гостинице «Россия», в центре города, тогда как я проживал в гостинице «Скала», находящейся немного в стороне, на горе. Как и многие наши знакомые, она была вынуждена продавать свои драгоценности тем, у кого пока оставались наличные деньги.

Мы очень беспокоились о судьбе отца, о котором ничего не знали, так как письма не доходили. Газет мы тоже не получали.

28 марта 1918 года я проснулся в пять часов утра от продолжительной стрельбы. Подбегаю к окну; еще не рассвело, и мне ничего не видно. Но с рассветом, благодаря тому что моя гостиница стоит на возвышении, я понимаю: горцы, занявшие позиции на поросших деревьями склонах, открыли огонь по скопившимся в городе большевикам. Постояльцы гостиницы, по возможности держась подальше от окон, отхлынули в центр здания, к лестницам, где ждут завершения перестрелки. Телефон не работает; мы не знаем, что происходит в городе; мне неизвестно, что с матушкой. Мы ждем.

К половине одиннадцатого заключается перемирие. Несколько горцев, ночных сторожей гостиницы, выходят в город за новостями. Они приносят известие, что две стороны – большевики и горцы – заключили перемирие до половины второго дня, чтобы отдохнуть и подтянуть новые силы. Наше изумление от новости вынуждено исчезнуть перед очевидностью: стрельба прекратилась. Выждав несколько минут, я все-таки решаюсь выйти в город. Бегу по усыпанной стреляными гильзами дорожке, называемой Виноградной аллеей. Через пару минут останавливаюсь: на дорожке лежит труп офицера, мозги размазаны по земле, из простреленного черепа вытекает ручеек крови, бегущий вниз по склону; молодого офицера освещает весеннее солнце, вокруг него зеленеет трава, цветут цветы…

Я добираюсь до гостиницы «Россия», окруженной большевистскими часовыми. Уставшие и голодные, они пропускают меня без проблем. Матушка бросается в мои объятия.

Через секунду она берет себя в руки и рассказывает о том, что происходило вокруг нее.

Один полковник Кавказской армии, живший в гостинице, смотрел на сражение из окна в подзорную трубу. Пуля выбила трубу из его руки и смертельно ранила. То ли большевики действительно ошиблись, приняв издалека трубу за оружие, то ли просто искали предлога, пусть и надуманного? Неизвестно, но они врываются в гостиницу, объявляют, что полковник стрелял по ним. Обыскивают все номера, реквизируют деньги и драгоценности, избивают мужчин и женщин, сопротивляющихся им. (В то время грабеж не был официально разрешен, что произошло позднее, но начальство, по крайней мере непосредственное, смотрело на него сквозь пальцы.) Один из заправил обращается к матушке; та заверяет, что у нее больше ничего нет.

– После работы мне надо что-то, чем помыть руки, – заявляет он.

Не смутившись, матушка дает ему мыло, и ее больше не беспокоят. Возможно, подействовала ее фамилия, а может быть – манера держаться. Впервые член моей семьи на себе испытал, как достоинство и хладнокровие, без провоцирования, но и без унижений, действуют на самых закоренелых в грабежах и убийствах большевиков.

За десять лет, прожитых мной в советской России, я многократно убеждался в действенности этого принципа. И позволю себе заметить, что очень часто аристократы, сталкиваясь с большевиками, даже не пытались как-то сгладить существовавшие принципиальные разногласия. То, не понимая, в каком возбужденном и агрессивном состоянии находятся нападающие, они начинали вести себя с ненужной надменностью, обещали расстрелять этих собак и быдло, как только будет реставрирована монархия. То, перепугавшись, жалобно блеяли и умоляли; это отсутствие характера тут же давало дополнительный аргумент врагам господ и еще больше вредило самим дворянам.

Помню, как несколько позже сын князя Долгорукова был арестован большевиками. Хотя и незаконнорожденный, он был признан отцом и носил его фамилию. Большевики начинают его допрашивать; похоже, против него нет улик и, возможно, его не расстреляют. Но молодой человек, напуганный перспективой казни, вдруг начинает умолять чекистов пощадить его, делая упор на то, что он незаконный ребенок, и в конце концов отрекается от отца.

– Законный или нет, – отвечают ему тогда большевики, – но ты достойный сын своего отца. Это видно по твоему поведению.

И расстреляли его.

Мою матушку не унижали. Она даже сумела заступиться за французскую учительницу, над которой издевались: раздели догола и обыскивали, безуспешно ища драгоценности, которых у нее не было. Матушка подошла и сказала, что ручается, что у этой несчастной никаких драгоценностей нет; при этом она объяснила, откуда у нее такая уверенность. Разочарованные, большевики отпустили свою жертву.

Пока матушка рассказывает мне эти злоключения, к нам подходит большевистский часовой. Это один из тех солдат, которым матушка, в благодарность за то, что над ней не издевались, и из сострадания к усталым голодным людям дала хлеба и напоила чаем. Солдат тихо предупреждает, что мне опасно здесь задерживаться. Я прощаюсь с матушкой, покидаю гостиницу и бегу назад, в «Скалу».

Не успел я пробежать и четверть пути, как возобновляется перестрелка. Что делать? Вернуться, оставаться на месте, продолжать путь? Я бегу вперед. И наконец добираюсь до своей гостиницы, постояльцы которой, вновь забаррикадировавшиеся в здании, уже считали меня мертвым.

К вечеру бой стихает. Нам становится известно, что большевики одержали верх, но они почувствовали, что такое сопротивление народа, еще не охваченного их пропагандой. Из страха перед народным восстанием они заключили с горцами соглашение, даже позволили им уйти в горы, взяв с собой находившихся в Кисловодске великих князей и некоторое количество офицеров.

Офицеры, не имевшие никакого оружия, во время боев оставались либо в гостиницах, либо в своих домах. А большевики, с другой стороны, ворвались только в гостиницу «Россия» из-за инцидента с полковником.

Однако уже на следующий день большевики начали репрессии. Они хотели арестовать всех, кто в день боев стрелял по ним из окон. Найти виновных после событий было весьма трудно. Кто стрелял? И стрелял ли кто вообще? В ход шли любые доказательства. Некоторые люди, стремясь выпутаться сами, доносили наугад. Большевики видели, что из окон гостиницы «Скала» по ним стрелял человек в черном. На мне накануне был черный костюм, и кто-то указал явившимся в гостиницу большевикам на меня как на виновного. К огромному моему счастью, персонал гостиницы, т. е. пролетарии, достойные доверия в глазах большевиков, знал меня уже много месяцев; эти люди показали, что у меня никогда не было оружия и что они за меня ручаются. Только благодаря их свидетельству я не был арестован. Через несколько дней я узнал, кто на самом деле стрелял: массажист гостиницы, шведский подданный, симпатизировавший, в силу профессии, аристократии. Впрочем, его не разоблачили, и он смог вернуться на родину.

С этого времени мы жили в обстановке доносов и интриг. Большевики, обосновавшиеся в городе, жили в постоянной тревоге, ожидая прихода белых батальонов, укрепившихся в окружающих горах, и принимали лихорадочные меры, по любому поводу вводили комендантский час, прислушивались ко всем слухам, к любым наговорам. Чтобы выжить, приходилось быть осторожным, быть дипломатом.

Лично мне помогало имя отца и его либеральные взгляды, зачастую известные большевикам, с которыми мне доводилось общаться; кроме того, несколько концертов, данных мной в Кисловодске, не только поправили мое финансовое положение, но и позволили назваться артистом. Благодаря этому я априори был менее подозрителен, чем другие люди моего круга. Известно, до какой степени большевики бывали снисходительны к артистам, танцорам и музыкантам, чьим содействием стремились заручиться в пропагандистских целях; громкое в артистических кругах имя, даже если к нему присоединялся титул, служило хорошим пропуском. Кроме того, организовывая концерты, я должен был испрашивать дозволения у комиссаров; так что они привыкли относиться ко мне без враждебности.

Но жизнь в городе с каждым днем становилась все труднее. Боясь оставлять матушку одну, я перебрался в гостиницу «Россия». Большевики постоянно патрулировали улицы, все время устраивали обыски, главным образом у живших в городе членов императорской фамилии. Великая княгиня Мария Павловна, мать великого князя Кирилла Владимировича и тетка (по браку) царя, несмотря на возраст, была вынуждена простоять целых два часа, пока обыскивали ее квартиру. По вечерам на улицах грабили, и добыча грабителей бывала неплохой, потому что люди, опасаясь оставлять деньги и драгоценности дома, носили их с собой. Некоторые, в том числе я, прятали кольца и другие небольшие украшения во рту. Но если их начинали расспрашивать, искаженная дикция выдавала тайник.

Большевизм затопил почти всю страну, но в июне повсюду выступили белые армии. В Кисловодске большевики опубликовали список заложников из девяноста девяти имен; сначала они арестовали нескольких из них, самых важных в их глазах. Помню, среди них были граф Бобринский, генерал Радко-Дмитриев, генерал Рузский (командующий фронтом во время войны); вообще все бывшие генералы, министры и сенаторы, жившие в городе, в частности экс-министр юстиции Добровольский. Моя семья была очень дружна с его семьей, и нас потряс его арест.

Матушка, вспомнив, что я неоднократно имел дело с комиссаром Ткаченко в связи с организацией концертов, решила, что его, возможно, удастся убедить пощадить бывшего министра. Не то чтобы мы надеялись на освобождение нашего друга; но, может быть, удалось хотя бы облегчить условия его содержания и получить новости о нем. Я отправился к Ткаченко, который принял меня любезно, выслушал просьбу, отметив мою личную незаинтересованность. Однако он отказался что бы то ни было предпринять, поскольку, по его словам, все, что касалось уже арестованных заложников, от него больше никоим образом не зависело. Помочь мне мог только комиссар Захаренко, к которому я мог обратиться от имени Ткаченко.

Я поспешил в «Гранд-отель», где, по словам Ткаченко, его коллега жил в номере шестьдесят два. Я шел по коридору, когда увидел, что дверь номера открывается и из него выходит комиссар. Это был мрачного и сурового вида человек. Я подошел к нему и сказал, что пришел справиться о заложнике Добровольском, семью которого знаю лично. Комиссар сильно удивился и моему вопросу, и свободе моего поведения; очевидно, избыток непринужденности был вызван моим желанием придать себе смелости.

– Как вас зовут? – вместо ответа, спросил меня Захаренко.

– Я – артист Скрыдлов.

– А! – протянул он. – И кто вас прислал ко мне?

– Комиссар Ткаченко.

Захаренко посмотрел на меня, потом произнес:

– Слишком поздно. Из-за нападения со стороны белых, которому мы подверглись, все арестованные заложники расстреляны.

И Захаренко отпустил меня.

Расстроенный, я вернулся к матери, сообщить ей эту печальную новость.

Но вечером нас навестила г-жа Добровольская, жена экс-министра. Наша подруга имела надежную информацию: ее муж еще жив, его казнь отсрочили. В Кисловодске ожидали приезда одной из печально знаменитых чрезвычайных комиссий, задачей которых был арест заложников и расстрел в первую очередь обладателей аристократических фамилий. Пока она не прибыла, ничего не было потеряно ни для уже арестованных заложников, ни для тех дворян, которые, сами того не зная, уже были включены в списки и могли быть арестованы в любой момент. Г-жа Добровольская, узнав о моих дневных демаршах, умоляла меня возобновить их. К тому же ее заверили, что дополнительный список заложников находится в руках Ткаченко. Я вновь отправился к комиссару, как выполняя просьбу г-жи Добровольской, так и, признаюсь, озабоченный собственной судьбой: не включен ли я сам в список подлежащих аресту?

Увидев меня, Ткаченко не стал меня выпроваживать. Я уже говорил, что, зная меня как артиста, он всегда относился ко мне если не доброжелательно, то, по крайней мере, беспристрастно. И моя фамилия, я хочу сказать: фамилия моего отца, никогда не была в его глазах фамилией ультрамонархиста. Было очевидно, что этот человек, искренний в своих убеждениях и бескорыстный, испытывал к аристократам чисто интеллектуальную неприязнь: его ненависть распространялась больше на идеи и институты, нежели на конкретных лиц. Всякий раз, когда я приходил к нему за разрешением на организацию концерта, он разговаривал со мной о музыке и искусстве с явным намерением произвести впечатление своими познаниями в этой области и исправить то мнение о большевиках, которое могло у меня сформироваться. При этом он демонстрировал манеры, противоположные принятым в дворянском обществе, что считалось присущим, возможно не без оснований, вообще всем комиссарам.

Он сказал, что понимает мое волнение относительно судьбы бывшего министра, но дал понять, что ничем не может помочь человеку, уже арестованному и приговоренному к смерти.

– А я?! – воскликнул я. – Я тоже в списке?

Прежде чем ответить, Ткаченко попросил меня хранить в строжайшем секрете все, что он мне скажет. Я обещал. Скоро вы поймете, почему сейчас я считаю свое обещание утратившим силу.

– Вас нет в списке, – ответил он мне. – Я собственноручно переписал его целиком, чтобы завтра представить Чрезвычайной комиссии. Вашей фамилии в списке нет.

Очевидно, вид у меня был не до конца успокоенный, и Ткаченко это заметил.

– Вы не удовлетворены? – спросил он.

– Коль скоро я обещал вам хранить молчание, – ответил я, – почему бы вам не показать мне этот список?

В тот момент я не понимал дерзости своей просьбы. Сейчас, вспоминая эту сцену, я не могу ей не поразиться. Как бы то ни было, через секунду пресловутый список был у меня перед глазами. Я убедился, что моей фамилии в нем действительно нет. Но тех, чьи фамилии в нем фигурировали, я отлично знал.

Меня особенно потрясли девять фамилий молодых офицеров, моих друзей или хороших знакомых; среди них были светлейший князь Голицын (из младшей линии рода), барон Жомини, паж Наумов, капитан Христофор Дерфельден. (Прошу читателя поверить, что эти имена я привожу не для того, чтобы выставить себя в выгодном свете, поскольку мне повезло добиться их помилования, а в качестве доказательства правдивости этого невероятного случая.)

Читая имена друзей, обреченных на гибель, я, не подумав, вскрикнул. Какую пользу делу революции могла принести казнь этих молодых людей, которые, как я знал, сами по себе были совершенно безобидны и виновны лишь в том, что носили фамилии, которые не выбирали? Так получилось, что, уже долго ведя с Ткаченко доверительную беседу, я немного забылся. Испытания предыдущих недель и пережитые волнения расстроили мои нервы; узнав, что сам я не приговорен к смерти, я волновался за обреченных. Я вдохновлялся дружбой, надеждой, сыграло свою роль и некоторое непонимание ситуации. Во всяком случае, я заговорил дерзко, что, в сочетании с моей молодостью, очевидно, понравилось Ткаченко. Сначала он хотел заставить меня замолчать, когда понял, к чему я клоню; но теперь молчал и слушал меня. Возможно, он вспоминал множество убийств, среди которых жил, быть может, спрашивал себя, так ли они нужны для торжества его идей. Я взывал к его разуму, к его великодушию, просил употребить власть для спасения девяти жизней.

Наконец Ткаченко уступил и дал мне слово вычеркнуть из списка девять фамилий, названных мной ему. Свое слово он сдержал.

Комиссия смерти приехала на следующий день и сразу же приступила к расстрелу первой партии заложников. Среди них были и те, кто, по словам Захаренко, уже были расстреляны ранее, в том числе наш друг Добровольский.

Их смерть была жуткой. Сначала заложников, по большей части стариков, отвели в отдаленное место. Их заставили рыть себе одну общую могилу. Когда они закончили, комиссары с шашками наголо стали подходить к ним и рубить: одним руки, другим ноги, третьим – все конечности. И ни один обреченный в этой кровавой бане не пытался хотя бы убежать, потому что место бойни плотным кольцом окружал большевистский отряд. Однако, когда комиссары приказали красным солдатам добить полумертвых жертв выстрелами, те не нашли в себе мужества и отказались[23]. Тогда какой-то комиссар выстрелом в упор из револьвера убил одного из солдат. Остальные солдаты, испугавшись, открыли огонь по лежавшим на земле живым обрубкам. И эти несчастные, лежавшие на краю могилы, скатывались в нее.

На следующий день, не зная, чему верить из-за обилия ложных известий, я, как и многие другие жители Кисловодска, отправился на место бойни. Какое зрелище! Все жертвы были мертвы; но позы, в которых лежали трупы, говорили о муках, сопровождавших их агонию. Смерть большинства явно не была мгновенной. После окончания бойни те, кто еще дышал, пытались выбраться из-под мертвых тел. Никому не удалось вылезти из этого месива из плоти и крови, но некоторые сумели доползти до родственника или друга. Так они и умерли, обнимая друг друга обрубками рук.

Завершив эту работу, Чрезвычайная комиссия потребовала полный список заложников. Ткаченко передал его; и, как он обещал, там осталось всего девяносто имен. Но если он думал, что один он из большевистских вожаков в Кисловодске знал первоначальное число девяносто девять, то он ошибался. Один комиссар, который, как мне говорили, завидовал ему и желал занять его место, донес на него. Через неделю Ткаченко был арестован. Большевики произвели у него обыск. Он не ожидал ничего подобного и, то ли по неосторожности, то ли с какой-то тайной целью, сохранил первоначальный переписанный список. Его обнаружили и предъявили комиссару. Чрезвычайная комиссия приговорила его к смерти и расстреляла.

Теперь вы поймете, почему с этого момента я жил в тревожном ожидании, даже почти в уверенности, что, в свою очередь, буду разоблачен большевиками и расстрелян. Однако прошел месяц. Чрезвычайная комиссия покинула город, чтобы в другом месте продолжить свою работу. Потом до меня дошли абсолютно достоверные сведения: меня предали. Кто-то, чьего имени я, к сожалению, так никогда и не узнаю и кто наверняка действовал из страха и из инстинкта самосохранения, донес на меня как на опасного сторонника аристократов, сумевшего добиться помилования для девятерых из них. Я узнал, что внесен в новый список вместе с этими девятью.

На сей раз никакой надежды не оставалось. Я погиб. Меня арестуют и, по приезде следующей Чрезвычайной комиссии, расстреляют. И вот однажды она приехала. Я готовился на завтра.

Ночь для меня тянулась медленно. Когда приблизился рассвет, меня вырвал не из сна (я не спал), а из раздумий громкий шум. Я бросаюсь к окну, потом на улицу; спрашиваю, что происходит. За городом бушует бой. Курортные города атакованы белыми войсками генерала Шкуро. Красные застигнуты врасплох. Беспорядок в их рядах переходит в панику. Они бегут, не принимая сражения, бросая оружие, боеприпасы и свои планы расправ. Я спасен.

С чисто русскими привычкой к резким переменам и беззаботностью аристократическое население Кисловодска, успокоившееся с приходом белых войск, возвратилось к привычному для него курортному образу жизни. Ушедшие с горцами великие князья и офицеры вернулись с генералом Шкуро. С ними вернулись и удовольствия. Кажется, буря миновала. Все улыбаются.

Через две недели вновь начинают говорить пушки. Белые войска, сосредоточенные в городе, тут же уходят. Три четверти населения, охваченные страхом, сразу вспомнив пережитые ужасы, хотят последовать за ними. Каждый готовится к отъезду самостоятельно. Мы с матушкой нанимаем повозку, запряженную двумя лошадьми. Мы делим ее с другими беженцами, которые, как и мы, вынуждены бросить весь багаж. Так мы покидаем город.

После четырех часов пути офицеры белой армии, за которыми следует наш караван, останавливаются и объявляют нам, что атака красных отбита. Белые возвращаются в город. Мы возвращаемся вместе с ними.

И вот Кисловодск опять становится курортным городом. Однако матушка и я, измотанные этими тревогами, решаем воспользоваться тем, что городом вновь владеют белые, и покинуть его с комфортом. Мы намереваемся по железной дороге доехать до Туапсе, а там, возможно, сесть на пароход и уплыть за границу. Возобновившаяся в городе светская жизнь позволяет мне дать последний концерт, чтобы заработать немного денег.

На следующий после концерта день, в семь часов утра, меня будит еще отдаленная канонада. Встревоженный, я выбегаю на улицу. Люди на ней уже испуганно спрашивают друг друга, что происходит. В девять часов звуки канонады приближаются. Однако через город проходят белые войска, призывающие население успокоиться. К одиннадцати часам канонада не прекращается и не удаляется; возбуждение и тревога жителей города достигают наивысшей точки. Растерянная аристократия начинает охоту за каретами и повозками.

В этот момент штаб генерала Шкуро, обеспокоенный паникой среди гражданского населения и желая его успокоить, но при этом не строя никаких иллюзий относительно исхода сражения, считает необходимым поспешно распечатать и расклеить по городу оптимистический приказ. Победа белых полная, гласит плакат, Ессентуки в их руках, население просят сохранять спокойствие, если появится опасность, его об этом известят.

Этот плакат расклеен в полдень. И в полдень же штаб покидает город. Чтобы объяснить противоречие между своей прокламацией и собственным поведениям, позднее он станет объяснять, что бегущая толпа затрудняла стратегический отход войск. Во всяком случае, успокаивающие заверения штаба в сочетании с бегством самого штаба только усиливают смятение. Повозки, нагруженные людьми и вещами, устремляются по дороге, ведущей в горы. Мы с матушкой начинаем высматривать повозку, но уже слишком поздно. Те, что сдавались внаем, уже сданы; с другими их владельцы не желают расстаться и, не уверенные в безопасности дорог, отказываются отвезти нас.

Итак, мы оказываемся на улице в страшной растерянности. Матушка еще верит объявлению штаба. Я – нет. Что делать? Нужно ли бежать? Но как бежать? Пешком, раз невозможно найти повозку? Вокруг нас бегут люди. Толпой овладела уже не паника, а какое-то безумие, усиливающееся при приближении канонады.

И тут через толпу прорывается запряженная парой скачущих галопом лошадей карета, сопровождаемая дюжиной казаков. Когда карета проезжает мимо нас, мы видим на фоне синей обивки женщину с гордой осанкой. Экипаж явно направляется на юго-запад, к еще свободным горам. Матушка вскрикивает и хватает меня за руку.

– О господи! – говорит она. – Жена генерала Шкуро! Она бежит! Значит, все пропало…

Карета и казаки исчезают вдали. Матушка нарушает молчание.

– Этот эскорт, – говорит она дрожащим голосом, – этот синий экипаж… эта женщина держится как государыня. Вдовствующая императрица всегда выезжала в таком экипаже. Но Мария Федоровна никогда не сбежала бы, бросив на произвол судьбы своих подданных…

Глава 14

ИСХОД

И вот мы идем пешком по дороге, волоча багаж, который сумели взять с собой. Толпа беглецов, в которой мы заняли место, увлекает нас с собой, толкает. В этой двигающейся на запад группе, чью судьбу мы сейчас разделяем, по меньшей мере двести человек.

Нас мучает жара – сентябрь в этих краях очень жаркий. Она делает ходьбу еще труднее; я чувствую, что идти еще далеко, и беспокоюсь за матушку, которой шестьдесят лет.

Дорога забита людьми, лошадьми, повозками, которые все передвигаются с одинаковой скоростью. Это река, течение которой время от времени разрывается, обтекая сломанную повозку или павшую лошадь; обойдя препятствие, поток вновь смыкается. Те, кто обременен большим багажом, понемногу избавляются от него. Они бросают то, что у них есть, не зная, что их ждет, и живя лишь одной мыслью: уйти как можно дальше. Любой инцидент: разорвавшаяся над нашими головами шрапнель, споткнувшийся от изнеможения старик, упавшая в обморок женщина – почти не нарушают движения этого потока. Он несет нас, заставляя двигаться, как и догоняющая угроза. Нужно идти.

Мы оказываемся в хвосте толпы. Поверив объявлению штаба белых, мы покинули город в числе последних его обитателей. Чтобы понять тяжесть ситуации, нам потребовался демонстративный проезд генеральши Шкуро. Из-за задержки мы не смогли найти в городе ни одной повозки, никакого транспорта. Примчавшись в гостиницу, мы поняли: бежать надо немедленно или не бежать вообще, наполнили дорожный несессер оставшимися у нас драгоценностями и ценными вещами, скатали в узел матушкину меховую накидку и мой запасной костюм. С этим грузом мы торопливо побежали по улицам, догоняя беглецов, среди которых идем сейчас в надежде на спасение. Мы едва убежали от красных.

Многие люди, столь же доверчивые, как и мы, попали в их лапы. Позже нам станут известны роковые последствия того невероятного обмана. Один наш знакомый, молодой офицер по фамилии Пфаффиус, сын бывшего статс-секретаря народного образования, бежавший в Кисловодск, поверил в выдуманную победу белых и не стал торопить с отъездом свою невесту, оставшуюся в городе. Он мирно идет с ней к ее родителям попрощаться. На нем форма. Повернув за угол, они наталкиваются на первое подразделение большевиков, входящее в город. Красные, узнав по золотым погонам офицера, бросаются к нему и убивают на месте. Его невеста падает на колени, умоляя пощадить молодого человека: ей отрезают голову.

В этот момент, не зная еще об этих фактах, мы радуемся, что вовремя покинули Кисловодск. Доносящийся до нас шум боя ясно дает понять, какой угрозе мы подвергаемся, и заставляет ускорить шаг. Мы радуемся оттого, что на дороге рядом с нами многие представители нашего круга.

Среди них, насколько помню: великая княгиня Мария Павловна, тетка царя, и два ее сына, великие князья Борис и Андрей; графиня Карлова, бывшая фрейлина императрицы и морганатическая супруга герцога Мекленбург-Стрелицкого, родственника императора; герцог Мекленбург-Стрелицкий, брат мужа графини Карловой, и вся семья графини; княгиня Багратион-Мухранская, светлейшая княгиня Голицына и еще одна княгиня Голицына (супруга князя Владимира) и многие другие.

Но всех уже охватили паника и эгоизм. Это напоминает ситуацию на тонущем корабле, разве что в смягченном варианте. А что, собственно говоря, как не пассажиров такого корабля, представляет это обезумевшее собрание аристократов?

У этих знатных особ проявляются низменные инстинкты; в минуту опасности они сами рвут связи, которыми так дорожили еще вчера. Сегодня каждый за себя! Эта перемена особенно заметна у тех, кого происхождение и жизнь совершенно не подготовили к испытаниям. Светлейшей княгине Голицыной, которой было тогда лет двадцать, повезло раздобыть большую повозку. Она расположилась в ней со своим ребенком, сидевшим на коленях у няни, и незначительным багажом. Мы с матушкой идем пешком немного впереди повозки и еще не видим ее. В какой-то момент, поскольку дорога немного освободилась, лошади прибавляют ходу, и повозка проезжает мимо нас. Узнав княгиню, я вскрикиваю от радости: я прошу у нее место на повозке для матушки, нисколько не сомневаясь, что получу его. Не то чтобы я рассчитывал на благодарность за услугу, оказанную мной ее мужу несколько дней назад: вполне возможно, что княгиня о ней ничего не знает. Но хотя они с моей матушкой не поддерживали особо дружеских отношений, все же были хорошо знакомы. Кроме того, княгиня почти на сорок лет моложе матушки. Однако эта молодая женщина отказывается предоставить нам место. Тогда матушка ставит на край повозки свою сумку; она довольно тяжела, а я не могу ей помочь, потому что сам несу чемодан и узел с вещами. Княгине, увидевшей ее жест, матушка говорит:

– Возьмите хотя бы мой несессер.

– Тогда моему ребенку не хватит места, – отвечает княгиня и сбрасывает сумку на дорогу.

Я подбираю ее, и мы продолжаем путь.

Мы продолжаем путь пешком и проходим двадцать четыре километра. Наконец-то мы вышли из зоны попадания шрапнели, которая вначале все-таки наносила потери нашим рядам. Что касается большевистских войск, то если в тот момент мы не понимаем, почему они не преследуют нас, чтобы перебить всех, позднее мы узнаем причину такого милосердия: красные, по большей части оборванные и голодные, едва ворвавшись в Кисловодск, принялись грабить виллы и гостиницы. Эти беспорядки, которые, как говорили, проходили с невообразимой жестокостью, задержали их и спасли нас.

Наконец пришла ночь, а с ней покой. Мы добираемся до горной деревни Тамбиевский аул, полностью принадлежащей казачьему помещику Тамбиеву. Это очень кстати, потому что матушка совсем выбилась из сил.

Казак Тамбиев открыл для беглецов свой дом. Собственную спальню он уступил великой княгине Марии Павловне, а комнату сына – двум великим князьям. Мы с матушкой располагаемся на полу в гостиной вместе с еще примерно сорока беженцами.

В шесть часов утра несколько казаков нашего хозяина разбудили нас. Белая армия, разместившаяся на ночлег неподалеку, просила поторопиться: красные приближались. Надо бежать дальше.

Тамбиев еще вчера распорядился реквизировать в окрестных деревнях сорок повозок. Прибыли только девять. На них можно разместить только детей, больных и стариков. Матушка видит, что люди старше ее не могут найти себе места, и не просит его для себя. Мы трогаемся в путь вместе с присоединившейся к нам в полном составе семьей Тамбиева, который тоже бежит от красных. Исход продолжается.

После двенадцатикилометрового перехода мы достигаем Александровска – деревни более крупной, чем вчерашняя, но в первую ночь находим там для ночлега лишь школьное здание. У меня происходит сердечный приступ, от которого я валюсь под парту.

На следующий день крестьяне уступают нам свою комнату. Мы с матушкой ложимся на одну из двух стоящих в ней кроватей, вторую занимает пара, разделяющая с нами перипетии бегства. Это первая ночь, когда мы можем отдохнуть по-настоящему. С каким наслаждением мы проваливаемся в сон!

Но в четыре часа утра нас будит набат. Крестьянин, приютивший нас, выбегает из дому, схватив свое единственное оружие – косу. Мы готовимся к худшему. До нас доносится шум боя. Наконец в шесть часов наш хозяин возвращается. Произошла стычка между небольшими отрядами красных и белых, к которым присоединились местные крестьяне. Вооруженные лишь сельскохозяйственными орудиями – косами и вилами, – они тем не менее так лихо помогали белым, что обратили красных в бегство.

Эта тревога убедила большинство из нас не задерживаться здесь. Надо идти дальше. Вчетвером мы нанимаем повозку на высоких колесах, запряженную очень старой лошадью. И все же это животное, оставив белые войска позади, везет нас по величественным и пустынным горным дорогам.

Мы добрались до расположенной в Черкесии большой деревни Баталпашинск, где поселились в доме одного казака. Пять дней мы прожили в нем в состоянии неопределенности. Что делать? Великая княгиня Мария Павловна, великие князья и часть беженцев направлялись к Туапсе, торговому порту на Черном море. Мы с матушкой выбрали своей целью станицу Лабинскую, где у нас были друзья.

Мы отправились туда на повозке. Лабинская, как и все поселения в этой части России, принадлежала казакам, то есть большевиков там не было, покой и благополучие не покинули ее. Это был маленький, но очень богатый городок, крупный центр производства арахисового масла, благодаря которому он процветал.

Мы останавливаемся в гостинице и отправляемся к дому наших друзей Захаровых, покинувших Кисловодск четырьмя месяцами ранее. Когда мы идет по городу, его нормальный зажиточный вид кажется нам почти сверхъестественным; дом же и сад г-на Захарова, кубанского казака и крупного производителя арахиса, представляются земным раем. Нас встречают с распростертыми объятиями. После стольких переживаний мы с трудом сдерживаем слезы волнения.

Под ногами мы чувствуем мягкие ковры. Мы с удивлением садимся в кресла. Нас оставляют на ужин. В знак уважения к матушке подают многочисленные блюда и изысканные вина. Хозяева окружают нас таким дружеским теплом, что мы с радостью обещаем им остаться в городе на некоторое время. После ужина мы переходим в большую гостиную, куда нам подают кофе. И здесь роскошь, цветы, картины, красивая мебель напоминают о забытых уже радостях. И вдруг я замираю на месте, не в силах справиться с волнением, потому что в углу гостиной заметил пианино отличной марки.

Утром следующего дня мы с матушкой выходим прогуляться по улицам. Для нас это разрядка.

И вдруг мимо проезжает похоронная процессия. По русскому обычаю, мертвый лежит в открытом гробу. Чуть дальше еще одна такая же процессия, еще дальше – третья. Они весь день будут следовать одна за другой перед нашими изумленными глазами. Мы спрашиваем, что случилось; оказывается, в городе, пощаженном революцией, разразилась сильнейшая эпидемия испанки.

Значит, надо бежать дальше.

Глядя на открытые гробы в местах, где мы надеялись наконец-то отдохнуть, мы начинаем понимать, что смерть всегда будет следовать за нами по пятам, лишь меняя свое обличье.

Мы вновь отправляемся в путь, но на этот раз на поезде. Он везет нас в Туапсе. Хотя это второстепенный торговый порт, он кишит беженцами, приехавшими изо всех областей, где свирепствует большевизм. Эта состоящая главным образом из аристократов колония, члены которой все знают друг друга, оживляет прежде скромный городок. Гостиницы переполнены. В первую ночь мы получаем для ночлега лишь застекленную веранду. Утром начинают открываться окна, выходящие на эту веранду, и мы видим палаты с больными: и здесь испанский грипп. И здесь было бы безумием оставаться.

Но куда ехать? На дворе октябрь 1918 года; Брест-Литовский мир подписан, но перемирия между союзниками и Германией еще нет: какой прием ждет нас за границей? Матушка больше хочет вернуться в Петроград: там остался отец, от которого по-прежнему нет никаких известий.

На четвертый день я отправляюсь в порт узнать расписание пароходов до Новороссийска. От этого крупного порта идет железнодорожная ветка на Ростов-на-Дону и далее, на Москву. Я знаю, что Новороссийск, как и Туапсе, занят белыми. Матушка, которая, как вы себе представляете, тяжело перенесла опасности, трудности и нагрузки нашего перехода, со мной не пошла. Идя по городу, я то и дело встречаю знакомых; обмениваюсь приветствиями. Но люди смотрят на меня со смущением, даже, пожалуй, с сочувствием и стараются меня избегать.

Наконец проезжавшая мимо великая княгиня Мария Павловна, заметив меня, останавливает свою карету. Я подхожу к ней, но прежде, чем успеваю что-либо сказать, она говорит мне:

– Скрыдлов, я хочу лично выразить вам свои соболезнования.

– Соболезнования, ваше императорское высочество?

Великая княгиня внимательно рассматривает меня.

– О господи! – шепчет она. – Он еще ничего не знает… Не знает… Приготовьтесь услышать страшное известие… В Петербурге ваш отец… адмирал… Он умер.

Мне казалось, что матушка не в состоянии пережить этот удар. Поэтому я просил всех встреченных мной знакомых не говорить ей о постигшем нас горе. А мне приходилось при ней притворяться, хотя я терялся в догадках относительно обстоятельств смерти отца, о которой много дней назад в очень сухих фразах сообщили редкие газеты. Я даже не смог их отыскать.

Поскольку пассажирское сообщение между Туапсе и Новороссийском было прервано, матушке пришлось обратиться к морскому комиссару, чтобы он предоставил нам хоть какой-то способ отбыть. На следующий день великая княгиня Мария Павловна отплывала со своей семьей и свитой на специальном пароходе; морской комиссар попросил у нее место для нас. Ее императорское высочество протянула нам руку помощи, в чем отказали куда менее знатные дамы. Она сердечно приняла нас в свое общество.

Сначала пароход высадил членов императорской фамилии в Анапе, очаровательном местечке, расположенном неподалеку от входа в Азовское море и ранее, из-за своего мелкого песка, носившем прозвище Детский пляж. Изменив курс на обратном пути, пароход высадил нас в Новороссийске.

Мы пробыли там два дня; потом направились по железной дороге в Екатеринодар, столицу Кубани, также занятую белыми. Мы надеялись однажды добраться оттуда до Петрограда. Первым этапом на этом пути должен был стать Ростов-на-Дону. Но туда шли только эшелоны с войсками. Купить билет было невозможно. Матушка отправилась к начальнику вокзала и представилась. Чиновник, услышав фамилию Скрыдлова, уважительно поклонился и грустно спросил:

– Вдова адмирала?

– Вдова?! – изумленно воскликнула матушка. – Почему вдова? Разве мой муж умер?

Железнодорожный служащий, поняв, что матушка ничего не знает, попытался, как мог, исправить ситуацию, стал ссылаться на преклонный возраст адмирала, придумал, что он неправильно расслышал фамилию… Он выделил нам купе в офицерском вагоне, и через десять часов пути мы были в Ростове.

Всю дорогу матушка молча думала над словами начальника вокзала. Видя, что она измотана и больна, к тому же сам страдая от боли в сердце, я не нашел в себе сил увеличить ее мучения, тем более что каждый день, каждый час таил новые опасности и неожиданности. На ее вопросы я отвечал, что было убито очень много старших офицеров, люди порой считали мертвыми даже тех, кто в действительности не подвергался никакой опасности, и что в Петрограде мы, возможно, встретим отца живым и в добром здравии…

Поезд катил вперед.

Глава 15

БЕСПОРЯДКИ У БЕЛЫХ

Ростов-на-Дону удерживали германцы. После подписания Брест-Литовского мира они оккупировали его без боя и должны были оставаться там до заключения всеобщего мира; по правде говоря, при них в городе царил полный порядок.

Мы с матушкой жили на средства, полученные от продажи кое-каких драгоценностей. Я обошел редакции крупнейших городских газет, чтобы узнать о последних минутах жизни отца. Все, что мне удалось узнать: он умер от голода.

В Ростове мы нашли кружок из друзей и знакомых, окруживших нас своей привязанностью, но сохранять смерть отца в тайне от матушки уже не представлялось возможным. Она замечала все больше неловкостей, перешептываний. Наконец у нее появились подозрения. Хотя здоровье ее было еще очень хрупким, пришлось сказать ей правду.

После революции 11 ноября[24] немцы ушли, и в Ростове обосновались белые войска. Теперь они составляли настоящую армию, которая являлась хозяйкой в Ростовском регионе, тогда как большевизм подчинил себе всю Центральную Россию.

Таким образом, сначала матушка, а затем и я смогли через много месяцев на несколько дней вернуться в Кисловодск. Красные, захватив этот курортный город, растащили по своим домам, в зависимости от личных потребностей, меха, мебель, предметы искусства, награбленные в виллах и гостиницах. Когда белые, в свою очередь, отбили город, они собрали всю эту добычу и объявили, что владельцы вещей могут прийти за ними и забрать. Пришедшим первыми достался неплохой куш. Это был второй грабеж, возможно, более незаметный, чем первый, но при этом и более профессиональный, менее случайный в выборе того, что следует брать. Когда матушка, в свою очередь, пришла туда, то смогла вернуть лишь одно платье и меховую шубу. И то сохранила их для нее та французская учительница, за которую она когда-то заступилась.

Сам я приехал в Кисловодск в апреле 1919 года, чтобы дать концерт. Я давал их и в Ростове, потому что наши финансы были ограниченны, как никогда прежде. Во время своих выступлений я не пел, а исполнял то, что в России, где этот жанр культивировался, называлось мелодекламацией, то есть читал под музыку стихи.

Для своих выступлений я приобрел на рынке в Ростове полуфрак, который надевал с обычными черными брюками.

Кисловодск я увидел таким же, как и прежде. Многие беженцы вернулись. Тогда-то я и узнал, каким кровавым было правление большевиков в городе. Они развязали и постоянно поддерживали террор. Процветали необоснованные доносы и беззаконие.

Например, однажды днем я заметил на улице человека, которого едва узнал, так его изменили пережитые испытания. Он рассказал мне свою историю.

Его фамилия была Петров, он был ассистентом врача. Организовывая свою власть в городе, красные «реквизировали» этого человека и отправили работать на телефонную станцию. Петров на этом месте сумел оказать огромные услуги жителям Кисловодска, поскольку в силу своих обязанностей заранее знал о вынесении смертных приговоров и предупреждал тех, против кого они были вынесены, чтобы те успели бежать. Потом ситуация переменилась, и город отбили белые; совершенно не намеревавшийся следовать за большевиками, Петров остался в Кисловодске, уверенный, что свидетели установят его истинную роль. Но после освобождения Кисловодска многие покинули курортный город, а среди оставшихся не нашлось никого, кто решился бы снять с Петрова обвинения. Правосудие в обоих лагерях было тогда очень скорым: белые обвинили телефониста красных в измене, приговорили к смерти, вывезли за Кисловодск и расстреляли.

Но он выжил. После отъезда расстрельной команды он пришел в себя и, страшно израненный, сумел доползти до ближайшей деревни. Все двери закрылись перед ним: кем мог быть этот израненный человек, как не предателем? Во всяком случае, его присутствие было компрометирующим, нежелательным. Его изгоняли. Наконец одна старуха, у которой на войне погибли два сына и у которой раненый вызвал сочувствие, приютила Петрова, начала лечить и вернула к жизни.

У него хватило мужества вернуться в Кисловодск через два месяца и добиться своей реабилитации.

Мне рассказали еще одну необычную историю, происшедшую вскоре после нашего бегства. Ее героиней была дворянка, г-жа С. Читатель скоро поймет, почему я не называю ее фамилию. Отцом этой дамы был генерал О., бывший статс-секретарь в Военном министерстве, человек очень пожилой. Войдя в город, большевики арестовали его и отправили в тюрьму. Следовало ожидать, что его, как и других заложников, расстреляют. Г-жа С., потеряв голову, бросается к комиссару Гаю, от которого, как ей сказали, зависят жизни заложников. Она падает перед ним на колени, упрашивает, умоляет, теряет всякую меру и, наконец, объявляет, что готова на что угодно, если старика выпустят на свободу. Гай только что отправил на расстрел десять человек: возможно, он устал или растрогался?

– Вы дадите клятву, – говорит он г-же С., – взамен спасти меня, если город отобьют белые?

Она тут же клянется. Генерала отпускают, проходит несколько месяцев. Белые возвращаются и становятся хозяевами города; Гай не смог убежать. Он приходит в «Гранд-отель», где по-прежнему живет г-жа С. Поначалу она хочет уклониться от выполнения своего обещания.

– Теперь я буду знать, – говорит Гай, – что, когда дама из благородных дает клятву, она ее потом нарушит. А ведь я освободил вашего отца, хотя не имел права этого делать.

Г-жа С., секунду поколебавшись, увлекает комиссара в свой номер и прячет его в шкафу. Но весь «Гранд-отель» видел, что Гай приходил к г-же С. Кто-то на него донес. Белые схватили Гая в его укрытии. В это же время они нашли и его жену, прятавшуюся в другом месте. Их обоих повесили на центральной площади. Но что делать с г-жой С., чьи реальные побудительные мотивы были всем известны? В 1918 году нашелся один офицер, который придумал ей наказание: сто ударов кнутом, публично. Это был командующий белой армией, отбившей город. И у меня нет оснований скрывать его имя: это был генерал Покровский.

Я вернулся в Ростов. Нам больше не было нужды стремиться покинуть этот город. Увы, в Петроград нас больше ничто не звало! Что же касается моей сестры, то мы знали, что она находится в безопасности в Тифлисе. По Ростову ходили слухи, очень благоприятные для белых. Говорили, что их армия триумфально движется на Москву и Петроград, что большевистское правительство готовится бежать в Сибирь. Справедливость требует заметить, что при этих известиях все население Ростова – не только аристократы, но и буржуа, коммерсанты и простой народ – радовалось. В этих краях все дружно желали разгрома красных; что неудивительно, поскольку этот богатый промышленный город никогда не был восприимчив к большевистским теориям. Возобновилось пассажирское сообщение по железной дороге, и я воспользовался этим, чтобы съездить в Киев проведать заболевшую старшую сестру моей матушки.

В Киеве, когда я как раз собирался давать концерт, стало известно о приближении Красной армии. Не то чтобы ситуация на фронте резко изменилась. Но это был обычный прием белой армии в отношениях с населением. Здесь, в Кисловодске – повсюду белое командование предпочитало держать население в полном неведении относительно хода боевых действий. Возможно, это мотивировалось тем, что тревога, паника, бегство мирных жителей мешали движению войск и срывали планы командования. Но очевидно, что часто население было вынуждено дорого платить за это умолчание.

Лично я вышел из затруднения, присоединившись к штабу белой армии, с которым провел, как и многие другие беженцы, несколько часов под звуки артиллерийской канонады. К вечеру генерал Бредов, командующий частями, прикрывавшими штаб, получил хорошие известия о ходе боя. Он отдал приказ заночевать на небольшой станции, расположенной неподалеку от места нашего нахождения. Утром мы узнали, что белые победили и отбили красных от Киева, куда мы вернулись.

Примерно в это время я стал свидетелем первой серии погромов в Киеве.

В свое время много писалось о нападениях на евреев в России; последние события в Германии вновь сделали тему погромов актуальной. Полагаю излишним напоминать, что погромы распространились в Российской империи задолго до начала мировой войны.

Можно предположить, что в основном ответственной за погромы была полиция. Ей они были выгодны, так как отвлекали народ, уводя от революционных настроений. Помню, как мой кузен Личковако[25] убедился в этом, будучи градоначальником Одессы. Хотя он и был ультрамонархистом и черносотенцем, отстаивавшим принцип ничем не ограниченного самодержавия; хотя он более чем лояльно относился к институтам старого режима, и тем не менее он уверял, что одесская полиция сама провоцировала погромы. Не следует забывать, что в царской России полиция и жандармерия были дискредитированы: человек, желавший сохранить уважение окружающих, не шел туда служить.

К сожалению, императорское правительство ничего не предпринимало, чтобы помешать погромам. В царском окружении их даже одобряли. Каким бы странным это ни показалось, но любой человек, вне зависимости от чина и должности, кто выступал против этих избиений и убийств, серьезно компрометировал не только себя и свою дальнейшую карьеру, но и свою семью. Мой отец не допускал погромов ни в одном городе, которым управлял: такое поведение было одной из причин нелюбви к нему императорского окружения. Из-за подобных убеждений реакционеры представляли моего отца человеком, приверженным опасным идеям. С самого детства даже от самых солидных людей я слышал этот лейтмотив: «Бей жидов, спасай Россию!» Мой отец обычно отвечал: «Всех не перебьешь: их слишком много. К тому же это не спасет Россию». Хотя такая позиция вредила ему в определенных кругах, она же снискала ему благодарность евреев; а сам он, демонстрируя свое фрондерство, любил показывать Талмуд в переплете, украшенном серебром, подаренный ему ими в знак признательности.

Некоторые либеральные деятели, придерживавшиеся таких же взглядов, как мой отец, чувствовали, что погромы создают непримиримых врагов монархии. Но я уже показывал на других примерах, что голос разума не доходил до трона.

Чтобы понять, насколько глубоко ненависть и презрение к евреям проникли во все слои русского общества, возможно, больше, чем в любой другой европейской стране, следует помнить о гражданском неравенстве русских и евреев в царские времена. Оно начинало проявляться с детства: лишь очень небольшой процент евреев мог проживать в городах, имевших университеты, и получать высшее образование; молодые евреи, получившие отказ властей на право проживания в городе, были обязаны покинуть его в двадцать четыре часа. Хотя евреев брали в армию, военная карьера для них была закрыта. Еврей не мог быть ни судьей, ни чиновником. Помню достаточно характерную деталь: большое количество пляжей было закрыто для евреев.

Возвращаясь к погромам времен Гражданской войны, я должен добавить, что многие люди были убеждены, что евреи поставили свои ум, силы и финансы на службу большевикам. Эту идею разделяли солдаты и многие офицеры белой армии, мстившие за свои беды безоружному и богатому еврейскому населению. Остановить их на этом пути было делом практически невозможным. Высшее командование белых одобряло или поощряло погромы. Белая армия страшно нуждалась во всем; жалованье солдат было совершенно мизерным. Но белое командование из чувства порядочности не желало выпускать деньги, не стоившие даже бумаги, на которой были напечатаны. С другой стороны, эгалитаристские идеи, витавшие в воздухе, проникали и в войска: солдаты уставали от полной лишений жизни. Наконец, им с детства внушали, что убить еврея – не преступление: в этом их уверяли даже православные священники. Что же удивляться, если к опьянению кровью присоединялось столько других мотивов и солдаты уступали искушению убивать евреев, чтобы получить то, чего им не хватало? Командование, которому наверняка все равно не удалось бы помешать насилию, закрывало на него глаза.

Как же установилась такая терпимость? Вступая в город, белые власти приказывали расклеивать на стенах домов распоряжения, согласно которым любой военнослужащий, застигнутый с поличным во время грабежа, подлежал расстрелу. Формулировка уточняла, например: «С 14 июня всякий застигнутый на месте преступления… и т. д.». Но распоряжения расклеивались 11-го. Таким образом, у войск имелось три дня на если и не узаконенный, то, во всяком случае, безнаказанный грабеж, который и начинался незамедлительно.

В Киеве я стал непосредственным очевидцем многих погромов. Было время, когда мы ежедневно боялись услышать с наступлением темноты звуки, говорящие о начале погрома. В ночи раздавались отдельные крики солдат. Потом эта зловещая прелюдия становилась громче, мощнее: наиболее разгоряченные уже жгли магазины с еврейскими фамилиями на вывесках. Заодно и грабили. Разгромив винные лавки, солдаты напивались, так что уже никакой приказ не мог их остановить. Слышались громкие призывы евреев о помощи, торопливый топот. Целые дома запирались, баррикадировались. Но солдаты взламывали двери и врывались внутрь. Часто офицеры оставались снаружи, чтобы не пропускать тех, кто мог бы прийти на помощь евреям. Прекратить бойню могли лишь силы комендатуры, если их вызывали и если они прибывали на место достаточно быстро (я сам несколько раз сообщал по телефону о начавшихся погромах коменданту, с которым был знаком). Но чаще всего из окон неслись вопли; по мере того как солдаты поднимались по этажам, к этому зловещему концерту присоединялись голоса людей, живших выше.

Все носители нерусских фамилий рассматривались как евреи. Их били и убивали, не слушая объяснений. Одна пожилая француженка, жившая в соседнем с нашим доме, была ограблена и избита до полусмерти, поскольку ее фамилия была Дюамель.

Солдаты насиловали евреек, а затем убивали их. Многих евреев тащили до Подола, притока Днепра, протекающего через бедный район города, и бросали в воду.

Как мы видим, белая армия была лишена всего и не могла бы продолжать боевые действия, если бы каждый ее солдат индивидуально не добывал себе все необходимое такими кровавыми грабежами. Но и тогда, и позднее это сильно вредило репутации белых.

Белые сами вредили себе. Первое время толпа обожествляла эту армию избавителей, которая, по крайней мере в этих краях, защищала ее надежды. Когда в какой-нибудь город вступал белогвардейский полк, народ, ведомый священниками, шел ему навстречу под колокольный звон и пение «Христос воскресе!». Освободителей обнимали. Но уже назавтра наступало разочарование.

Рядовые, что понятно, предавались бесчинствам самого худшего порядка. Их офицеры, которые с трудом удерживали войска в повиновении, нередко дополняли это отталкивающее зрелище. Конечно, в белой армии было большое количество бескорыстных, умных и образованных офицеров. Генералы Корнилов, Дроздовский, Марков, которые воодушевили своим душевным огнем горстку достойных офицеров, пали в борьбе за спасение России, подав великие примеры благородства и героизма. Но приходится сказать, что после этих выдающихся вождей благодаря стечению обстоятельств в чинах поднялось слишком много офицеров совсем другого склада. При вступлении армии в город они занимали лучшую гостиницу, без смущения устраивали роскошные ужины и банкеты; в поездках на фронт их сопровождали целые оркестры балалаечников, хоры, толпы слуг и женщин.

В Харькове организовали большой концерт в честь союзных миссий при белой армии. Меня попросили в нем участвовать, и я с радостью согласился. Белыми войсками в том районе командовал генерал Май-Маевский, известный своим пристрастием к спиртному и странностями. Офицеры, приходившие к генералу по делам, нередко заставали его либо пьяным, либо дерущимся с адъютантами на подушках, либо проводящим время за иным занятием в том же духе… Генерал должен был присутствовать на концерте, где я участвовал, и на банкете, который должен был за ним последовать. В театре генерал не появился; его ждали на ужин. Наконец дверь распахнулась, и появился совершенно пьяный генерал, поддерживаемый двумя адъютантами. Желая избежать скандала, полковник из английской миссии подошел к командующему армией, чтобы предложить ему уйти.

– Вы больны, генерал? – спросил полковник.

Я увидел, как генерал Май-Маевский покачнулся и, показав полковнику язык, растянулся на полу.

Разумеется, подобные истории моментально расходились по городу, обрастая фантастическими деталями. Помимо того что они выдавали состояние умов тех, от кого народ ждал освобождения, они еще вовлекали в подобное бездумное существование и гражданских лиц. Все жили как на вулкане: спектакли следовали один за другим, люди много пили, играли в карты.

Что же касается деревень, в них белых любили меньше, чем в городах. Свое правление они начинали с реквизиций хлеба у мужиков; впрочем, красные делали то же самое. Мне довелось много ездить с концертами, и я часто расспрашивал крестьян. Они мне говорили, что одинаково боятся и красных, и белых. Но большевики обещали диктатуру пролетариата, а белые объявляли о грядущей реставрации монархии, с которой крестьяне были уже знакомы. Программа же красных привлекала как раз своей новизной и непонятными формулами. Очевидно, что значительная часть крестьян и евреев, не будучи большевиками по убеждениям, сначала с надеждой обратилась к белым, но затем разочаровалась в них, что способствовало триумфу красных.

Переезды из одного город в другой, как можно догадаться, были затруднены. Беженцы, спасавшиеся от наступавших большевиков, безостановочно тянулись на юг, еще занятый белыми. Тем же путем следовали раненые, которых было очень много. Переполненные поезда, лихорадка на вокзалах – всего этого было достаточно, чтобы заставить любого путешественника отказаться от поездки.

В Харькове слышалось эхо побед красных; когда после концерта в честь иностранных миссий я хотел возвратиться в Ростов, то провел три дня и три ночи на вокзале, битком набитом народом, и не мог найти никакого места в поезде. До двадцатиоднолетнего возраста, которого я еще не достиг, в паспорте должна была стоять отметка с именем отца владельца этого паспорта и его разрешением на поездку. На третью ночь моего пребывания на вокзале меня арестовал патруль. Под предлогом, что мой отец в его возрасте вряд ли мог иметь несовершеннолетнего сына, меня обвинили в краже паспорта и арестовали как шпиона. Толпа набросилась на меня и чуть было не линчевала, когда очень вовремя появился старший другого патруля, мой знакомый, который знал, что я действительно сын адмирала, после чего ситуация резко изменилась и все встретили меня с распростертыми объятиями. Сколько человек погибли или, напротив, избежали смерти в подобных ситуациях!

Смятение было в умах и читалось в глазах. По пути из Харькова в Ростов я видел белых офицеров, едва произведенных в чин, в том числе юношу в мундире Пажеского корпуса (возможно, краденом), которые ходили по вагонам и реквизировали бумажники, заявляя, будто проверяют документы. Люди с не по-христиански звучащими фамилиями подлежали аресту и высадке из поезда. Бумажники евреев, разумеется со всем их содержимым, патрульные оставляли у себя; собственно, содержимое и интересовало их в первую очередь. По пути из вагонов на ходу выкинули много евреев. Одну еврейскую семью поставили к стенке здания вокзала.

– Мы вас сейчас расстреляем! – грозили офицеры этим несчастным, которые падали с мольбой о пощаде на колени.

Потом давался залп в воздух; евреи оставались живы. Пугая их, офицеры веселили публику, но не всем нравились подобные увеселения. В одном купе со мной едет офицер в мундире императорской гвардии, закрывающий лицо обеими руками. Решив, что он болен, я его спрашиваю:

– Я могу вам чем-нибудь помочь, господин капитан?

Он отнимает ладони от лица, и я вижу, как он бледен. Он показывает мне на свои погоны и говорит:

– Мне стыдно… Стыдно, что я их ношу.

Возвратившись в Ростов, я нашел матушку обрадованной приездом своей сестры, появившейся на две недели раньше меня, и дочери, которая вернулась из Тифлиса, излечившись от ран. Теперь, когда нас стало четверо, мы, чтобы не увеличивать расходы, стали жить в двух комнатах, которые снимали в городе.

В Ростове было спокойно, но и там случались неприятные происшествия. Приходилось остерегаться ближнего своего и рассчитывать только на себя.

Мне предложили поступить в профессиональную труппу Ростова на роли героя-любовника, где это амплуа оказалось вакантным. Счастливый за себя и близких тем, что появилась постоянная работа, я стал искать соответствующий гардероб. Поскольку наши финансовые ресурсы истощились, я решил продать большую часть остававшихся у меня драгоценностей: кольца, запонки, булавки для галстука. Я собрался их оценить, и один из моих друзей, оказавший мне услугу, отнеся вещи к оценщику, вернул мне их в саше во время ужина, состоявшегося, как я помню, у начальника контрразведки. Поскольку я возвращался с этого вечера домой поздно, меня задержал казачий патруль. Меня обыскали, обнаружили в кармане саше и отобрали, заявив, что я не имею права носить ценности. Я стал протестовать, говоря, что это поведение соответствует теориям и практике большевиков, но не их. Я заявил, что готов проследовать с ними к коменданту города. Мы отправились в путь, но буквально через двадцать шагов я услышал приказ идти вперед, не оглядываясь. Я понял их тактику и отказался. В ту же секунду меня окружили, избили прикладами и оставили лежать на земле без сознания и без моего саше. Пролежав три дня с сердечным приступом и параличом глазного нерва, вызванным этим шоком, я отправился в полицейское управление подать жалобу. Начальник сыскного отделения спросил, на какую сумму меня ограбили. Я назвал цифру, на которую эксперт оценил мои драгоценности: семьдесят тысяч рублей (в то время рубль потерял примерно треть своей прежней стоимости).

– Всего-то семьдесят тысяч? – воскликнул чиновник. – Два дня назад одну даму ограбили на полмиллиона, и то мы не можем найти грабителей!

Я понял, что придется попрощаться с моими драгоценностями. Никаких иллюзий относительно расследования сыскного отделения я не строил. У меня даже сложилось впечатление, что полицейский заподозрил меня в подаче ложного заявления. Надо признать, что в эти смутные времена воры и мошенники встречались во всех слоях общества.

Например, через некоторое время после этого случая я перехватил буквально на пороге дома собиравшегося покинуть город крупного промышленника, которому отдал на продажу крупное жемчужное ожерелье, переданное нам одной знакомой, нуждавшейся в деньгах. Хоть и с трудом, но мне все-таки удалось заставить его вернуть колье. Этот человек уехал на следующей неделе, увозя целое небольшое состояние, полученное таким путем.

Шло время. В марте дела белой армии, постоянно ухудшавшиеся на протяжении нескольких последних недель, совсем испортились. Приходилось признать очевидное: Ростов, уже подвергающийся артобстрелу большевиков, будет сдан белыми.

Начальником интендантской службы белой армии, занимавшей город, был генерал Дашевский, дальний родственник моей семьи. Матушка пошла к нему за советом и с просьбой помочь уехать за границу. До сих пор она не хотела покидать Россию: она благоговейно лелеяла мысль добраться до Петрограда, чтобы узнать о последних минутах жизни моего отца, попытаться собрать какие-либо вещи, напоминающие о нем, сходить на его могилу. Но теперь, в момент побед красных, этот план казался ей химерическим.

Генерал Дашевский посоветовал матушке уезжать и пообещал, что возьмет нас четверых с собой, когда сам будет эвакуироваться из города. Из опасения, что, несмотря на обещания, в суматохе отступления нас могут забыть в Ростове, матушка осталась у генерала и телефонировала, чтобы мы срочно собирали вещи и были дома, когда она приедет за нами в сопровождении нашего родственника.

События ускорялись. Вокруг Ростова разворачивались бои. Опускалась ночь. Мы сидели, забаррикадировавшись, дома, с тревогой прислушиваясь к разрывам снарядов, от которых, казалось, сотрясались стены дома. Очень скоро связь с матушкой прервалась: телефоны в городе больше не работали. Изолированные в центре Ростова, мы, как могли, укрепили двери и ставни. Среди разворачивавшихся вокруг боев не могло идти и речи, чтобы кого-нибудь впустить в дом или выйти из него самим. Так прошла ночь; ни мы, ни другие жильцы дома не знали, что происходит на фронте.

К утру канонада, казалось, несколько стихла. Мы оказались в трудно передаваемом положении: чувствовали, что бой заканчивается, но никто в доме не знал, кто является хозяином города.

Вдруг около одиннадцати часов на пороге дома появилась матушка, бледная, с растрепанными волосами. Она долго стучалась в запертую дверь. Наконец ее услышала женщина, служившая в конторе, снимавшей помещение в доме, и пошла узнать, кто стучит; она и впустила матушку.

Матушка нам сообщила, что белая армия оставила Ростов и что его захватили красные.

Генерал Дашевский не изменил данному слову. Если бы он смог вовремя добраться до нас, то помог бы нам, но ему помешала серия таких странных и таких типично русских обстоятельств, что я не могу о них не рассказать.

У генерала была жена – дама нервозная, с богатым воображением, настроенная мистически. За две или три ночи до начала сражения г-же Дашевской приснился сон: небо затянули черные тучи, но появилась Богородица, разогнала тучи вокруг себя, и вновь засияло солнце. В этом сне г-жа Дашевская увидела знак свыше, означавший, что белые победят. Этого оказалось достаточно, чтобы она отказалась даже думать об эвакуации из города. Она не собрала вещи, не отдала никаких распоряжений. Генерал, имевший свое мнение об исходе сражения, ушел по служебным делам и не мог сам подготовиться к отъезду, но он попросил жену держать наготове четыре пролетки; этого было бы достаточно для нас всех. Тем не менее слепо верившая в свой сон г-жа Дашевская ничего не предприняла и спокойно ждала исхода дела.

Когда генерал через город, превратившийся в поле боя, добрался домой, где его ждала моя матушка, он сообщил ей и своей супруге, что положение безнадежное: генерал распорядился открыть для населения военные склады с продовольствием и одеждой, которые было невозможно вывезти[26]. Он и его семья могли рассчитывать только на поезд, зарезервированный для высших чинов белой армии: город был окружен красными, и свободными оставались лишь два моста через Дон, а там ходили поезда. Но и они находились под огнем большевиков, которые уже расстреляли из орудий один поезд. Обычный мост оставался нетронутым; генерал рассчитывал на четыре пролетки, но из-за ошибки своей жены не нашел у дома ни одной. С большим трудом ему удалось раздобыть две. Количество мест резко уменьшилось. Расстроенный генерал предложил одно из них матушке, но она, не желая оставлять сестру и детей в большевистской России, отказалась и отпустила семью Дашевских к свободе.

Затем матушка прождала в их доме до утра, а когда услышала, что бой в городе стих, рискнула вернуться к нам. В сопровождении ординарца генерала, оставшегося в Ростове, чтобы попытаться сохранить квартиру от разграбления, матушка отправилась по изуродованным улицам. На ходу она чувствовала тяжесть подвешенного под юбкой саше, в который зашила немногие оставшиеся у нас драгоценности. По дороге ее остановили два красных казака из тех, что всегда первыми входили в города, захваченные большевиками. По словам матушки, они не были ни оборванными, ни изможденными. Видя, что имеют дело с пожилой женщиной, они без особых грубостей, хотя и под угрозой револьвера, приказали ей отдать все имеющиеся у нее деньги и драгоценности. Сохранив присутствие духа, матушка, не споря, отдала им ту небольшую сумму, которой располагала. Они ее обыскали, но саше не нашли и позволили уйти. Ординарца генерала они задержали.

Через много дней матушка узнала о судьбе этого человека, которого поначалу обвиняла в том, что он подверг ее риску. Худо-бедно организуя нашу жизнь, она вышла как-то утром за продуктами. Повернув за угол улицы, она увидела приближающийся отряд красных и быстро прижалась к стене дома, пропуская его. В первом ряду, с красным знаменем в руках, шел бывший ординарец генерала Дашевского.

Глава 16

ПОСЛЕДНИЕ МЕСЯЦЫ В РОСТОВЕ И ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕТРОГРАД

Поняв, что бежать не удастся, мы быстро разобрали багаж: внешние признаки подготовки к бегству сильно нас скомпрометировали бы. Мы ограничились тем, что спрятали в каминные трубы, в стены и под паркет те вещи, которые хотели спасти.

В квартире, где мы вчетвером занимали две комнаты, поселились красные солдаты. Видя, что матушка готовит для нас еду, они заставили ее готовить и для них. Она подчинилась с терпением и достоинством, вызвавшими у них уважение к ней. Солдаты не грубили ей, а она ловкими вопросами узнавала у них сведения о положении белых.

– А где сейчас наши? – спрашивала она. – То есть я хочу сказать: где передовые позиции Красной армии?

Ей отвечали, и из ответа она понимала, что рядом должны находиться и передовые позиции белых. Нам стало известно, что последние гражданские беженцы, в первую очередь члены семей белого командования, были убиты на мосту через Дон. Но к такой информации надо было относиться с осторожностью: большевики очень любили прихвастнуть.

Когда мы впервые после окончания боев вышли из дому, то увидели, что на улицах никого нет. То есть не было живых, зато валялись многочисленные трупы людей и лошадей. На фонарях болтались тела повешенных. Это были не жертвы красных, а шпионы, предатели и спекулянты продовольствием, арестованные белыми в последние недели; не имея возможности вывезти заключенных из города, белые успели их казнить перед оставлением города.

Из осторожности я окончательно вступил в театральную труппу. Этим я рассчитывал избежать на будущее опасностей, которые на меня могла навлечь фамилия отца. Впоследствии оказалось, что предосторожность моя была наивной и бесполезной, чего я не знал, принимая ее. Однажды, когда я шел по двору нашего дома, часовой, стоявший там, потребовал у меня документы. Прочитав в моем паспорте «сын адмирала», он решил отвезти меня к красному коменданту города. В этом случае судьба моя была бы решена самым печальным для меня образом.

– Но, – возразил я часовому, – я работаю: я артист. Вот доказательство: пропуск в театр.

И протянул ему бесплатный билет на сегодняшнее вечернее представление: в моем театре в тот день ставили советскую пьесу «Красное пламя», в которой я, кстати, не был задействован. Вход в театры и синематографы в те времена был бесплатным, но билеты, разумеется, раздавались только пролетариям. Предъявленное мной доказательство успокоило часового, и он меня отпустил.

Через некоторое время профессия спасла меня и еще целую группу лиц от домашней неприятности. Мы полагали, что надолго застряли у наших друзей, которые сами были беженцами; они попросили нас занять часть их большой квартиры, чтобы спасти ее многочисленную и красивую меблировку. Однако дом позднее заняли под госпиталь, а жильцов попросту вышвырнули на улицу. Меня спасло то, что я работал артистом; когда я указал, что остальные лица, проживающие со мной в одной квартире, – мои родственники, оставили в покое и их. Преимуществом нашего положения было то, что теперь, когда весь дом, за исключением наших комнат, занимал госпиталь, прекратились всякого рода обыски и тому подобные неприятности. В качестве артиста я был даже избавлен от уборки улиц перед своим домом, обязательной для всех жителей города. Власти делали подобные послабления артистам, которых знали лично.

Когда возникли проблемы с продовольствием, я очень радовался, что мои наклонности побудили меня приобрести эту профессию. Большевикам не удавалось поддерживать на необходимом уровне бесплатную раздачу продовольствия. Даже когда нормы выдачи снизились, частные магазины оставались закрытыми. Но чтобы получить для участия в спектаклях и концертах тех артистов, которых они хотели там видеть, большевики ввели для них натуральную оплату. Например, такой «гонорар» состоял из осьмушки сахара, трех коробков спичек, трех фунтов муки и маленького пакетика соли. Мне доводилось давать концерты за дрова, керосин, а когда все необходимое имелось – за папиросы.

Известно, что было ценой этих послаблений для нас. Государство организовало Союз творческих работников, с помощью которого контролировало деятельность этих работников. Не состоя в нем, невозможно было заниматься творчеством, хотя пока еще нас не принуждали открыто участвовать в пропаганде.

Позднее я вернусь к деятельности союза.

В течение двух месяцев на Дону шли ожесточенные бои между белыми и красными. На Ростов проливался ливень шрапнели, и жители к этому постепенно привыкали; помню, этот свинцовый дождь сопровождал нас при отъезде.

Через три недели после своего ухода белые осуществили удачную атаку. Их конница ворвалась в город. Но этот успех продолжался всего полтора часа и повлек за собой кровавые репрессии. По доносам большевики расстреляли тех жителей, кто радостно встречал белых. Войдя в город, белые подожгли гостиницу «Астория», откуда всего часом ранее бежал штаб красных: в отместку красные, вернувшись в город, сожгли больницу, где еще со времени первого отступления белых находились на излечении раненые солдаты белой армии. На следующий день внешние стены палат рухнули и стали видны обугленные трупы на железных койках.

Белые откатились к Екатеринодару, а затем ушли еще дальше. В это время мне довелось услышать выступление Троцкого, и я не мог не восхититься его огромным ораторским талантом. Троцкий приехал в Ростов потому, что, как только где-то дела Красной армии начинали идти плохо, солдаты проявляли усталость или население – недовольство, Москва направляла туда Троцкого, чтобы он выступал перед толпой. Можно было быть уверенным: в местах, где к Красной армии возвращался энтузиазм, перед этим побывал Троцкий.

Как известно, он часто переходил из партии в партию. Вплоть до 1917 года он принадлежал к меньшевикам, менее экстремистской, чем большевики, партии, являвшейся умеренно социалистической. Перейдя к большевикам и став главным оратором страны, он, похоже, позднее понял, что коммунизм в чистом виде – утопия; его убеждения сместились вправо. Его популярность обеспокоила правительство и заставила его арестовать, а народу и армии сообщили, что он отдыхает в санатории на Кавказе.

Останься Троцкий у власти, можно не сомневаться, что все было бы совсем по-другому; судьба не завела бы Россию туда, где она оказалась сейчас. С другой стороны, даже некоторые умные люди из числа монархистов, ценившие военные таланты и силу убеждения Троцкого, считали, что, если бы в период между 1914 и 1917 годами он был приобщен к власти, это избавило бы Россию от многих бед.

Еще говорили, что во время болезни Ленина и сразу после его смерти Троцкий был бы провозглашен диктатором, если бы он не был евреем или если бы русский народ не знал о его еврейском происхождении.

Шло время. Мне посчастливилось не надоесть ни публике, ни театральным режиссерам; мои дела немного улучшились, а значит, и дела моей семьи. Я играл в нескольких пьесах в Ростове и участвовал в концертах, организуемых в соседних городах, чем сумел пополнить свои доходы.

Меня неоднократно просили принять участие в концертах, устраиваемых в ЧК. Всякий раз мне удавалось найти предлог, чтобы уклониться от этого. Но однажды одна моя знакомая дама, которая была арестована ЧК и провела пять дней в тюрьме, рассказала мне о любимом развлечении узников. Через потолки своих камер, находившихся в подвале, под актовым залом, они могли слушать концерты, организуемые для сотрудников ЧК. Это заставило меня решиться. При следующей просьбе, полученной мной, я согласился. Во время исполнения мои мысли и чувства были обращены не к сидящим в зале, а к другой, невидимой, аудитории, находящейся в подвале.

Вторая моя встреча с ЧК состоялась несколько месяцев спустя. В то время она уже называлась ГПУ. Однажды меня вызвали туда. Я не ждал от этого вызова ничего хорошего: невозможно было знать, чем это может закончиться. Допрос продолжался два часа, впрочем, велся он в довольно вежливом тоне. Первым мне задали такой вопрос:

– Вам известно, в чем ваше преступление?

– Нет, – ответил я.

– Ваше преступление в том, что вы – сын адмирала Скрыдлова.

Как я в тот момент хвалил себя за то, что не последовал многочисленным советам взять сценический псевдоним! Он бы мне не помог, напротив, послужил бы доказательством моей вины.

– Но, – возразил я, – мой отец умер.

– Но вы остаетесь его сыном, и в ваших жилах течет голубая кровь.

– Я не выбирал себе родителей, – ответил я. – Не спрашивая меня о моих личных политических взглядах, вы ставите в вину мне то, что мой отец адмирал. А если бы он был сапожником, вы бы меня похвалили?

После данного ответа следователи оставили эту тему и стали меня расспрашивать о некоторых членах моей семьи, тех, кто жил за границей или в России, но не в Ростове.

– Это действительно мои родственники, – сказал я, – но я не имею о них никаких известий.

После нескольких вопросов, показавшихся мне бессмысленными и являвшихся, как я полагал, отвлекающим маневром, меня вдруг спросили:

– А почему в ваших концертах вы никогда не исполняете революционные или большевистские произведения?

– Я никогда не буду исполнять пропагандистские произведения. Пропаганда не имеет ничего общего с искусством.

– Однако, – усмехнулся один из чекистов, – при царе небось играли бы пропагандистские произведения, прославляющие царизм?

– Отнюдь, – ответил я. – Ни ради царя, ни для большевиков я не буду заниматься пропагандой. Я просто артист.

Меня отпустили, предупредив, что проверят мои слова, явившись без предупреждения на один из моих концертов. Но этот инцидент не имел продолжения, и я еще раз убедился в эффективности уверенного, но не вызывающего поведения.

Весной 1920 года матушка решила попытаться вернуться в Петроград, увезя сначала туда свою сестру. Мы не имели достоверных известий о положении в Петрограде, поскольку наши знакомые, оставшиеся, как мы полагали, там, или покинули город, или сменили адреса, и наши письма до них не доходили. Через третьи руки мы получили неточные сведения, что наша кузина продолжает жить в квартире, где умер отец. Поезда ходили плохо; поезд был бесплатным, что перегружало составы свыше всякого предела. Даже в туалетах ехали многочисленные пассажиры, что не делало удобнее длительные путешествия с минимумом остановок. Для того чтобы попасть в поезд, требовалось получить пропуск. Матушке и тете их дали, несмотря на дворянское происхождение, очевидно приняв во внимание их возраст: тетушка была на десять лет старше матушки. Легко понять, с каким волнением мы с сестрой провожали их, двух пожилых одиноких женщин, в подобное путешествие. Но у многих представителей знати пережитые испытания выработали почти сверхчеловеческую моральную и физическую энергию. Через двенадцать дней после отъезда мы получили открытку от матушки: она добралась до этой почти незнакомой ей квартиры, которая была целью ее поездки, потому что в ней умер мой отец.

Через несколько месяцев матушка стала звать нас с сестрой к себе, считая, что теперь все мы можем поселиться в Петрограде. Я тогда только что устроил сестру танцовщицей в труппу оперы; действительно, она когда-то взяла несколько уроков у Айседоры Дункан, чему никогда так не радовалась, как в тот момент. За билетами на поезд мы пошли в наш профсоюз. Разрешение для сестры задержалось; она должна была приехать в Петроград позднее, я же не мог потерять полученное разрешение. Итак, в ноябре 1920 года я отправился в путь. Вот и я покидал Ростов, где мы пережили последовательно власть германцев, белых и красных, где стали свидетелями многих боев.

Поезда в то время были уже не так переполнены, потому что билеты сделались платными. По дороге я на несколько часов попал в Москву; в отличие от европейского Петербурга, Москва всегда была городом чисто русским, и смена режима проявлялась в ней менее заметно.

В Петроград я приехал около полуночи. Трамваи переставали ходить в десять. Извозчиков не было. Когда я пешком добрался до дома, где меня должна была ждать матушка, дверь мне никто не открыл. Матушка не ждала меня этой ночью. Мое письмо с сообщением о приезде она получит только через три дня.

Мой поход через город занял много времени. Было два часа ночи. Я стоял на улице, не имея возможности войти в этот незнакомый мне дом, до которого так долго добирался. Я озяб, устал, хотел спать… Помню, на меня накатило отчаяние. Я смотрел на этот закрытый фасад, представлявший теперь последнюю точку опоры для нашей уменьшившейся семьи. Я снова постучал. Я долго колотил в дверь, пока, наконец, матушка не выглянула на улицу. Она мне объяснила причину такого поведения: в те времена двери в Петрограде по ночам не открывали, боясь грабителей и ГПУ.

Хотя новое наше жилище нисколько не походило на прежнее, на Екатерининском канале, и несмотря на то, что шесть комнат этой квартиры постоянно напоминали нам о последних неделях и днях жизни моего отца, мы были там счастливы. Наша кузина рассказала, как отец переехал туда. Он счел благоразумным продать большую часть предметов искусства и мебели, которыми владел. Сделать это оказалось тем легче, что после первой революции в Россию хлынул поток спекулянтов-иностранцев, стремившихся скупить еще остававшиеся в частном владении предметы искусства и антиквариат, но цены были очень низкими. Тем не менее отец собрал довольно приличную сумму. Чтобы не подвергаться обыскам, он решил переехать в менее аристократический квартал, где его не знали. К сожалению, во время переезда девять нанятых им подвод с вещами исчезли. Требовать их назад было и бесполезно, и опасно.

За этой потерей последовали другие: чемоданчик с золотыми и серебряными украшениями, безделушками и крупными драгоценностями, положенный матушкой в Императорский банк незадолго до революции в момент, когда существовала угроза наступления германцев на Петроград. Отец так и не смог получить его назад. В начале революции матушке сказали, что подобные вклады эвакуированы банком в надежное место. Нам стало известно, что действительно в глубь России были вывезены крупные ценности, которые в конце концов достались большевикам. Желая спасти оставшиеся у него деньги, отец положил их в Сберегательную кассу, открыв четыре вклада на имена нас всех; он рассчитывал, что революционеры пощадят Сберегательную кассу, в которой хранили свои деньги многие рабочие и крестьяне. Он ошибся: когда большевики опустошали сейфы всех банков, они полностью выгребли и содержимое сейфов Сберегательной кассы.

Отцу было семьдесят пять лет. Его здоровье ухудшилось вследствие лишений, возраста и тревог. Он остался один. Мы были далеко, и новости от нас до него не доходили. Разумеется, прислуги у отца больше не было; его ординарец перебежал к большевикам. Некоторые интриганы нашли в нем легкую добычу, проявив фальшивую заботу о нем. Это были люди нашего круга, которых обстоятельства превратили в мошенников. Я рассказываю это, чтобы показать, что великие социальные потрясения, в которые мы попали, захлестнули даже те слои общества, которые могли считаться самыми невосприимчивыми к ним.

Отец оказался тем более уязвим для мошенников, что его физическая сопротивляемость ослабла. Давали о себе знать многочисленные старые раны. Не имея дров и угля, он простудился и заболел пневмонией. Когда же он начал поправляться, то обнаружил, что из квартиры исчезли почти все вещи, представлявшие хоть какую-то ценность. Ему объяснили, что их спрятали в надежное место. Он поверил, потому что его всегда ясный рассудок начал сдавать точно так же, как и физическое здоровье.

Он практически не спал, опасаясь каждую ночь обыска. Последние несколько тысяч рублей, остававшиеся у него, он спрятал в тайник, под подкладку штор; он их часто перепрятывал и иногда забывал, куда именно.

Вдобавок к нищете перед его затуманенным взором встал призрак голода. С каждым днем, чувствуя себя все более одиноким, отец старался есть как можно меньше. Он ослабел и скончался еще до того, как закончились его запасы продовольствия.

Он умер в полном одиночестве. Когда его хотели обрядить, в квартире не нашлось из чего сделать саван: все белье было украдено.

Так, в лишениях, одиночестве и безвестности, умер мой отец, обладатель многих российских и иностранных орденов, наместник Крыма, участник трех войн, советник трех царей, верный слуга короны и любимый герой народа, которому он тоже верно служил.

Несмотря на то что умер отец при большевистском режиме, его похороны имели некоторую торжественность. Отец был в парадной адмиральской форме, гроб накрыт Андреевским флагом; за гробом шло внушительное число моряков. Флот, я имею в виду старый флот, сохранивший даже в большевизированном Петрограде достаточно уважения к традициям, был представлен в траурной процессии.

Отца обокрали живого; его продолжали обкрадывать и мертвого. На поминках многие так называемые «друзья» и «родственники» прихватывали столь крупные вещи «на память», что наша кузина решила впредь сама заниматься его квартирой, чтобы защитить то, что в ней еще осталось. Она носила другую фамилию и смогла заявить, что не имеет к предыдущему жильцу никакого отношения, когда большевики явились реквизировать наследство моего отца. Все, что удалось спасти, наша кузина спрятала на чердаке, а ключ от него отдала привратнику; тот, являясь пролетарием, был всецело предан отцу, а позднее нашей кузине, поэтому спас вещи от реквизиции. Но через месяц этот человек исчез, предварительно незаметно увезя хранившееся на чердаке. Таким образом, матушка попала в пустую квартиру, где стояла лишь та мебель, что была слишком тяжелой, чтобы ее вывозить.

То, что было спасено от большевистских реквизиций, было расхищено разными лицами.

В Петрограде той поры не было беспорядков, но в его пустынном виде было что-то зловещее. В окнах большинства дворцов и частных особняков выбиты стекла; дома казались мертвыми. На набережной Невы, где жили великие князья, были невооруженным глазом видны следы грабежей и насилия.

Когда, проходя по этим набережным, ты ненадолго останавливался, память возвращала картины прошлого, молодых офицеров, облокотившихся на парапеты, экипажи, везущие какую-нибудь знатную даму или знаменитую своей красотой танцовщицу; сердце сжималось от боли, а меланхоличные мысли, вне всяких политических соображений, обращались к уничтоженному революцией миру, к тому, что было и чего никогда больше не будет.

Глава 17

ТЯЖЕЛАЯ ЖИЗНЬ

В городе были сброшены с постаментов некоторые памятники императорам. Среди пощаженных был памятник Александру III, сохраненный на своем месте за уродливость и нелепость. Памятник стоял на массивном постаменте и изображал грузного императора сидящим на огромной лошади; руку император протягивал к соседнему вокзалу, словно указывая своему народу путь, которым удобнее всего покинуть столицу. Говорят, императрица Мария Федоровна, оскорбленная за своего супруга, отказалась в свое время присутствовать на открытии этого монумента. Большевики сохранили его на прежнем месте, но на постаменте написали золотыми буквами: «Твой гнусный отец был убит нами, сын тоже; а тебя мы оставили служить пугалом для ворон».

Улицы были завалены снегом. Боты стоили дорого, достать их было тяжело; прохожие изготавливали их себе из кусков ковров. Некоторые даже делали боты на продажу. Наша кузина прожила несколько месяцев, разрезая наши ковровые дорожки.

Работало очень мало магазинов. Наступила эпоха НЭПа; то есть большевики, убедившись в экономическом провале чистого марксизма и не имея товаров для раздачи, были вынуждены разрешить частную торговлю, сохранив над нею контроль. Процветание от этого не наступило, но те, кто имел деньги или достаточно зарабатывал, могли нормально питаться. Через два месяца после моего приезда открылись кафе и кондитерские. Пирожные, давным-давно забытая роскошь, поначалу пользовались невероятным успехом. Но затем от них устали и кошельки, и желудки. Чтобы завлечь клиентов, кондитеры обещали возврат денег и дополнительную премию всякому, кто съест больше двадцати пяти пирожных с кремом. Многие люди ходили попытать счастья, некоторым даже удавалось выиграть.

Чтобы выжить, всем членам моей семьи пришлось искать работу. Наша кузина шила шляпы. Ее дочь сумела сняться в нескольких кинофильмах. Залы синематографов и театров не пустели; артистичный по натуре, а главное, желающий отвлечься от повседневной нищеты, русский народ устремился к зрелищам; толпа могла стоять по семь-восемь часов в грязи или на снегу в очереди за хлебом, а затем еще два часа в очереди перед театром. Народ готов был отказаться скорее от хлеба, чем от зрелищ. Известно, какое впечатление этот наплыв зрителей производил на театралов императорских времен.

Моя сестра, благодаря хорошему знанию нескольких иностранных языков, устроилась на службу секретаршей в американскую организацию АРА, занимавшуюся поставками продовольствия в страдающую от голода Россию. Несмотря на свой возраст, матушка тоже решила найти себе работу; имея интерес к фармацевтике, она припомнила некоторые рецепты и стала делать косметику, сбыт которой очень скоро вышел за рамки круга наших знакомых: женщины могут примириться со многими лишениями, но от кокетства не откажутся.

Что же касается меня, если я хотел продолжать заниматься в Петрограде тем же ремеслом, которым занимался на юге, надо было начинать все с нуля. Популярность, приобретенная в Ростове, здесь не имела никакого значения. Пришлось вооружиться терпением. А оно было необходимо: видя, что я выступаю во фраке, да еще не с народным репертуаром, меня упрекали в излишней буржуазности; под этим я понимал страх директоров перед возможными жалобами какого-нибудь большевика, что артист не стремится пропагандировать новые идеи. Меня долго никто не хотел брать на работу. Наконец, директор Свободного театра на Невском проспекте, точнее, уже на проспекте Двадцать Пятого Октября, рискнул выпустить меня на сцену; благодаря горячему приему у публики в этом театре мне стало легче получать ангажементы. Спешу уточнить: костюм, в котором я выступал, а также мой относительно изысканный репертуар приятно удивляли публику, так как сильно отличались от того, что она видела обычно; этим во многом объясняется мой успех.

Разрешение на выступление давал только Союз творческих работников, но он не гарантировал ангажемента в театре. Чтобы получить разрешение, я должен был предварительно пройти прослушивание в союзе. Это была эпоха его расцвета.

В Ростове занятия искусством доставляли артистам много неудобств. В то время были в моде концерты-митинги. Вот как это выглядело. Большевики устраивали митинги, чтобы производить городские выборы. На эти собрания направляли ораторов, умевших зажечь толпу. Но довольно скоро аудитория охладела и стала проявлять куда меньшую активность. Кроме того, речи не сопровождались голосованием. Народу даже не предлагали голосовать; ему что-то говорили, потом отпускали, а через месяц-полтора объявляли, что избран такой-то или такой (всегда большевик). Понятно, что народ устал; чтобы бороться с его равнодушием, власти придумали разбавлять речи художественными номерами. Организаторы не уточняли, будет ли художественная часть предшествовать официальной или наоборот, чтобы публика приходила к началу. Эти концерты-митинги начинались в десять часов утра и заканчивались в семь вечера. Так что задействованные в них артисты выступали со своим номером до четырнадцати раз.

Ясно, что лучше всего исполнительный комитет относился к певцам, выступавшим с откровенно пропагандистскими номерами. Меня же иногда ругали за недостаточно революционный репертуар.

Но это происходило в 1920 году в Ростове, а сейчас я находился в Петрограде, и было уже начало 1921 года. В приемную комиссию союза входили восемь человек: композитор, пианист, певец, драматический артист, балетный танцор и два представителя большевистской партии. Впрочем, в этот маленький трибунал могли входить и женщины: певица, танцовщица и т. д. После просмотра комиссия выдавала или не выдавала новичку членский билет, а также сертификат, в более или менее красноречивых выражениях, в зависимости от мнения комиссии, указывавший одну из трех обязательных профессиональных категорий. После чего артист мог свободно заниматься искусством, в рамках, установленных правилами союза[27].

Больше, чем от союза, мы зависели от цензуры. После различных модификаций в ее структуре цензурная служба стабилизировалась в 1922 году. Насколько мне известно, она остается такой же и по сей день.

Функционирование цензуры основывалось на системе категорий, общей для всех произведений, могущих быть исполненными перед публикой. Таким образом, система, созданная ведомством цензуры, ставила в один ряд произведения классические и современные, иностранных и русских авторов и самых разных жанров: трагедии, драмы, комедии, водевили, оперы, оперетты, песни, романсы – все было уравнено и распределено согласно революционной точке зрения.

Категорий было четыре: А, Б, В и «Запрещено».

Категория А включала произведения, исполнение которых разрешалось в центральных районах, где селился новый класс, соответствующий прежней буржуазии. Полагая, что некоторые спектакли могут быть вредны народу, но при этом не повредят более образованным слоям, цензура прибегла к этому методу: дозволять постановку подобных пьес только в определенных районах города; разумеется, жителям окраинных районов, если бы они пожелали посмотреть спектакль категории А, было достаточно пойти в один из центральных театров.

К категории А относилась, например, «Дама с камелиями», некоторые темы которой, связанные с социальной иерархией, казались цензуре опасными для пролетарских слоев. Также категория А была присвоена английской пьесе «Романс», главный положительный герой которой, молодой пастор, незадолго до развязки сюжета возвращался к Богу. А еще «Тоска», «Веселая вдова» и… «Гамлет».

Во вторую категорию, Б, входили произведения, допускаемые к постановке в народных кварталах. Это были сплошь пьесы революционной направленности, слишком наивные для хоть немного образованной публики. Не могу сейчас припомнить хоть одну пьесу из этой категории, которая была бы известна во Франции.

К категории В относились произведения, разрешенные к исполнению во всех культурных учреждениях без ограничений. С одной стороны, по своим художественным достоинствам они были интересны образованной публике и в то же время из-за какой-то детали цензура считала их революционными и полезными для народа. В эту категорию входили: «Риголетто» (поскольку в финале там убивают короля), «Фауст» (история бунтаря и матери, убивающей собственного ребенка), пьесы Мольера (в которых высмеивались вельможи), «Воскресение» и «Власть тьмы», почти все – в театре Горького и Андреевой.

В последнюю категорию были включены произведения, категорически запрещенные к постановке. Помню, в их число входили «Борис Годунов», «Анна Каренина», «Заза», «Сафо».

В каждом городе был свой собственный цензурный отдел и своя классификация, что сильно усложняло дело: разрешенное в одном городе не допускалось в другом. Случалось и так, что некое произведение, например мелодия, помеченное в репертуаре одного артиста индексом В, в репертуаре другого имело ограничение А. Вызвано это было либо известностью артиста, либо его связями. Также причиной могло служить то, как артист исполняет произведение[28].

Директора театра или организатора турне наказывали за нарушения в коде категорий. Наказание ждало и исполнителя, включившего в свой репертуар недозволенное произведение. За первое нарушение полагался штраф в сумме 600 франков[29]; за повторное – 1300 франков; за третье – запрещение выступать на срок шесть месяцев.

Понятно, что каждый старался ловчить, чтобы не быть пойманным с поличным. У концертных певцов и исполнителей в жанре варьете были особенно большие трудности – тот репертуар, что дозволялся им цензурой, не пользовался никакой популярностью у публики, так как в классических романсах, народных песнях и иностранных эстрадных песенках все время шла речь или о Боге, или о венчании, или о богатстве, или о путешествии, а все это были запретные темы.

Так что мы все равно исполняли эти произведения, готовые прерваться на полуслове, если в зале появится проверяющий. Контролеры театров и концертных залов обычно показывали, что являются друзьями артистов и озабочены тем, чтобы удовлетворять запросы публики. Поэтому они сразу же предупреждали нас о приходе проверяющего. На сцене, во время исполнения своего номера, я часто видел, как контролер, стоя за кулисами, отчаянно машет руками. Я понимал смысл этой тревоги. Теперь надо было до появления проверяющего начать исполнение разрешенного произведения. Это было не так просто: от репертуара Шевалье или опереточной арии про шампанское и княгинь следовало резко перейти к арии Верди. Поначалу публика выражала недовольство подобными сюрпризами, но скоро, узнав об их причине, начала веселиться и сделалась сообщницей нарушителей. Если подозрительный проверяющий начинал расспрашивать зрителей, те уверяли, что не слышали ни единого подозрительного слова, ни одной фразы. Пожалуй, излишне говорить, что в работе часто приходилось сталкиваться и с более серьезными трудностями. Решив не включать в свой репертуар пропагандистские вещи, предписываемые цензурой артистам моего амплуа, я не всегда с легкостью занимался этим ремеслом, к которому привязывался все сильнее и сильнее. Как и другим, мне приходилось сталкиваться с завистью, выражавшейся в доносах, с недоброжелательностью директоров и комиссаров.

Я долгое время колесил по России, из города в город: из Архангельска в Нижний Новгород, из Азова в Тифлис, из Астрахани в Рыбинск; путешествовал на поезде и пароходе, один и с труппой, сам по себе и в качестве импресарио, возя других артистов, в том числе мою сестру, чья программа включала балетные номера и небольшие пьесы для фортепиано. Где-то моя фамилия помогала мне, где-то компрометировала; там на меня указывали как на опасного белогвардейца, тут я считался другом красных. Где-то местная пресса меня хвалила, где-то ругала. Я менял репертуар в зависимости от города из-за цензуры, выступал то перед пустыми, то перед переполненными залами, зарабатывал деньги и терял их.

Когда после полугодового отсутствия я вернулся в Петроград, то нашел город более чистым, чем было раньше. Но больший порядок не устранил ни царившего страха, ни нелогичности жизни.

В течение зимы 1923/24 года торговля функционировала все более и более свободно. Продовольственные магазины наполнились самыми дорогостоящими продуктами. Помню, однажды после концерта меня пригласили на ужин. На столе стояли превосходные заграничные вина, редкие блюда, экзотические фрукты. Сидевший напротив меня комиссар много выпил и под конец ужина расплакался.

– Почему вы плачете? – стали спрашивать его.

– Потому что в 1920-м, – ответил пьяный комиссар, – я приказывал расстреливать людей, у которых находили муку, а сейчас меня приглашают на такие пиры…

Рестораны, скромные и не очень, оказались в моде, хотя и ненадолго. В зале всегда присутствовал сотрудник ГПУ. Если посетитель оплачивал счет выше среднего, назавтра его вызывали и требовали указать источник доходов. Результатом этой меры стало то, что люди предпочитали сидеть дома.

Точно так же в ГПУ вызывали мужчин, чьих жен видели на публике в дорогих украшениях.

Наказания были суровыми; очень широко применялась высылка. Поэтому состав населения в городах стал нестабильным. Если не заходил в тот же ресторан несколько недель, то, зайдя вновь, не находил знакомых лиц. Одних арестовали, выслали, расстреляли; другие обнищали и там больше не показывались.

Часто, идя в гости, визитер узнавал об аресте хозяина; причем узнавал на своей шкуре. Агенты и солдаты ГПУ устраивали в доме засаду и арестовывали всех приходящих, даже разносчиков товаров. Их арестовывали из-за факта знакомства с беднягой, проверяли документы, наводили о них справки. При малейшем нарушении правил их отправляли в тюрьму или еще дальше.

Глава 18

ТЮРЬМЫ

15 июня 1924 года я спокойно возвращался домой после концерта. Было довольно поздно: час ночи. Перед дверью стоял милиционер. Он сообщил, что ждал меня, чтобы препроводить в отделение милиции. Поскольку это не был сотрудник ГПУ – учреждения, которое могло устроить мне большие неприятности лишь из-за моей фамилии, а кроме того, никаких серьезных правонарушений на моей совести не было, я последовал за милиционером, не споря и не слишком волнуясь. Хотя последствия этого моего задержания были не слишком трагичными, я все равно расскажу об этом приключении подробно. В Петрограде, точнее, уже в Ленинграде, такие истории были обычным делом и неоднократно повторялись с разными лицами почти без изменений; так что случай, приключившийся с мной, очень типичен для той эпохи.

К сожалению, как я того и опасался, начальника отделения в этот поздний час на месте не было. Мне пришлось провести ночь в камере с обычным дневным уловом: грабителями, ворами и пьяницами. В камере напротив пели и стонали проститутки и уличные торговки, нарушившие правила.

В девять часов утра начальник отделения вызвал меня к себе.

– Вы – сын адмирала Скрыдлова? – спросил он меня.

– Да, я его сын.

Этот ответ доставил ему явную радость, причины которой я тогда не понял. Он задал несколько ничего не значащих вопросов, а затем сказал:

– Подпишите эту бумагу, и можете быть свободны.

Я прочитал текст, гласивший, что патрульный милиционер задержал меня, когда я в состоянии сильного опьянения устроил скандал. Разумеется, я отказался подписывать этот протокол. Комиссар, казалось, раздумал и отпустил меня, объявив, что в скором времени я предстану перед судьей.

Вернувшись домой, я узнал от дворника, что несколько дней назад мной интересовался сотрудник милиции. Видя меня выходящим из двери, он спросил, кто я такой, и по моему внешнему виду предположил, что я аристократ. Говорить об этом мне он дворнику запретил.

Здесь я должен сделать отступление, чтобы рассказать, что в этот период ГПУ с особой тщательностью подбирало заложников. За границей продолжались покушения на большевиков, их аресты и высылки. Для ГПУ все это служило прекрасным поводом для репрессий внутри страны. Поэтому этой организации требовалось иметь запас носителей громких фамилий, чья смерть произвела бы много шума. К несчастью для них, человеческий материал этого рода становился все более и более редким: столько аристократов уже было расстреляно и сослано! ГПУ было единственной структурой, имевшей право арестовывать людей просто за фамилию; оно разослало отделениям милиции распоряжение выявлять в каждом районе могущих там оказаться потенциальных заложников. В некоторых отделениях данную задачу стали исполнять с большим рвением. Отделение моего квартала относилось к этому числу; они сразу доложили, что я могу стать выгодным заложником.

Но почему этот грубый и лживый предлог – пьянство и скандал? Потому что, назвав ГПУ мою фамилию, начальник районного отделения милиции вместо благодарности услышал, что я слишком известен как артист и мой арест без веской причины вызовет недовольство публики. Известно, что ГПУ щадило артистов, необходимых режиму, чтобы развлекать и отвлекать народ[30]. Смущенный комиссар, боясь потерять заложника, которого он во мне видел, и лишиться благодарности от начальства, решил сам организовать мой арест. Но для этого меня следовало обвинить в уголовном преступлении: пьяном дебоше, оказании сопротивления милиции. В таких условиях нам приходилось жить. Занимательно было, выпутавшись из неприятностей, разбирать двигавшие каждым делом пружины. Рано или поздно они становились известны: доносы были взаимными.

На следующий день газеты, проинформированные соответствующими органами, вышли с суровыми статьями о сыне бывшего адмирала Скрыдлова, этом аристократе с гнилой голубой кровью, и о его преступлении. Мое опровержение газеты публиковать отказались. Профсоюз, не дожидаясь решения суда, исключил меня из своих рядов, чем лишил возможности заниматься профессией, являвшейся для меня единственным источником существования.

Тем не менее, уверенный, что буду оправдан, я торопил, насколько мог, развязку дела. Следствия как такового не существовало. Взятых с поличным и за незначительные преступления вели прямо в народный суд. Суд состоял из малограмотных людей, от которых требовалась лишь справка о наличии у них начального образования; это означало, что человек едва умеет читать и писать. Я знал, что народные заседатели полностью зависят от судьи и ничего не могут сделать против его воли. Еще я знал, что мой адвокат (можно было нанять адвоката самому или же его назначало государство) не смог добыть никаких свидетельств в мою пользу; такое случалось всякий раз, когда обвиняемый был дворянского происхождения: никому не хотелось компрометировать себя, показывая, что является другом аристократа. Несмотря на все это, я подбадривал себя тем, что и обвинение не сможет представить ни свидетелей моего «преступления», ни улик, которых просто не существовало. Наконец, я пережил уже столько более опасных ситуаций, что рассчитывал выпутаться и из этой.

Получив повестку, я явился к двум часам в районный народный суд. Но слушание моего дела началось только в шесть. До этого я услышал, как вынесли приговор виновным (или, по крайней мере, обвиненным) в краже, грабеже, саботаже и пьянстве. Публика не блистала элегантностью; она не выражала своих эмоций и мнений. Преобладали в ней сотрудники районного отделения милиции. Суд заседал в, возможно, самом красивом зале бывшего дворца светлейших князей Горчаковых. Ожидая своей очереди, я любовался большими зеркалами, лепными украшениями и росписями на потолке, а в ушах у меня звучал глухой гул голосов присутствующих.

Вот, наконец, моя очередь. Судья – помню его фамилию: Луговой – сначала спрашивает меня о моем социальном происхождении. Это главный вопрос всех допросов, всех обвинений, и нередко именно ответ на него определяет приговор. Естественно, я отвечаю, ничего не утаивая, после чего начинается допрос арестовавшего меня милиционера. После его показаний, в которых он повторяет текст не подписанного мной протокола, мой адвокат получает разрешение допросить свидетеля. Он его спрашивает, в каких именно выражениях я его оскорблял. Свидетель что-то мямлит, потому что его не подготовили к этому маневру, мало распространенному в районных народных судах. Милиционер пытается скрыть свое замешательство; мой адвокат настаивает и, наконец, задает вопрос:

– Так вы полагаете, что Скрыдлов вас действительно оскорбил?

– Ну, в общем… нет, – отвечает милиционер.

К сожалению, если в большинстве цивилизованных стран прокуратура должна доказывать вину подсудимого, в советской России, наоборот, обвиняемый должен доказывать свою невиновность. Кроме того, в районных судах государственных обвинителей попросту нет; что внешне весьма демократично, но очень показательно.

Как бы то ни было, после окончания речи моего адвоката, в шесть двадцать, судья и заседатели удаляются на совещание. Они возвращаются в семь часов и оглашают приговор. Я признан виновным в хулиганстве в общественном месте и приговариваюсь к наказанию, предусмотренному статьей 167 Уголовного кодекса. Рамки наказания – от одного месяца до одного года заключения. Поскольку я происхожу из дворян, мне назначают максимальное наказание[31].

Приговор немедленно вступал в силу, даже если, как в моем случае, осужденный намеревался подавать апелляцию. Правила требовали отправки в тюрьму в день вынесения приговора, если он был вынесен до восьми часов вечера, как в моем случае. Но я – бывший дворянин, меня приятно оставить в подвале горчаковского дворца, среди блевотины многочисленных содержавшихся там арестованных пьяниц.

В десять утра матушке, сестре и кузине разрешают подойти к моей решетке. В полдень меня должны отправить в тюрьму под охраной единственного милиционера. Семье позволено сопровождать меня. Конвоировавший меня милиционер оказывается крестьянином, он проявляет поразившую нас деликатность. Он позволяет мне ехать на трамвае, что для меня предпочтительнее пешей прогулки под конвоем. В трамвае он оставляет место рядом со мной для моих родственниц, а сам остается на платформе. У меня возникает искушение бежать. Но меня быстро узнают, мое описание распространят по всему городу; в любом случае уйти за границу я не смогу. Кроме того, большевики могут обрушить репрессии на мою кузину, сестру и уже пожилую мать.

Мы доехали до бывшей Николаевской тюрьмы, стоящей на краю города и окруженной полями и лесами. До революции тюрьма была пересыльной, сюда свозили заключенных из других городских тюрем. Многие друзья, предупрежденные матушкой, собрались у ворот попрощаться со мной. Они стоят перед воротами вместе с родственниками заключенных, ожидающих времени свиданий – половины третьего. Друзья, родственницы и матушка обнимают меня, не в силах сдержать слезы. Плачут и другие стоявшие перед тюрьмой, в основном женщины. Конвоир велит мне войти. Вхожу Вот я и в тюрьме.

Доставленный в тюрьму новый заключенный немедленно подвергался обыску; у него отбирали все предметы, которые могли использоваться как оружие, но оставляли его одежду и деньги.

Распорядок требовал, чтобы вновь прибывшего направляли в камеру № 1, где он должен был оставаться минимум один день. Затем его определяли в постоянную камеру.

Очевидно, назначением камеры № 1 было приучить новичка к тюрьме, сломать его, нужно это было для него или нет. В ней содержались заключенные, считавшиеся неисправимыми. Не успела дверь камеры закрыться за мной, как заключенные уже предложили мне сыграть в карты. Карты были под запретом, но все равно попадали в тюрьму. Я почувствовал, что лучше не спорить. Разумеется, мои партнеры были в сговоре, и очень скоро все мои деньги перекочевали к ним. Стали играть на мое пальто. Я позвал на помощь. Надзиратели не обратили на мои крики никакого внимания, зато сокамерники меня избили. Пришлось играть на одежду. Я все проиграл. На мне остались только сорочка и кальсоны; меня заставляли играть и на них, когда появился Дядя Саша.

Дядя Саша был старым заключенным – истопником тюрьмы. Осужденный еще при царском режиме, он был освобожден в революцию. Но, оказавшись на свободе, по его собственным словам, заскучал и вновь стал совершать преступления, чтобы опять попасть в бывшую Николаевскую тюрьму. Всякий раз благодаря амнистиям и сокращению срока его освобождали раньше времени, но он быстро крал что-то вновь и попадался; он говорил, что хочет умереть в этой тюрьме. Так он попадал в нее восемнадцать раз.

Постоянные преступления и презрение к свободе создали этому человеку огромный авторитет среди других заключенных. К счастью, Дядя Саша меня знал. Заключенные имели право позвать артистов для благотворительных концертов, устраивавшихся с разрешения начальства по субботам. Мне повезло неоднократно петь перед Дядей Сашей. Он взял меня под покровительство, велел остановить карточную игру и даже заставил вернуть мне все, что у меня «выиграли». Поскольку мне предстояло провести в этой камере ночь, я счел благоразумным оставить свои деньги сокамерникам.

На следующий день меня перевели в камеру № 47. В ней содержались девяносто заключенных и было сорок восемь коек. Надо сказать, что койки были приличными, а белье чистым. На каждом этаже имелось восемь таких больших камер, то есть содержалось около семисот человек. Можете сами подсчитать, сколько всего заключенных было в тюрьме. Говоря, что закрыли много тюрем, большевики не врали. Зато остальные они набили до отказа. Помимо того, они превратили в тюрьмы многочисленные психиатрические больницы и закрытые монастыри; например, печальной памяти Соловецкий, расположенный на Соловках – пустынных островах в Белом море, где жуткий климат. Большевики действительно изгнали из словаря слова тюрьма и арестант, как символы свергнутого режима. Тюрьмы они назвали домами заключения.

Заключенных распределяли по камерам в зависимости от гражданской специальности. В 47-й собрали лиц свободных профессий: профессоров, инженеров, архитекторов, предпринимателей, электриков. Девяносто процентов из них сидели за хищение государственных средств (во всяком случае, были за это осуждены), несколько человек – за взяточничество или саботаж. Большинство попали под суд благодаря доносу конкурента, желавшего заполучить выгодный контракт, или завистливого коллеги, мечтавшего занять место осужденного. Помимо того что эти люди были приятной компанией, они часто помогали другим осужденным; например, профессора читали заключенным из других камер лекции. Камера № 47 пользовалась уважением, и я радовался, что попал в нее. Ее обитатели, некоторые из которых слышали мои выступления, старались облегчить мне пребывание в тюрьме.

В этой тюрьме с нами обращались гуманно. Крайние неудобства мы переживали сравнительно легко, поскольку давно уже не удивлялись тому, что с нами обращались как с врагами; каждого из нас пережитые испытания закалили. Питание было сносным, к тому же мы имели право получать продуктовые передачи от родных и друзей. Главным неудобством было недостаточное количество коек, но с ним мы справлялись, устраиваясь спать на полу и на столах. Каждая камера имела право на ежедневную получасовую прогулку, во время которой мы должны были ходить не останавливаясь. Каждый заключенный был обязан работать. Многие мои товарищи по камере № 47, как я говорил, находили работу в тюремной администрации. Другие изготавливали обувь, которую администрация распределяла среди персонала тюрьмы. За работу каждый заключенный получал совсем незначительную плату, которой, однако, хватало на табак.

Я смог организовать в тюрьме концерты хороших артистов – моих знакомых, за что ко мне прониклись симпатией и заключенные, и администрация. Я выполнял приятную работу: организовывал концерты, давал уроки французского и немецкого, работал в канцелярии. Мне было поручено вести учетные карточки заключенных, записывая преступления, за которые они были осуждены. Не принимая на веру рассказы несчастных, которые в большинстве своем уверяли, что невиновны, могу с чистой совестью утверждать, что из 2960 заключенных тюрьмы едва ли 300 могли быть осуждены судом европейской страны.

23 октября мое дело слушалось в апелляционном порядке. На этот раз мне пришлось идти через город пешком, с двумя конвоирами по бокам. Меня это мало расстраивало, потому что я рассчитывал получить освобождение.

В народных судах было столько же судей-женщин, сколько мужчин. Войдя в зал заседаний, я увидел, что судить меня будет женщина. Но если я рассчитывал, что она окажется гуманнее судьи-мужчины, то жестоко ошибался. Мой новый судья, «товарищ» Бугинская, буквально вышла из себя, едва услышав о моем происхождении. Эту женщину явно сжигала ненависть ко всему, что было хоть как-то связано со свергнутой монархией. Она не дала мне сказать ни слова, заставила молчать моего адвоката. Мы энергично протестовали, указывая на наше право высказаться, повышая голос, чтобы перекричать товарища судью. Публика, сначала только перешептывавшаяся, поддержала нас своими возгласами. Тогда Бугинская приказала очистить зал.

За четверть часа, при закрытых дверях, что составляло нарушение даже большевистских правил, дело было рассмотрено. Мою апелляцию оставили без удовлетворения и отправили меня обратно в тюрьму. Конвоиры, ведшие меня назад, не удержались от того, чтобы высказать вслух свои размышления: по их мнению, это и было истинным правосудием, обещанным им новой властью. Я подчеркиваю тот факт, что был в народном суде, а не в особом совещании ГПУ, где приговор выносился за одну аристократическую фамилию.

После возвращения в тюрьму я снова стал работать в канцелярии. Но через некоторое время режим нашего содержания ужесточился вследствие назначения нового начальника.[32] Друзья, используя все имевшиеся у них связи, добились моего перевода в другую тюрьму.

Мне посчастливилось попасть не в тюрьму, а в исправительную колонию. Располагалась она на холме, на берегу Балтийского моря, возле местечка под названием Знаменка, неподалеку от Петергофа.

Поблизости проходила электрифицированная железная дорога Петроград – Петергоф. В 1913 году я, вместе с родителями, присутствовал на церемонии ее открытия, которой руководил князь Львов.

В окружавшем колонию большом парке еще сохранялись две постройки времен Екатерины Великой. Первый был Нарышкинский дворец, где государыня любила останавливаться на несколько дней. Камины и лепные украшения на потолке были сохранены, но в залах теперь расположились склады сапог, металлолома, различных инструментов. Другим осколком былых времен был маленький надгробный камень в глухом уголке парка. Под ним лежала любимая собачка императрицы; на камне еще видны были слова:

МОЕМУ МАЛЕНЬКОМУ ЛУЛУ

Екатерина II

Я часто размышлял, стоя возле этого камня. Рядом с советской тюрьмой, мрачной приметой новых времен, оно являлось легким и непринужденным символом монархии, притаившимся под сенью деревьев.

В 1890 году государство выкупило это поместье, сменившее немало владельцев, и построило в нем лечебницу для умалишенных.

Интересно отметить, что после революции в стране резко уменьшилось число психически больных. Этот на первый взгляд парадоксальный факт объясняется ослаблением действия трех основных факторов, поставлявших пациентов в психбольницы: неврастении, алкоголизма и наркомании. Что касается первого, вполне понятно, что материальные трудности, сиюминутные заботы о пропитании и выживании избавили души от пустопорожних переживаний[33]. Алкоголизм нашел отчасти преграду в новых законах. Что же касается наркотиков, то не только их продажа была под запретом, но и цены взлетели так, что сделали их недоступными большинству любителей. Правды ради следует упомянуть, что много кокаинистов встречалось среди сотрудников ГПУ; возможно, жизнь в пароксизме убийств требовала искусственного взбадривания организма. В связи с дороговизной кокаина перекупщики смешивали его с толченым стеклом; я сам видел людей, которые нюхали такую смесь, а через секунду корчились от жутких болей и страдали от кровотечений из носу. Само собой разумеется, никто из них властям не жаловался.

Вследствие сокращения числа душевнобольных, а также из-за того, что переполненные тюрьмы не вмещали всех заключенных, поток которых только ширился, власти переоборудовали в числе прочих Знаменку в исправительную колонию. Туда после рассмотрения материалов дела, изучения прошлого осужденных и их поведения в тюрьме направляли тех, кого считали склонными к побегу.

Тому, кто попал туда из тюрьмы, Знаменская колония казалась раем. Здесь было больше комфорта, чистоты, свободы. Работать приходилось в огороде или саду. Болезнь сердца не позволяла мне долго заниматься этим делом, поэтому мне нашли менее тяжелую работу: я привозил в колонию и распределял продовольствие.

Чтобы не посылать со мной всякий раз конвоира, мне выдали пропуск на свободное передвижение по территории колонии. Многие из нас пользовались этой привилегией, однако никто не подумал бежать с помощью такого пропуска, хотя колония и не была окружена забором. Нас останавливал страх перед репрессиями, которые обрушились бы на наши семьи. Кроме того, многие заключенные имели здесь лучшее жилье и стол, чем могли бы получить на воле в это голодное время, когда свирепствовала безработица. Родственники могли посещать нас дважды в неделю. Мы могли встречаться с ними без всяких преград в саду, если погода была хорошей, и разделять с ними трапезу из принесенных ими продуктов. Заключенные, имевшие, как и я, разрешение на свободное передвижение внутри колонии, могли даже провожать своих родственников до электрички на Петроград. Как видите, узы несвободы в исправительных колониях такого рода были скорее морального свойства.

В конце декабря собирался высший административный совет пенитенциарных заведений. Поскольку поведение мое было хорошим, а также потому, что я отбыл уже треть срока, я ходатайствовал о предоставлении мне двух– или трехдневного отпуска. Из-за дворянского происхождения мне было в этом отказано.

Однако эта суровая мера заинтриговала директора колонии К., человека простого происхождения, бывшего служащего императорских тюрем, добропорядочного отца семейства, человека тихого и сострадательного. Он потребовал принести ему мое дело, расспросил меня лично и, составив обо мне объективное мнение, прикомандировал к канцелярии колонии, поскольку ничем больше помочь не мог. Я оказался единственным заключенным среди вольнонаемных служащих и получил еще больше свободы.

Я рассказываю обо всех этих деталях ради объективности повествования, чтобы показать, что помимо ГПУ, слепо проводившего антидворянскую политику, были еще начальники на местах, злые и добрые, от которых зависело, насколько строго будут применяться существующие правила.

12 марта следующего года, проходя мимо домика директора, я услышал голос, показавшийся мне буквально гласом небес:

– Гражданин Скрыдлов, вы свободны.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это К. кричит мне из открытого окна. На следующий день я узнал, что директор ездил на высший административный совет пенитенциарных заведений, чтобы добиться моего освобождения. Он делал упор на то, что я отбыл половину срока, представил рапорты своих подчиненных о моем хорошем поведении, говорил о неправдоподобности выдвинутых против меня обвинений, о возможности судебной ошибки. Также он представил ходатайство, подписанное сотрудниками администрации колонии в полном составе, а также (беспрецедентный случай) ходатайство комсомольской организации колонии, члены которой видели меня на сцене.

В это время в комиссии как раз сменился начальник. Новый ее руководитель по фамилии Арсеньев был очень молод, и имя моего отца ему ничего не говорило. Кроме того, он явно старался ознаменовать начало своего пребывания на посту проявлениями справедливости и объективности. Он прочитал рапорты и ходатайства, затребовал мое досье, после чего бросил бумаги на стол со словами:

– Тут нет никакого преступления! Этот человек свободен!

Больше ничего не требовалось.

20 марта мое освобождение было официально оформлено, и я покинул Знаменскую колонию.

Я возвращался туда еще много раз, но уже свободным человеком, чтобы организовать концерты, сборы от которых поступали в кассу взаимопомощи заключенных, а также продолжал давать уроки дикции некоторым служащим и заключенным.

Первой моей заботой после возвращения к мирной жизни было сходить к отоларингологу. В начале ноября предыдущего года в Знаменке произошло наводнение, угрожавшее затопить колонию. Помню, мы несколько ночей провели в запертых камерах; мы слышали, как наши надзиратели говорили между собой, что вода все поднимается и что, если она подойдет к колонии совсем близко, им надо будет успеть вовремя убежать. Мы знали, что правила запрещают освобождать заключенных в подобных случаях. Вместе с тем заключенных использовали для борьбы со стихией, заставляя спасать подмокшие запасы, в первую очередь фураж, которого было очень много; в этих купаниях в холодной воде я приобрел хроническое воспаление горла; заключенный, выполнявший в колонии обязанности врача, не смог мне помочь; короче, с того времени я потерял голос и не только не мог петь, но разговаривать мог только шепотом. Так что, хоть я и вышел на свободу, зарабатывать себе на хлеб я не мог.

Посоветовавшись со знакомыми, я наконец обратился к известному специалисту, доктору Иванову. В четыре приема врач прооперировал мне носовые пазухи и голосовые связки. После месяца полного молчания я с волнением опробовал свой голос. К счастью, он восстановился; благодаря операции его диапазон даже стал шире.

В это время я познакомился с бывшим полицейским служащим Л., ставшим позднее коммунистом, но не проявлявшим особого рвения и фанатизма. Позднее мне стало известно, что за эту умеренность его посадили; потом сказали, что он расстрелян. Этот Л. и открыл мне истинные мотивы моего осуждения. Приговором я был обязан лишь тому, что меня признали ценным заложником.

Я вышел из Знаменки незадолго до Пасхи. По случаю праздника мы с матушкой отправились в церковь, и я был изумлен обрядом, которого прежде не видел. За время моего пребывания в заключении родилась новая церковь, называвшаяся Живой, в отличие от старой, которую большевики окрестили Мертвой.

Служба по традиции проходила на церковнославянском языке, и половина ее осуществлялась за иконостасом. Большевики накинулись на эти особенности, говоря, что церковнославянский непонятен народу и священники поэтому могут говорить что угодно, а скрываясь от глаз паствы, они курят и едят, вместо того чтобы отправлять службу. Духовенство заменило старинный обряд и стало совершать службу на русском языке и на глазах у прихожан. Возможно, здесь, как и в других случаях, доверие народа, его мистический настрой, его вера оказались дезориентированными, поскольку из религии ушла таинственность. Русская толпа, фанатичная и необразованная, нуждалась в таинственном и неизвестном. То, что было доступно ее пониманию, теряло в ее глазах всякий престиж.

Особенно старался уничтожить в народе религиозное чувство Луначарский. Он организовывал публичные диспуты о религии, в которых ему сильно помогали его образованность и ораторские способности. Разумеется, диспуты эти были заранее срежиссированы и подстроены. Если появлялся серьезный оппонент, Луначарский либо не допускал его до дискуссии, либо уходил сам, ссылаясь на неотложные дела. Но диспуты никого не убеждали, и Луначарский, решив представить громкий убедительный пример правоты своих взглядов, пригласил однажды архиерея Введенского, человека очень образованного и неробкого. Тот быстро одержал верх над своим оппонентом, к месту и точно цитируя не только церковных писателей, но и самых разных крупных философов. Не находя аргументов, Луначарский возразил, что это буржуазные философы.

– Вот как? – парировал архиерей. – Значит, они ошибаются? Стало быть, существуют два варианта фундаментальных истин? Я не знал, что для пролетария дважды два – четыре, а для буржуа дважды два – пять.

После этих слов Луначарский не смог продолжать дискуссию, грозившую обернуться для него полным поражением, и закончил диспут.

Известно, что большевики любили повторять слова Маркса «Религия – опиум для народа». Когда после смерти Ленина его похоронили в Мавзолее на Красной площади в Москве, это место превратилось в объект настоящего религиозного культа, и противники нового режима стали говорить, что большевики уничтожили одну религию, чтобы заменить ее другой; и, в свою очередь, стали называть опиумом для народа Ленина.

Глава 19

БЕСПОРЯДОК У КРАСНЫХ

Я не буду слишком долго распространяться об условиях существования, в которые попал по выходе из тюрьмы. Они являлись еще одним этапом в эволюции советского образа жизни; с тех пор они не претерпели радикальных изменений. Сейчас они известны мировой общественности, которая научилась проводить четкую грань между пропагандой и рассказами путешественников, которым советские власти показывали только то, что хотели показать, с одной стороны, и рассказами русских эмигрантов, многие из которых покинули родину именно из-за крайне дурного обращения с ними властей.

Например, известно, что для жизни каждому человеку официально полагалось всего четыре квадратных метра. Величина квартплаты определялась в зависимости от доходов квартиросъемщика, а не от качества жилья. Это повлекло за собой установление многочисленных категорий жильцов. Только лица, занимавшиеся свободными профессиями: адвокаты, врачи, архитекторы, инженеры, – имели право на дополнительную комнату, чтобы иметь возможность заниматься своей профессией. Артисты также пользовались этой привилегией.

Моя семья не столкнулась с трудностями индивидуальных квартиросъемщиков, которые были обязаны жить в одной квартире с посторонними людьми: держась вместе, мы как бы складывали полагающиеся каждому четыре квадратных метра на человека. Мы были довольно многочисленной семьей, так как в ноябре 1925 года я женился. С моей будущей женой я познакомился у ее родителей, у которых некоторое время жил. Урожденная Хлебникова, она происходила из дворянской семьи и была дочерью бывшего предводителя дворянства Астраханской губернии; ко времени нашего знакомства она как раз разводилась со своим первым мужем. Тот, бывший офицер императорской гвардии, покинул Петроград и ушел с белыми. Вскоре после революции он добрался до Японии, где и остался.[34]

Скоро наша семья еще немного увеличилась: мы старались находить жильцов, которые не только пополняли наш семейный бюджет, но и увеличивали жилое пространство, которым пользовались все; по этой причине родители моей будущей жены познакомили мою сестру с ее будущим мужем. Мы сдавали комнату баварскому промышленнику, ранее проживавшему в Риге, которого дела сибирских лесных концессий удерживали в Петрограде. Этот иностранец по фамилии Рихард, поселившись у нас, познакомился с моей сестрой и в апреле 1926 года женился на ней; так она стала иностранной подданной, автоматически получив паспорт, что было бы намного труднее, если бы она оставалась по-прежнему Скрыдловой.

Материальные трудности нашего существования все возрастали. Мы переносили их довольно легко. Во-первых, дело было в привычке. Кроме того, каждый боялся выделяться во всем, что относилось к комфорту, к одежде, к внешним проявлениям. Малейшие проявления роскоши привлекали внимание ГПУ. Можно сказать, что Россия тогда облачилась в нищенские одежды, и путешественников поражали, как тогда, так и теперь, признаки бедности, проистекающие не только от нищеты, но и от осторожности, скорее – от страха.

Мы постоянно ощущали за собой слежку. Методично организованная система государственного террора тогда развернулась в полную силу. Меры против контрреволюционеров и тех, кого Советы считали таковыми либо делали вид, что считают, чаще всего обрушивались на невиновных. Необходимо сказать, что самые невероятные слухи, циркулировавшие в то время по Европе, относительно ожесточенности и размаха репрессий большевистских властей, а также насчет количества допускавшихся судебных ошибок были верны. Я сам был тому свидетелем.

Ограничусь лишь несколькими примерами, которые могу сообщить во всех подробностях и гарантировать их достоверность.

Известная актриса Дора Строева бежала за границу, а ее партнер по «Павильон де Пари», элегантному заведению Петрограда, остался в столице. Возможно, Дора Строева не знала, что все письма, как отправленные в Россию из-за границы, так и посылаемые за границу из России, обязательно вскрываются и прочитываются… Как бы то ни было, она написала своему партнеру письмо, в котором были следующие строки: «Когда же Вы покинете эту проклятую страну и уже не будете окружены этими убийцами?» Адресат был арестован и вскоре расстрелян. Можно себе представить, как широко система слепых репрессий использовалась в интересах сведения личных счетов.

Подозрения вызывало все, вплоть до самых невинных намерений. Одна из наших знакомых, княгиня Оболенская, чтобы зарабатывать себе на жизнь, снялась в нескольких советских кинофильмах. Не имея возможности покинуть Россию из-за своего дворянского происхождения, она стала искать способы обойти это препятствие. Княгиня решила, что нашла его, начав переписку с некоторыми своими знакомыми в Голливуде. Она просила их найти ей там контракт на съемки, благодаря чему рассчитывала получить выездную визу. Для успеха переговоров она выслала своим американским корреспондентам подборку своих фотографий. Однажды ночью, вскоре после того, как от нее ушли гости – несколько друзей, в числе которых был и я, – ее арестовали. Было три часа утра; в те времена ГПУ арестовывало людей по ночам, чтобы быть уверенным, что застанет их дома; предварительно днем производился тайный обыск в отсутствие хозяина квартиры. Княгиню обвинили в заговоре вместе с Америкой против Советов: отправленные письма и фотографии послужили доказательствами ее виновности. После восьми месяцев содержания в тюрьме ГПУ она была отправлена на Соловки, где пробыла, насколько мне известно, минимум пять лет. Полагаю, она до сих пор томится в советской тюрьме.

Я ручаюсь, что точно изложил эту историю, поскольку хорошо знал и княгиню, и ее намерения. Не могу утверждать, действительно ли ГПУ верило в выдвинутые против нее обвинения, но заявляю: единственным преступлением узницы было то, что она являлась княгиней Оболенской и хотела выехать из России. К сожалению, несмотря на нашу уверенность, ни я, ни другие друзья княгини не смогли ничем ей помочь; ходить по инстанциям, доказывая ее невиновность, было бесполезно, ее мы бы этим не спасли, а ГПУ получило бы еще целую компанию «преступников». Кстати, если бы мы немного задержались у нее в тот вечер, то были бы арестованы вместе с нею. Таков был обычай.

Еще более вопиющий случай: граф Коковцов, бывший премьер-министр, эмигрировал в Париж. Там, на банкете, устроенном выпускниками Санкт-Петербургского Императорского лицея, тоже эмигрантами, граф произносит речь, в которой выражает веру в свержение Советов и надежду на то, что, когда придет время, все бывшие ученики лицея, оставшиеся в России, восстанут против большевистского режима. Через две недели всех бывших лицеистов, рассеянных по России, арестовывают вместе с семьями. Членов семей быстро отпускают, но самих лицеистов отправляют кого на Соловки, кого в другие лагеря. Но в чем их вина?

Я уже рассказывал, как цензура вскрывала и прочитывала письма. Получение посылок из-за границы в России было сопряжено с не меньшими трудностями. Стремясь поощрять приобретение отечественных товаров, власти конфисковывали присылаемые из-за границы предметы роскоши, ткани и новую одежду. Скоро даже за поношенную одежду, присылаемую из Франции и Германии родственникам, оставшимся в России, стали требовать такую пошлину, что получатели предпочитали отказываться от посылок. Например, мы очень страдали от холода, но, когда нам отправили посылку с теплыми вещами, мы отказались ее выкупать. Излишне уточнять, что посылка не вернулась отправителям, и понятно, кому досталось ее содержимое.

Получение в России иностранных газет было запрещено, вне зависимости от политической направленности издания.

Однако такое создаваемое режимом давление на умы скоро стало менее заметно. Человек привыкает ко всему, а русские – самый фаталистический народ Европы. Вот две причины, объясняющие, как население могло внешне беззаботно жить среди постоянных опасностей. Оно танцевало на многих других вулканах, танцевало и на этом. Люди ходили в гости и приглашали гостей к себе. В тесных квартирках, неотапливаемых, без мебели, плохо одетые люди устраивали приемы, угощая приглашенных отвратительным чаем без сахара. Несмотря на лохмотья и дырявые ботинки присутствующих, там незримо витал дух светскости.

Люди жили не просто текущим часом, а текущей четвертью данного часа. Никто не пытался ни заглядывать в завтрашний день, ни ограждать себя от возможных опасностей, так как капризы и сюрпризы судьбы опрокидывали все расчеты. Во время одного раута, если можно употребить это слово, я видел поразительное сближение противоположностей: буржуа, разбогатевший на спекуляциях (которые тогда наказывались с крайней суровостью) и арестованный за это, но отпущенный до суда на свободу, непринужденно разговаривал и шутил с судьей, который через два дня осудил его на десять лет тюрьмы. И в этот момент оба персонажа сценки знали, какую роль предстоит сыграть одному в судьбе другого; вне всяких сомнений, они знали, что наказание, которое будет назначено спекулянту, не может быть смягчено не потому, что этот человек был дворянского происхождения, а потому, что, не будучи пролетарием, он, по обычаям той эпохи, должен был быть осужден на максимальный срок[35].

Нужно ли говорить, что контроль, осуществлявшийся над обществом ГПУ и другими службами, никоим образом не спасал граждан от вооруженных разбоев, краж и грабежей? Все эти преступления имели корыстные мотивы и были вызваны всеобщей нищетой и разрухой. Благодаря практически полной безнаказанности ряды преступников постоянно пополнялись.

В 1923 году, ночью, после концерта, мы с сестрой были ограблены посреди улицы. Жили мы неподалеку, и нам не хватило совсем немного времени, чтобы укрыться в доме. Под угрозой револьвера двое налетчиков отобрали у нас все, что мы имели: деньги, украшения сестры, дорогой перстень с сапфиром, который мне ранее удалось сберечь, а также пальто – и сестры, и мое. Должен, однако, заметить, что по моей просьбе грабители вынули из бумажника и вернули мне документы; в таких случаях переговоры были возможны. Затем те двое, чьих лиц мы не сумели рассмотреть, велели нам идти по улице до ее конца не оглядываясь; что мы и были вынуждены сделать. Через четверть часа мы оказались в безопасности дома. Сначала мы не понимали смысла навязанной нам прогулки; позднее узнали, что налетчики, которых так и не смогли найти милиционеры, были нашими соседями: жили в доме напротив. Они хотели незаметно для нас вернуться домой. Еще мы узнали, что они тоже служили в милиции. Все сразу стало ясно: и то, как эти субъекты так хорошо изучили наши привычки, и почему милиция не сумела выйти на их след.

Иногда в злоключениях такого рода бывали и комичные моменты. Мой друг, по фамилии Милошевич, подвергся нападению грабителя зимней ночью. Сначала нападавший отобрал у него все деньги (а было их совсем немного), затем часы и, наконец, теплое пальто. Стоял страшный холод. Милошевич воззвал к совести грабителя, уговаривая его хотя бы отдать взамен свое, тонкое и плохенькое пальто. Грабитель великодушно согласился. Поскольку новое пальто совсем не грело, Милошевич бегом бросился домой. Вернувшись к себе, он рассказал жене о приключившейся неприятности и показал полученное при вынужденном обмене пальто. Они вместе стали осматривать его в надежде обнаружить хоть какие-нибудь следы, которые могли бы вывести на грабителя. И нашли в карманах банковские билеты и несколько украшений: несомненно, это была добыча от предыдущего ограбления.

Наконец, в 1926 году, в Киеве, куда я приехал с выступлениями, со мной приключилась жуткая история. Сейчас, когда прошло уже немало времени, та кошмарная ночь представляется мне скорее эпизодом из низкосортного детектива. И все равно, вспомнив этот случай, я вновь пережил испытанный мной тогда ужас с такой остротой, о которой даже не подозревал.

Чтобы были понятны обстоятельства дела, надо сказать, что Киев очень большой город, что в некоторых его районах жилищный вопрос стоял далеко не так остро, как в Ленинграде, и, наконец, что законы гостеприимства в советской России, вследствие небезопасности передвижения по улицам, стали очень свободными.

Вечер. У меня между двумя концертами образовался свободный день, которым я воспользовался, чтобы самому сходить в театр. После спектакля я выхожу на улицу в час ночи. Идет дождь. Неподалеку от театра, из которого я вышел, замечаю прилично одетую плачущую девушку. Подхожу:

– Товарищ, вам помочь?

– Товарищ, – отвечает она мне, – я не знаю, как мне быть. Я хотела вернуться домой, но боюсь идти одна. На улицах в этот час небезопасно, а живу я далеко.

Я понимаю причину ее страхов. Извозчика, как я знаю, найти невозможно. Предлагаю девушке проводить ее. Она внимательно рассматривает меня, словно пытаясь понять, с кем имеет дело, потом принимает мое предложение, уверяя в своей признательности. Мы долго идем. Не сожалея о своей галантности, я все-таки мысленно отмечаю, что мы направляемся в отдаленный район города. Раньше там жила городская аристократия. Вот, наконец, и дом ее отца.

– Товарищ, – обращается ко мне девушка, – зайдите, прошу вас. Мой отец будет счастлив лично поблагодарить вас.

Вхожу. Едва узнав о причине моего появления, отец рассыпается в благодарностях. Мы представляемся друг другу. Его фамилия Сиренко. Он человек скромного происхождения, но манеры его великолепны; он настаивает на том, чтобы я остался разделить с ними ужин.

– Я не хочу, – говорит он затем, – подвергать вас тем же опасностям, от которых вы избавили мою дочь. Вам предстоит очень долгий путь, а время позднее. Сейчас появилось столько грабителей. У нас есть комната для гостей. Окажите мне честь, заночевав в ней.

Устав и опасаясь встреч с бандитами, я принимаю предложение. В доме нет электричества, и, чтобы проводить меня в комнату, Сиренко берет свечу.

– У вас есть спички? – спрашивает он меня.

Я протягиваю ему коробок, который, как и все в России, где лестницы редко бывают освещены, всегда ношу с собой. Сиренко зажигает свечу и провожает меня в отведенную мне комнату. Он открывает дверь, протягивает мне свечу и с порога, вместе с дочерью, желает мне спокойной ночи. Я вхожу, и дверь за мной закрывается.

Осматриваю комнату. Она вполне приличная. Открываю окно, выглядываю на улицу; передо мной неподвижные верхушки стоящих на некотором расстоянии от дома деревьев, отбрасывающие тени в лунном свете. А я полагал, что поднялся всего на один этаж. Очевидно, дом стоит на склоне спускающегося террасами холма; наверняка в доме есть и третий, и четвертый этажи. Такая планировка характерна для киевских предместий. Высовываюсь больше и действительно вижу внизу небольшой овраг.

Ложусь. Я снял только пиджак и ботинки. Уже собираясь гасить свечу, я замечаю, что хозяин не вернул мне коробок спичек. Позвать его, потому что спички мне могут понадобиться? Это неудобно: Сиренко и его дочь, должно быть, уже разделись. Я остаюсь лежать при горящей свече. Она сгорела на три четверти и сама погаснет, когда я засну.

Не спится. Чужая кровать, незнакомый дом… Я встаю, обхожу комнату. Вдруг мне в голову приходит мысль нажать на ручку двери… Что такое?.. Дверь не открывается, она заперта снаружи. Меня охватывает тревога. Ловушки нередко начинаются с этого, а заканчиваются убийством. Все мое сегодняшнее приключение представляется мне сейчас очень странным: одинокая девушка на киевской улице, долгий путь, стоящий в стороне дом, запертая дверь…

Может быть, я ошибаюсь? Возможно, хозяева сами боятся полностью доверять незнакомому человеку и заперли меня для своей безопасности? Огонек свечи поднимается: вот она догорает, и теперь остался лишь фитиль в лужице воска на блюдце. Сейчас и он погаснет… Что делать? Позвать Сиренко и попросить новую свечу? Но если у него в отношении меня дурные намерения, то он осуществит их не откладывая. Позвать на помощь? Хозяин дома услышит мои крики первым.

В этот момент огонь, дрогнув, гаснет. Я оказываюсь в темноте. Постепенно мои глаза привыкают к ней. К счастью, она не полная: лунный свет очерчивает контуры предметов мебели. Я пытаюсь взять себя в руки. Что делать? Выломать дверь? Безумие. Возвращаюсь к окну. До земли метров пятнадцать, если не больше. На стене никакого выступа. Прыгать? Рисковать сломать ногу и остаться беспомощным в этом глухом уголке? Тоже безумие. Нет, надо оставаться в комнате и дожидаться рассвета, прислушиваясь к каждому шороху и держась начеку. К сожалению, при мне нет никакого оружия.

Но хотя бы в этой комнате я один? Здесь точно никого больше нет? На цыпочках, на ощупь, стараясь ни на что не натолкнуться, я обшариваю самые темные места, занавески. Присев на корточки, просовываю руку под кровать… Ай! Я вздрагиваю и отпрыгиваю назад: там лежит человек.

Некоторое время я выжидаю, все органы чувств у меня напряжены. Я одновременно страшусь приступа (как вы помните, у меня больное сердце), боюсь, что человек вылезет из своего укрытия, и опасаюсь, что он там останется… Наконец, не в силах дольше сдерживаться, говорю ему тихим голосом, чтобы не встревожить остальных:

– Вылезайте! Вылезайте же!..

Человек не шевелится. Я приближаюсь к кровати, пинаю его ногой – никакой реакции; я наклоняюсь, хватаю его за одежду и вытаскиваю. Он никак не реагирует. Наклоняюсь и вижу: он мертв.

Слабый свет не позволяет мне определить, отчего умер этот человек. Обнаружение трупа ничего не объясняет, не решает ситуацию, в которой я оказался, не снимает моего страха перед хозяевами. Я думаю, что они явятся, считая, что я сплю и поэтому нахожусь в их власти… И вдруг меня осеняет. Придуманная мной хитрость мрачна и отвратительна, но выбирать не приходится!

Я снимаю с мертвеца пиджак и надеваю на себя, а на него натягиваю свой. Содержимое карманов я оставил в неприкосновенности, поскольку хозяева наверняка интересуются именно им. В карманы брюк мертвого я перекладываю мелочь, взятую из своих карманов. Затем поднимаю тело и укладываю на кровать в позе спящего. После чего забираюсь под кровать и замираю, как покойник.

Проходит время. Можете себе представить, что я чувствую, в каком состоянии нахожусь. Даже на часы посмотреть нельзя, потому что они на трупе. Наконец какой-то шорох у двери… Поворачивается ключ. Я догадываюсь, что дверь открывается. Шепот:

– Не зажигай свет… Давай быстрей…

Похоже, говорит девушка. Мне кажется, она остается в коридоре. Еле слышный звук осторожных шагов приближается к кровати, ко мне. Я в буквальном смысле слова затаиваю дыхание. И вдруг надо мной резкий толчок, слабый шум, смягченный кроватью удар.

– Ну вот, – слышится шепот. – Теперь хорошо. Ничего не трогай… Вернемся позже…

Человек выходит. Дверь тихонько закрывается, но ключ в замке не поворачивается. Снова все тихо. Обычная ночь.

Я лежу неподвижно, словно придавленный грузом этого дважды мертвеца. Не осмеливаюсь шевельнуться, ведь любое движение может стать для меня роковым, сообщив убийцам, что я жив. Ночь тянется минута за минутой, а я даже не могу подбодрить себя, взглянув на часы. Сколько я так пролежал: четверть часа, два часа, шесть? Я потерял представление о времени… Ночь никак не заканчивается.

Неужели мрак все-таки рассеивается? Или это обман моих усталых глаз? Нет, действительно начинает понемногу светлеть. Наконец-то пусть бледный, но все-таки рассвет.

Я не могу больше ждать… В любую секунду сюда могут зайти Сиренко и его дочь. Я выбираюсь из своего укрытия. Встаю на ноги. Труп по-прежнему лежит на кровати, в той позе, в какой я его оставил. Из раны торчит нож. Я наклоняюсь. Теперь, при свете, ясно, что я угадал. Возле ножа видна еще вторая рана (точнее, первая, потому что кровь на ней запеклась). Я понимаю, что беднягу вчера, а может быть, всего несколько часов назад постигла та же самая участь, которая была уготована мне; мне становится ясно, что, совершив убийство, хозяева дома опустошили карманы жертвы, но не успели избавиться от трупа; я понимаю, что этот мертвец, убитый во второй раз, спас мне жизнь.

Но я еще не выбрался из западни, в которую угодил. Подхожу к окну и хвалю себя за то, что ночью не выпрыгнул из него: сейчас, когда рассвело, видно, что я нахожусь на уровне пятого этажа; прыгнув, я бы разбился насмерть. В саду никого. Я едва подавляю безумное желание позвать на помощь, на удачу, изо всех сил. Смотрю по сторонам, высунувшись, насколько это возможно, из окна. Смотрю влево, вправо… Слава богу! За садом дорога, улица, а по ней идут рабочие. Я не решаюсь крикнуть и начинаю махать руками, стараясь привлечь к себе внимание… Только бы они меня заметили!.. Наконец они меня замечают и подходят к стене сада. Я делаю им знак молчать и, сложив руки рупором, вполголоса говорю:

– Позовите милицию! Быстрее… Меня хотят убить… Милицию!..

Они делают знаки, что поняли, и убегают.

И вот я вновь остаюсь наедине с трупом. Это самый тяжелый момент. Сейчас, так близко от спасения, я боюсь больше, чем за все время этой жуткой ночи… Прислушиваюсь… Что же будет? Они не придут!.. Я кусаю кулаки.

И вдруг в доме возникает шум, слышатся шаги, голоса… Тогда я бросаюсь к двери, колочу в нее руками и ногами, зову, кричу, вою. Я спасен.

В саду Сиренко милиция выкопает двенадцать трупов. Все были ограблены. Похоже, большинство были убиты во сне. Другие, на телах которых обнаружат многочисленные раны, видимо, защищались. Мужчину и девушку, заманивавшую жертвы в ловушку, арестовали. Не задержавшись в Киеве, где мое свидетельство в столь очевидном деле было совершенно излишним, я не знаю, какое наказание им назначил суд. Даже если они получили максимум, то это всего десять лет тюрьмы. Десять? Но они пролетарского происхождения, значит, половину им скостят сразу. При первой же октябрьской амнистии их срок сократят еще вдвое. Значит, им останется отсидеть по два с половиной года, то есть тридцать шесть месяцев. Тридцать шесть? Но когда осужденный отбыл две трети срока (две трети того, что осталось после последовательных амнистий), он имеет право ходатайствовать о досрочном освобождении; если поведение его было примерным, он это получает. То есть в целом отсидеть придется десять месяцев и три недели.

Меньше года тюрьмы за тринадцать убийств и одно покушение на убийство. Такие санкции предусматривает извращенное марксистское представление о правосудии.

Известно, что подобные перегибы были нередки. Большинство советских нововведений, в силу их внезапности и чрезмерности, выходили за рамки поставленных целей. Возьмем, например, ситуацию с браками и разводами.

Раньше, при царях, гражданской регистрации брака не существовало, законным признавался только церковный брак, однако разводы допускались и были даже совсем нередки. Условия русского церковного развода были очень суровы, но производились по взаимному согласию. Новый брак после развода допускался, разрешалось всего три брака. Четвертый в принципе считался незаконным, но в исключительных случаях, по личному решению царя в качестве главы православной церкви, выдавалось особое разрешение на четвертый брак. Более четырех раз, даже в случае вдовства, в брак вступать не дозволялось: насколько я знаю, добиться разрешения на пятый брак никому не удалось. В случае же не смерти, а исчезновения одного из супругов другому приходилось ждать семь лет, прежде чем вступить в новый брак.

При Советах брак стал заключаться простой записью в регистрационной книге, а развод производился по простой просьбе. По поводу развода моей жены с ее первым мужем я уже говорил, что если один супруг просил развода, то согласия другого не спрашивали, а просто информировали о свершившемся факте. Так что бывало, что один из двух разделенных расстоянием супругов полагал, что еще состоит в браке, тогда как в действительности был уже разведен[36]. Всякие ограничения на количество браков и разводов были отменены. Знакомый моих знакомых за один год женился более пятидесяти раз. Но когда ребенок рождался от предшествующего брака, у отца из жалованья удерживалась определенная сумма, которую работодатель был обязан выслать разведенной матери. Если детей было несколько, каждому причиталась равная сумма.

Конечно, через несколько лет разведенным мужчинам такая ситуация покажется обременительной. Но как раз в это время разрешат аборты.

В области образования советские реформы оказались позитивными для простонародного класса. Начались они с упрощения орфографии. Образованные люди были сбиты ею с толку и сожалели об утрате былой ясности в этимологии слов; но это фонетическое письмо оказалось легкодоступным для крестьян и детей.

Концерты-митинги, лекции, наконец, радио раскрепостили умы. Просвещению народа способствовал театр, успехи которого достигались усилиями режиссеров, костюмеров и актеров. Сколько раз во время гастролей я удивлялся, что в почтовых отделениях рабочий или крестьянин уже не просят меня написать адрес на письме или расписаться вместо них на квитанции. Раньше такие сцены были обычными.

Можно сказать, что неграмотных в стране не осталось. Конечно, это большое достижение, заслуживающее похвал. Также Советы решили устранить разницу между Россией и Европой в календаре. Они отменили старый стиль и приняли григорианский календарь, используемый в остальных европейских странах[37].

Позднее Советы станут отправлять многих молодых людей из пролетарских семей для продолжения образования за границу. Но эта инициатива обернется против них. Некоторые из этих молодых людей, познакомившись с условиями жизни и работы на Западе, откажутся возвращаться в Россию. Те же, кто вернутся после более или менее продолжительного пребывания за границей, возвратятся совсем другими людьми. Коммунисты первого поколения будут говорить, что не узнают их, и объявят предательством их пристрастие к комфорту, к европейским модам и западным танцам. Даже молодые крестьяне, попав в города, затем не хотят возвращаться к себе в деревню. И тех и других порой станут исключать из партии за буржуазные наклонности.

Но рядом с просвещающейся пролетарской молодежью живет молодежь дворянского и буржуазного происхождения, которая испытывает большие трудности в том, чтобы хотя бы поддерживать прежний уровень знаний. Государственные школы очень неохотно открывают свои двери этим нежелательным элементам; каждый год специальные комиссии просматривают списки учащихся (это называется «чисткой среди учащихся») и вычеркивают фамилии, принадлежащие бывшим дворянам или бывшим крупным промышленникам. Эти дети, чьи семьи практически разорены, могут получить лишь фрагментарное домашнее образование.

Из-за этого и из-за ухудшения высшего образования наблюдается падение уровня подготовки инженеров, архитекторов, врачей, контрастирующее с подъемом образовательного уровня прежде неграмотных слоев. Люди не хотят обращаться к молодым представителям свободных профессий, так как те ничего не знают. Новые профессора невежественны. Пациенты боятся лечиться у врача, получившего диплом после революции. Выдающиеся старые специалисты, в первую очередь хирурги, составлявшие гордость русской медицины царских времен, уходят, но на смену им не приходит новое поколение.

Но разве только в простом народе проявляется искажение принципов революции? Если бы это было и так, то никого нельзя было бы в этом винить; эта фаталистически настроенная, по-овечьи покорная, тяжелая на подъем масса остается привязанной к старине с ее преимуществами и недостатками; деформации марксизма при внедрении в эту толщу совершенно неизбежны и фатальны.

Но нет: наверху, в голове, наблюдается то же самое. До общественности доходят лишь немногочисленные обрывки информации, но и они смущают.

Сразу после революции все спиртные напитки, считавшиеся слишком буржуазными для новой России, были запрещены. Но когда финансы режима начали истощаться, Советы вспомнили, что императорское правительство черпало основную часть своих доходов от государственной монополии на водку. Еще они, возможно, вспомнили, что в этой самой водке царское правительство находило великого союзника, одурманивавшего народ, создававшего химеры и отвлекавшего от действительности. Советы вновь разрешают ее продажу, причем сами же производят, как производят и все остальное. Кроме того, если частные магазины обязаны закрываться в семь часов вечера, то государственные кооперативы работают до полуночи: дополнительные доходы идут в карман государства.

В первоначальном запале организовать жизнь по-спартански власти запретили все азартные игры. Людей, застигнутых у себя дома за игрой в карты на деньги, арестовывали. Но скоро Советы понимают, что и здесь упускают источник доходов. И открывают красивые просторные игорные залы. Каждый понедельник в них устраивают концерты для заманивания клиентов. Кассиры как государственных, так и частных предприятий приходят туда проигрывать средства из касс своих предприятий. Следствием этого становятся трагедии, самоубийства. Советы при необходимости компенсируют потери госучреждениям, вместо того чтобы закрыть игорные заведения, где проигрывают крупные суммы иностранцы, а люди свободных профессий оставляют заработанные с таким трудом гонорары.

Возвращаются былые развлечения. Дорогие рестораны не пустуют. В ресторане на первом этаже гостиницы «Европейская» играют три оркестра. По субботам и воскресеньям рестораны не закрываются до трех часов утра. Швейцары, преграждая путь в шикарные заведения скромно одетым людям, восстанавливают социальную иерархию.

Позднее станут говорить, что главным образом эти заведения посещали коммунистические вожаки. Лично я никогда не видел их в тех залах, где выступал. Они предпочитали отдельные кабинеты. Туда они водили своих любовниц, вместе с которыми напивались. В общем, ничего не изменилось: шикарная жизнь, выпивка, роскошь, любовные похождения расцвели пышным цветом. Поменялись только действующие лица: вместо великих князей появились народные комиссары.

Луначарский содержит известную актрису. Она красива, элегантна, тот же типаж, к которому принадлежали любовницы аристократов былых времен. К сожалению, я не помню ее настоящей фамилии, потому что все вокруг называли ее «мадам Луначарская». Она каждый день приезжает на репетицию в бывший Александринский императорский театр в новом меховом манто: собольем, горностаевом, шиншилловом. В труппе появилась новая игра: заключать пари: «В каком манто она придет сегодня? Спорю, что в норковом». – «А я ставлю на шиншиллу». А она приезжает в манто из темного соболя, в котором еще ни разу не появлялась.

Любовниц содержат многие видные коммунисты. И редко кто не выставляет это напоказ. Возможно, это тоже примета новой власти? Тем более что и женщины-руководительницы не отстают от мужчин. Например, мадам Коллонтай, открыто содержащая мужчин. Она выбирает их из артистов.

Правда, иногда убеждения партийного функционера берут верх над тягой к наслаждениям. Один довольно видный коммунист, известный своими крайними взглядами, Гаврильченко, увлекается талантливой певицей по имени Гения Морозова. Объясняется ей в любви. Она отвечает ему «да», но оговаривает одно условие:

– Вы должны удовлетворять мои запросы, обеспечивать мне роскошь, которая мне необходима. При том положении, что вы занимаете, это будет совсем не сложно. Делайте, как тот-то или этот.

Но Гаврильченко человек честный и бескорыстный. Он верит в правоту своих идеалов. Денег у него нет, а добывать их злоупотреблениями властью он не хочет. В последний вечер, когда Морозова поет в заведении, где он так часто ей аплодировал, он на последние деньги заказывает бутылку шампанского – роскошь, которую, возможно, позволил себе единственный раз в жизни, – выпивает ее и, осушив последний бокал, стреляется на месте. Времена изменились, нравы остались прежними. После мировой войны, падения монархии, двух революций, Гражданской войны и голода Советы восстановили связь с царской Россией под знаком самоубийства, галантности и флирта.

Глава 20

ОТЪЕЗД ИЗ РОССИИ

Когда весной 1925 года я вышел из тюрьмы, мне пришлось идти в Союз творческих работников на переквалификацию, поскольку после осуждения я был вычеркнут из его списков. Тем временем приемная комиссия изменилась; не решаясь притеснять артистов, отказывающихся поддерживать НЭП, союз начинал повсюду видеть контрреволюционеров. Тем не менее я без труда прошел квалификационную комиссию.

После того как благодаря лечению у доктора Иванова голос восстановился, я стал искать работу. Но за время моего пребывания в заключении большинство залов было национализировано. Мне приходилось бороться с предубеждениями их директоров по поводу моего происхождения больше, чем прежде с позицией прессы. Большинство людей все сильнее озлоблялось против носителей громких фамилий. Наконец я разрешил ситуацию, начав сам организовывать концерты.

Чтобы я смог это сделать, моя матушка продала свое последнее украшение.

Мое рискованное предприятие принесло плоды: я заработал денег. Помимо денег я выиграл то, что познакомился с удаленными районами страны: я пел в Сибири до самого Иркутска, на Кавказе, в Туркестане. Выступал я и в Москве, ставшей столицей. Если до войны она насчитывала полтора миллиона жителей, то сейчас в ней жили четыре миллиона. В 1926 году я ненадолго заезжал в Киев, где в доме Сиренко я пережил уже известное вам приключение.

После возвращения с этих гастролей передо мной вновь открылись двери театров. Мне стали предлагать ангажементы в оперетты, комедии, костюмные пьесы. Наконец, меня заметили кинематографические студии, и я снялся в нескольких фильмах.[38]

В декабре 1925 года матушка получила разрешение выехать за границу. Она просила его уже давно. Режим становился все более и более суровым. Казалось, совсем близки времена, когда дворянское происхождение сделает нашу жизнь совершенно невозможной. Наша семья не могла одновременно покинуть страну. Матушка, человек пожилой, страдающий от болезни почек, должна была попытаться уехать первой. Чем меньше оставалось в России бывших дворян, тем более им затрудняли выезд. Смерть или отъезд любого из них увеличивали ценность оставшихся как заложников.

Матушке было проще уехать, чем любому из нас. Тем более что она могла представить медицинские справки, говорившие о пользе для ее здоровья пребывания на заграничных курортах. Мы с сестрой оставались, понимая, что становимся заложниками. Мы торопили матушку с отъездом, хотя и не были уверены, что в один прекрасный день сможем к ней присоединиться. Она обосновалась в Париже.

Как хорошо, что она поторопилась! Вскоре после ее отъезда Советы ужесточили меры. В январе 1926 года двадцатишестилетний сын нашей кузины, то есть мой двоюродный племянник (его фамилия Сверчков), был арестован по обвинению в участии в контрреволюционном заговоре. История этого псевдозаговора очень наглядно показывает строгости советского режима по отношению ко всем слоям общества. Вот его обстоятельства.

После убийства Николая II члены русского Мальтийского ордена остались без своего главы; однако они продолжали собираться. Поскольку корпоративный дух сохранялся, один из них, бывший паж по фамилии Остроумов, стал инициатором создания нового аристократического движения. Он собрал некоторое количество кавалеров ордена и бывших пажей. Насколько заговорщики были готовы перейти к действиям? Мне это неизвестно; хотя Остроумов приглашал и меня, я, благодаря какому-то предчувствию, а также поскольку мне приходилось зарабатывать на жизнь и, наконец, по причине моего отвращения к любым политическим акциям, отказался. Меня беспокоило, что племянник ответил на аналогичное предложение согласием. Когда список «заговорщиков» стал достаточно длинным, Остроумов, сам или через кого-то, донес на них в ГПУ.

Одна половина арестованных отправилась на Соловки, другая, в которой оказался мой несчастный родственник, – в Сибирь. Молодых людей привезли в район Нарыма, в самый северный уголок нынешней Томской области – болотистый, малообжитой район с нездоровым климатом и скудной растительностью. Это место ссылки называлось просто Нарым, поскольку большевики стремились подчеркнуть, что упразднили каторгу, и поэтому не давали обозначений подобным местам.

Что же касается Остроумова, он тоже был арестован, но только для видимости, а потом снова появился в Ленинграде. Его имущество не было конфисковано. За время недолгого следствия и суда над заговорщиками у него не отобрали даже квартиру. Предательство Остроумова, на которое он, возможно, пошел в надежде получить спокойную жизнь, принесло ему немалые выгоды. А мой родственник, по последним сведениям, полученным нами, все еще томится в советских тюрьмах.

Трудно было сохранять нейтралитет среди становившихся каждодневными проявлений советской пропаганды. При любом случае проявления за границей недовольства политикой Советов по Ленинграду ходили грандиозные демонстрации, организованные властями. На них лидеры иностранных государств в виде чучел отдавались на растерзание толпе. Транспаранты призывали избивать этих людей. Жалкие средства пропаганды; если присмотреться, они были возвращением средневековых методов или практики африканских племен. Можно заметить, что они эксплуатировали самые темные инстинкты человеческой души, суеверие и магию.

В 1926 году, когда в Англии, уже возобновившей дипломатические отношения с СССР, правительство арестовало нескольких английских коммунистов, по ленинградским улицам пронесли чучело Черчилля. На сопровождавшем его плакате значилось: «Дадим лорду в морду!»

Прохожие приближались и били лорда по голове. Тот, кто этого не делал, привлекал к себе внимание.

Моя сестра, ставшая благодаря браку иностранной подданной, сумела в мае 1926 года получить выездную визу. Она довольно легко покинула Россию вместе с мужем.

Следует ли мне уточнять в связи с этим, что даже думать не стоило уехать из страны без надлежащим образом оформленного паспорта? Раньше беглецы, нелегально перебравшиеся за границу, рисковали тем, что режим обрушит репрессии на членов их семей, оставшихся в России: их допрашивали, сажали в тюрьмы, даже расстреливали. Но когда в 1925 году соседние страны признали правительство Советов, русские, пересекшие границу без документов, согласно международным соглашениям, подлежали выдаче советским властям. Излишне говорить, что сразу после возвращения этих несчастных расстреливали.

Что касается нас, из семьи мы остались вдвоем: моя жена и я. В июне 1926 года матушка прислала мне из Парижа контракт от французской кинокомпании «Стандард-фильм». Я полагал, что, имея его, будет легче добиться визы для нас с женой. Но пошлины за получение паспорта были очень высокими. За себя и жену я, принеся документы и прошение о визе, должен был заплатить аванс в пять тысяч двести франков. При этом я еще пользовался скидкой, предоставляемой артистам. Только лица, ехавшие по поручению государства, платили минимальную цену: четыреста франков.

Чтобы собрать более пяти тысяч, я распродал все, что имел, включая концертное пианино. Я ждал ответа до сентября. Наконец он пришел: отказать. Мне вернули аванс за вычетом небольшой суммы, пошедшей на мелкие расходы.

Что делать? Как раз в это время Советы реформировали мобилизационную систему своей армии. Всякий мужчина, годный носить оружие, вызывался в военкомат и ставился на учет либо в армию, либо в милиционные формирования. Бывших дворян и буржуа из предосторожности приписывали к тыловым частям. Я был удивлен, узнав, что военные власти считают меня годным к воинской службе без всяких ограничений. Они мне сообщили, что негативные моменты (мое происхождение и больное сердце) могли бы послужить причиной моей комиссации в случае войны, но, учитывая мою известность как артиста и в знак уважения ко мне…

Это было лестно, но по многим причинам тревожно. Уж коль скоро в силу обстоятельств я не стал белым воином, становиться красным солдатом я не хотел тем паче.

Эти обстоятельства усилили мое желание покинуть Россию. Но как это сделать, если нам с женой отказано в визах? Может быть, уехать порознь и в разное время будет легче, чем вместе? После колебаний, конфиденциальных демаршей и переживаний, о которых считаю излишним здесь распространяться, мы с женой решили, что первым поеду я. Ведь я был последним мужчиной, носившим фамилию Скрыдлов. В своей политике, становящейся все более экстремистской, Советы, несмотря на их внешнюю любезность, видели в моей фамилии лишь имя одной из тех старинных дворянских семей, представителей которых в стране оставалось все меньше. Мой выезд был и так затруднен из-за предшествовавших выездов матери и сестры. Вместе с женой меня не выпускали. А если бы первой уехала жена, меня бы тем более не отпустили: я бы навсегда остался заперт в советской России. Если же я поеду первым, у нас оставалась надежда, что через некоторое время жене тоже дадут визу. Все представители дворянства в то время были вынуждены действовать таким образом; семьи расставались, первым уезжал тот, кому легче было это сделать.

Я подал новое прошение на совместный выезд. Мне вновь отказали. Тогда я написал прошение на предоставление визы мне одному. Мне заметили, что в перечне родственников, живущих за границей, я не указал одну кузину – графиню Замойскую. На мои слова, что мне стало трудно работать (в 1926–1927 годах руководители киностудий и театров стали очень подозрительными) и я хотел бы год поработать за границей, мне ответили, что, если я этого хочу, мне будет облегчен доступ на русскую сцену. Председатель ГПУ Мессинг[39]лично дал мне знать, что, если я не имею работы (что его удивило бы), он даст мне рекомендацию, с которой меня примут в любой театр. Это означало, что я попадаю в число протеже ГПУ. Ловушка была поставлена очень ловко. Мне пришлось отступить.

Я выждал немного, потом вновь подал прошение, больше для очистки совести. И вот однажды, утром 26 мая 1927 года, меня вызвали в ГПУ и сообщили, что мой паспорт (только мой) готов и я должен заплатить три тысячи франков, чтобы получить его на руки. Пришлось попросить о небольшой отсрочке: у меня не было необходимой суммы. Не могло быть и речи о том, чтобы ее занять: обычно у людей имелось не больше трехсот франков. Единственной моей надеждой было организовать концерт. Но на это требовалось несколько дней. Я никак не мог взять в руки паспорт, так долго ожидаемый и так неожиданно полученный. Казалось, он вот-вот от меня ускользнет. Концерт я мог организовать самое раннее 12 июня. Возможно, удалось бы уговорить ГПУ подождать, но я не знал тайных планов этой организации. Не знал я и чему обязан неожиданной милостью, оказанной мне. Немного позже я узнаю, что оказалось достаточно просьбы одной моей хорошей знакомой к председателю ГПУ, чтобы был снят запрет на мой выезд.

Наконец, 13-го утром я прибежал в ГПУ со сбором за вчерашний мой концерт, которого хватило для оплаты пошлины на паспорт. Мне его выдали на руки. Новость о моем скором отъезде быстро распространилась, и один импресарио попросил меня дать 18-го концерт в Новгороде, до которого всего несколько часов езды от Ленинграда и в котором меня всегда хорошо принимали[40]. Импресарио рассчитывал, что, объявив мой концерт как прощальный, он получит особо крупные сборы, мне он предложил повышенный гонорар. Но я назначил отъезд на 17-е; несмотря на необходимость заработать хоть сколько денег на дорогу и оставить что-нибудь жене, неприятные предчувствия подгоняли меня, и я отказался.

17-го я сел в поезд до Ревеля. Не буду описывать переполнявшие меня чувства, когда колеса начали вращаться, когда стали удаляться силуэты жены, родственников и друзей, неподвижно стоящих на перроне, ставшем мне вдруг таким родным. На этой земле я родился, жил, страдал, любил, в этой земле покоился мой отец и многие поколения предков. Сейчас моя родная земля удалялась, а я не знал, увижу ли ее еще когда-нибудь.

Служащие вокзала не могли скрыть удивления при виде странного русского, уезжающего за границу и при этом плачущего. Они-то привыкли к тому, что эмигранты выражают совсем другие чувства.

ГПУ так часто отправляло телеграммы с приказом задержать на границе уезжающего, даже если у него все документы были в порядке, что сердце мое болезненно сжалось, когда поезд остановился на последней станции перед Эстонией. Но у меня всего лишь проверили паспорт и содержимое двух чемоданов, которые мне позволили взять с собой[41].

Я был в Ревеле всего один день, когда узнал, что накануне в Варшаве белый убил советского посла. Легко себе представить, какие последствия это покушение вызвало в СССР. Могу сказать, что заложники, о которых несколько подзабыли накануне моего отъезда, сейчас вновь поднялись в цене. Полученное от жены письмо подтвердило, что я уехал вовремя. В заранее условленных выражениях она сообщила мне, что во вторник в нашу квартиру приходили сотрудники ГПУ и спрашивали меня; а я уехал в воскресенье.

Я почувствовал себя свободным только после того, как пересек границу. Избавление же ощутил, лишь достигнув Франции, Парижа. Здесь я и живу с тех пор. Моя сестра с мужем обосновались в Брюсселе. Матушка делит свое время между Брюсселем и Парижем. В двух этих городах живут остатки нашей семьи, глава которой, ушедший первым, остался в России, как и его невестка, которой он никогда не знал.

С болью в сердце сообщаю, что жена ко мне не приехала. Она не смогла ускользнуть из страны и осталась в ней пленницей. Очевидно, ее держат из-за ее собственного происхождения, а также потому, что она последняя в СССР, кто носит фамилию Скрыдловых. Сколько там таких же, как она, виноватых без вины?

Во всяком случае, на моей новой родине фамилия, которую я ношу, не навлечет на меня неприятностей. Это огромное счастье, понятное немногим.

Теперь я в полной безопасности могу вспоминать различные ситуации, в которых звучала фамилия Скрыдлов. Могу размышлять над переменами в отношении к ней людей, о чем знаю на собственном опыте.

Я могу беспрепятственно вспоминать, что при царях наша фамилия звучала как синоним понятий «слава», «либеральный дух», «крамольные идеи»; а при Советах увязывалась с монархией, подавлением, с враждебными идеями. У ультрамонархистов она ассоциировалась с народной любовью; у большевиков с устаревшим принципом – верностью монархии.

Красная для белых, белая для красных, она как будто свидетельствует, что всякий цвет в этом мире относителен и что в конфликте наций, эпох и идей монополии на истину нет ни у одной стороны.

Примечания

1

Отец автора – Николай Илларионович Скрыдлов (1844–1918), адмирал, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и Русско-японской войны. Первым браком был женат на Е. К. Фишер, умершей в 1880-х гг. (Примеч. пер.)

2

Этот обычай так укоренился, что только специалисты-историки могут различать природных князей и тех, кто унаследовал титул описанным мной образом. Многие представители русского высшего общества, известные под княжескими титулами, в действительности получили его не при рождении. Приведу для примера князя Феликса Юсупова, который при рождении был всего лишь графом Сумароковым-Эльстоном. При вступлении его в брак с княжной Ириной Александровной, племянницей царя, император своим указом дозволил ему принять титул матери, княгини Юсуповой. Это разрешение было дано в качестве особого рода исключения, так как отец нового князя был еще жив и сам носил княжеский титул, опять же в силу императорского указа.

3

Имеется в виду так называемое Боксерское восстание в Китае (1899–1900), направленное против европейцев. Подавлено коалиционными силами, в состав которых входили и русские войска. (Примеч. пер.)

4

Эти встречи происходили либо в Гатчинском дворце, бывшей резиденции несчастного императора Павла, сосланного туда своей матерью, императрицей Екатериной II, или в Аничковом дворце, зимней петербургской резиденции вдовствующей императрицы. Этот дворец был полон воспоминаний. Он был построен в XVIII в. императрицей Елизаветой для ее фаворита и морганатического супруга графа Разумовского. После смерти графа дворец вернулся во владение короны. Император Александр III предпочитал его холодно-торжественному Зимнему дворцу и постоянно жил там. После его смерти в 1894 г. его вдова, императрица Мария Федоровна, верная памяти мужа, осталась жить в Аничковом.

5

После дам, принадлежащих к императорской фамилии, обер-гофмейстерины двора императрицы и фрейлин, стоявших первыми, этикет расставлял дам не в порядке их происхождения, а в порядке должностей и чинов их мужей. Таким образом, жена наместника стояла впереди даже более знатных княгинь. При равенстве должности и чина, например между двумя наместниками, первой становилась не та, что старше по возрасту, а та, чей муж получил чин или должность раньше.

Все это рассказано мной не просто для того, чтобы обратить внимание на деталь, которая может показаться пустой, а для того, чтобы показать, что при русском дворе должность мужа была одним из редких неаристократических признаков и являлась свидетельством современного духа. Правда, справедливо будет отметить и то, что мужчина редко достигал сколько-нибудь высокой должности, не принадлежа к более или менее знатному дворянскому роду.

6

Мальчик выжил. Это великий князь Дмитрий Павлович.

7

Об этом рассказано в воспоминаниях «Воспитание принцессы» великой княжны Марии Павловны.

8

Автор ошибается. Лейтенант П. П. Шмидт возглавлял мятеж на крейсере «Очаков». (Примеч. пер.)

9

Мой отец был известен своим умением распутывать сложные ситуации и усмирять бунты не кровопролитием, а указами и новыми законами, подсказанными ему сложившимися обстоятельствами. Эту репутацию укрепило Критское восстание 1898 года. Сначала он был назначен командующим эскадрой, направленной Россией на место событий (так же поступили Франция и Великобритания). Потом Георг I, король Греции, назначил его главнокомандующим всеми иностранными эскадрами. Отцу удалось восстановить порядок на острове, не пролив ни капли крови. Каждая держава по-своему засвидетельствовала ему свою признательность. С этого времени началась дружба короля Георга с моим отцом, продолжавшаяся до самой их смерти. На ставшем независимым Крите в честь отца назвали проспект. Страны, эскадрами которых он командовал, наградили его титулами и орденами. Признательность же России выразилась весьма странным образом: помимо благодарственного императорского рескрипта правительство подарило ему большой кусок критской земли. К сожалению, как оказалось, на ней стояла русская православная церковь, религиозная собственность, трогать которую было нельзя. Удивленному и сильно смущенному подобным престижным, но непригодным к использованию подарком отцу ничего не оставалось, как в свою очередь подарить землю царю.

10

Значения слова «паж» во французском и русском языках очень различаются. В России это военный термин, примерно соответствующий понятиям «кадет» или «курсант».

11

Commode – легкий, удобный, простой (фр.). (Примеч. пер.)

12

Офицеры императорской гвардии, женившиеся даже на актрисе, были обязаны оставить свой полк и перевестись в обычный армейский.

13

Непереводимая игра слов: свидание наедине – тет-а-тет. (Примеч. пер.)

14

Распутин – псевдоним Г. Е. Новых.

15

Известно, что в русской деревне конокрадство было хорошо организованным криминальным бизнесом.

16

На самом деле Алиса Гессенская познакомилась с будущим императором Николаем II, когда ей было 12 лет.

17

«Германия превыше всего» (нем.).

18

Необходимость этого переименования сразу стала всем понятна. На сей счет ходил анекдот, весьма показательный в плане невежества определенных классов русского общества. Сцена происходит в первые недели войны в одном провинциальном городе. Старушка приходит на почту дать телеграмму дочери, живущей в Петербурге. Заполнив бланк, она отдает его телефонисту, а тот возвращает ей, холодно сообщая: «Санкт-Петербурга больше нет, теперь столица – Петроград». Старуха, задохнувшись от ужаса и волнения, ничего не говоря, разворачивается и уходит, разнося новость: «Петербург взят германцами, а новая столица – другой город, названия которого я не поняла!» В ее городке начинается паника.

19

Поляк по происхождению, светлейший князь Радзивилл являлся германским подданным. Однако он владел на территории России крупными майоратными имениями, вследствие чего имел второе, русское, подданство. Помимо этого, он был германским фельдмаршалом в отставке. По всей этой семье болезненно прошло разделение: старший сын князя был русским подданным, а младший – германским.

20

Так у автора. В действительности морганатическая супруга великого князя получила графский титул (графиня Брасова). (Примеч. пер.)

21

О его роли в катастрофе в Мазурских болотах было мало известно, и она не повредила его популярности.

22

Не родственник тому генералу Орлову, чьи встречи с царицей Вырубова устраивала в своем доме.

23

Подобные случаи полубунтов среди солдат, выделенных для расстрелов, были не редки. Чтобы избежать связанных с этим неудобств, руководители ЧК, а затем ГПУ стали формировать собственные расстрельные отряды, в основном из живших в России латышей и китайцев, известных своей жестокостью.

24

Речь идет о революции 1918 г. в Германии. (Примеч. пер.)

25

Большевики его недавно расстреляли.

26

Крайние элементы в своем формализме упрекали генерала за эту его инициативу; но если бы он так не поступил, склады были бы разграблены красными.

27

Только один раз правительство целую неделю запрещало нам работать, и союз был вынужден подчиниться. Было это связано со смертью Ленина; на семь предписанных траурных дней театры закрылись, и директора не оплатили нам простой.

28

В 1924 году, когда цензура стала намного более произвольной, а союз потерял свою власть, я стал объектом наказания в целом безобидного, но очень показательного. В то время, желая увеличить свои доходы, я стал петь. Неожиданно мне запретили исполнять одну песню, которую я пел уже в течение нескольких месяцев и которая оставалась разрешенной для других. И вот причина: популярная у публики песня называлась «Дофин играет в бильбоке», и речь в ней идет о паже, который на вопрос о том, чем занимается его господин, отвечал, что тот занят этой игрушкой. В последнем куплете говорилось о бунте и убийстве дофина, после чего паж, сойдя с ума, ходил по дворцу, объявляя всякому встреченному им: «Дофин играет в бильбоке». В то время как большинство других исполнителей этой песни вкладывали в последний куплет торжество и сарказм, как будто паж насмехается над мертвым дофином, я посчитал более соответствующим замыслу автора – нашего поэта Агнивцева – показать, что паж помешался и повторяет свою обычную фразу, не понимая ее смысла. Так вот, в такой интерпретации усмотрели контрреволюционный подтекст и запретили мне исполнение песенки, хотя дофин, о котором в ней идет речь, никоим образом не соответствовал ни одному русскому деятелю.

29

Разумеется, штрафы взимались в рублях; автор перевел суммы во франки для удобства своих французских читателей, для которых писал. (Примеч. пер.)

30

Надо сказать, что благосклонность властей к артистам иногда шла даже вразрез с существовавшими законами. Только артистам режим возвратил драгоценности, хранившиеся в банках. Артисты даже могли, не возвращая сумму залога, забрать украшения, заложенные в ломбарды. Снисходительное отношение властей к актрисе бывшего Александринского императорского театра Потоцкой очень типично. Эту артистку связывали с монархией очень близкие отношения: она была любовницей великого князя Николая Николаевича-младшего, главнокомандующего русской армией во время мировой войны. Великий князь порвал с ней, когда женился на принцессе Черногорской, но продолжал ей выплачивать немалые суммы. Однажды вечером, незадолго до моего ареста, Потоцкая напилась, высунулась из окна и начала орать: «Да здравствует монархия! Долой революцию!» Ее арестовали, драгоценности конфисковали, но, поскольку она до того времени продолжала выступать на сцене, ее выпустили и вернули драгоценности. Можно не сомневаться, что любой другой за подобную демонстрацию был бы расстрелян. Очевидно, уверившись в своей безнаказанности, Потоцкая при первом же случае снова стала выкрикивать: «Да здравствует монархия! Долой революцию!» Ее снова арестовали, но опять так же быстро выпустили. Правда, на этот раз большевики не вернули ей драгоценности.

31

Пролетарии и бывшие дворяне, согласно большевистским законам, не были равны в правах. За исключением смертной казни, назначаемой за политические преступления, максимальное наказание равнялось десяти годам лишения свободы. Но если приговоренный был пролетарием, его наказание за те же самые преступления было вдвое меньшим, чем наказание дворянина. Например, во многих случаях за убийство вместо десяти лет пролетарий получал только пять. Кроме того, ежегодно, в очередную годовщину большевистской революции, срок сокращали. Бывшие же дворяне получали максимальный срок и не подлежали ни амнистии, ни помилованию.

32

Этот человек по фамилии Никольский был странной личностью. Офицер гвардии, он потерял на войне правую ногу, после чего озлобился на все, что было так или иначе связано с царской властью. Он одним из первых перешел на сторону коммунистов, все боялись его из-за геркулесовой силы и жестокости. Его решили поощрить, назначив начальником тюрьмы. Но в результате применявшихся им драконовских мер по ужесточению дисциплины заключенные взбунтовались. Во время схватки Никольский лично убил многих из них. Порядок был восстановлен, но власти, опасаясь за жизнь Никольского, перевели его в нашу тюрьму.

33

По этой же причине сократилось число преступлений на почве ревности. Они и прежде были не слишком распространены в силу особенностей психологии русского человека, а также, возможно, из-за трудностей в приобретении огнестрельного оружия.

34

Типичная деталь: при разводе возникли сложности, так как моя невеста не могла указать точного адреса бывшего мужа. Власти требовали его только затем, чтобы в дальнейшем известить о состоявшемся разводе; его согласия не требовалось. Моей невесте пришлось доказывать, что ее муж уехал из России.

35

Иногда даже пролетарию отказывали в его классовых привилегиях, если обнаруживали у него пусть даже самые отдаленные связи с дворянством. Помню, например, историю одного человека, который получил за самогоноварение максимальный срок (кажется, три года). Виновный был пролетарского происхождения, но в прошлом служил дворецким у графа Фредерикса, бывшего министра двора. Это ему сильно повредило.

36

Некоторые бессовестные люди пользовались таким положением вещей. Например, г-н В., бывший дворянин, чья хитрость вызвала многочисленные пересуды. Будучи женат и влюбившись в мадемуазель С., он хотел на ней жениться, но опасался осложнений со своей женой. Тогда он решил развестись с ней в тот момент, когда она поедет в Китай по имущественным делам. Он взялся проставить визу в паспорте жены, заявил ей, что процедура затянулась, посадил ее на поезд, а паспорт послал по почте. Через две недели он женился на мадемуазель С. Через много времени г-жа В. случайно открыла паспорт и увидела там штамп: РАЗВЕДЕНА. Она не поверила своим глазам, стала наводить справки и все узнала. Но было уже поздно.

37

Эту реформу планировало еще царское правительство, но православное духовенство яростно сопротивлялось этим планам. Вот почему: разрыв между двумя календарями составлял тринадцать дней, старый стиль отставал от нового. Провести реформу означало перескочить через тринадцать дней, то есть отменить праздники, посвященные тринадцати святым, не отслужить тринадцать служб и не получить доходы, причитающиеся по этим службам.

38

На советских студиях царила строгая дисциплина. Гонорары артистов, разумеется, определялись союзом. Нам приходилось подчиняться строгому расписанию относительно рабочих часов, времени, затрачиваемого на грим и одевание в костюмы. Самые известные актеры платили штраф за опоздание на несколько минут. Режиссеры тоже. Те из них, кто без уважительных причин превышали предусмотренную смету, подвергались аресту. Некоторые даже отправлялись в тюрьму. Крайне сурово карались специфические проступки, которые, насколько я знаю, совершают режиссеры всего мира. Хорошо известный режиссер Гардин ставил условием назначения актрисы на хорошую роль ее личную к нему благосклонность. Его за это отправили на Соловки.

39

Председатель Ленинградского ГПУ был интересным человеком. Польский еврей по национальности, он совсем ребенком стал свидетелем погрома в своем родном городе. У него на глазах казаки убили мать и изнасиловали сестру. Отсюда его ненависть ко всему, что хоть как-то относилось к монархии, дворянству и буржуазии. Это был цельный человек, фанатик своей идеи, но в то же время очень хорошо образованный. Он любил музыку, ему нравилось окружать себя артистами, причем не из тщеславия, как делали многие видные коммунисты.

40

Новгород – ближайший к Ленинграду город, в котором разрешалось проживание высланным по политическим мотивам. Эти люди были благодарной публикой для артистов, не исполняющих пропагандистские произведения.

41

Содержимое этих чемоданов предварительно тщательно осматривалось, а сами они опечатывались с тем, чтобы выезжающий не прихватил с собой ни одного документа, хотя бы отдаленно относящегося к безопасности Советов, и не увез какие-либо ценности. Так, мне запретили вывозить две миниатюры в рамках под предлогом, что в них можно спрятать тайные бумаги.

Content

А.Н. Мишагин-Скрыдлов
Россия белая, Россия красная

Часть первая

Глава 1 ПРОШЛОЕ

Глава 2 ИМПЕРАТОРСКИЙ ОПТИМИЗМ

Глава 3 ПЕРВЫЕ БЕСПОРЯДКИ

Глава 4 ИНТРИГИ И НОВЫЕ БЕСПОРЯДКИ

Глава 5 МОЛОДЫЕ ЛЮДИ В ВОЕННОЙ ФОРМЕ

Глава 6 ИМПЕРАТРИЦА, ИНТРИГАНКА И КОНОКРАД

Глава 7 ВОЙНА

Глава 8 ОШИБКИ ИМПЕРАТОРА

Глава 9 РАСПУТИНЩИНА

Глава 10  СУМЕРКИ ЦАРЕЙ

Глава 11 ОТРЕЧЕНИЕ

Часть вторая

Глава 12 ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО

Глава 13 РЕВОЛЮЦИЯ В КУРОРТНЫХ ГОРОДАХ

Глава 14 ИСХОД

Глава 15 БЕСПОРЯДКИ У БЕЛЫХ

Глава 16 ПОСЛЕДНИЕ МЕСЯЦЫ В РОСТОВЕ И ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕТРОГРАД

Глава 17 ТЯЖЕЛАЯ ЖИЗНЬ

Глава 18 ТЮРЬМЫ

Глава 19 БЕСПОРЯДОК У КРАСНЫХ

Глава 20 ОТЪЕЗД ИЗ РОССИИ

Примечания