Месяц в демократической Германии

Леонид ЛЕНЧ

Леонид Сергеевич Ленч (Попов) родился в 1905 году в местечке Морозовка, Краснинского уезда, Смоленской губернии. Высшее образование он получил в Кубанском политехническом институте и Ростовском-на-Дону государственном университете. Служил в советских учреждениях в Кропоткине, Краснодаре и Ростове-на-Дону. Был профработником, кооператором, экономистом, журналистом.

Первый юмористический рассказ Л. Ленча был напечатан в журнале «Чудак» в 1929 году. С 1934 года Л. Ленч сотрудничает в журнале «Крокодил».

Первая книжка рассказов Л. Ленча, «Первая улыбка», вышла в «Библиотеке «Огонек» в 1936 году.

Изданы сборники его рассказов и фельетонов: «Знакомое лицо» (1938 г.), «Укрощение строптивых» (1939 г.), «Осиновый кол» (1942 г.), «Юмористические рассказы» (1951 и 1952 гг.), «Единственный свидетель» (1956 г.), «Когда медицина бессильна» (1958 г.), «В таком разрезе» (1959 г.) и др.

Л. Ленч написал пьесу «Павел Греков» (совместно с Б. Войтеховым), сатирическую комедию «Большие хлопоты», комедию-памфлет «Изгнание из рая» и другие пьесы.

В 1961 году журнал «Москва» опубликовал повесть Леонида Ленча «Черные погоны» из эпохи гражданской войны на юге России. Повесть вышла отдельной книжкой в 1962 году в издательстве «Молодая гвардия».

По сценарию Л. Ленча в 1958 году Мосфильм поставил кинокомедию «Девушка без адреса» (режиссер Э. Рязанов).

В годы Отечественной войны Л. Ленч работал в газете Брянского фронта «На разгром врага» и одновременно был спецкором газеты «Известия». Награжден орденом «Красная Звезда» и медалями.

1. Необходимое вступление

Двадцать пятого октября 1963 года в 6 часов вечера мы с женой сели в Москве в прямой спальный вагон скорого поезда и уже на следующий день поздно вечером вышли на перрон Восточного вокзала в Берлине.

В Германскую Демократическую Республику я ехал впервые, по приглашению редакции популярного берлинского журнала «Дас магазин». Пробыл я там целый месяц — срок недостаточный для того, чтобы глубоко изучить незнакомую страну. Да я и не ставил перед собой никаких особых познавательных задач, я оставался туристом, путешествующим в общем-то без определенной программы, но с блокнотом в кармане.

Союз писателей ГДР и в особенности мои гостеприимные немецкие друзья — главный редактор журнала «Дас магазин» очаровательная Хильда Эйслер, редактор сатирического журнала «Ойленшпигель», невозмутимо-спокойный, добродушный Петер Нелькен и его заместитель, веселый, легкий и остроумный Карл Кюльтчер — сделали все, чтобы я мог увидеть в их стране как можно больше.

Помимо запланированных (моей личной программой) встреч, я встречался с разными немцами и немками в гостиницах, в магазинах, в ресторанах и кафе, и эти случайные встречи с «людьми немецкой улицы», их откровенные разговоры много дали мне в смысле познания и понимания общего процесса подъема всей жизни Германской Демократической Республики, процесса, которым охвачена эта интереснейшая страна, многажды оболганная «объективными» западными «наблюдателями».

Нужно заметить, что немцы (во всяком случае, те, кто живет на востоке, — на западе я не был) — народ очень сердечный, открытый, доброжелательно-откровенный. Они охотно рассказывали свои биографии, и, бог ты мой, какие же порой это были драматические биографии!

Огненный каток войны, отутюживший Германию, принес неисчислимые страдания немецкому народу, но он же в известной степени способствовал, мне кажется, и исцелению немецкой души от шовинистической спеси и националистического свинства. Ведь фашизм — преступление перед человечеством хотя бы по одному тому, что всем укладом жизни, всей своей звериной философией он как бы взбалтывал слабые людские души, поднимая на поверхность человеконенавистническую муть и грязь. Но когда произошел крах и Гитлер отбыл к своим мохнатым праотцам, люди с темным, нерастворимым осадком на дне души здесь, на востоке, как правило, не оставались — они бежали на запад.

В общем, я увидел работящую, целеустремленную страну с высоким уровнем жизни (лейтмотивом всех высказываний немцев на этот счет была фраза: «Мы живем хорошо, а через два года будем жить еще лучше!»), если и нуждающуюся в чем-либо, то прежде всего в правдивой и честной информации о том, как она живет и как работает. Поток туристов в ГДР ширится из года в год. Строятся новые отели, рестораны, кафе, мелкие дорожные гостиницы.

Вальтер Ульбрихт, имея в виду западных немцев, сказал: «Каждый немец должен хоть раз побывать в гостях в ГДР». Это очень верные слова! Хорошо, если любой Фома неверующий своими глазами увидит то, чего уже достигла социалистическая Германия, и ощутит ее потенциальные возможности.

2. В Берлине

Нет в Германии города с судьбой более драматичной, чем Берлин. Только Дрезден, разрушенный и сожженный дотла за одну ночь английскими и американскими бомбардировщиками в самом конце войны, когда эта карательная операция уже не имела никакого военного значения, может, пожалуй, поспорить с Берлином в этом смысле.

Берлин выпил свою чашу до дна — ведь он испытал все: от сильных и частых бомбовых «массажей» союзнической авиации до уличных танковых и артиллерийских боев в финале исторической трагедии второй мировой войны. Казалось бы, наш автоматчик, вскарабкавшийся на купол рейхстага и укрепивший там красный флаг Победы, тем самым поставил долгожданную точку в конце самой мрачной главы истории Берлина, и теперь уже время начнет листать новые — трудные, но светлые ее страницы. Но… сложилась существующая историческая ситуация, разделившая огромный город на два города-антипода: на Берлин западный (примерно две трети старого) и на Берлин восточный. Теперь между ними встала стена, знаменитый «мауэр».

Берлинцы не любят, как я заметил, говорить о «мауэре». Стена есть стена, привыкнуть к тому, что государственная граница со всеми ее пограничными атрибутами перерезает живую плоть города, очень трудно. Но подавляющее большинство тех немцев, с которыми я говорил на эту тему, понимает драматическую неизбежность возникновения «мауэра». Республика должна была пойти на эту крайнюю и болезненную меру, чтобы обезвредить демократический Берлин, а следовательно, и всю страну от шпионско-спекулянтского яда, который сочился, как гной, по всем каналам общения с Западом, заражая здоровый организм Востока.

— Это было, как трудная и опасная операция, — говорили мне берлинцы, — из таких операций, от которых зависит жизнь больного! Операция удалась. Наш Берлин живет и здоровеет с каждым днем, потому что теперь он дышит чистым воздухом.

Но, конечно, для того, чтобы посмотреть на «мауэр» с этой государственно-общественной точки зрения, человеку надо подняться над личными, домашними, семейными интересами и эмоциями! Не каждому это по плечу.

Для того, чтобы покончить с этой острой драматической темой, я позволю себе рассказать одну маленькую комическую историйку, услышанную мною в Берлине.

Дело было еще до того, как возник «мауэр», когда валютная спекуляция достигала чудовищных размеров. На улице разодрались две женщины. Полицейские разняли их с трудом. Выяснилось, что подрались прислуга и ее хозяйка.

— Какая она там хозяйка! — бушевала прислуга, вырываясь от полицейского. — Я сама думала, что она настоящая дама, а она каждый день, оказывается, ездила в метро на Запад и сама там работала у одного врача-венеролога приходящей прислугой. Она, дрянь такая, марки докторские меняла на черном рынке и на эти деньги держала меня в своих прислугах. Пустите меня! Пока я этой «даме» все волосы не выдеру, я все равно не успокоюсь!

* * *

Берлин отстраивается. Там, где были развалины, возникли новые, в сущности, улицы, вроде, например, великолепной, нарядной улицы Карла Маркса. На всем своем протяжении она застроена новыми многоэтажными красивыми домами. На Унтер ден Линден у Бранденбургских ворот, на границе с Западным Берлином, строятся здания двух министерств. Скоро будет готова и самая крупная и самая фешенебельная в Восточном Берлине гостиница «Москва» с первоклассным рестораном и кафе.

Хороши окраины и пригороды Берлина с их тихими, уютными уличками, на которых стоят новые двухэтажные и одноэтажные коттеджи, все с маленькими, аккуратными, ухоженными садиками. Это — кооперативное строительство. Здесь живут многие известные берлинские писатели, художники, ученые, артисты — художественная и научная интеллигенция. Жилищного кризиса в прямом понимании этого слова Берлин не знает. Город озабочен не предоставлением жилья как такового, а дальнейшим улучшением жилищных условий трудящихся берлинцев.

Грандиозных развалин, обгоревших каменных коробок, зловещих пустырей и «косметических» скверов в Берлине, однако, еще очень много, и они придают мрачный колорит городу, всегда отличавшемуся некоторой суровостью своего облика. «Помни о войне!» — кричат обугленные камни Берлина. И инвалидов в Берлине много! Безногие, безрукие, слепые, на костылях, в автоколясках, они бросаются в глаза среди потока прохожих.

Первое время я жил в Берлине на площади Тельмана в гостинице «Ригерунг». Из окна своего номера я видел границу и зеленый холмик-шиш — остатки имперской канцелярии и личного бункера Гитлера. Сначала нас с женой это занимало и даже развлекало. Подойдешь к окну, скажешь нечто глубокомысленное: «Подумать только, вон там «он» сидел в своей бетонной норе» — и услышишь в ответ не менее глубокомысленное: «И вот все, что от «него» осталось!..» Потом это стало надоедать и даже угнетать. Появилось ощущение, что пошлая гитлеровская физиономия с его усиками и идиотской челкой на лбу слишком уж часто заглядывает к нам в окно. Я не выдержал и сбежал в отель «София» на Фридрихштрассе.

В школьных учебниках ФРГ, как мне говорили берлинские друзья, про Гитлера сказано лишь, что был, мол, такой имперский канцлер, который построил автострады и уничтожил безработицу. Все! По этому рецепту про Чингисхана можно сказать, что был, дескать, такой монгольский хан, который любил кататься верхом на лошадях и совершал очень долгие и длинные верховые прогулки.

* * *

Мне понравился праздничный Берлин.

Седьмого октября немцы отмечают день основания республики. В этот день была хорошая погода, небо нежно заголубело, и липы на Унтер-ден-Линден из темно-рыжих, холодных и мокрых стали золотыми, теплыми.

Берлинцы высыпали на улицы. Толпа была нарядная, шумная, веселая, но чинная и очень вежливая. Впрочем, среди юнцов и подростков попадались экземпляры, напоминавшие «стиляг» средней степени разнузданности. Однако в целом уличная толпа, повторяю, была именно чинная и добропорядочная. И хорошо одетая. Мужчины в свежеотутюженных пальто и костюмах, в белоснежных дедероновых сорочках, женщины тоже во всем новом и модном. Крохотные берлинки и берлинцы так же чинно лежали и сидели в своих колясочках, и чистое праздничное берлинское небо отражалось в их голубых невинных глазенках. Со своими чинными хозяевами важно прогуливались собаки, среди которых преобладали черные пудели-щеголи, тоже, видимо, свежепостриженные к празднику и длинношерстные таксы с умными, по-лисьи вытянутыми мордочками. Город, расцвеченный, словно линкор, национальными черно-красно-золотыми флагами с гербом демократической республики, как бы плыл в какую-то торжественную гавань, гудя, смеясь и гремя медью духовых оркестров. В два часа дня в наш номер ворвался расфранченный Карл Кюльтчер, заместитель редактора «Ойленшпигеля».

— Скорей, скорей собирайтесь, поедем к Мавзолею неизвестного солдата!

— Зачем, Карл?

— Посмотрим торжественную смену караула. Быть в Берлине и не повидать такое зрелище — значит не видеть Берлина!

Мы помчались боковыми улицами и выскочили на Унтер-ден-Линден вовремя. У мавзолея, напротив здания государственной оперы, уже толпились любопытные. Карл со своей женой Кристой, милой, высокой, бледной брюнеткой, и с шестилетним сыном Флорианом — копия самого Карла, в такой же дедероновой сорочке с «бабочкой», как у отца, — и мы с женой заняли места в первом ряду на краю тротуара.

Между колоннами мавзолея у входа денно и нощно стоят в почетном карауле два солдата народной армии в походных касках и с винтовками. Они сменяются каждые два часа. Это малая церемония, а по пятницам происходит торжественная смена караула, и это уже большой церемониал. В Германской Демократической Республике сохранена эта старая немецкая традиция — чтить память павших в битвах, но ей придан совсем другой смысл.

Наконец раздались пронзительное пение дудок, гром барабанов, звонкие причитания медных труб. Оркестр играл военный марш Бетховена. Со стороны Фридрихштрассе показалась войсковая колонна. Солдаты поравнялись с мавзолеем. Рослый тамбурмажор в серо-зеленой форме с эполетами ловко жонглировал своим жезлом. Высокий молодой офицер в каске зычно подал команду и, салютуя обнаженным палашом — равнение на-ле-во! — провел свою команду мимо мавзолея церемониальным маршем.

На белой строгой стене мавзолея над черным неправильной формы камнем черными буквами высечено: «В память погибших от фашизма и империализма». И солдаты в серо-зеленой форме — это простые рабочие и крестьянские парни, с загорелыми лицами, готовые, если будет нужно, не по-парадному обнажить оружие в защиту немецкого социалистического дела от посягательств агрессора. А вон этот молодой офицер с интеллигентным, тонким лицом как две капли воды похож на моего нового немецкого друга, веселого писателя Руди Штрала, популярного берлинского юмориста, автора отличных смешных рассказов и занимательных телевизионных обозрений. Совсем недавно Руди носил такую же форму лейтенанта народной армии, пока не сменил меч на перо.

Потом мы долго еще, смешавшись с толпой, гуляли по праздничному Берлину. Тут уж нами командовал Флориан. Ему хотелось всего: горохового супа и горячих «вюрстенов» — сосисок с горчицей и булочкой, которыми торговали на улицах и площадях любезные продавцы и продавщицы в белых халатах, пирожных, кофе, мороженого, размахивать цветным флажком, отпускать на волю воздушные шары, кататься по кругу с настоящим инструктором на настоящем мотоцикле с настоящим шлемом на голове. Не было конца желаниям ненасытного Флориана! И мы все это проделывали вместе с ним: ели горячий гороховый дьявольски вкусный суп и такие же чертовски вкусные сосиски с горчицей, пили кофе с пирожными, покупали цветные шарики. На мотоциклах, правда, не катались: была большая очередь желающих, да и Флориану захотелось еще кое-чего. Мы сели в малолитражку, и Карл помчал нас к себе домой. У Карла мы еще долго сидели перед телевизором, смотря попеременно восточную и западную программы (в ГДР телевизионная сеть принимает и показывает Запад), и после ужина закончили этот густо насыщенный впечатлениями день в рабочем локале. В небольшом очень чистом зале дешевого ресторанчика сидели за столиком степенные, главным образом пожилые, берлинские пролетарии и неторопливо, со вкусом попивали водку, винцо и пиво, чокаясь за здоровье своей республики.

3. Три встречи в ресторане

Первая

За столик в вагоне-ресторане скорого поезда Москва — Варшава — Берлин к нам подсела семейная немецкая пара.

Он — в сером, клетчатом поношенном пиджаке и коричневых брюках, с массивным серебряным перстнем на левом мизинце. А руки тяжелые, натруженные, с коротко подстриженными ногтями.

Лицо строгое, но улыбка открытая, добродушная.

Она — полная, бесцветная особа с незапоминающимся, неразборчивым, как небрежно написанная почтовая открытка, лицом.

Выпив две рюмки отличной польской водки, он заговорил с нами. Узнав, что мы из Москвы, оживился, разрумянился, стал говорить громко, на весь вагон.

Жена, показывая глазами на немцев-соседей, умоляюще шипела:

— Франц, тише, ради бога!..

Но разговорчивый Франц не обращал на свою супругу никакого внимания.

— Я рабочий, — говорил он, положив на скатерть тяжелые свои кулаки, — живу в Западном Берлине, а дети мои — в Восточной Германии. Я много читал и слышал о Советском Союзе… с разных сторон. Прочту плохое, думаю: «Пропаганда!». Услышу хорошее, тоже думаю: «Пропаганда». Вот я и решил: скоплю денег и поеду в Москву и Ленинград туристом, посмотрю на вас со всех сторон. Я такой: мне нужно своими глазами взглянуть на предмет, чтобы сказать, стоящий это предмет или нестоящий.

Вот я и поехал, — заговорил он еще громче, бросив на продолжавшую умоляюще шипеть супругу сердитый, приказывающий взгляд. — Был в Москве, был в Ленинграде и прямо вам скажу: будущее за социализмом! Да, да, за социализмом! — повторил он, глядя в упор на жену. — Я никого не боюсь, я рабочий, я при Гитлере был в подполье, я только чудом голову (он провел пальцем по своему горлу) не потерял. Мы с ней (тут в его сердитых глазах, глядевших на жену, появилась теплота) уже старики, но старики должны жить ради будущего, ради своих детей и внуков, а иначе это не старики, а… дермо!..

Он поднял бокал с чешским пивом.

— Москва! Прозит!..

Вторая

Он остановился перед нашим столиком в ресторане «Бухарест» в Берлине — сухопарый старик с темным, нездоровым лицом, шафранную желтизну которого подчеркивала безукоризненно белая сорочка. Костюм на нем был приличный, но уже не первой свежести.

— Позвольте к вам подсесть?

— Пожалуйста!

Сел. Долго изучал меню, наконец заказал. Официант принес блюдо разных вареных овощей — этакий коктейль из гарниров — и бокал пива. Он долго и нудно выговаривал официанту: чем-то ему тот не угодил. Официант хотел заменить овощной коктейль — он раздраженно махнул рукой.

— Не надо! Оставьте!

Когда официант ушел, он сказал:

— Вот вам наши нынешние официанты!

— Плохие?

— А разве у нас тут может быть что-нибудь хорошее?

Стал кушать, брезгливо тыча вилкой в вареную свеклу и морковку. Скушав все вчистую, отодвинул блюдо, сказал: «У меня — печень!» — и запил эту реплику пивом. Потом спросил нас:

— Вы иностранцы?

Я сказал «да», не уточняя, откуда. Мне хотелось понять его, что называется, до дна. «До дна», впрочем, оказалось недалеко. Он просто-напросто не успел убежать на Запад. Вся его семья убежала, а он не успел. Из-за квартиры — четыре комнаты с хорошей обстановкой. Он собирался ее реализовать, и были выгодные предложения, но нельзя же очертя голову соглашаться на первое! И вот пока он рассчитывал, как бы повыгоднее продать свои торшеры, «они» построили «мауэр», и он остался, как рак на мели. Семья — там, он — тут с торшерами, черт их побери совсем! Конечно, он мучается и задыхается в атмосфере, которая царит тут «у них». Что там с семьей, как она устроилась, он не знает. Кто он по профессии? Инженер-химик. На какие средства живет? «Они» дали ему пенсию. Сколько он получает? Триста марок! (Примерно 100 рублей на наши деньги. — Л. Л.)

Я осторожно сказал:

— Но ведь вас могли бы выпустить туда, на Запад, к семье, поскольку вы пенсионер. Но, конечно, надо похлопотать…

Он взглянул на меня недоверчиво и уже злобно.

— А квартира? Обстановку я, допустим, продам, а квартира «им» останется? Нет уж, я лучше… обожду!

— Чего?

Наши взгляды встретились.

— Там будет видно! — пробормотал он, подозвал официанта, уплатил ему за свою свеклу («на чай» не дал, сказав издевательски громко: «Чаевые теперь отменены!»), сухо раскланялся с нами и пошел к выходу — тощий и прямой, как древко от швабры.

Третья

Рассказ о третьей встрече можно было назвать «Конец одного романа». Или: «Так кончаются романы». Или: «Вот как кончаются романы».

А виной всему была моя дорожная куртка — вязаная, с кожаной черной грудью. Мы зашли пообедать в дешевый ресторанчик-погребок на Александрплатц и оказались за одним столом с немецкой молодой парой.

Она была очень хорошенькая, с модной прической со взбитыми золотистыми волосами, синеглазая, с четко очерченными глазным карандашом краями век, и напоминала прелестную грациозную белочку-недотрогу.

Он — румяный, простоватый, в новом, плохо пригнанном костюме, с дешевой сигарой в зубах. Он молча пил пиво, поглядывая на свою «белочку» с нескрываемым восхищением.

Жена заговорила с официанткой, «белочка» навострила розовые ушки, уловила акцент и, мило улыбнувшись, спросила:

— Вы иностранцы?

— Да.

«Белочка» скользнула быстрым взглядом по лицу жены и по моей куртке с кожаными латами и, улыбнувшись еще обаятельнее, спросила:

— Вы с Запада, да?

— Нет, мы из Москвы!

В любезных глазках «белочки» появилось разочарование, впрочем, на одну долю секунды.

— Вы приехали по делу?

— Нет, просто путешествуем!

— Тогда поезжайте на Запад! — воскликнула «белочка». — Что тут у нас смотреть?! Вот Запад — это другое дело!

Он густо покраснел и вынул изо рта сигару:

— Что ты такое говоришь? Как это у нас не на что смотреть! А что на Западе хорошего?

— Все, — сказала «белочка», и в ее синих подведенных глазках вспыхнул хищный рысий огонек.

— То есть как это «все»?! — сказал он.

— Все! — повторила «белочка». — Чулки, шоколад, губная помада, кофе — все лучше. Что бы я тут делала, если бы не получала посылок от родных оттуда!

— Бог знает, что ты мелешь! — проворчал он и обратился к нам:

— Я кочегар, при Гитлере жил в подвале, сейчас я тоже кочегар и живу в двухкомнатной отдельной квартире в новом доме. И она (он усмехнулся) ходит ко мне туда в гости!

Она скривила презрительную гримаску и сказала:

— А если бы я успела уехать вовремя на Запад, я была бы сейчас женой американского офицера.

— Интересно, — сказал он. — Так бы сразу американец тебе и предложил руку и сердце!

— Не сразу! Сначала я была бы у него приходящей прислугой, потом любовницей, а потом женой!

Они разговаривали, уже не обращая внимания ни на нас, ни на снующих по залу официантов, ни на соседей.

Он отхлебнул пива из бокала, невесело усмехнулся.

— Прислугой и любовницей ты бы стала, это я допускаю, а вот женой… (он покачал головой) вряд ли. Скорей всего, когда ты ему надоела бы, дал бы американец тебе коленкой под зад и выгнал бы на улицу. И стала бы ты на своем любимом Западе самой обычной уличной… (он просто произнес грубое словечко).

— Никогда бы я не стала на Западе… (с той же покоряющей простотой «белочка» произнесла то же грубое словечко). Уж я бы там устроила свою жизнь получше, чем здесь, будь уверен!

Я посмотрел на раскрасневшуюся «белочку», на ее взбитые кудри, и мне показалось, что к этой хорошенькой головке очень пошла бы пилотка эсэсовки — надзирательницы из концлагеря.

Между тем пара продолжала «выяснять отношения».

Когда мы уже допили свой кофе и расплачивались с официанткой, я услышал, как он сказал:

— А знаешь, я очень рад, что мы с тобой так откровенно поговорили. Вот ты, оказывается, какая! А я-то, дурак, собирался на тебе жениться!

— А я бы никогда за тебя замуж не пошла! — отпарировала «белочка».

Мы поднялись. Они обернулись, дуэтом сказали нам, любезно улыбаясь:

— До свидания! Счастливого путешествия! — и снова принялись ссориться.

Мы шли к выходу, а до наших ушей все еще долетали их громкие, возбужденные голоса. Вот что наделала моя вязаная куртка с кожаной черной грудью…

4. Немцы «оттуда»

Западная и в особенности американская печать очень любит писать о «беглецах из Восточной Германии», но почему-то не пишет о тех, кто, покинув пределы обетованной земли «экономического чуда», ищет пристанища на социалистическом Востоке.

А таких много!

Мне была предоставлена возможность поговорить с немками и немцами «оттуда».

Разговор был искренний, откровенный, непринужденный.

Девушка из хорошей семьи

Утром мать дала Габриэль пятьдесят марок и сказала:

— Поди купи кофе и чего-нибудь вкусного, мне некогда: все номера в отеле заняты, мы с Эльзой сбились с мог.

Габриэль молча стала надевать пальто.

— Готовить сегодня тоже будешь ты. Если возьмешь ветчины, не забудь, что папа не любит жирную. Почему ты такая бледная сегодня?

— Плохо спала! — сказала Габриэль уже в дверях.

На эти пятьдесят марок Габриэль где на попутной машине, где автобусом, где пешком добралась до Берлинерринга. И вот она сидит передо мной и рассказывает о себе.

Ей девятнадцать лет. У нее тугие, смугло-румяные щеки лыжницы, она черноволоса, ее большие темные, сияющие глаза излучают такую радость жизни, такую доброжелательность и такую уверенность, что трудно удержаться от улыбки, глядя на ее милое личико, на всю ее ладную, спортивную фигурку. На ней хороший свитер из голубой шерсти и черная плиссированная юбка. Это все ее имущество.

Как же все это случилось?

В гитлеровские времена отец Габриэль был довольно видным нацистским чиновником. И мать тоже подвизалась в каком-то нацистском активе. Жили в Берлине. К новым, демократическим порядкам приспособиться не могли да и не хотели: все тут было им чуждо, враждебно, неприемлемо. При первой же возможности они уехали на Запад и увезли с собой маленькую Габриэль.

Они уехали на Запад и ничего дорогого для себя на Востоке не оставили. А Габриэль покинула целый большой мир: свою школу, своих подружек по классу, где она была старостой, свой пионерский отряд с его шумными сборами, веселыми кострами и песнями!

На Западе отец Габриэль устроился, с его точки зрения, хорошо. Поселился он в уютном мещанском городке — островерхие черепичные крыши домов в два, три, от силы в четыре этажа, старинная кирха, вонзившая готический красный рог в бирюзовое небо, какое-то сентиментальное озерко с лодками, купальнями и белыми гусями, которые издали так похожи на лебедей, в особенности когда плавают молча, не гогочут о своих глупых гусиных делах на всю округу.

Бывший нацистский чиновник купил дом — деньги у него были, — открыл небольшой, но доходный отель и зажил припеваючи. Потекли день за днем, марка к марке. «Гоп-ля, мы живем!» — была когда-то такая пьеса у немецкого писателя-импрессиониста Эрнста Толлера. А тут еще и Габриэль подросла, стала невестой, наследницей выгодного дела. После школы по настоянию родителей она поступила в аптекарский техникум, окончила его успешно, получила диплом! На всякий случай нужно иметь хорошую специальность, мало ли что может случиться в жизни у девочки!

А девочка-то томилась, задыхаясь от этого невыносимого, перинного, бюргерского благополучия. В ее душе жили впечатления ее пионерского детства, неясное стремление к какой-то возвышенной цели, к какому-то идеалу… Все не устраивало ее в наваристом, подернутом жирком, собственническом микромире. Не устраивала и аптекарская специальность — она мечтала о высшем образовании, хотела стать физиком или химиком, а родители были против. Родители хотели, чтобы она помогала матери, чтобы она улыбалась клиентам, получая с них деньги за номера, сдавала постельное белье в прачечную. И еще они хотели, чтобы Габриэль вышла замуж за солидного человека «при деле». А у Габриэль был друг, юноша, бедняк. Его призвали в бундесвер. Солдат — и в будущем никаких перспектив?! Родители и слушать не хотели о ее солдате!

В душе у Габриэль назревал взрыв. И он грянул. Мальчик, ее друг, на неделю раньше, чем она, явился на пограничный пункт и сдал свой автомат восточному пограничнику.

* * *

Я говорю ей:

— Габриэль, будьте искренни! Я никому ничего не скажу. Вы не раскаиваетесь в своем поступке?

— Нисколько! — Глаза у нее уже не сияют, а пышут радостным жаром.

— Что вы собираетесь делать в ГДР?

— Учиться! Здесь высшее образование бесплатное. Мне обещали помочь устроиться в институт. Я буду физиком! Ведь физика — это наука настоящего и будущего, правда?

— Когда вы станете новой Марией Кюри, вспомните меня и наш разговор сегодня. Хорошо, Габриэль?

Хохочет, счастливая и смущенная.

— А где ваш дружок, Габриэль?

На ее личико набежала тень.

— Пока я о нем ничего не знаю.

— Почему вы не попросите администрацию, чтобы навели о нем справки для вас?

С тем же смущением она пожала плечами.

Я сам попросил администрацию узнать все что нужно про ее солдата.

Через три дня мне в гостиницу позвонил по телефону немецкий журналист, сопровождавший меня в моей поездке, и радостно сказал:

— С Габриэль все в порядке. И с мальчиком ее тоже все в порядке. Они скоро встретятся. А Габриэль уже получила гражданские права и даже будет голосовать на выборах наших депутатов!

Так «девушка из хорошей семьи» стала гражданкой нового мира.

Две молодых немки

Первая. Хорошенькая, бледная, с грустными серыми глазами и сочным ярким ртом женщина лет двадцати трех — двадцати четырех. На руках у нее младенец со сморщенным, старушечьим личиком, в чепчике. Тянет ручки с шевелящимися спичечными пальчиками, нудно не то скулит, не то кряхтит.

Младенец в чепчике — все, что она привезла с собой, вернувшись в Восточный Берлин из Западного.

А когда «коварный соблазнитель» звал ее с собой на Запад, он обещал ей рай. И, конечно, не в шалаше. И вот итог: ни его, ни рая. Даже шалаша, и того нет. Хорошо еще, что в Восточном Берлине живут ее добрые, старые мама и папа. Они готовы принять под родительский кров свою блудную дочь и ни в чем не повинного внука со сморщенным, старушечьим личиком.

Вторая. Она шла нам навстречу по коридору, покачивая бедрами, деланной, зазывной походкой. И лицо у нее тоже было деланное — кукольное, без выражения, неживое. Распущенные белокурые волосы лежали на плечах. Одета она была шикарно: кожаная, обтягивающая полную грудь курточка, кожаные узкие, подчеркивающие линии ног узкие брючки. На нас надвигался, короче говоря, типичный театральный штамп «разложившейся западной девицы». Именно так, раскачивая бедрами, ходят по нашим сценам в плохих «западных» пьесах плохие актрисы.

На вид ей можно было дать лет 18—20, не больше.

Она проследовала мимо нас, даже не взглянув в нашу сторону.

Вот ее история. В свое время убежала на Запад за красивой жизнью. И оказалась на панели… Опять штамп? Но жизнь — ведь она не чуждается штампов! Ее мать, интеллигентная женщина, живущая в Восточном Берлине, каким-то образом узнала, что ее дочь стала уличной феей. Мать послала дочери на Запад письмо: «Если ты через месяц не вернешься домой, я покончу с собой. Ты меня знаешь, я не бросаю слов на ветер».

Дочь вернулась, когда месяц был уже на исходе.

Ее передадут на поруки матери, устроят на работу. А не захочет честно жить и работать, вернут на Запад. Здесь такие не нужны.

Девушка в кожаных брючках подошла к матери-одиночке и стала успокаивать ребенка: он продолжал не то кряхтеть, не то скулить. Девушка в брючках делала ему «ладушки».

Бывший солдат

В комнату, сутулясь, вошел высокий, длиннорукий и длинноногий, видимо, очень сильный физически человек лет сорока пяти.

Спутанные, редеющие волосы, на скулах румянец нервного возбуждения. Улыбка застенчивая и немного заискивающая. Сел на стул, подобрав длинные ноги в грубых, зашнурованных сапогах на чудовищно толстой подошве. Я предложил ему сигарету. Он оказал по-русски «спасипа», закурил с жадностью.

Бывший солдат Гитлера, он воевал с моей страной, с нами, со мной лично, наконец: ведь и я был на фронте и носил форму офицера Советской Армии, когда делал сатиру во фронтовой газете Брянского фронта. Он дошел с гитлеровской армией до Кавказа, маршировал по улицам Краснодара — города, где прошла моя юность и где на городском кладбище под невысоким кленом лежит моя мать, побывал в Нальчике, где несколько лет назад мы проводили декаду русской литературы и я братался с моими друзьями — кабардинскими и балкарскими писателями и поэтами. Он пил нарзан в Кисловодске и лежал в окопах под Грозным. Мой земляк, в общем! Потом он совершил обратный вояж и в плен к нам попал лишь в 1945 году в Берлине.

Ему явно повезло. За свое путешествие в Россию и обратно он заплатил недорогую цену: под Грозным ему всадили в мякоть ноги маленький, зазубренный кусочек уральской стали. («Полежал в госпитале — все прошло. Солдатское мясо быстро заживает, черт его побери совсем!» — сказал он и сделал глубокую затяжку.) Да еще русский дедушка Мороз, осерчав, отхватил ему одну фалангу на указательном пальце правой руки. И все.

В плену у нас он пробыл два года: отстраивал Минск и ставил новые избы в окрестных, сожженных дотла белорусских деревнях.

Добром и с неподдельной искренностью, вспоминал он русский плен в разговоре с нами.

— В деревне зайдешь в избу погреться, крестьяне, крестьянки приглашают: «Садись, война, покушай с нами!»

Все силился вспомнить, но так и не вспомнил фамилию майора («комиссара», как он сказал), который как-то дал ему на всю его «бригаду строителей» банку кофе. «Целую большую банку настоящего кофе»!

Когда я сказал, что недавно был в Минске и новый Минск мне понравился, он произнес с гордостью:

— Мы его хорошо отстроили!

Я не выдержал и сказал:

— И разрушили тоже неплохо!

Чем-то напомнил он мне первого живого немецкого солдата, которого я увидел в Брянском лесу в августе 1941 года в штабной землянке, где допрашивали пленных. У того был такой же горячечный блеск в глазах. И тому тоже «повезло»: пуля пробила ему верхнюю часть черепа навылет, не задев мозга. Подполковник, который допрашивал его, сказал мне, усмехнувшись:

— Можете полюбоваться: пустоголовый фриц попался!

А солдат — голова его была перевязана грязными кровавыми бинтами, мышиного цвета мундир тоже был весь в грязи — смотрел на подполковника шалыми глазами и повторял:

— Сегодня я самый счастливый человек на земле!

— Почему вы считаете себя самым счастливым человеком на земле? — спросил его подполковник.

— Потому что я остался жив, получив пулю в голову. И еще потому, что война для меня лично кончилась! — ответил солдат с забинтованной головой.

Когда Ганс (пусть второй солдат будет Гансом) вернулся из члена на родину, на Запад, в 1947 году, личная его жизнь не сложилась. Он говорит об этом туманно, намеками, видимо, это трудная и болезненная для него тема. Жена, австриячка, которую он очень любил, стала ему чужой. Пока он воевал, пока отбывал плен, у нее появился «другой человек». По его семейному счастью война тоже прошлась тяжелыми своими гусеницами. Но главное не в этом. Главное в том, что там, на Западе, — он понял это! — ничему не научились. Бывшие эсэсовцы повсюду играют первую скрипку, опять кричат о реванше, о походе на Восток, о том, что «надо быть готовыми!» Он работал на одной верфи, принадлежащей частной мирной фирме, и знает, какие «штучки» производит эта «мирная» фирма! Хватит с него! Он сыт войной по горло, и поэтому он пришел сюда, на Восток. Он верит коммунистам, они за мир не на словах, а на деле.

Выговорившись, он смотрит на меня так, словно от меня зависит решение его судьбы.

— Пусть мне дадут любую работу, я все моту делать, ничего не боюсь и поеду куда угодно, — говорит он, заглядывая мне в глаза. — А если меня здесь не примут и отправят обратно, я жить все равно не буду!

Я верю его словам, его глазам с этим невыносимым горячечным блеском, а больше всего верю его рукам — большим, темным, тоскующим по настоящей работе, умным рукам рабочего человека.

Неустроенный юноша

Гюнтеру 21 год, но он щуплый, болезненный, с бледным лицом — кажется совсем мальчиком. Он сирота. Отец и мать погибли во время войны.

Когда я спросил, как погибли его родители, он сказал равнодушно:

— Бомбежка!

Жил Гюнтер у старшего брата, сделался слесарем-электриком. Все было бы ничего, но жена брата стала коситься: лишний рот, лишняя кровать! Ему это не понравилось, он гордый. Ушел жить в общежитие при фабрике. Почему не снял комнату? Попробуйте, снимите! Они ведь кусаются, комнаты эти, на его зарплату не разгуляешься.

В общежитии при фабрике было плохо: вечные драки, пьянство, поножовщина. А он хоть и гордый, но слабый: водить компанию с драчунами и хулиганами ему не хотелось, а драться с ними… пожалуй, они пристукнули бы его! Решил уйти на Восток. Он знает, что тут дадут работу и жилье.

— А кем бы вы хотели быть здесь, в ГДР, Гюнтер?

Подумав, он говорит:

— Милиционером! Или солдатом.

Батрак

Вошел Мёльке (это настоящая фамилия), и мне показалось, что стены комнаты сразу раздались вширь. Этот улыбающийся здоровяк в ватнике и в залепленных грязью резиновых высоких сапогах, краснощекий, с копной соломенных волос на голове принес с собой свежее дыхание просторных октябрьских полей и запах парного молока. Мёльке уже работает на государственной ферме. Он доит коров и пришел к нам прямо из коровника. На днях он получит хорошую квартиру от своей фермы.

Он стискивает железными пальцами мою руку так, что я делаю героические волевые усилия, чтобы не вскрикнуть от боли, и, распираемый гордостью, сообщает:

— За сегодняшний день я выдоил 70 марок. Рекорд!

В Федеративной республике он был сельскохозяйственным рабочим, батраком, и ему надоела безобразная кулацкая эксплуатация его сил и его умения. А главное, надоело постоянное, не оставлявшее его ни днем, ни ночью ощущение своей беззащитности и униженности. Взять хотя бы эту последнюю историю, когда он батрачил у мельника. Мельнику, этому жирному кабану, не понравилось, что Мёльке держался независимо, не давая хозяину спуску, на брань отвечал бранью. Между ними произошла крупная ссора. Произошла она утром, а вечером мельник, пьяный, ввалился с револьвером в руках в домик при мельнице, в котором жил Мёльке, и выгнал батрака с семьей на улицу. Мёльке наскоро собрал вещи, погрузил плачущих жену и детей в свою старенькую машину и уехал. И вот он сидит передо мной, живой, целый, невредимый, очень довольный тем, что уже имеет в ГДР, и тем, что еще будет здесь иметь. А что касается работы, то только давайте, он, Мёльке, любит работу. Тем более, что тут не надо тратить свой пот на таких кабанов, как этот мельник. Он, Мёльке, дал бы ему тогда как следует, но кабан пришел с револьвером — вот в чем загвоздка.

Я желаю Мёльке всего доброго и с опаской подаю ему свою руку, но Мёльке на этот раз пожимает ее почти воздушным пожатием: наверное, заметил, как я не выдержал и скривился, когда, здороваясь, ощутил его медвежью силищу.

5. Новый город

Мы едем в Эйзенхюттенштадт — новый город на востоке республики, недалеко от Франкфурта-на-Одере.

У ГДР нет своего Рура, исконные германские сталелитейные районы — это все запад, ФРГ. Новую, социалистическую металлургию нужно было создавать буквально из ничего. И она была создана!

Произошло подлинное экономическое чудо.

Демократическая Польша дает кокс, Советский Союз — магнитогорскую руду, немецкая демократия — трудолюбивые руки своих рабочих и светлые головы своих инженеров и техников. Чудо сотворила экономическая взаимопомощь социалистических стран.

19 сентября 1951 года в Эйзенхюттенштадте была задута первая домна. Наши специалисты помогали немецким товарищам в строительстве и пуске металлургического комбината на Востоке. Забегая вперед, скажу, что в Эйзенхюттенштадте до сих пор добром поминают советских инженеров из Днепропетровска Михайловича и Шульгина. Они особенно пришлись немцам по душе своими большими знаниями, богатым опытом и душевной скромностью. Думаю, что и сталеварам «Азовстали» будет приятно узнать, что в Эйзенхюттенштадте немецкие рабочие с благодарностью вспоминают свою практику на ее заводах: эта практика принесла им много пользы.

Итак, мы едем на восток от Берлина, в Эйзенхюттенштадт. Везет нас в своем «варбурге» Гюнтер — один из редакторов «Ойленшпигеля», худощавый, рыжеватый, очень любезный.

Дорога идет сплошными лесами, она мрачновато-красива: асфальтовый коридор, прорубленный в черно-зеленом хвойном массиве, прошитом кое-где багрянцем и золотом лиственниц.

Не останавливаясь, мы проскальзываем через небольшие городки, похожие один на другой, как почтовые марки одной серии. На площадях этих городков памятники погибшим здесь нашим солдатам и офицерам — скромные каменные обелиски с красными звездами. Фашистский дракон с переломанным на Одере спинным хребтом, но еще живой и свирепый, огрызаясь, уползал этими лесами в свое смертное берлинское укрытие.

Такой же памятник, только высокий и строгий, стоит и на площади германо-советской Дружбы в самом Эйзенхюттенштадте. Когда там копали котлованы, рабочие наткнулись на братскую могилу расстрелянных фашистами советских военнопленных. Немцы любят точность во всем: в информационных материалах, которыми меня снабдили в Эйзенхюттенштадте, сказано, что в песках котлована были обнаружены останки 4 012 расстрелянных наших военнопленных. Сначала их заставили строить здесь укрепленный район, потом расстреляли.

Я ехал прекрасными лесами на восток, к Одеру, и в моем воображении возникали лица наших солдат, шедших на Берлин этой же дорогой весной 1945 года. Я видел улыбающихся, веселых танкистов, высунувшихся по пояс из башенных люков своих танков, солидных, молчаливых артиллеристов, вечно озабоченных чем-то связистов, тянувших и тянувших, несмотря ни на что, связь, видел неутомимых пехотинцев, шагавших по обочинам дорог с автоматами наготове, в выцветших пилотках набекрень. Праведная эта армада, карающе громыхая сталью, неудержимо катилась на Берлин, чтобы прикончить фашистского дракона в его логове. И прикончить так, чтобы никогда больше из его зловонной пасти не могло вырваться пламя новой войны!

Я был так погружен в свои мысли, что не заметил, как стал накрапывать дождь. Сквозь туманную дождевую пелену вдруг проступили контуры заводских труб и зданий.

— Вот и Эйзенхюттенштадт! — сказал Гюнтер. — А каких-нибудь десять с лишним лет тому назад здесь были пески, ельник, болота. И зайцы скакали, как черти, с кочки на кочку!

Я невольно рассмеялся: уж очень знакомой была для меня эта фраза! Сколько раз там, у себя на Родине, приезжая на строительство нового индустриального гиганта или новой гидростанции, слышал я подобные же слова:

— А каких-нибудь два года назад (или три, или четыре, или пять лет) здесь была сплошная тайга. И медведи (или волки, или лисы, или даже шакалы — на Кавказе) шлялись тут запросто!

Мы пробыли в Эйзенхюттенштадте всего несколько часов, но уезжали оттуда с головами, буквально распухшими от сведений, цифр и различных данных, касающихся всех сторон городской жизни. И все это потому, что нашим гидом и проводником оказался Гарри Гофман, энергичный, словоохотливый тридцатидвухлетний старожил Эйзенхюттенштадта и к тому же его летописец.

18 августа 1950 года (в памятный день убийства в 1944 году Эрнста Тельмана гестаповцами в Бухенвальде) Гарри Гофман был в числе тех молодых немцев, которые приехали сюда, на эту песчаную и болотистую пустошь, строить металлургический комбинат для новой Германии и город для себя. Сейчас бывший рабочий-строитель, комсомолец стал редактором городской газеты (вернее, полосы Эйзенхюттенштадта в городской газете Франкфурта-на-Одере), талантливым, инициативным журналистом, типичным новым немецким интеллигентом. Жена у него врач. Его звали на работу в Берлин, предлагали хорошую, видную должность — не пошел. Он не представляет себе жизни вне своей редакции и без своего Эйзенхюттенштадта. И его можно понять!

Мы выпили кофе в его редакции, обставленной удобной низкой современной мебелью, и отправились осматривать город.

Мы увидели прекрасные детские учреждения — ясли и датские сады для детей рабочих и служащих, — отлично оборудованные поликлиники, прачечные, комбинаты бытового обслуживания, уютные кафе, великолепные рестораны, магазины, битком набитые хорошими товарами, клубы-дворцы с такими театральными сценами, которые сделали бы честь любому крупному современному центру. Мы увидели город, построенный так, чтобы нужды и потребности трудового человека были удовлетворены полно и всесторонне. Короче говоря, мы увидели социалистический город!

Дома в Эйзенхюттенштадте трехэтажные и четырехэтажные, но есть здания и в девять-десять этажей.

— Архитектура нашего города отражает три этапа в его строительстве, — объяснил нам Гарри. — Первый этап — это когда наши архитекторы увлекались всяким украшательством и излишествами. Отсюда — колонны, вычурные балкончики и так далее. Потом наступил второй этап, так сказать, спартанский. Никаких колонн, никаких балкончиков! Впереди уже маячил спичечный коробок как высший идеал архитектурной формы, но тут начался третий этап — этап синтеза. По-моему, самый подходящий, во всяком случае, для жителей города, не правда ли?!

Мы с женой переглядываемся, улыбаемся. Да, да, мы тоже за «этап синтеза».

Потом мы едем в ресторан обедать и за пивом слушаем рассказы Гарри Гофмана об Эйзенхюттенштадте и его обитателях.

Это самый — во всех отношениях — молодой город новой Германии. Средний возраст его жителей — 23—25 лет.

Эйзенхюттенштадт занимает первое место по рождаемости в ГДР.

В Эйзенхюттенштадте процветают ранние браки. Зарплата высокая, жилищные условия хорошие — вот здесь и женятся и выходят замуж в 18—19 лет.

Прочны ли такие браки? Ведь в этом возрасте даже пустяковая ссора, в особенности когда еще нет детей, часто кончается мгновенным «разрывом навсегда».

— Когда мы заметили, что кривая разводов у нас в Эйзенхюттенштадте полезла кверху, — рассказывает Гарри, — мы стали бить тревогу прежде всего у себя в газете. Помещали письма читателей, статьи, организовывали доклады и дискуссии на эту тему в молодежных клубах. В общем, как мы, газетчики, говорим, «привлекли внимание общественности к вопросам семьи и брака». Сейчас количество разводов у нас не превышает обычной нормы.

Жители Эйзенхюттенштадта — большие патриоты своего города. И не только молодые его обитатели. В чем проявляется их патриотизм?

Гарри Гофман подумал и тут же вытащил из неисчерпаемой кладовой своей цепкой журналистской памяти жизненную новеллку.

— У нас в Эйзенхюттенштадте проходила кампания общественного ремонта домов. Жители своими силами и на свои коллективные средства приводили в порядок свои жилища. Одна уже очень пожилая немка — обитательница дома, населенного на девяносто процентов совсем зеленой молодежью, — дала на ремонт почти все свои сбережения — довольно большие деньги! Когда соседи-комсомольцы пришли к старухе благодарить ее, она сказала:

— Благодарить меня не надо, а вот в газету напишите, что я дала на ремонт нашего дома 20 тысяч марок.

— Обязательно напишем! — сказали комсомольцы. — Мы даже добьемся, чтобы ваш портрет, гнедиге фрау, поместили в газете!

Гнедиге фрау замахала на них руками.

— Не надо никакого портрета! Я не из тщеславия хочу, чтобы в газете написали, что я дала 20 тысяч марок на ремонт, а я… боюсь передумать! Вот когда в газете напечатают, — тут уж думай не думай, а придется обязательно дать вам эти деньги!..

— Напечатали?

— Напечатали! — смеется Гарри.

— И старуха дала деньги?

— До единого пфеннига!

Эйзенхюттенштадт благотворно влияет на всю округу. Иначе какое же имел бы он моральное право называться социалистическим городом?!

— Посмотрите, как подтянулся наш сосед — маленький, старый городишко Фюрстенберг, — говорит Гарри. — Мы ремонтируемся — и он ремонтируется, мы строимся — и он строится. Тянется за нами.

— А окрестные деревни?

— Про деревню я вам расскажу целую историю. После кофе с тортом.

И после кофе с тортом история была рассказана.

— Культура в деревнях вокруг Эйзенхюттенштадта была низкая. Молодежи, как правило, негде было собираться! Пьянство и хулиганские поступки считались обыденным явлением. А рядом наш город с его прекрасными клубами, кафе, танцплощадками! Представляете? Мы обязаны были помочь деревне. Выбрали одну, наиболее отсталую. Я прихватил с собой четырех самых разбитных наших комсомольских активистов, взял проигрыватель и набор хороших танцевальных пластинок и поехал в эту деревню. Нашли помещение, поставили столы, пригласили местных девушек и парней и рассадили их по четыре человека за столом. Никаких докладов и сообщений решили не делать. Пусть ребята просто послушают хорошую музыку! Проигрыватель отлично справился со своей боевой задачей, и я увидел, что пластинки наши понравились. Тогда я пустил по столам свою первую записку:

«Хотите ли вы, чтобы у вас в деревне всегда было так весело? Напишите!»

Почти все приглашенные прислали мне ответ: «Хотим!»

Опять порция музыки и теперь уже танцев.

Посылаю по столам вторую записку:

«Хотите ли сами организовать молодежное кафе, или мы вам его организуем? Напишите!»

На вторую записку ответили все приглашенные, и ответ у всех был один: «Сами!»

Снова музыка, снова танцы, и на столы полетела третья записка:

«Напишите, кого вы предлагаете в орггруппу по открытию деревенского молодежного кафе?»

Выбрали четырех своих деревенских — трех парней и одну девушку. Сейчас в этой деревне есть свое молодежное кафе! Там танцуют, слушают музыку, а недавно его посетители сложились и на свои деньги пригласили из Франкфурта капеллу. И она им дала концерт в деревенском кафе! Порядок в кафе поддерживают сами ребята. Пьянство пошло на убыль, а хулиганские поступки и вовсе стали редкостью. В общем, начало положено, теперь дело пойдет.

…Выходим из ресторана на улицу Ленина. Небо заволокло тучами, дождь усилился, на мокрых каменных плитах мостовой пузырятся под ветром неглубокие лужи. И здесь Гарри Гофман рассказал нам еще одну историю, которая достойно завершила день, проведенный в новом немецком городе.

— Обратите внимание на эту мостовую! — сказал Гарри. — Это не совсем обычная мостовая и не совсем обычный гранит. Этот камень добывали политические заключенные в каменоломнях фашистских концлагерей, в их числе и мой дед, рабочий и коммунист. Гитлер хотел из этого гранита воздвигнуть в Берлине памятник в честь мировой победы своего райха. А гранит, как входите, пошел на мостовую улицы Ленина в социалистическом городе Эйзенхюттенштадте!..

Мы шли по гранитной, хлюпающей под ногами несостоявшейся мечте бесноватого диктатора, а навстречу нам и рядом, обгоняя нас, шагал и ехал на автобусах, собственных автомобилях, на мотоциклах и велосипедах рабочий люд Эйзенхюттенштадта. Трудовой день кончился, и смена торопилась по домам.

6. Улыбка Дрездена

Саксонская Швейцария встретила нас светлыми — бирюза с золотом — красками пригожей поздней осени, солнечным теплом и льдистой свежестью естественных горных сквозняков.

Мы пообедали в ресторане, закинутом на вершину самой высокой горы в окрестностях Дрездена, побродили по дорожкам, проложенным в скалах с чисто немецкой аккуратной добротностью, полюбовались пейзажем, который тут был красив настолько, что до олеографии оставалось каких-нибудь полшага. Но природа, этот умнейший и тактичнейший художник, как раз и не сделала эти полшага — она бросила вниз, на камни, пенящуюся, широкую, стремительную Эльбу, и беспокойная река как бы взорвала изнутри буколическую прелесть ландшафта. Я смотрел на реку с высоты и мысленно повторял любимые с детства строки — они возникли в памяти автоматически, сразу, как только я увидел внизу Эльбу:

Но спят усачи-гренадеры

В долине, где Эльба шумит…

А кругом стояли скалы, испещренные автографами изобретательных скалолазов, и невольно вспомнились другие стихи, теперь уже Маяковского, о том, что некий Лебензон расписался «превыше орлиных зон». Здесь же, на скалах Саксонской Швейцарии, расписывались Лебензоны всех времен и народов. Немцы, австрийцы, итальянцы, шведы, французы ставили свои подписи на отвесных кручах. Мое патриотическое чувство было, однако, удовлетворено, когда я увидел русское имя, заброшенное выше всех. К тому же имя это было — Леня!

«Ай да Леня!» — подумал я и решил про себя, что, наверное, не глупое тщеславие заставило моего неведомого тезку карабкаться с риском сломать себе шею по скалистой стене, а иное — благородное, спортивное — чувство.

В Саксонскую Швейцарию и в Дрезден мы приехали из Берлина с супругами Нелькенами. У Петера Нелькена, редактора «Ойленшпигеля», в Дрездене было дело. Дрезденский театр-кабаре «У Геркулеса» показывал новое сатирическое обозрение, и «Ойленшпигель», как шеф эстрадной сатиры во всех ее видах и формах, не мог не откликнуться на сатирическую премьеру на своих страницах.

Нелькены — это, наверное, одна из самых счастливых и самых нежных супружеских пар на свете. В ГДР, во всяком случае. А внешне это удивительно разные люди.

Петер, бледный блондин с полными губами, с тронутыми ранней сединой висками, похож на располневшего добродушного немецкого мальчика.

Агнесса Нелькен — или просто Аги — знойная брюнетка итальянско-венгерского типа, вылитая Анна Маньяни, знаменитая итальянская комическая киноактриса. И юмор у Аги такой же — едкий, острый, «с перчиком».

Дочь венгерского политического эмигранта, большевика-ленинца, друга и сподвижника Бела Куна и Варги, она училась в школе в Берлине и состояла в одном пионерском отряде с Петером, своим будущим мужем.

— Мы с ним целовались, когда нам было еще по десять лет! — говорит Аги, оставаясь невозмутимо серьезной.

После того, как к власти пришел фашизм, Аги с родителями уехала в Советский Союз. Свое образование она завершила уже в Москве.

В 1937 году ее отец по клеветническому доносу был арестован. Попытки влиятельных друзей спасти его (о нем говорили с самим Сталиным) оказались тщетными, и он погиб в магаданских лагерях в самом начале войны.

С большим трудом Аги — тогда почти девочка — с помощью тех же друзей добилась того, что стала разведчицей в тылу врага.

Аги забросили в немецкий тыл, в леса, она воевала, получала боевые награды. На ее глазах гибли друзья по школе и фронту, веселые храбрецы-парни и отчаянные светлокосые девчонки, дочери и внучки тех девушек времен гражданской войны, что «с песней падали под ножом, на высоких кострах горели».

Вернувшись невредимой с войны, она вышла замуж за немца-эмигранта, антифашиста и потом вместе с ним очутилась в Берлине. И здесь встретилась с Петером, который тогда работал в аппарате Центрального Комитета партии.

— Я поехала просто навестить друга детства в дом отдыха, где он проводил свой отпуск, но… к мужу больше не вернулась! — с той же невозмутимостью говорит Аги, закуривая новую сигарету.

У Нелькенов шестеро ребят — четыре девочки и два мальчика. Дети — один лучше другого!

Аги не только ведет дом, хозяйничает, возится с детьми, но и работает — переводит с русского.

— И вам не трудно, Аги? — сочувственно спросила ее моя жена. — Такая большая семья!..

Помолчав, она сказала очень просто и тихо, без тени рисовки и пафоса:

— После войны я мечтала, чтобы у меня было как можно больше детей! Ведь на моих глазах погибло столько хороших людей! Я решила, что мой долг — пополнить убыль (она улыбнулась), в меру, конечно, моих личных способностей и возможностей в этом смысле. И воспитать своих ребят так, чтобы они были хоть немного похожи на моих друзей-фронтовиков.

Своим ребятам Аги дала русские имена — в честь погибших на фронте друзей.

…Маленький зал дрезденского сатирического театра «У Геркулеса» был набит битком. Закутанный в нечто похожее на звериную шкуру, обнаженный Геркулес с толстенной палицей в руке на крохотной сцене выглядел… подлинным Геркулесом.

Обозрение состояло из многих самостоятельных эпизодов-сценок.

Веселый Геркулес расправлялся с недостатками и пережитками прошлого, воинственно размахивая своей палицей.

В обозрении была занята вся труппа театра, шесть человек — три актрисы и три актера. Все они в недалеком прошлом участники художественной самодеятельности рабочего Дрездена. Они разыгрывали пародии, сценки, полные юмора и иронии, пели куплеты и песенки, танцевали. Делали они все это непринужденно, изящно и легко. Тут была и бытовая сатира, и сатира на международную тему, и просто юмор, непритязательный, но настоящий, без натуги.

Мне понравилась сценка, разыгранная одним актером. Он изображал гида, который целыми днями разъезжает в туристском автобусе и пулеметной скороговоркой рассказывает туристам про достопримечательности города.

— Это памятник тому-то, — трещал он, поворачивая голову то направо, то налево, как пьяный скворец, — это музей, это театр, это собор…

Приплясывая и все ускоряя темп своих пояснений, он добирался до края сцены и, объявив: «А это сумасшедший дом!», — исчезал за кулисами — взлохмаченный, с ошалелыми глазами, окончательно зарапортовавшийся.

Обозрение имело успех, публика смеялась и много аплодировала. Даже строгий Петер Нелькен, раскритиковавший в своем журнале предыдущую работу театра, на этот раз признал, что дрезденский Геркулес одержал победу.

После спектакля актеры пригласили нас посидеть с ними на товарищеском ужине в актерском буфете дрезденского оперного театра. Мы, конечно, согласились.

Ужин, говоря репортерским слогом, «прошел в дружеской, сердечной обстановке». Петер произнес остроумную речь, похвалил театр за новую его работу, представил актерам меня. Передав им привет от советских сатириков и юмористов, я сказал, что приехал первый раз в жизни в Дрезден и был рад тому, что вижу на лице «воскресшего из мертвых» города такую милую и такую талантливую улыбку.

Много было еще речей, тостов и шуток. Сидевший рядом со мной популярный дрезденский эстрадный конферансье, плотный, румяный здоровяк в черном смокинге, поднял рюмку, чокнулся со мной и вдруг громко пропел:

— Спа-си-по, сердце, что ты умьеешь так лю-пить! После чего пояснил:

— Я биль ваш советский плен. Я работаль Донбасс! — Он ткнул пальцем в свою грудь, прикрытую белоснежным дедеро-ном. — Я биль на-вало-отбой-шик!..

И снова пропел про сердце, умеющее «так лю-пить!».

Возвращались мы к себе в гостиницу «Астория» уже ночью. Залитый лунным светом Дрезден был красив и призрачно-страшен. Страшен город был потому, что улица, нормальная городская улица вдруг обрывалась и превращалась в огромное не то поле, не то сквер, потом снова возникало какое-то здание, вернее, черный остов здания, потом снова начиналась улица и опять провал, пустырь, ровное поле подстриженного газона, зеленовато-серого, с металлическим, неживым блеском.

Дрезден восстанавливают, но нелегко возродить огромный город, разрушенный и сожженный с такой ужасающей тщательностью. А ведь война, когда погиб Дрезден, была уже на последнем своем издыхании. Наши войска спешили к старому немецкому городу-памятнику, целому и невредимому, чтобы взять его под свою защиту. И вдруг эта огненная варфоломеевская ночь! Гудящие тучи английских и частично американских бомбардировщиков и истребителей в ночном беззащитном небе. Сначала фугаски, потом зажигалки. Бушующий океан огня. И снова фугаски, и снова зажигалки. Что это? Месть за Лондон и Ковентри? Или — и это вернее! — нежелание отдать русским союзникам такой город, как Дрезден, «в целом виде»?!

За одну ночь в Дрездене погибло больше ста тысяч мирных жителей.

7. Королевский фотограф

Быть в Дрездене и не повидаться с Сикстинской Мадонной — это все равно что приехать в Париж и не побывать в Лувре.

С утра мы с женой поспешили в восстановленное здание Дрезденской картинной галереи.

Времени у нас было в обрез: Нелькен торопился в Берлин, на работу. Мы почти бегом обошли залы, где висела знаменитые полотна, знакомые по московской выставке. И наконец увидели ее, такую земную женщину-мать, стоящую на облаках в небе с сыном на руках. Морозом по коже обожгла мысль о том, что шедевр Рафаэля был на краю гибели и наверняка погиб бы, если б не совершили свой исторический подвиг наши смекалистые саперы, обнаружившие в заброшенной штольне ящики с картинами из Дрездена.

На стене здания галереи золотыми буквами выбиты слова благодарности Советскому Союзу за спасение национальных сокровищ немецкого народа.

Мы вышли из галереи на просторную солнечную площадь с конным памятником саксонскому королю Иоганну. Король поставлен спиной к тоже восстановленному прекрасному зданию дрезденской оперы. Никаких, впрочем, эстетических эмоций памятник этот у нас не вызвал. Лошадь как лошадь и всадник как всадник! На мой взгляд, самое примечательное в нем, пожалуй, лишь то, что он уцелел, усидев на своем коне в ту страшную памятную ночь, когда все вокруг рушилось и пылало под английскими и американскими бомбами.

Здесь, у памятника королю Иоганну, мы условились встретиться с Нелькенами перед отъездом в Берлин.

Мы стали высматривать знакомую машину, ее не было, но мы были рады опозданию Нелькенов: уж очень весело пригревало осеннее солнышко, да и площадь была чудо как хороша.

Подошел старик немец, в габардиновом поношенном длиннополом пальто, в каскетке с длинным козырьком. На ремешке через плечо висел у него фотоаппарат. Он церемонно приподнял каскетку, обнажив лысую голову, и сказал, улыбаясь всеми своими морщинами:

— Не желаете ли сняться на память о Дрездене у королевского фотографа?

— Почему у королевского? — спросила жена.

— Я снимаю туристов только на фоне памятника королю Иоганну, — сказал старик, — это эффектный фон, он многим нравится, поэтому меня здесь и прозвали «королевский фотограф».

Мы посмеялись. Я предложил старику советскую сигарету, он взял охотно. Мы разговорились. Вот в самом кратком изложении история жизни «королевского фотографа».

Ему 76 лет. Он служил солдатом в армии кайзера Вильгельма в первую мировую войну, воевал на Западном фронте. Во время второй войны на фронте не был — работал на транспорте. Да, он был в Дрездене в ту ночь! И остался жив, чему и удивляется до сих пор.

Вечером он пошел в магазин получить продукты по карточкам. И вдруг начался налет. Из двадцати пяти человек, бывших в магазине, кроме него, в живых остался один. Весь город пылал, как чудовищный костер.

— Какие-то капли падали с неба, и когда попадали на человека, тот вспыхивал и горел, как факел!

Жена его просидела в щели пять суток. Когда он нашел ее, она была безумной. Он увез ее во Франкфурт-на-Одере. Никто не хотел сдавать комнату беглецу из Дрездена с психически ненормальной женой на руках. Тогда он сделал так: привязал жену ремнями к скамейке в городском саду, чтобы она не убежала и не наделала беды, а сам пошел искать комнату. И нашел. А потом ночью привел туда жену. И тут уж по закону выселить их владелец квартиры права не имел. Потом, когда война кончилась, он вернулся в Дрезден. Нет, жена так и не пришла в себя. Но, правда, стала потише. Ему дали пенсию, да вот еще он научился снимать, так что ничего, жить можно. Спасибо королю Иоганну — он выручает: туристы любят сниматься на фоне конного памятника.

8. У коменданта «Мятежной совести»

Рудольф Петерсхаген, бывший полковник немецко-фашистской армии, командир 92-го грейсфвальдского моторизованного пехотного полка, кавалер железного «Рыцарского креста», написал книгу о своей необычной судьбе.

Книга называется «Мятежная совесть». Она была издана в ГДР в 1957 году и выдержала там несколько изданий. Ее перевели на многие восточноевропейские языки. У нас ее издал Воениздат в 1959 году, и эта правдивая, честная, увлекательно написанная книга имела большой успех у советского читателя. Но еще больший успех выпал на долю немецкого кинофильма, поставленного по мотивам книги «Мятежная совесть» в той же ГДР и показанного у нас по телевизору.

Фильм был в пяти сериях, каждую его серию советские телезрители ожидали с нетерпением.

Роль прозревшего нацистского полковника Ёберсхагена (так в фильме был назван Петерсхаген) в картине исполнял замечательный немецкий артист Гешоннек, коммунист, бывший узник фашистского концлагеря.

Книга Петерсхагена — это человеческий документ. Такие книги находят отклик в читательской душе и живут долго лишь в том случае, если «составитель документа» — интересный человек и читатель видит это и верит автору. В человеческом образе автора «Мятежной совести» на первый план выступали такие черты его характера, как большое мужество, высокое чувство нравственного долга и готовности исполнить этот долг даже ценой собственной жизни. Таким человеком, кстати сказать, был у нас покойный Алексей Алексеевич Игнатьев, автор нестареющих мемуаров «50 лет в строю». Ведь он тоже порвал со своей военно-кастовой средой, повинуясь велению нравственного долга, будучи подлинным, а не казенно-дутым патриотом своей страны и своего народа.

Полковник Петерсхаген, комендант Грейсфвальда, чтобы избегнуть лишнего кровопролития и лишних разрушений, сдал без боя старинный университетский город советскому командованию, нарушив приказ Гиммлера. Кадровый немецкий офицер, воспитанный в традициях офицерской чести и железной дисциплины, беспрекословный раб приказа высшего начальника, взбунтовался и приказа не выполнил. Не выполнил потому, что получил иной приказ, от другого, более высшего начальника — от своей человеческой совести. Ему угрожал расстрел, эсэсовские каратели уже проникли в Грейсфвальд, чтобы выполнить распоряжение своего кровавого шефа, но… впрочем, если вы, товарищ читатель, не видели телевизионного фильма и не читали книги «Мятежная совесть», прочтите ее, избавив меня от необходимости пересказывать целую эпопею. Я хочу лишь сказать здесь, что с той минуты, как только Рудольф Петерсхаген принял решение сдать Грейсфвальд русским без боя и подписал капитуляцию, это был другой Петерсхаген — человек нравственного подвига, человек идеи, захватившей его целиком. Таким он остался и в советском лагере для военнопленных немецко-фашистских офицеров и генералов, когда многие из них не подавали ему руки, таким он был и в казематах военной тюрьмы в Западной Германии, когда его избивали и мучили американские разведчики, требуя от него: «Заставь замолчать свою совесть! Отрекись! Скажи, что ты наш!»

Рудольф Петерсхаген — член правления Союза писателей ГДР, видный общественный деятель, член национал-демократической партии. Живет и работает он в своем родном Грейсфвальде. Петерсхаген — почетный гражданин спасенного им города.

Друзья помогли мне встретиться с автором «Мятежной совести», и первое наше свидание состоялось в одном из берлинских отелей.

Артист Гешоннек, превосходно играющий полковника Ёберсхагена в фильме, внешне не похож на его прототип. Гешоннек в фильме больше немецкий офицер по выправке, по манере держаться и говорить, чем Рудольф Петерсхаген в жизни. В своем сером в клеточку костюме, худощавый, румяный, седоватый, улыбающийся, он скорее напоминал пожилого ученого, школьного учителя, музыканта, но не бывшего полковника. Вот только эта легкая хромота — последствие ранения ноги — да этот неблекнущий румянец на щеках, обожженных сталинградскими морозными ветрами. Держался Петерсхаген со мной сначала настороженно и сдержанно, стараясь, видимо, уяснить себе конкретный смысл нашего свидания. А весь его конкретный смысл заключался лишь в том, что мне просто хотелось познакомиться и поговорить с заинтересовавшим меня человеком и писателем. Потом ледок растаял. Мы познакомились с женой Петерсхагена, фрау Анжеликой, высокой видной женщиной с тонкими чертами породистого лица и безукоризненными светскими манерами. Она из семьи генерал-фельдмаршала фон Люндеквиста, личного адъютанта кайзера Вильгельма, и похожа на всех немецких принцесс сразу, включая бывшую русскую императрицу Александру Федоровну. Только у бывшей русской императрицы выражение лица было надменное, плаксивое и злое, а у фрау Анжелики оно приветливое и доброе. И кожа у нее на руках, не чуравшихся никакой работы, совсем не бархатно-принцессовская. Фрау Анжелика поддерживала своего мужа в трудные дни его исторического подвига в Грейсфвальде, а потом сделала все зависящее от нее, чтобы вырвать его из цепких лап американской разведки. Сейчас она ведет в родном Грейсфвальде большую общественную работу в городском совете.

Мы посидели с Петерсхагенами, выпили обязательного кофе и условились, что я приеду в Грейсфвальд и там мы поговорим как следует.

Я приехал в Грейсфвальд с Карлом Кульчером из «Ойленшпигеля» и его женой Кристой. Мы осмотрели город — старенький, уютный, с очаровательным готическим силуэтом, запечатленным на поэтических полотнах известного романтика Каспара Давида Фридриха, уроженца Грейсфвальда, — вдосталь побродили по его узким улицам, заполненным веселыми студентами-медиками в военной форме. Медицинский факультет Грейсфвальдского университета превратился сейчас в военно-медицинскую академию ГДР. А существует университет в Грейсфвальде 500 лет, в нем трудятся крупные немецкие ученые. Одну из кафедр медицинского факультета вел, в частности, покойный ныне профессор Катш, талантливый ученый и педагог, мировой специалист по диабету. В 1945-м он входил в делегацию жителей города, ездил к генералу Федюнинскому договариваться о капитуляции Грейсфвальда.

В назначенный еще в Берлине час точно, минута в минуту, мы позвонили в дверь квартиры Петерсхагена. Одетый по-домашнему, в серых вельветовых брюках, в грубых шерстяных носках и коричневых сандалиях, он провел нас в свой маленький, скромно обставленный кабинет, и мы стали разговаривать «как следует». Здесь уж и следа не осталось от берлинской настороженности и сдержанности! В живом, очень непосредственном разговоре принял участие доктор Май — специалист по истории Советского Союза на факультете славистики Грейсфвальдского университета. На письменном столе лежали разные издания «Мятежной совести» — немецкие, венгерские, чешские, румынские, польские, русские — и пухлые альбомы со статьями и рецензиями о книге.

— А что пишут на Западе о «Мятежной совести»? — спросил я Петерсхагена.

— Они замалчивают мою книгу. Впрочем, в Гамбурге в одном профсоюзном журнале и в социал-демократической газете «Новая политика» появились заметки в общем положительного тона.

— А от читателей вы получаете письма?

— Великое множество и изо всех стран, в том числе и из Советского Союза. Есть письма, адресованные так: ГДР. Коменданту «Мятежной совести». И, представьте себе, доходят.

Он смеется добрым, простодушным стариковским смехом.

— Что вам известно о судьбе офицеров вашего полка?

— Большинство погибло под Сталинградом. Остался в живых мой адъютант, он живет на Западе, но мы с ним поддерживаем переписку. Несколько моих фельдфебелей живут тут, в Грейсфвальде.

— Вы довольны фильмом?

— В общем, доволен, хотя, конечно, кинофильм — и это естественно — неполно передал содержание книги. Мне пришлось пойти и на купюры и на дополнения, учитывая специфику кино. Я доволен, как решена вся линия главного героя Ёберсхагена, Гешоннек его играет великолепно. А вот Штиллер — помните, солдат-коммунист? — получился несколько схематичным и искусственным. Тема Штиллера — это особая тема самостоятельного фильма, где он мог бы стать главным героем.

— Над чем вы работаете сейчас?

— Я написал книгу о немецкой молодежи в дни войны. Но это уже не документальная книга, а полностью беллетристическая. Герой моей повести — юнец, фанатик из гитлерюгенда. Я рассказываю о его мучительном душевном кризисе, к которому он пришел постепенно, по мере разложения всей политической и военной системы фашизма.

— А еще какие у вас замыслы?

— Хочу написать роман о буржуазной семье времен Веймарской республики. Уже начал подбирать материалы. Я знаю это время и эту среду. А ведь литератор должен писать только о том, что он хорошо знает. Я хоть и молодой писатель, но эту истину усвоил твердо. Вот разгружусь от своих общественных дел и сяду за письменный стол.

— А у вас много общественного дела?

— Хватает! Я часто бываю в соединениях нашей демократической армии, встречаюсь с офицерами и солдатами, рассказываю им о своем пути.

* * *

— Вам понравился Грейсфвальд? — спросил он меня, когда разговор наш подходил к концу.

— Очень! — сказал я. — Прекрасный город! В 1945 году вы могли бы сказать, как Генрих IV, что этот город «стоит мессы»!

Он смеется, принимая шутку, и, прощаясь, мы крепко пожимаем руки друг другу.

9. В память битвы народов

Мы приехали в Лейпциг накануне празднования 150-летия битвы народов — исторического сражения армий европейской коалиции держав с императором Наполеоном.

Сражение на равнине под Лейпцигом кипело, как известно, три дня — 16, 18 и 19 октября 1813 года.

Потери с обеих сторон были огромные.

Наполеон потерял 65 тысяч человек, союзники — около 60 тысяч.

С армиями европейского диктатора сражались русские, австрийцы, пруссаки и шведы.

Кутузова уже не было в живых. Русскими корпусами командовали Бенингсен, герцог Евгений Вюртембергскии, Барклай де Толли и Горчаков.

Русские войска понесли самый большой урон, приняв на себя главный удар гренадеров и кавалерии императора.

Наполеону пришлось отступить от Лейпцига.

17 октября утром он объезжал вместе с Мюратом поле сражения, заваленное трупами убитых солдат, и Мюрат сказал Наполеону, что только Бородино по количеству жертв может соперничать с Лейпцигом. Император был мрачен и ничего не ответил. В глубине души он, наверно, понимал, что закат его империи, начавшийся под Москвой, приближается неумолимо.

150-летие битвы народов праздновали в Лейпциге 19 октября 1963 года. С писателем Максом Вальтером Шульцем, автором романа «Мы не пыль на ветру» (этот роман будет напечатан в русском переводе в «Иностранной литературе» в 1964 году), мы поехали сначала посмотреть самое поле исторического сражения.

Приближался вечер. Знобящий осенний ветерок обдувал огромную плоскую равнину — идеальное место для развертывания пехотных колонн и конных атак. Воображение рисовало картины битвы: пение труб, бой барабанов, клочья знамен в пороховом дыму, тяжелый скок кирасирских коней, стоны и вопли раненых солдат, взывавших к своим французским, немецким, австрийским, шведским, итальянским и русским матерям и умиравших на этой изжелта-зеленой плоскости.

Мы осмотрели мемориальные памятники, разбросанные тут повсюду (объяснения давал Макс Шульц, оказавшийся большим эрудитом в области истории), и поспешили туда, где были назначены торжества, — в Лейпциг, к подножию памятника в честь битвы народов. Памятник этот представляет собой этакий грандиозный колокол, увенчанный фигурами разноплеменных солдат.

У меня было такое впечатление, что на праздник явился буквально весь Лейпциг. Тем не менее царил образцовый порядок. Его поддерживали рабочие-дружинники. Нас с Шульцем они пропустили через свою цепь, и мы сели на скамью для гостей вблизи ораторской трибуны. Праздник был пышным и блистательным, с фанфарами, с выступлением самодеятельного хора из 800 человек (Макс Шульц, всматриваясь, обнаружил наконец среди этих 800 поющих женщин, мужчин и детей и свою дочь-школьницу), с докладом и приветствиями.

Профессор Норден, один из руководителей Социалистической единой партии Германии, темпераментно и обстоятельно говорил о народных массах как о главной движущей силе истории и проводил интересные параллели между 1813 и 1963 годами.

— Германская Демократическая Республика — будущее Германии, — сказал он в заключение. — Мы говорим «нет» альянсу боннских и парижских империалистов, который так же реакционен, как и альянс французского императора и немецких князей начала XIX века. Мы говорим «да» демократическому союзу борьбы за мир народов Германии и Франции.

Потом играли военные оркестры, наш и немецкий, потом церемониальным маршем с зажженными факелами в руках четко прошли у подножия памятника солдаты немецкой демократической армии, — их встретили овациями и бурей аплодисментов. И, наконец, начался фейерверк. Это была такая пиротехника, какой я лично за всю свою жизнь еще не видел! Прожекторы погасли, и весь памятник в наступающей темноте окутался багровым дымом и пламенем. Казалось, что лейпцигская битва разыгрывается заново вот тут, перед нашими глазами. Гремели залпы. Бенгальские звезды и медузы всех цветов взлетали к небу, и черные холодные хлопья падали нам на головы.

Мальчишки свистели и визжали от наслаждения.

На следующий день мы поехали посмотреть русскую церковь, сооруженную в 1913 году в честь русских солдат и офицеров, погибших в сражении при Лейпциге.

Церковь воздвигли в 1913 году в основном на деньги донских казаков, почтивших память своих дедов, павших под Лейпцигом. Донские казачьи полки понесли в битве народов очень тяжелые потери.

Церковка восхитительна по своим архитектурным формам и пропорциям — высокая, стройная, узкая, похожая на одинокую березку. Построил ее профессор Покровский, знаменитый русский архитектор, работавший и в советское время.

Среди мемориальных досок в честь русских казачьих, гусарских, драгунских, егерских, гренадерских полков и отдельных батальонов, принимавших участие в лейпцигском сражении, я увидел доску пехотного Тенгинского полка — того самого, в котором впоследствии служил на Кавказе опальный поручик Лермонтов.

Среди венков в церкви на самом почетном и видном месте лежит венок от советских воинов.

10. Город революционных традиций

Гитлер не любил Лейпцига. Он его настолько не любил, что ни разу за все время своего владычества не осчастливил город своим посещением. И не потому, конечно, что Лейпциг ему не нравился. Лейпциг не может не нравиться: это был (и есть!) один из самых красивых, самых оживленных и самых эффектных городов Германии. Здесь шумели (и шумят!) знаменитые ярмарки. Леипцигская химия, пушное дело и книгопечатание известны всему миру. Прекрасны светло-зеленые сады и парки Лейпцига, его широко распахнутые площади, его дивная готика, выраженная щедро и ярко в таких исторических памятниках, как старая городская ратуша, как церковь, в которой играл на органе сам Иоганн Себастьян Бах и пел созданный им прославленный хор мальчиков, как величественная Петерскирхе…

Гитлер, бывший маляр, несостоявшийся художник, мог бы, наверное, оценить красоты Лейпцига, но не захотел: уж очень претили ему революционные традиции этого города. Сильная коммунистическая организация рабочего Лейпцига была бельмом на глазу у фашистского диктатора. Не случайно именно Лейпциг фашисты избрали местом, где был разыгран судебный фарс, вошедший в историю под названием процесса о поджоге рейхстага.

И как же жестоко посмеялась жизнь над бесноватым фюрером! В том самом Лейпциге, который он так не любил, в том самом здании, где происходил фашистский суд над Георгием Димитровым и его товарищами, открыт музей памяти мужественного болгарского революционера-коммуниста! Та же дубовая скамья, где сидели подсудимые, стоит в зале, вернее, в комнате, где происходил суд, те же портреты императоров и королей в мундирах с лентами через плечо висят на стенах. Все уцелело, все оставлено так, как было тогда, при Гитлере. Но тут же висит и знаменитый сатирический антифашистский фотомонтаж: великан Димитров как бы нависает угрожающе-неотвратимо над широкозадым карликом Герингом в лакированных крагах.

Под стеклом хранятся любовно сохраненные реликвии: синий в белую полоску костюм Димитрова, в котором он был на суде, его расческа, табак, зубная паста. Документы, старые газеты, фотографии рассказывают о всей механике фашистской провокации и о мужестве Димитрова и его товарищей на суде.

Я сидел на скамейке в сквере, отдыхал после осмотра музея и думал, что если бы Гитлер каким-то чудом ожил и инкогнито попал бы наконец в Лейпциг, — он тут же окочурился бы вторично, заглянув в музей Димитрова. А если бы не окочурился здесь, то его доконал бы другой замечательный лейпцигский музей — мемориальный музей Ленина на Роза-Люксембургштрассе. Он расположен в бывшем здании издательства «Лейпцигер Фолькс-цейтунг». Здесь в феврале 1912 года после Пражской конференции Ленин совещался с членами нового ЦК и с членами большевистской фракции III Государственной думы.

В. И. Ленин был нелегально в Лейпциге и в 1914 году, в марте. В музее вы увидите обстановку комнаты, в которой жил Владимир Ильич, здесь же собраны все материалы, связанные с его пребыванием в Германии и в Лейпциге, показан жизненный путь вождя партии русских большевиков и мирового рабочего движения, создателя первого в мире рабоче-крестьянского государства.

Допустим, однако, что живучий призрак фюрера и тут не протянул бы ноги, но в Пробстхейде (район Лейпцига), на Руссенштрассе, 48, он получил бы третий и окончательный удар и принял бы вторую свою бесславную кончину.

Белый, скромный, одноэтажный домик. В далеких 1900—1901 годах в этом домике помещалась маленькая типография, принадлежавшая Герману Pay, человеку, связанному с немецкой социал-демократией, члену партии. Немецкие товарищи рекомендовали его Ленину как надежного и опытного конспиратора. В этой типографии был напечатан первый номер «Искры». Владимир Ильич приехал тогда в Лейпциг и прожил здесь с 13 по 22 декабря 1900 года, редактируя первые номера первой всероссийской марксистской газеты.

Немецкие и русские подпольщики-революционеры отсюда, из Лейпцига, направляли «Искру» в Россию.

Сильное волнение охватило нас, когда вместе с Максом Шульцем мы вошли в здание типографии, увидели старенькую скоропечатную машину, кассы с ручным набором, старинную мебель. Оно еще больше усилилось, когда в наших руках очутился первый номер «Искры» (его точная копия, конечно), помеченный декабрем 1900 года (число не указано), со знаменитой передовой статьей «Насущные задачи нашего движения», принадлежащей перу Ленина, кончающейся вещими словами, звучащими и сейчас, как набат:

«Перед нами стоит во всей своей силе неприятельская крепость, из которой осыпают нас тучи ядер и пуль, уносящие лучших борцов. Мы должны взять эту крепость и мы возьмем ее…»

11. Вкусные сухарики

Я сидел в помещении одной из городских избирательных комиссий в Лейпциге и смотрел, как немцы выбирают своих народных депутатов.

Церемониал выборов был очень похож на наш. По коридорам, в вестибюле — повсюду с ужасно озабоченными мордочками сновали чистенькие белобрысенькие немецкие юные пионеры и пионерки. Можно было подумать, что именно они несут ответственность за исход выборов. Они тоже очень напоминали наших мальчишек и девчонок.

В два часа дня два члена избирательной комиссии взяли урну и пошли на дом к какой-то ветхой старушке-избирательнице, которая по немощи своей не могла явиться сама на выборы.

Уходили члены избирательной комиссии к старушке торжественные, веселые, пошучивая и посмеиваясь, а вернулись через сорок минут такие смущенные, расстроенные и явно недовольные собой, что на них было жалко смотреть.

— Что случилось? — спросил председатель комиссии.

— Боже мой, как она нас ругала! — сказал один из членов избирательной комиссии.

— За что?!

— За то, что мы пришли к ней так поздно! Оказывается, она нас ждала с раннего утра, заварила кофе, испекла печенья. Я, говорит, хотела попить с вами кофе, поговорить с вами по-людски о политике, о том о сем, как полагается. А вы когда явились?! Я пять раз кофейник подогревала, у меня весь кофе выкипел. Уходите, видеть вас не хочу!

Председатель комиссии помрачнел.

— Не проголосовала?

— Потом отошла, проголосовала. И даже сунула каждому из нас в карман по сухарику.

Члены избирательной комиссии, как по команде, полезли в карманы своих пиджаков и достали старушкины сухарики.

— Мы получили хороший урок! — серьезно сказал председатель избирательной комиссии. — И мы его учтем на будущее. Дайте сюда печенье, вы его не заслужили.

Он взял у членов избирательной комиссии сухарики и отдал их мне — советскому гостю.

Сухарики обидчивой немецкой старушки оказались очень вкусными.

12. В сельскохозяйственном кооперативе

Крестьянские хозяйства ГДР кооперированы сейчас на сто процентов.

По степени кооперирования средств производства они разбиты на три группы.

Самое кооперирование, а также и перемещение из низшей кооперативной группы в более высокую происходило и происходит на началах абсолютной добровольности, в обстановке полной демократии, безо всяких административных нажимов и перегибов.

Да и нужды-то не было «нажимать» на крестьянство. Расчетливый немецкий крестьянин, прикинув и так и этак, решил, что коллективная дружная работа на полях и фермах — дело рентабельное и лично ему выгодное, ибо принцип материальной заинтересованности кооператора в ГДР осуществляется последовательно и во всем. Здесь применяется самое широкое премирование за повышение урожая, за рост поголовья скота и т. д.

Я побывал в сельскохозяйственном кооперативе имени В. Ульбрихта в Далене — недалеко от Лейпцига.

Это хороший кооператив, третьей — высшей степени, здесь кооперирована земля, машины и домашний скот.

Во главе кооператива стоит правление из 24 человек.

В аппарате правления работает председатель Иоганн Дейлер, коммунист, в прошлом строительный рабочий, столяр, один агроном, один зоотехник, три бригадира — полеводы, один бригадир — тракторист и один — овцевод.

Партийная организация кооператива состоит из 40 человек.

Кооператив применяет минеральные удобрения: кальций и фосфат.

Иоганн Дейлер — худощавый, с умным живым лицом, низкорослый, в клетчатом пиджаке — на мой вопрос об удобрениях ответил так:

— Если за землей плохо ухаживать, если она засорена, не очищена — никакие удобрения не помогут. Мы следим за нашей землей и точно знаем, где, сколько и в какой пропорции надо вносить в почву удобрительные соли!

Любопытный человек этот Иоганн Дейлер. Был столяром. Работая в деревне на строительстве крестьянских домов и общественных зданий, он увлекся сельским хозяйством. Сейчас это один из лучших председателей сельскохозяйственных кооперативов в ГДР.

Мне рассказали про него такую историю.

Поехал бывший столяр Иоганн Дейлер в Австрию за породистыми свиньями для своего кооператива. Купил. Первая партия австрийских свинок была отличная — матка к матке, кабанчик к кабанчику. Их благополучно переправили через границу. А потом частная скотоводческая фирма попыталась подсунуть Дейлеру во второй партии, доставленной на пограничную станцию, некоторое количество изнуренных, слабых животных, рассчитывая, по-видимому, что бывший столяр не разберется и примет всю партию оптом.

Но бывший столяр прекрасно во всем разобрался и увидел, какую свинью ему хочет подложить австрийский частник! Дейлер поднял шум, по его требованию австрийские железнодорожники построили на станции навес и загнали туда выбракованных им свиней.

Примчался вызванный по телеграфу представитель фирмы.

Между ним и Дейлером произошел диалог, напоминавший известную сцену из комедии Маяковского.

— Я не могу принять от вас этих дохлых кошек! — сказал Дейлер.

— Почему же это вы не хотите принять от нас этих могучих слонов? — ответил ему вопросом представитель фирмы.

Тогда Иоганн Дейлер перешел на патетику и стал срамить представителя с высоких этических и идейных позиций.

— Какой же вы патриот своего буржуазного государства! — гремел бывший столяр. — Наши кооператоры увидят, каких свиней вы нам подсунули, и будут плохо говорить про вашу страну и про вашу фирму. Они даже в газетах напишут! Вам что, приятно будет, если о вас напишут в газетах?

Представитель фирмы заюлил:

— Зачем же сразу писать в газеты? Мы вам заменим нежелательных свинок. Только пусть их отбракует ветеринарный врач, а не вы.

— Пожалуйста, но за ваш счет! И содержание всех свиней на время их поголовного осмотра тоже пойдет за ваш счет. И простой вагонов — за ваш счет.

Представитель мысленно прикинул расходы и побледнел. Дело, как говорится, «пахло керосином».

— А нельзя ли другой найти выход? — спросил он осторожно.

— Почему нельзя? Можно! — милостиво сказал Дейлер. — Я вам оплачу всю вторую партию свиней по половинной цене, но тогда приму всю партию целиком и переправлю ее через границу немедленно.

Представитель фирмы воздел очи горе, еще раз сделал мысленный подсчет и… согласился.

Неполноценных животных Дейлер у себя в кооперативе подлечил, подкормил, и они поправились. Я видел этих австрийских свиней и их потомство. Здоровенные первосортные хавроньи.

13. Веймар — Бухенвальд

Если бы Веймар — такой тихий и провинциально уютный особенно сейчас, в октябре, когда уже кончился, собственно говоря, туристский сезон, — был связан с памятью одного только Гёте, — и тогда он вошел бы в созвездие самых знаменитых городов мира. Но Веймар — это еще и Шиллер, и Бах, и Лист!

Вкрадчиво шуршат под ногами прелые, с винным запахом, желтые опавшие листья, прохватывает ледяной ветерок. Бродить бы весь день по узким улицам милого Веймара, то поднимаясь в гору, то спускаясь вниз, сидеть в пивнушке рядом с домом Гёте, исторической пивнушке, конечно, — ведь в Веймаре все история, — да размышлять, потягивая отличное пиво, о вечной славе классической немецкой поэзии, но… надо ехать в Бухенвальд!

Вся подлость и низость фашизма выразилась в том, что именно здесь, в семи километрах от поэтического Веймара, в чарующем тюрингском лесу, гитлеровцы создали один из самых подлых и самых мерзких своих концлагерей — Бухенвальд. Здесь они убили Тельмана и много сотен тысяч смелых борцов-антифашистов всех национальностей Европы.

В Бухенвальд нас с женой везет на своей машине симпатичная Улла Кютнер, детская писательница, жительница Веймара. И вот опять сложная и трудная человеческая судьба.

Если пользоваться терминологией фашистов, то Улла — чистокровная арийка, хоть всех ее распрабабок и распрадедов пересчитай! А муж ее — архитектор, профессор Кютнер — не то целиком еврей, не то наполовину еврей. И хотя предки профессора Кютнера давным-давно стали немцами по языку, по культуре и мышлению, хотя отец его был известным хирургом, генералом медицинской службы в старой германской армии, а дед — знаменитым архитектором (по его проекту был построен в Петербурге-Ленинграде Храм Спаса на крови), все равно на точном основании расистских законов фашистские власти в свое время отказали ему в регистрации его брака с чистокровной арийкой Уллой. Их детей считали незаконнорожденными.

Во время войны профессор Кютнер, спасаясь от преследований, с рюкзаком за спиной, в котором лежали смена белья и самые дорогие его сердцу рукописи и книги, кочевал по захолустным городкам и станциям Германии, ночуя в маленьких гостиницах, каждую ночь в другой, и предъявляя при проверках подложные документы. А Улла с незаконнорожденными детьми и со свекровью, носившей на груди нашитую иудейскую звезду, прозябала в глухой саксонской деревушке.

Сейчас профессор Кютнер — уважаемый гражданин Веймара, он работает по своей специальности, преподает. Фрау Улла выпускает одну книгу за другой, трудится в местном отделении Общества германо-советской дружбы. И взрослые дети четы Кютнер наконец стали их законными детьми.

…Кончается восхитительный лес, и вот он, лагерь. Это уныло-огромное плато. Оно заканчивается обрывом, где внизу, окутанная голубоватым туманом, лежит лесистая очаровательная Тюрингия. Плато застроено чистенькими полубарачного типа домиками. И каждый такой домик — жилище дьявола! Вот здесь заключенные проводили свои последние часы перед казнью, здесь был карцер, здесь в подвале казнили… В стены вбиты железные крюки, на эти крюки накидывали петли, и тела людей висели, как туши в мясной лавке, рядом, почти касаясь один другого. Тут же стоит переносный — всего в три ступеньки — эшафот и лежит тяжелая дубина, предназначенная либо для того, чтобы добивать жертву, либо для того, чтобы палач действовал дубиной, а не ногой, выбивая из-под ног казнимого подло низенький переносный эшафот. Простейшая механизация, так сказать!

Холод ползет к сердцу, ноги наливаются чугунной усталостью. И невольно возникает мысль: зачем сохранено все это? Не лучше ли было бы сжечь все эти проклятые домики, развеять пепел по ветру, вытравить из памяти человечества ужас и позор Бухенвальда?!

Нет! Такое не забывается! Правильно сделала германская демократия, сохранив Бухенвальд (и другие фашистские концлагеря) в полной и ужасающей неприкосновенности.

Бухенвальд взывает к бдительности всех народов мира и немецкого в первую голову, потому что именно здесь, в Бухенвальде, честной немецкой крови было пролито больше, чем где-либо в другом столь же гнусном месте.

Б Бухенвальде создан превосходный музей. Его экспозиции рассказывают об антифашистской борьбе, о коммунистическом подполье в гитлеровской Германии, об узниках, погибших в бухенвальдских застенках. Увеличенные фотопортреты казненных фашистами борцов развешены по стенам музея. И снова холод сжимает сердце льдистой своей лапой, когда смотришь на эти чистые лбы и глаза, полные жизни и мысли. Вот Эрнст Тельман в своей неизменной черной простецкой кепке. Нам показали место на территории лагеря, где однажды ночью гестаповцы трусливым выстрелом в затылок оборвали его жизнь. Они замучили, но не сломили его, и он был страшен им этой своей несломленностью — великан рабочего революционного немецкого духа, бессмертный Эрнст Тельман.

Целая стена занята фресками художника Герберта Зандберга — он был узником Бухенвальда, и фрески его с потрясающей правдивостью рассказывают биографию немецкого интеллигента-партийца. В сущности, это биография целой эпохи.

С Гербертом Зандбергом я познакомился в Москве, он был у меня в гостях, а в Берлине я навестил его. Мы долго сидели с ним, рассматривая его альбомы, и как-то не верилось, что этот живой, изящный, остроумный человек и есть тот самый Герберт Зандберг, который не сидел и не лежал, а всю ночь стоял на ногах в карцерной камере Бухенвальда. Была такая камера. После дня изнурительной работы туда загоняли людей в таком количестве, что они могли лишь стоять плечом к плечу всю ночь.

Среди немецких художников было много смелых и непримиримых борцов с фашизмом. В Потсдаме я побывал у художника Полтинека, сильного и страстного сатирика-плакатиста. Коммуниста Полтинека фашисты изувечили в концлагере. У него повреждена спина, он ходит согнувшись, рисовать ему очень трудно. Но он работает и работает, и главная тема его сатирических плакатов и гневных мрачноватых карикатур — фашизм во всех его видах и современных превращениях.

Полтинек иллюстрировал и книжку моих избранных рассказов, выпущенную в ГДР в 1956 году. До знакомства в Берлине я не знал Полтинека и не был знаком с его плакатным творчеством. По его иллюстрациям к моей книжке, забавным и добрым, я представлял его совсем другим человеком.

…Памятник Бухенвальда — это целая скульптурная система. Основной монумент стоит на горе перед входом в музей. Вниз, к обрыву, спускается гранитная лестница, на каждом марше ее — каменные барельефы с изображением сцен из лагерной жизни. Последний барельеф — это историческое восстание заключенных и их расправа с палачами-надзирателями. А внизу, у обрыва, вдоль балюстрады, стоят белые каменные чаши. В день памяти освобождения узников Бухенвальда в этих каменных чашах пылает огонь. Каждая такая чаша поставлена в честь страны, сыны и дочери которой погибли в Бухенвальде. Германия, Чехословакия, Польша, Франция, Югославия, Советский Союз, Англия, США, Греция, Румыния!.. Весь мир!

Жители Веймара от мала до велика участвовали в сооружении памятника.

Когда, потрясенные всем увиденным и услышанным, озябшие на пронзительном ветру, мы возвращались из Бухенвальда в Веймар, Улла Кютнер с полными слез глазами сказала:

— Они заставляли заключенных во время работы в каменоломнях петь веселые песни. И вы знаете, многие в Веймаре тогда говорили: «Наверное, им там, в лагере, неплохо живется, не то что нам — вон они как весело поют!»

…Утром мы уезжаем в Берлин. Прощай, милый Веймар! Скорый поезд, удобные мягкие кресла. Разбитной, ловкий официант разносит горячий кофе. За окном мелькают трубы заводских зданий. Иена, Лейпциг, Галле… Дымит могучая немецкая химия. Сосед по вагону, спрятав в портфель чертежи и бумаги, которые он внимательно изучал, достает свежий номер берлинской газеты и, улыбаясь, показывает своей спутнице портрет нашей «Чайки».

14. Цветок для Вали

Вы знаете, что такое «картофельные вакации»? Нет, это не пирожки, не котлеты, не блинчики с картошкой или из картошки. Это традиция, хорошая традиция старой Германии — еще той, дофашистской.

Осенью немецкие студенты обычно уезжали на 2—3 недели в деревню: помочь крестьянам убрать урожай картофеля.

Они пролетали незаметно, эти деревенские недели, и бурши потом всегда вспоминали о них с удовольствием.

Днем — веселый труд на свежем воздухе, здоровая крестьянская пища, а по вечерам — танцы и песни в деревенском кабачке под старенькую скрипочку местного «маэстро». Солидные немецкие мужики тянут свое пиво из литровых кружек, одобрительно поглядывают на танцующую молодежь, попыхивают короткими фарфоровыми трубочками.

В новой, социалистической Германии возродилась эта старая, добрая, романтическая традиция. Ее студенты тоже уезжают каждую осень на «картофельные вакации» в деревню — в немецкие колхозы и совхозы. Медики и философы, слависты и физики, электротехники и химики — все помогают колхозникам в уборке урожая. Точно так же, как это делают и наши студенты.

Группа студентов из Галле проводила в октябре этого года свои «картофельные вакации» в одном крупном колхозе, поля которого вплотную подступают к шумной, оживленной автостраде. И вот студенты узнали, что именно по этой автостраде должна проехать Валентина Терешкова-Николаева. Решено было остановить машину с Валей (Валентину Терешкову и Юрия Алексеевича Гагарина все в ГДР сразу стали называть ласково и просто: Валя и Юрий) и поднести ей букет цветов. Но… легко сказать — остановить машину на автостраде! Ведь Валя едет не одна — ее сопровождает целый эскорт машин, идут они на большой скорости, и студенты это знали. Разгорелись споры, выявились максималистская и минималистская точки зрения. Минималисты предлагали ограничиться аплодисментами, приветственными возгласами и подбрасыванием в воздух беретов, шляп и кепок, рекомендуя вместе с тем подбрасывать головные уборы как можно выше и дополнять подбрасывание прыжками на месте и танцами. Победили, однако, максималисты. Самый решительный из них предложил свой план остановки кортежа космонавтки. Студенты тут же начали подготовку к осуществлению операции «Валя». Из ближайшего деревенского кабачка они притащили несколько пустых ящиков из-под пива, соорудили из них нечто вроде многоэтажного дома, автор плана операции «Валя» взобрался на эту шаткую баррикаду и, как только на горизонте появилась головная машина, стал размахивать руками. В одной руке он держал прелестную золотистую астру на длинном тонком стебле.

Кортеж машин остановился. Студент спрыгнул со своего сооружения (его товарищи, не теряя ни секунды времени, растащили пивную баррикаду, освободив дорогу), подбежал к головной машине и вручил Валентине Терешковой астру, за что и был вознагражден милой Валиной улыбкой и русским «спасибо». Почти одновременно со студентом подбежал к головной машине и офицер охраны с лицом белым, как чехол его фуражки. Когда он увидел астру в руках Вали, краски вернулись на его щеки, и он, козырнув счастливому смущенному студенту, тем же стремительным аллюром побежал назад к своей машине. А на шоссе гремели аплодисменты, кричали «Ва-ля! Ва-ля», бросали в воздух береты и шляпы (стараясь подкинуть их как можно выше), прыгали и танцевали.

Операция «Валя» удалась полностью.

Кортеж машин тронулся, и студенты пошли убирать свою картошку… потому что «картофельные вакации» — это «картофельные вакации» и «тот, кто не работает, — тот не ест»…

…Историйку эту рассказал мне на вокзале в Веймаре в ожидании берлинского поезда профессор Кютнер, архитектор, житель Веймара, отец автора плана операции «Валя».

— Конечно, в поступке моего сына есть доза некоторого легкомыслия, и он заслуживает строгой нотации, — сказал профессор Кютнер, — но (тут на лице профессора появилась улыбка, свидетельствующая, что его сердцу не чужда отцовская гордость за своих детей), откровенно говоря, я бы в его возрасте поступил так же.

Подошел берлинский поезд, и мы сели в вагон.

15. Девочка на ветру

Накануне нашего отъезда из Берлина домой в Москву выдался на редкость ясный, солнечный денек. Мы поехали в Трептов-парк посмотреть в натуре знакомый по репродукциям и фотографиям знаменитый памятник советскому воину работы Вучетича.

В парке было много народу — немцев и русских. Подтянутые и собранные, в новеньких мундирах, наши солдаты чинно, небольшими экскурсионными группами вышагивали по широким дорожкам. Бляхи на их поясах были надраены до зеркального блеска, хоть солнечные зайчики ими запускай!

Подъехал военный «джип» с звездно-полосатым флажком, привез шумную компанию американских офицеров.

Потом подкатил туристский автобус, и из него пусто полезли явно буржуазные поджарые старухи с бриллиантовыми сережками в ушах, с дорогими фотоаппаратами и кинокамерами на ремне через плечо, многие — в узких спортивных штанах, которые, увы, никак не украшали их обладательниц.

Мы подошли к самому памятнику. Ни одна фотография, ни одна репродукция и в сотой доле не передает величия и суровой красоты оригинала.

Гигантская фигура советского солдата, одной рукой прижимающего к себе спасенную немецкую девчушку, а в другой держащего широкий обнаженный меч…

Мы стояли и молча смотрели на памятник. И вдруг радостный, детский, пронзительный крик заставил нас вздрогнуть и оглянуться. Невдалеке от нас, быстро перебирая полными ножками в белых вязаных чулочках, сбегала вниз по лестнице маленькая девочка. Белокурые ее волосы развевались, голубые глазенки сияли от неистового восторга. Распахнув широко руки навстречу ветру, она что-то кричала по-немецки.

Внизу стояла и ждала девочку женщина с простым лицом, наверно, ее мать, судя по ее улыбке, тоже радостной и тревожной.

— Что она кричит? — опросил я свою жену.

— Она кричит: «Мама, я лечу!» — сказала жена, и мы, не сговариваясь, вместе взглянули на бронзовую девочку, прижавшуюся к груди солдата, а потом на ту белокурую, живую, уже «долетевшую» до матери и уткнувшуюся носом в ее колени.

Лети, новая Германия, лети вперед и выше!

Content

Месяц в демократической Германии

Леонид ЛЕНЧ

1. Необходимое вступление

2. В Берлине

3. Три встречи в ресторане

4. Немцы «оттуда»

5. Новый город

6. Улыбка Дрездена

7. Королевский фотограф

8. У коменданта «Мятежной совести»

9. В память битвы народов

10. Город революционных традиций

11. Вкусные сухарики

12. В сельскохозяйственном кооперативе

13. Веймар — Бухенвальд

14. Цветок для Вали

15. Девочка на ветру