Валерий Макеев

Тайный монах

Часть 1. В одиночестве na samoti

— Удивительно, почему там море и горы нежатся под солнечными лучами, а здесь штормовой ветер пронизывает и разгоняет всё и всех, кроме стальных туч, томно опустившихся над ещё недавно благодатным и желанным галечным пляжем?.. — не то размышлял, не то разговаривал сам с собой Макс.

— Там — Солнечногорск, — беспардонно вторглась в мысли Макса дама бальзаковского возраста с елейной, возможно подкорректированной пластическим хирургом улыбкой. А потом неожиданно мило для своего облика выдала фразу:

— Там всегда солнце.

Макса почему-то всего передёрнуло, и он глазами киллера, которого засекли на невинной мелочи — мысли о том, почему же там Солнце — резанул взглядом по всему телу, которое обладало натянутой улыбкой и заставило его оцепенеть…

Редкие санаторно-курортные туристы не обратили никакого внимания ни на застывшую в оцепененье даму, ни на быстро уходившего по набережной молодого человека в сером спортивном костюме. Драматургия момента прошла мимо всех. Охватившее дамочку оцепенение ушло через десяток секунд, и она сама, не понимая, что же её так обескуражило, слегка неуверенной походкой продолжила свой путь в противоположном от Макса направлении.

— Дня на три забарахлила погода, но море сегодня, в первый день зимы, куда теплее, чем было в этом году в июле. Мало того что сезона не было, ни шиша не заработали, так и сейчас за день можно и на хлеб не наторговать, — размышляла вслух одинокая женщина в вязаной шапочке, торгующая горной лавандой. Она было коренной жительницей курортного городка, который обычно собирал в сезон сотни тысяч туристов и десятки миллионов денежных знаков.

Не в пример жителям испанских, французских, греческих и даже российских городов, в этом украинском, не так давно ставшем независимым, городе-курорте, жизнь самих горожан никак не налаживалась.

Электричество и тёплая вода постоянно подавались только в некоторые санатории и гостиницы города. Сами жители привыкли к заблаговременной заготовке свечей, при которых, словно в очень старые времена, коротали вечера в ожидании электричества.

Возможно, такая необустроенность местных жителей сказывалась на уровне того, что обычно принято называть сервисом.

— Подумать только, первый день зимы, а в нашем районе до сих пор отопление не включили, — возмущалась официантка санатория «Берег», ставя «курицу с пюре» перед Тамарой Сергеевной, но адресуя свое возмущение к своей подруге, обслуживающей столики в ближайшем зале.

— Представляете, Лидочка, а мы вчера после дискотеки до двух часов ночи любовались на набережной ночным штормом, — обратилась Тамара Сергеевна к соседке по столику.

— О, как романтично… — подхватила Лидочка — женщина лет тридцати-сорока с волосами скорее светлыми, чем тёмными, скорее короткими, чем длинными, и скорее прибывшая, чем приехавшая поправить своё пошатнувшееся здоровье. Не найдя как развить свою мысль, она подобно Тамаре Сергеевне принялась кромсать «ножку Буша».

В самый разгар этой процедуры Лидочка почувствовала, как что-то прикоснулось к её ноге. Желания вскрикнуть от неожиданного вмешательства не возникло. Что-то за пару секунд превратилось в мурлыкающего пушистого чёрного котёнка с торчащим от восхищения хвостиком. Проделав нехитрый приём контактной энерготерапии — пройдясь мурлыкающей мордочкой от правой ноги клиентки к левой — маленький пушистый терапевт честно заработал кусочек заморской снеди из рук Лидочки.

Вернувшись в санаторный номер, Макс машинально включил телевизор. Показывали документальный фильм о событиях десятилетней давности, которые комментировал первый и последний президент СССР. Именно десять лет назад в Беловежской Пуще было подписано соглашение, аннулировавшее СССР. Формально это было соглашение о наследнике СССР — СНГ, но данный договор был скорее близок к договору о расторжении брака, либо к протоколу о намерениях. Ведь наследник не то, чтобы не жил, а фактически не имел ни желаний, ни знаний о том, как жить.

Рушилась эпоха. Историки наспех переписывали учебники истории. Вместо единого и могучего учебника истории СССР сначала появлялись десятки новых научных изысканий об историях республик — теперь независимых государств, затем увидели свет чуть ли не самиздатовские новеллы об историях непризнанных республик…

Рушилось мировоззрение. Внутренняя убеждённость о человеческих ценностях подлежала реформации. Но как вынуть из мозгов одни мысли и вложить иные? Инструкций в стране, привыкшей жить по постановлениям и решениям пленумов, никто не разработал.

Одним из элементов философии эволюции является то, что на смену разрухе обязательно должно идти созидание.

По замыслу Созидателя, Макс, как и все Человеки, пришёл в этот мир созидать, реализовывать в мирской жизни заложенную в него энергию сотворения.

Такая энергия, в принципе, кипуче бурлит в каждом младенце, в каждом малыше. Но взрослые безжалостно загоняют её в принятые обществом и его моралью рамки, заведомо ограничивая её природную реализацию. В результате такого мощнейшего насилия над Человеком, угнетается не только он один. На арену эволюции развития цивилизации выходят целые поколения зомбированных неулыбчивых народов.

А не улыбаться — это так неестественно для человека!

Как-то ещё в советской школе на уроках физики, изучая электрические цепи, Максимка задумался над банальными вещами. А почему существуют проводники, диэлектрики, конденсаторы, аккумуляторы? Может и люди также, как и эти творения человеческих рук — кто-то способен только принимать чужую энергию, кто-то её выпрямлять, а кто-то — преобразовывать.

Юный физик не пошёл далеко в своих философских размышлениях о природе физики, которая фактически зарождалась как наука с работы Ньютона «Математические начала натуральной философии».

Максу и сейчас было всё «по-фиг». Включённый телевизор он не слушал и не смотрел. Просто не замечал.

В голове роились какие-то мысли, которые он не отслеживал и не систематизировал, что по природе было ему совершенно не свойственно.

Домашние чуть ли не насильственно выгнали Макса в санаторий. Точнее, он сам уже где-то осознал, что ни проводить, ни тем более аккумулировать энергию, а значит, нормально управлять самим собой, он уже попросту не в силах. Энергии в природе не стало меньше. Просто его Тело уже не могло с ней общаться, обрабатывать её.

Нельзя сказать, что Макс это осознавал. Нет. Он скорее склонен был бы многие события в своей жизни относить к везению или к невезению. И именно последние несколько лет он считал, что ему попросту фатально не везло.

Жизненный оптимизм боролся с чередой неудач: Макс приходил на работу практически ежедневно. Заставлял сотрудников работать по субботам, сам работал и по воскресеньям, но иссякаемость внутренней энергии становилась всё более очевидной. И когда Макс осознал, что в нём начинает угасать его внутренняя основа — его вера, и что самое ужасное — Вера в себя! то отрешившись от разрывающих его повседневных забот, он впервые в жизни, в свои тридцать восемь лет, взял настойчиво рекомендуемую домашними путёвку в санаторий «Берег».

* * *

— Кто Ваш лечащий врач? — куда-то между только что шевельнувшейся бородкой и усами уткнулась сигарета в ожидании банального ответа.

— Да вот, через одни двери от Вас… — понимая, что отвечать надо, а не знаешь что, и при таком обороте даже за «тройку» надо будет побороться, рефлекторно ответил Макс. Он любил экзамены. Это вид борьбы, единоборства. Что-то знаешь ты, что-то — преподаватель. И вы общаетесь. При этом один «пробивает» другого (если к борьбе есть интерес). Если ваши взгляды на проблему резонируют (то бишь вступают в резонанс, а если угодно — имеют резон), ты побеждаешь, получаешь более высокую оценку. При этом побеждённого нет — побеждаешь самого себя.

Макс интуитивно прочувствовал эти свои студенческие воспоминания. Действительно, как это он смог «ступить», что даже фамилии своего лечащего доктора не запомнил. Медсестра, заполняя его карточку, направляла: доктор такой-то, второй этаж, первая дверь налево. И ему было по фигу, что там за табличка с фамилией на двери. Он просто вошёл в первую дверь налево.

— Так её так и зовут — «через одни двери»? — допытывалась сквозь клубы дыма сигарета.

— Я могу сейчас выйти и прочесть табличку на её двери, — в надежде спасти положение, и полагая что это необходимо для каких-то формальностей, рванулся было к двери Макс.

— Не надо. Я прекрасно знаю, как её зовут, — рухнувший длиною в одну треть сигареты пепел нарушил ассоциативные очертания подуставшего фаллоса, преобразовав остатки тлеющей сигареты в банальный бычок, который значительно более импульсивно дёргаясь, чем некогда томная предшественница, продолжил:

— Молодой человек, я не могу сразу определить перечень ваших, нет, не заболеваний, проблем, а точнее — задач, которые вам надо решить, работая над собой. То что с психикой, и как следствие — с вниманием, а возможно и с памятью, есть некоторые проблемы, — это очевидно. И если не заняться решением этих проблем сегодня, завтра — может быть уже через год — вам понадобится действительно серьёзная терапия.

— Что вы предлагаете? — сдался Макс, интуитивно почувствовав, что может быть это и есть то, почему он здесь.

— Для начала отключите телефон дней на пять. Здесь есть всё, чтобы почувствовать себя. Попробуйте это сделать самостоятельно. Предлагаю провести нам несколько бесед — если угодно — сеансов, — бычок был безжалостно смят в казённой стеклянной пепельнице.

Доктор, вдруг напомнивший Максу Антона Павловича Чехова, что-то записывал в его санаторно-курортной книге, и словно возвращая события в Деловой мир, резюмировал:

— Я расписал здесь дни и время наших встреч, а точнее ваших встреч с самим собой.

* * *

Пелена густого не то тумана, не то обволакивающего облака скрывала всё на расстоянии метров пятидесяти. Инструктор-проводник Валентин не то нервничал, не то досадовал, не то вслух раздумывал:

— Это горы. Не Гималаи, но тоже Горы, требующие уважения даже просто к своему статусу. Мы можем отменить сегодняшний поход, но можем и идти…

— Трудности молодят, — хихикнула восьмидесяти-девяносто килограммовая дамочка в кожаном плаще, додумавшаяся выйти в горный поход на каблуках.

— Ну мы ж на долину привидений идём смотреть, а в тумане она может и по приколу будет смотреться, — добавил Вадим — «пижон с мобилкой», как его сразу определил Валентин.

— Тогда есть просьба, точнее — приказ. Держаться всем вместе. Не отставать. Замыкающим будет Вадим, — резюмировал Валентин. В горах должно быть единоначалие, а значит просьбы уступают место приказам:

Макс молчал.

Вот также, молча, выходя из столовой, не вслушиваясь и не всматриваясь в окружающих, в их заботы, разговоры, взгляды, помимо воли, а может как раз наоборот, по воле ведущего его, он из суеты звуков уловил одну фразу: «Сегодня пеший поход на гору Демерджи».

«Кто это сказал?» — промелькнуло в голове у Макса. Как будто очнувшись, он осознал, что в холле столовой достаточно шумно, но ассоциативно вылавливая тембр произнесшего предыдущую фразу, Макс увидел физически подтянутого мужчину лет пятидесяти, аккуратно коротко подстриженного с удивительным колоритом волос — природный каштановый цвет гармонично вторгалась седина. Его засыпали вопросами по существу: «…сколько стоит? а когда вернёмся?», и не очень: «А змеи там есть?».

— Запиши и меня, — не то рявкнули, не то прохрипели застывшие без дела за несколько дней голосовые связки Макса. Разговорчивый Валентин, который привык поддерживать беседу с самыми различными людьми и по долгу службы и по велению души, на этот раз потребности в разговоре не испытал: «Молодой, здоровый — не то что эти разговорчивые клуши», — отметил про себя Валентин.

— Всё! Семнадцать человек. Группа набрана, — пытаясь продолжать быть угодливым для всех, подытожил инструктор. Желание поддерживать коллективную беседу как-то пропало, да и внутри появилось ощущение холода.

«Семнадцать», — вновь из суеты звуков Макс выхватил не фразу, а просто слово. Число семь он считал своим. В недавно отстроенном офисе не было традиционной нумерации: на каждой двери Макс собственноручно прикреплял «семёрки». Офис-менеджер, который направлял посетителей к менеджерам и юристам, произносил достаточно необычные фразы: «Вам в офис «четыре семёрки», «Вас ожидают в офисе две семёрки» и так далее.

Макс верил в знаки.

Как бывший спортсмен, кладущий не задумываясь в своё время под пятку в кроссовки или бутсы пятачок, он не мог понять, какой идиот додумался в целом микрорайоне города запустить телефонную АТС, половина номеров которой начиналась на три шестёрки. Именно это Макс считал изначальной причиной того, что район в городе был самым запущенным: проблемы с отоплением, подачей холодной и горячей воды, преступность, наркомания…

«Горы, это тоже может быть знак», — подумалось Максу.

* * *

В своё время, в восемьдесят девятом году, к уже ставшему успешным предпринимателю, но ещё весьма молодому двадцатичетырёхлетнему Максиму Петровичу обратилась группа учёных-энтузиастов с просьбой профинансировать экспедицию в горы Памира.

— Это не простая экспедиция, — говорил совершенно седой, с аккуратно торчащей бородкой, руководитель проекта, Яков Петрович. — Вы что-нибудь слышали о Снежном Человеке?

Макс утвердительно кивнул головой и как бы для значительности добавил: «Йети…»

— Совершенно верно, — захлёбываясь от переполнявших эмоций и от радости, что его тут понимают, затараторил Яков Петрович.

— Видите ли, уже более тридцати лет, практически ежегодно, под курированием Москвы, — Яков Петрович многозначительно поднял палец вверх и на миг широко раскрыл глаза, как бы придавая особую значимость тому, что он дальше скажет, — формируется и направляется группа исследователей в поисках признаков существования Снежного Человека, именно в горы Памира, где наиболее часты упоминания о встречах с Йети. В последние годы финансирование ухудшилось, а теперь вот и вовсе прекратилось. Но дело это благородное и нужное.

Разница между бизнесменами конца девяностых и конца восьмидесятых в том, что в девяносто девяти случаях из ста в конце столетия, если б до этого дожил Яков Петрович, то мог бы услышать в ответ на свой «спич»: «А на фиг мне это надо?!»

Максим Петрович — типичный представитель удачливых предпринимателей конца восьмидесятых, колебался не долго:

— А что надо оплатить?

— Да самую малость: авиабилет туда — обратно, Киев — Душанбе — Киев, да суточные на двадцать пять человек. Амуницию возьмём свою, — и как бы переходя к более глубокому деловому предложению, Яков Петрович с доверительной вкрадчивостью полушёпотом добавил:

— Можем оформить командировочку и на вас.

Макса немного перекосило.

Ему за его же деньги, но как бы уже от себя, предлагали командировку. Но он уже жил и мыслил по-другому.

Во многие вещи, которые стали для него нормой жизни, абсолютное большинство окружающих просто «не въезжало». Первыми ростками предпринимательства в горбачёвской Руси стали кооперативы и комсомольские молодёжные центры, центры научно-технического творчества молодёжи. Вернувшись из армии Максим понял, что это его эра. Немного «потусовавшись» в родном НИИ, Макс вышел на комсомольского вожака с предложением создать первый в городе молодёжный центр. Понятия «налоги» в то время ещё не было. Единственное, что нужно было сделать, — оговорить сумму, которая пойдёт «на развитие комсомола».

Вожак с удовольствием пошёл на это новаторство: и в райкоме «галочку» поставят и по турпутёвочке в месяц «на шару» Макс обещал оплачивать.

Макс взялся за дело круто: первым делом переоформил на себя всех таксистов-частников, само существование которых под девизом «Куём бабки, пока Горбачёв» только-только стало нормой жизни. Переманить было просто. Частники уже должны были платить что-то вроде патента. Молодёжный центр по уставу мог заниматься чем угодно, в том числе и частным извозом. Предложение Макса местным таксистам платить не в казну, а ему в молодёжный центр — типа «патент», но на четверть меньше, было встречено «на ура!». На комсомольскую путёвку работало от силы десять таксистов, остальные работали на свой карман и на «патент Макса».

По звонку комсомольского вожака Макс встретился с милейшим седовласым изогнутым старичком, бывшим кэгебистом, а в конце восьмидесятых — директором местного отделения «Интуриста» — Владленом Петровичем. На работу и с работы его забирала «Волга», в которую он кряхтя усаживался с ощущением выполнения важнейшей государственной миссии. Путёвки «Интурист» получал по распределению из столицы. И за туго набитые пакеты с блоками «Marlboro», «Советским шампанским» и «Вечерним Киевом», девочки-инструктора из «Интуриста» распределяли эти путёвки среди достойных.

Главной проблемой «Интуриста» было обеспечение своих близких и дальних знакомых и попросту нужных людей необходимым количеством путёвок.

— Владлен Петрович, — обратился Макс к лукаво дырявящему его взглядом директору «Интуриста», — как бы вы отнеслись к тому, если бы количество зарубежных путёвок увеличилось минимум в три раза?

Опытный кэгебист искал подвох: «Надо бы всё проверить — откуда у него эти путёвки могут быть? А если это подстава и меня просто перепроверяют?».

Без малейших изменений в мимике Владлен Петрович отчеканил:

— В целом я положительно отношусь к возможности ещё более глубокого удовлетворения потребностей трудящихся в организованном отдыхе и туризме. Но позвольте узнать, каким образом вы собираетесь пробить увеличение лимитов?

— Не беспокойтесь, лимиты не будут задействованы. Привезу вам прямые договора на очень привлекательные маршруты. Я готов работать на благо Родины, при этом отдавая половину прибыли от нашей совместной деятельности вашему отделению «Интуриста», а половину оставляя себе.

— В чём же будет заключаться наша совместная деятельность?

— Очень просто — я заключаю договора, разрабатываю привлекательные маршруты, набираю и обучаю молодых и талантливых менеджеров для нашего дела.

— А мы?

— От вас требуется только одно — для совместной деятельности предоставить для меня и моих менеджеров три комнаты в вашем прекрасном здании.

«С таким нахрапом у него явно есть рука сверху. Придраться не к чему. Да и что мне три комнатки из десяти. Как-то да сложится», — размышлял Владлен Петрович и резюмировал:

— Принципиально — я не против. Давайте начнём. Только правильно всё оформляйте! — в завершение вдруг взмолился стареющий, но стоящий всегда на посту чекист.

Макс неплохо играл в шахматы. «Здесь мы применим тактический ход — пожертвуем фигурой», — размышлял он, готовя бизнес-проект сотрудничества с «Интуристом».

«Именно такой ход применял Каспаров в борьбе за чемпионскую корону. У него получилось. У меня не может не получиться.

Во-первых, аренду офиса в центре пробить практически нереально, на окраине — для турфирмы не подходит. Всё должно быть чинно и солидно.

Во-вторых, доверие клиента завоёвывается долго. Чем мы можем привлечь клиента? Лозунгом «Мы Вас возим по городу, повезём и за границу!»? Чушь!

Все хотели бы поехать за границу, и просто были бы счастливы, если бы всем «Интурист» смог предложить куда-либо съездить.

Значит надо сделать так, чтобы за нашими путёвками клиенты шли в «Интурист», а путёвки получали от нас».

Со временем такие рассуждения назвали бы креативной бизнес идеей.

Но тогда Макс просто добился своего. Владлен Петрович — милейший пенсионер. Просто жил не в то время, и служил не в тех условиях, чтобы рассуждать о возможности пять-шесть раз в месяц летать за границу для заключения контрактов. Макс не допускал мысли, что это нельзя!

Он просто предположил, что это возможно, и реализовал это. За полгода работы в туризме Макс насчитал собственных сорок восемь «взлётов — посадок» по всему Союзу, в Польшу, Болгарию, Финляндию. Через полгода Владлен Петрович уже не мог ничего ни контролировать, ни управлять, ни изменять. Через здание «Интуриста» проходили до полутора тысяч туристов, вместо десятка в месяц, как раньше.

Макс стал мыслить, жить и действовать по-другому.

Совсем недавно, его друг, комсомольский вожак, вернувшись из очередной командировки по туристической путёвке, забежал к Максу с просьбой:

— Макс, слыш, не в службу, а в дружбу, перекинь мне по безналу сто штук, мы тут «Фонд поиска исторических корней» замутили на уровне горкома. Но инициатива наша!

Макс искал способ послать «друга» покультурнее:

— Извини, сто штук безнала — проблема. Давай я тебе дам сто рублей и ящик шампанского на мероприятие по поводу открытия.

— Здорово! Действительно, сто рублей — деньги, шампанское девчонкам подойдёт. А безнал — фигня, напрягу горком, пробьём с какого-нибудь завода! — искренне радовался вожак.

«Во чудаки, — психовал Макс, — а ведь эти вожаки ещё ой как долго будут нами править. Завтра для них миллион на твоём счету может стать государственной ценностью и собственностью, а твоя каторжная, но приносящая тебе радость и пользу государству работа может быть расценена как способ надувательства державной казны. Неужели же это ещё может быть?! Ну не может история повторяться, да ещё в течение одного века! Не дай бог!».

— Ну так как, Максим Петрович? — возвратил Макса к реальности Яков Петрович.

— Не скрою, идея хорошая, государственная. Мы поможем. Занимайтесь своим делом, исследуйте маршрут, а там и туристов на Памир, может, оправлять будем, — улыбнулся Макс.

— Ну а вы как? — вкрадчиво напомнил Яков Петрович.

— Посмотрим, — ответил Макс прощаясь.

* * *

На Памире Макс таки побывал. И за компанию, и вместо отпуска. Планировал вылететь с группой, а через недельку вернуться самостоятельно, но возвращаться пришлось с группой Семёныча.

Группа была спетая. Были тут такие, что ходили и с десяток раз. Первый этап — многочасовый перелёт, карабканье на «Урале» в нижний базовый лагерь — для них было всё обыденно. Дальнейший поход по маршруту экспедиции был окутан множеством странностей, от которых «новичок» в группе, даже предварительно подготовившись и осознавая где и с какой целью он идёт, чувствовал себя весьма неуютно. Создавалось впечатление, что в группе только один ведущий с правом голоса — Петрович. А стальные — ведомые — взахлёб могли здесь говорить о чём угодно, кроме обсуждения предмета самого похода.

При попытке завязать разговор с повстречавшимся чабаном о Снежном Человеке, Макс напоролся на стену похлеще китайской. Чабан был рад говорить с путником о чём, угодно, только не о Йети.

— У чабанов табу на разговоры об этом, — успокаивал Макса Петрович.

— Они подметили, что как только тот, кто хоть как-то был причастен то ли к встрече с Йети, то ли к его следам, и рассказывал об этом, сразу у рассказчика начинались неприятности — вплоть до ухода из жизни.

— Ну а вы то — видели Его? — допытывался Макс у Петровича.

Бородка ещё более оттопырилась от расплывшейся «от уха до уха» улыбки Петровича:

— Для интересующихся мы издали брошюрку. Кстати — вот вам экземпляр. Всё, тема закрыта, — то ли с гордостью, то ли с ехидством подытожил Петрович, презентуя Максу восемнадцатистраничный «отчёт для масс» о тридцатилетних изысканиях.

Позже, когда Макс отпечатывал фотоснимки, сделанные на Памире в «зоне поиска», оказалось, что на фото миловидного горного озера в небе ясно были видны два огненно-жёлтых пятна.

— «НЛО», что ли? — спрашивал Макс затем у Петровича, рассматривая снимки.

— Мил человек, в этой зоне всё может быть. Здесь пересекаются миры познанного и непознанного цивилизацией, — и вдруг совсем преобразовавшись из учёного в простого старичка, возможно, осознав, что впервые он проговорился о тайном и сокровенном, в безнадёжности заключил, — На всё воля Божья.

Но свернуть экспедицию пришлось помимо своей воли. Из рассказов в базовом лагере Макс узнал, что в Таджикистане стало неспокойно. Появились какие-то вооружённые оппозиционеры. Говорили, что вроде политические разборки, а может и борьба за дорогу для наркоторговцев из Афганистана.

* * *

У него всегда получалось это схоластически. Вообще, в отношениях с женщинами он никогда не был гусаром, скорее — боевым кавалеристом: налетел, рубанул и ускакал.

В группе кроме него был ещё один новичок — Ниночка. Она запомнилась ему некрашеной фигуристой брюнеткой в клетчатой рубашке и потёртых джинсах. Ниночка только что была выпущена из какого-то то ли технического, то ли географического факультета, и по протекции кого-то из друзей Петровича попала в их группу. Дней пять Макс на неё никак не реагировал, что только подогревало интерес Ниночки к нему. Особого опыта в завоевании мужчин у неё не было, но как любая женщина, она обладала интуитивным осознанием того, что для таких контактов надо уметь попросту создавать ситуацию.

Шестой день Петрович назвал выходным (как будто группа предыдущие пять дней носила кирпичи на стройку, а за шестой Макс отказывался платить командировочные).

Ниночка поняла, что ситуация сама идёт в руки.

— Максим, не желаете ли пройтись и сделать фотоснимки у горного озера, — с лукавой улыбкой предложила Ниночка.

— А где это? — машинально ответил Макс, на мгновение задумавшийся: «И чего я её раньше не замечал?».

— Намного ближе, чем Гималаи, — довольно туповато парировала Ниночка.

— Да, я ей вчера об этом озере рассказывал. До него метров восемьсот, а то и километр отсюда будет, но находится оно практически на нашем уровне, — вмешался в разговор подошедший Петрович, — а чё — пройдитесь.

«Пройтись» — дело молодое. Не прошло и часу, как Ниночка в романтическом неистовстве, очень кратко сымитировав сопротивление, отдалась Максу на отшлифованном многовековыми ветрами валуне у горного озера. Совместные усилия по шлифовке валуна практически не отобразились на его невозмутимости, но если б он мог говорить, то поведал бы, что последний раз его так шлифовали динозавры, когда он был галечным берегом огромного моря.

— Я сейчас, — хихикнула Ниночка, побежав к растущим в пятидесяти метрах от валуна кустикам.

Макс романтично посмотрел ей вслед, затем повернулся нацепить на шею лежащий фотоаппарат… и замер.

Перед ним в трёх метрах стояли два «духа» с «калашами». Болезненно жёлтые зубы, расплывшиеся в зловещей улыбке, не предвещали Максу ничего хорошего, а выражали предвкушение от определённых удовольствий для их обладателей.

Всё происходило в считанные секунды. Макс из уверенного в себе мужика, только что так романтично завладевшего дамой, превратился в никчемного маменькиного сынка — хлюпика, накрывшего голову двумя руками, в полу приседе изогнувшегося, начавшего всхлипывать, дёргаться и причитать: «Ой, ой — только не бейте!»

— Тэбя ещё нэ били, сморчок! — внушительно проскрипел выдвинувшийся вперёд «дух». Усыпленное желание сразу врезать этому хнычущему доходяге прикладом «калаша», в секунду сменилось чисто восточным желанием — взять хорошую вещь, и он наклонился в полуметре от Макса за фотоаппаратом.

Младший сержант запаса воздушно-десантных войск Советского Союза имел в запасе три секунды жизни: полсекунды — подъём головы, одновременно с выходом на упругих полусогнутых, со смертельно-разящим ударом в гортань, полсекунды — выхватывание из-за пояса обмякающего тела кинжала, полсекунды — замах, секунда — полёт кинжала. Второй дух, так и не успев уяснить, как этот «хлюпик» в три секунды перечеркнул все его жизненные планы, удивлённо широко растопырив глаза, грузно рухнул наземь. «Не надо меня трогать», — почему-то прошипел Макс, в три секунды преобразившийся из слюнтяя в безжалостного киллера. Странно, но ни малейшего отвращения, сожаления и прочего слюнтяйства по поводу содеянного Макс не испытал. Более того, он ощутил себя в своей среде обитания.

Однажды в детском садике, пришедшую забирать домой Максимчика-тихоню маму, окружили воспитатели и просто требовали больше не приводить малыша в детсад, рассказывая ей невероятную историю:

— Ну играли детки на снежку в кучу малу. Максимчик очутился в самом низу. Может и долго. Но когда выбрался — всем досталось: пока всех не поукладывал — кого просто на снежок, кого прямо в сугроб личиком — не успокоился. Мы сами опасались к нему подойти. У него были такие безумные глаза, — говорила пожалуй самая молоденькая из воспитательниц, безумно округлив подведённые тушью глазки.

— Мы уж его и так, и сяк, и журить, и воспитывать, а он — ну ни слезинки. Сказал только одну странную фразу: «Не надо меня трогать».

В выпускном классе активный спортсмен Максим, выступил за школу практически по всем видам спорта. После гостевой баскетбольной встречи с одной из школ Максим дольше всех задержался в раздевалке.

В коридоре его окружили недавние противники. Мысли о том, что «влип, попался» почему-то не появилось. Максим почувствовал себя комфортно и уютно — в своей среде обитания. Понятие «групповая драка» приобретало для него особый оттенок — один против группы. Максим никогда не занимался каратэ, борьбой или другими видами единоборства. Но сколько помнит себя в детстве и юности — постоянно дрался. Это были мальчишеские драки и стычки, иногда из спортивного интереса, иногда за компанию, иногда за честь двора, но никогда Макс не чувствовал такого страшного внутреннего удовольствия как от боёв, когда его одного загоняли в угол. В такой ситуации у него появлялась часто подавляющая противника внутренняя энергетика. Тогда в школе Макса окружили человек двадцать. Они не знали с чего начать. Макс знал.

Из окруживших вышел лидер. Макс дал ему себя ударить. Мощнейший удар. Макс устоял, слегка отступив назад.

Гораздо позже Макс, разговаривая с тренером-боксёром, услышал от него:

— В боксе для победы собственный удар стоит на третьем месте. На первом то, как ты держишь удар. Осознание противником того, что у тебя железный подбородок, убивает его психологическую уверенность в своих силах. На втором месте — промахи противника.

Макс на деле показал двадцати атакующим, что их самый сильный удар он держать умеет. Дальше началось нечто звериное. Он один метался в окружении троих-четверых, то отбиваясь, то сам нанося удары.

Человек пятнадцать так и не вступили в бой.

Через минуту-другую, когда все на мгновение замерли, лидер нападавших, сбивая дыхание, выдохнул: «Ну что, всё?»

Макс, не обращая внимания на разбитую губу, прошипел: «Не надо меня трогать». И двинулся за своей спортивной сумкой. Толпа расступилась.

После окончания «учебки» в армии Максима оставили служить в школе сержантов, присвоив, как отличнику, сразу звание сержанта.

Однажды в столовой «деды» из ремонтной роты послали вверенного Максу курсанта за дополнительной пайкой «бациллы» (так на армейском жаргоне называли мясо). Но тот второпях не донёс «бациллу» до «дедов», споткнулся и распластавшись, перевернул тарелку на пол — прямо перед их столом. Недолго думая, один из старослужащих под улюлюканье и хохот остальных, одел курсанту на голову казанок с перловкой.

Макс порядки чтил. Да, «дедам» можно почти всё. Но курсант — его боец. Есть грань за которую не может переходить никто. Макс с разворота заехал «деду» в ухо. Вбежавшие в столовую «прапора» разняли поднявшихся с мест «дедов» и Макса.

Вечером пятеро «дедов» не удосужились даже затянуть Макса в «каптёрку» — метелиться без разговоров стали прямо в казарме. По сути, в драку успели ввязаться только три человека. Двоих переклинило выражение глаз Макса. Всё закончилось довольно быстро — менее, чем за минуту. Один улетевший «дед», врезавшийся в окно, синяк у Макса, дополнительные наряды и разборки у командира части. Светил дисбат.

Но командир, боевой офицер, пять лет отслуживший в Афгане, услышал от Макса только «Не надо трогать моих бойцов!». Остальное он узнал из рапортов «пострадавших» и очевидцев. Решил всё тихо, не оформляя ЧП и по своему: ремротовцев — перевести на «Забудь вернуться обратно» (Забайкальский военный округ), а с Максима срезать одну лычку и пусть служит. Вечером, командир одиноко выпил сто грамм и сам себе прошептал: «Бойцов беречь надо…».

Теперь Макс впервые самостоятельно убил. В принципе — это работа, которой его обучали не так давно в армии. Армия учит защищать Родину.

— А я и есть Родина, — подумал Макс. Из-за кустиков появилась ничего не заметившая Ниночка. Макс от валуна ускорился ей навстречу. Обнявшись, они пошли в лагерь. Макс решил обо всём молчать. Утром в лагерь прибыли военные:

— Боевики активизировались. По оперативным данным, вчера не вернулась их разведка. Здесь оставаться опасно. Вам надо срочно эвакуироваться, — майор-мотострелок по-армейски чётко и без сантиментов изложил причины закрытия последней в истории Советского Союза экспедиции «По следам Снежного Человека».

* * *

Оглядываясь назад и вспоминая памирскую экспедицию, Макс вдруг ухмыльнулся: «А ведь я с тех пор и правда — как на войне».

В девяностом — приехав по приглашению азербайджанских бизнесменов в Баку, он с удивлением обнаружил изобилие военных патрулей и БТРов, регулирующих «общественные отношения и дорожное движение».

В девяносто первом на арендованном Л-410 прилетел со своими польскими друзьями на отдых в Сухуми. Отдохнули в санатории, а через неделю сюда на смену отдыхающим вошли десантники для «наведения» порядков.

В девяносто втором — девяносто шестом пошли криминальные войны.

В девяносто седьмом году реальную власть захватила сама власть. Нет, криминал не исчез, просто все процессы стали управляемы и курируемы самой властью как «без отрыва от производства», так и «в свободное от работы время». С одной стороны, традиционным жуликам «для работы» оставили мелочёвку — крыши для мелких предпринимателей, разводняки и так далее. С другой стороны, серьёзные люди уже приобщились к власти. Уважающие себя стали депутатами. В общем, к концу столетия вроде бы всё прояснилось, наладилось, только вот уважающие себя иностранные инвесторы не то что не приходили в страну, а наоборот — галопом покидали её, опуская и без того её слабенький международный рейтинг. Депутаты вроде бы принимали законы, но жили по понятиям. Историки до лучших времён забросили безнадёжное дело — под каждого премьера переписывать учебники истории. И занялись прагматичной разработкой программ и избирательных стратегий кандидатов в депутаты.

Остался народ — по идее и во имя которого, в соответствии с предвыборными лозунгами, всё это и мутилось…

Пенсионеры, «кинутые» государством на все свои сбережения на сберкнижках одним росчерком пера последнего министра финансов СССР, выживали материально исключительно благодаря своим скудным натуральным доходам с дачных участков, а духовно — поддерживаемые отчасти левыми митинговыми страстями, а большей частью — благодаря своим заботам о внуках и детях. Дети и внуки — что может быть более свято!

Пожалуй, именно совершенная неопределённость того, что же их ожидает даже через пару десятков лет, создавала атмосферу социальной неуютности. Страна стучалась в Европу: мол, «пустите пожить как вы», наивно полагая, что от подписания протоколов и международных договоров, что-то может радикально измениться.

Европа же мило улыбалась, но двери лишь слегка приоткрывала желающим и способным: «арбайтэн, арбайтэн…». Сама же дипломатическая улыбка обозначала, что «халявы не будет…».

И действительно, шара закончилась. Чужие — не доверяли, не инвестировали, а воровать в стране, уклад жизни которой по Салтыкову-Щедрину, издавна предполагал воровать, уже было почти нечего. Точнее было, но одно дело воровать у всех, когда вокруг всё наше, а другое — воровать у Хозяина. Раньше за воровство традиционно журили работников торговли, но воровали почти все — у торгашей просто ассортимент был побольше. Токарь же умудрялся на десятки процентов перевыполнять план — получать за это премию, да ещё во время смены шабашку замутить — это святое, это своё. Водилы бережно относились к вверенному топливному ресурсу («экономика должна быть экономной», как сказал Брежнев), и делили выдаваемый по талонам бензин между своим родным и казённым автотранспортом. Колхозники не особо жаловались, когда после перестройки им вообще перестали платить зарплату. Часть доходов они получали официально — зерном, мукой, маслом и прочим, а часть — традиционно воровалось (удержаться было нереально, да никто об этом и не помышлял). Бралось всё, что плохо лежит — то ли на поле, то ли в «коморе». Работники пера — секретари, кадровики и оные — волокли домой те же канцтовары.

Казалось вот он — социальный вечный двигатель. Ан — нет!

Вскоре фабрики и заводы остановились — доворовались. Инженеры, токари, слесари, как следствие, лишились работы. Колхозникам не осталось ничего, кроме как делить землю, дабы попробовать самостоятельно созидать. Вот на такой почве и начали прорастать предприниматели — люди, решившиеся что-то самостоятельно предпринимать, чтобы обустроить как-то свою жизнь, а по большому счёту — и жизнь общества.

Вчерашний инженер-конструктор поколдовал над отцовским «Москвичом» и занялся частным извозом. Технолог-модельер — постоянно моталась между Стамбулом и родным толчком, обслуживая продажей турецкого ширпотреба заморского налогоплательщика, транспортную компанию, братву и родную державу — регулярно оплачивая рыночные сборы, патенты, семью, да и попросту — утверждаясь в новой жизни. Сын директора завода оставался рядом с папашей и прокручивал через кооператив или фирму «завод-трэйд» продукцию завода. Время, впрочем, всё расставляло на свои места: через десять лет директорский сынок сначала усвоил на практике, что достаточно быстро, при определённом стечении обстоятельств, можно стать миллионером. Но, не имея специального образования, навыков и без постоянного самосовершенствования, миллион, который тебе достался вдруг, с такой же, а может и с более мощной лавинообразной быстротой, исчезал. На оставшиеся от миллиона десять тысяч долларов он второпях купил вид на жительство в Аргентине, и с билетом до Буэнос-Айреса и получил уникальную возможность реализовать себя с нуля. Точнее — с семисот долларов, которые были у него в кармане, когда он сваливал с этой, ставшей теперь ему ненавистной, страны.

Ей нравиловь, когда её называли Ирочка. После ВУЗа, был короткий период, когда её величали Ирина Николаевна. Во время работы на толчке — «сошло» и банально-крикливое — «Ирка»…Бывший технолог-модельер, наоборот, работая на толчке, традиционно в морозы употребляя по сто грамм для согрева за прилавком, тем не менее, всегда помнила, что «деньги счёт любят». Нехитрая логика и каторжный труд привели к тому, что через год на своё торговое место она уже взяла наёмного работника. Через три года таких мест уже было десять, через пять — она уже не моталась в Турцию, Польшу и Эмираты, а передала эту часть работы доверенным лицам. Сама же углубилась в ремонт выкупленной на первом этаже жилого дома в центре города квартиры, превращённой её усилиями в бутик, а через десять лет выкупила и бывшую столовую обанкротившегося завода, сын директора которого претендовал на южноамериканское подданство. В бывшей же столовой разместились две сотни швей, которые производили национальный продукт — женские костюмы с почему-то заморской маркой «Lady Space», но марка была фартовая — шла на улёт.

В принципе, она была настоящим отечественным товаропроизводителем, которого за глаза до небес превозносили кандидаты в депутаты всех уровней, призывающие к защите и поддержке оного, но став депутатами, очевидно в силу неимоверной загруженности, успевали заботиться только о своих производствах, концернах, холдингах, банках…

Она в них никогда не верила (может быть поэтому чего-то и добилась в жизни).

Она согласна была просто жить и работать по любым, но заранее установленным и не изменяющимся вдруг, (порой сегодня — на вчера) правилам. Максимум, чего она желала от власти, не то, чтобы не помогали, а попросту, хотя бы чтоб не мешали спокойно жить и работать. С этим-то как раз и не складывалось. Вчерашний технолог-модельер, теперь — предприниматель — директор своей швейной фабрики, словно многорукий Будда, ежедневно должна была вступать в схватки с чиновниками десятков ведомств, каждый из которых безапелляционно веровал в свою значимость и также — в ничтожность предпринимателя.

Она же верила только в себя.

При кажущейся успешности, она по-настоящему успешной себя не считала, ибо не могла с уверенностью гарантировать счастливое будущее. Ни для своей любимой дочурки, ни, впрочем, и для себя. Ни за что в жизни она не желала бы, чтобы её дочь, в случае, если пойдёт по её стопам, проходила бы через ту унизительно-оскорбительную сеть общения с деятелями всевозможных следящих карательных органов и прочей властью, общение с которыми является нормой жизни для любого предпринимателя. А куда денешься? Власть часто решала свои проблемы за счёт предпринимателя. Нужны средства на дубовые двери, итальянскую мебель, европейскую оргтехнику, решил новый начальник оградить себя высоким кованым забором — вперёд опера — копать на зарвавшегося предпринимателя.

Копать было не сложно.

Ключевые законы, касающиеся предпринимательства, менялись сотни раз на год: можно было что-то не уследить, а что-то по-разному трактовать, и росли горы то открываемых, то закрываемых уголовных дел по предпринимателям. И высокие головы соответствующих структур с экранов телевизоров почему-то с гордым достоинством докладывали: «В этом году практически в ста процентах проверяемых предприятий обнаружены нарушения…». Да рыдать от этого надо, а не гордиться! Если один украл, то он нарушитель, а если все стают нарушителями…

Она имела достаточно поводов задумываться об этом, и считала себя неуспешной, потому что не видела никакого выхода из этой ситуации. Свалить за бугор, как многие? Но её держала родная земля.

Как-то на втором курсе технологического института на лекции по совершенно непонятной для неё «теоретической механике», она законспектировала: «Связи (технический термин) удерживают перемещение тела в пространстве».

Её удерживали родители-пенсионеры, всё ещё топящие бесконечными зимами печку углём и дровами в ещё недавно процветающем, а ныне запущенном, опустевшем, но по-прежнему живописном селе, ни за что не желающие перебираться к ней в город. Удерживала дочурка — Светик, которую надо было доучить, одевать, обувать и, в конце концов, успешно выдать замуж. Свой брак не сложился. «У дочери всё будет по другому», — убеждала себя она. Удерживала её и любовь. Теперь она твёрдо знала, что всей душой, сердцем и телом любит Макса. С ним было комфортно, уютно, тепло. Она хотела быть любимой, но не могла понять — какой любовью он её любит.

Да и любит ли вообще? А что и ему с ней хорошо, уютно — она чувствовала. Но в то же время, она точно знала, что он любит свою семью. «Если его семья — частица его самого, то я должна любить и семью», — пыталась логично рассуждать она. Но душа это отторгала. «Любовь отнимает разум у того, у кого он есть, и прибавляет ума тем, у кого его нет», — выстраивала она словами кого-то из великих свои умозрительные конструкции. И всё-таки, теряя логичность и рассудочность, хотела безумства любви, чтобы рвануть за Максом куда угодно, когда угодно — лишь бы с ним.

Но пока Макс оставался где-то рядом, разум оставался при ней, а значит, существовала осознанная необходимость оставаться здесь и мириться с этой жизнью.

* * *

Мэр города не то от глубины собственного чувства юмора, не то просто не осознавая социального подтекста, но желая создать видимость близости к народу, организовал ко Дню Города ежегодное проведение мини-турниров по футболу, в котором, по замыслу организатора, встречались так называемые команды «власти» и «предпринимателей».

Отважная местная газетка, поддерживая свой оппозиционный имидж, даже опубликовала далеко незасекреченные факты о том, что за участие в команде «предпринимателей» с таковых взималась некоторая сумма — вступительный взнос. Если же бизнесмен желал сыграть за команду «власти», то милости просим. Но размер взноса утраивался.

«Что наша жизнь — игра?»

За команду «власти» выступали мэр, его помощник, председатель спорткомитета, заместители, несколько приближённых «деловых» и «менты».

Последние были полупрофессионалами и регулярно, выступая за команду «Динамо», побеждали в областных и городских чемпионатах по футболу. Правда, в победах последних семи лет был один весьма пикантный нюанс. Лидером и главным забивалой «Динамо» был некий Джек. И он не был ни майором ГАИ, который был центральным защитником, ни капитаном СБУ, который был правым «хавом». А был последним из официальных авторитетов — лидером преступной группировки…

* * *

Впервые Женьку окрестил Джеком Максим, ещё в пионерлагере, после второго класса, куда они друзья-неразлейвода, были отправлены родителями при строгом условии пацанов. «Я без Максимки никуда», — закатывал долгие истерики Женька. «Поеду только с Женькой», — вторя другу, выставлял дома свои условия Максим. Так сложилось, что в первый класс они из своего детского сада попали только вдвоём — родители желали, чтобы их чада с младшей школы изучали английский язык.

Школа была не в их районе, и уже спустя месяц учёбы уставшие ежедневно сопровождать первоклашек родители сочли возможным и безопасным отправлять пацанов в школу вдвоём. И сверстникам, и задирающимся второклассникам, недолго пришлось объяснять, что кто на переменках или после уроков полезет к одному, то будет иметь дело сразу с двумя.

В пионерлагере они быстро усвоили привезённое одесскими пацанами понятие — «один на один». При изначальном выдвижении такого условия, никто не смел вмешиваться в драку двоих, пока они сами не примут решения об её завершении. Максимка всегда был лидером. Женька, не раздумывая, всегда за него подписывался. Толстяк Игорёк, значительно более крупный, чем его ровесники, мальчик, закончивший третий класс, имел жизненную потребность — проходя мимо малышей, раздавать направо и налево щелбаны. Когда однажды такая участь постигла игравшего в шахматы Максимку, тот не раздумывая, кинулся на обидчика. Конечно, подписался и Женька. За своего, проучить малышей, ринулись старшие. Кучу малу быстро разняли вожатые. В разорванной тенниске, со взъерошенными волосами, оттаскиваемый воспитателем, Максимка таки выхватил бешено сверкающего глазками обидчика и красноречиво выставив указательный палец не по-детски зло прошипел: «Один на один».

Игорёк был уверен в себе, точнее не считал эту козявку за соперника. Уверены были и его пацаны по отряду, пришедшие за столовую после ужина посмотреть на драчку, как на забаву.

Максимка не сомневался в себе. Женька для верности прихватил из кучи пионерского металлолома арматурину, и для надёжности припрятал запрещённое оружие под надетую спортивную ветровку.

— Ну, чё, шкет, в зуб захотел, — и Игорёк со всех сил въехал в зуб Максимке.

Пацаны ахнули от увиденного. Из разорванной губы начала хлестать кровь. Максимка, вместо ожидаемого рёва и мольбы о прощении, по взрослому повернул голову в сторону, сплюнул окровавленный молочный зуб и посмотрев прямо в глаза обидчику, комкая из-за запекшейся крови слова, прошипел: «Ну, сука, держись!».

Через минуту Игорек лежал в грязи и крови, которая продолжала хлестать из рваной губы Максимки. Он обезумел от страха. Оно и неудивительно, ведь Максим сидел верхом на обидчике и без устали колотил его своими ручонками. Игорек рыдал и молил о пощаде. Шокированные и перепуганные происходящим кореша двинулись было на помощь. Но заблаговременно прихваченная Женькой арматура вышла из своей засады, и друг скомандовал:

— Стоять, суки!

Максимка не успокоился, пока не запихал в рот пришедшему в ужас ревущему Игорьку пару припасённых для пионерского костра шишек:

— Ну что, хватит?! — по-деловому утомлёно выдохнул Максимка. И совсем зло добавил:

— Не надо нас трогать!

Когда обезумевший Игорёк и его группа поддержки укатили обо всём докладывать взрослым, Максимка благодарно посмотрел на друга. Он не знал, что сказать, но чувствовал, что теперь его Друг ещё надёжней. И совершенно непонятно даже самому себе, возможно, чтобы сказать о том, что теперь они повзрослели, выдавил:

— Ну что, Джек?

Женька, ставший Джеком, сдвинул плечами — Джек так Джек. Но поинтересовался:

— А ты кто?

Максимка задумался, как же теперь называться, ведь, возможно, это на всю жизнь.

— Ты будешь Максом, — быстро нашёлся Джек, прерывая размышления друга.

В школе закадычные друзья учились по-разному. Макс был отличником. Особо легко ему давались такие науки, как математика, физика. Во время контрольных, как правило, он умудрялся решать два варианта сразу — свой и Джека.

Джек был парень смышлёный. Но видно в школе преподавали не те предметы, в которых он мог бы по-настоящему реализовать себя. И бьющую через край внутреннюю энергию он направлял в спорт. Вместе с Максом они играли в нападении футбольной команды детской спортивной школы. Но в шестом классе у Джека возобладало новое увлечение — бокс. Тренер Джека — Иваныч — возлагал большие надежды на паренька, в котором видел необычайную одарённость, усердие, целеустремлённость. Через год занятий Джек уже был чемпионом области в своём весе и возрасте, а к девятому классу стал и призёром престижного всесоюзного турнира. Впоследствии даже «выпускные» Джек с Иванычем сдавали экстерном в связи с поездкой на чемпионат Европы среди юниоров.

В девятом классе бурлящая жизнь Макса и Джека круто изменилась.

Нет, Джек не перестал упорствовать в боксе, с радостью забивал и голы, играя за школьную футбольную команду вместе с Максом. Макс, продолжая забивать голы, не по годам серьёзно увлёкся ещё и малопонятной многим робототехникой.

Но в девятом классе в их жизнь, переступив первого сентября порог школьной аудитории, вошла Она.

Будучи всё время словно одним целым, они просто не могли влюбиться в неё поодиночке.

Ирка, как по мальчишески окликали они её в классе, Ирочка, как шептали её имя уткнувшись носом в подушку не то во сне, не то в сладостном полудрёме, пацаны, Ира Фадеева прибыла в их жизнь из села. Нет, никакого богатого дяди, чтобы устроить её в городскую школу, у неё не было. Из родных тут у неё была только тётя Люся, жившая в городе. Ей и доверили свою талантливую дочурку папа и мама. Тётя Люся напрасно уговаривала завуча школы протестировать её племянницу — отличницу сельской школы.

— Знаем мы уровень обучения в сельских школах, — отмахивалась завуч, — их отличник хуже нашего троечника. У них один педагог на пять предметов. Какой при этом может быть уровень знаний?

Действительно, физику, математику, английский, физкультуру и труд в Ирочкиной школе преподавал директор. Сан Саныч — фронтовик, артиллерист, высокий крепкий мужик. Иногда в нём возникало желание преподавать и историю, но пережив очень многое в этой жизни, он всё же заставлял разум управлять эмоциями.

Лишь иногда, когда бесперспективный для математики, но, в принципе, очень нужный в сельском хозяйстве, выходил к доске сын тракториста, не находящий что сказать в своё оправдание за не выученное задание, и мямлил под нос: «Я забыл…», — Сан Саныч, глядя куда-то в пустоту, то ли поучал, то ли медитировал. «Память — важнейшее качество, которым наделён человек. Память порой созидаёт, а порой убивает. Если ты чего-то не запомнил, не сокрушайся. Не убеждай самого себя в своей бесперспективности.

К примеру, великий советский шахматист Алёхин мог играть одновременно на сорока досках вслепую, держа в памяти игровую ситуацию на каждой из досок. Великий русский писатель Лев Толстой, наоборот, не отличался крепкой памятью. Порой он просил домашних перечитать фрагменты его же произведений и умилённо искренно удивлялся: «Неужто это я написал?» Память порой просто помогает жить», — теперь уж совершенно отрешённо, растягивая слова и выделяя знаки препинания глубокими вздохами, продолжал Сан Саныч:

«Если бы мы ежедневно вспоминали те непоправимые утраты и потери, товарищей, друзей, родных, которые нам довелось пережить, жизнь стала бы невыносимой», — спасительный звонок, казалось, должен был возвратить Сан Саныча к реальности. Но директор, не признаваясь в этом никому, жил в двух реальностях. Как реальны были эти, тихо покидающие класс ребятишки, так реальной была и Танечка — медсестра санчасти, его первая и единственная, умирающая у него на руках в июле сорок четвёртого. Танечке было и осталось двадцать лет. Когда девушка избежала отправки на работу в Германию, после освобождения советскими войсками её деревни её призвали на службу. Со скудным вещмешком, содержавшим ложку, кружку, мыло да пару белья, она отправилась в поход навстречу своей радости и печали.

В военной полуторке, кромсающей прифронтовую грязь, они и познакомились. Саша и Коля были уже матерыми фронтовиками, капитанами-артиллеристами, и присмотрев, утопающих по изящные коленки в грязи молоденьких медсестер Таню и Лену, явно только что прибывших на фронт, пригласили, а точнее, вытащили их на борт полуторки. Коля был разговорчивый весельчак, которому не составляло труда запросто завязать разговор и радостно уяснить, что они с Таней земляки — с Полтавщины. Раскрасневшаяся, по своей природе скромная полтавская девчонка, успевшая до войны только-только поступить в педагогический институт, то ли от смущения, то ли от охватившего сердца жара, спрыгивая с полуторки у санчасти, почему-то забыла в кузове автомобиля свой бесценный клад, вещмешок с парой белья, ложкой, мылом и кружкой. Наутро, по девичьи отрыдав об утерянном, пошла она искать своих вчерашних артиллеристов-попутчиков. Очевидно, эта встреча направлялась необычайно теплыми силами сверху, и они встретились. Навсегда.

В июле их брак благословил командир части. Но они ощущали, что это именно тот случай, когда брак заключен на небесах. Его не смог разрушить даже вражеский десант, заброшенный в прифронтовой тыл и успевший вырезать половину прифронтового госпиталя. Танечка продержалась в этой жизни еще несколько часов. Что-то совершенно непостижимое удерживало ее. И только когда, словно в каком-то тумане, появился он, она хотела прошептать «милый», но от физического бессилия не смогла. И только горячая слеза, словно желая передать все несказанное, скатилась с её любящих глаз.

Именно ее взгляд спустя тридцать лет в очередной раз увидел Сан Саныч.

Он так и на смог создать семью…

С Колей простился через месяц после Танечки: боевой офицер погиб не в бою. Сидели, покуривали возле ухоженного чешского домика, и услышав свист приближающейся к земле авиабомбы, на ходу докуривая остатки махорки, упали наземь. Коля так и не поднялся…

Лена, подруга Тани, вернулась с войны, закончила педагогический институт и вышла замуж, можно сказать, удачно. Закончивший ветеринарный техникум Витёк, оказался хорошим парнем и мужем, талантливым организатором, и через тридцать лет уже сидел в кресле, занимая почетный и ответственный пост второго секретаря обкома — по идеологии.

Именно к нему на домашний телефон и прорвался Сан Саныч:

— Виктор Степаныч, я тебя никогда ни за себя, ни за кого-либо не просил. Да и сейчас хочу попросить немного. Растёт тут у нас в селе такая себе Ирочка Фадеева. Очень талантлива. Ну грех не дать цветочку распуститься. Не надо её никуда специально пристраивать. Я думаю, она всего достойна и всего добьётся сама. Её только надо правильно направить. Если можешь, похлопочи о том, чтобы её в этой вашей передовой школе просто протестировали.

Виктор Степаныч по должности должен был относиться к бюрократам. Но по сути всегда оставался человеком. Этим нередко пользовались его помощники, проталкивая на личные приемы нужных им людей, зная, что в отношениях с народом Виктор Степаныч исходит не из конъюнктурной целесообразности, а из внутренней убеждённости и понимания сути человеческих отношений.

— А что это у тебя среди учеников дети в основном наших сотрудников, директоров и тому подобное, понимаешь? Ты хоть одного Ломоносова из глубинки вытащил?! — на следующее после звонка утро принимал он «на ковре» директора элитной школы.

— Дэ-эк, Ломоносов он один, — не понимая откуда ветер дует, пытался отшучиваться директор.

— Ну, вот что, если в каждом классе к новому учебному году не будет хотя бы двадцать пять процентов детей наших рабочих и крестьян, положишь партбилет на стол, — объявил Виктор Степаныч приговор директору, стоявшему навытяжку с испариной на лбу.

— Подготовьте мне список лучших из лучших учеников из сельских школ, — не менее жестко обратился Виктор Степаныч к неведомо откуда услужливо появившемуся помощнику.

Через неделю в поданном на столе списке он удовлетворённо обнаружил требуемое имя и фамилию: Фадеева Ира.

В левом верхнем углу заготовленного списка он поставил размашистую резолюцию с указанием директору о проведении тестирования учеников и изучения практической возможности их дальнейшего обучения в элитной школе. Вот так Виктор Степаныч достиг желаемого человеческого результата. Сан Саныч, так и не узнавший счастья отцовства, не смотря на кажущуюся строгость, хмурость и безапелляционную принципиальность, мысленно примерял себя в качестве отца в своим ученикам. Но с Ирочкой был особый случай. Она тягостно напоминала ему о самом святом для него. Однажды, совершенно далеко забредший блуждающими думами о ней, он фривольно предположил — а ведь если душа Танечки и обрела чьё-то тело, то это может быть Ирочка. Порой ему казалось, что он теряет рассудок. Мысль о том, что она может быть реально где-то рядом, начала перебивать его мысли, привыкшие к материализму и логике.

И лишь когда Ирочка, успешно пройдя тестирование, покинула его школу, он испытал сладостную истому и удовлетворённость.

К удивлению учителей элитной школы Ирочка по уровню знаний отнюдь не уступала своим новым одноклассникам. Природная гибкость ума, способность к восприятию преподаваемого материала, и главное, осознанное желание учиться, вскоре выделило Ирочку в разряд кандидатов к поступлению в элитные вузы.

Но приглушённая осознанной потребностью самостоятельно вырваться из существующего вокруг неё жизненного круга, Природа всё чаще пробуждала в ней женское начало. Она не могла не заметить Макса и Джека.

Она чувствовала их.

Думая о них логически и рационально, она неосознанно ощущала в то же время подходившую к нёбу горечь, набухающие в теплом приливе непонятной энергии соски её юной упругой груди и вырывающееся из неё сердце.

Их невозможно было представить врознь, и она не могла осознать — так кто же заставляет так учащенно биться её сердце.

— Быть может, оба? — в замешательстве предполагала она.

Но физиологическое естество и заложенная в сознательность общественная мораль естественно противились этому.

Выделявшийся от других в учебе и знаниях Макс стал казаться ей возвышенно недоступным.

Джек же почему-то воспринимался значительно проще. Возможно, не умел так замысловато формулировать свои мысли, как это делал на уроках литературы Макс, возможно, потому что казался немного смешным и требующим женской ласки и тепла из-за своего орлиного перебитого носа.

При этом, из-за кажущейся недосягаемости, Макс всё больше превращался в сердечного друга, а Джек — в нужную её сердцу, возможно, любовь.

Но вот пришло время, и неугомонный лидер, Макс, воспринимающий Иришкину предосторожность как определённый знак, таки решился заговорить о сокровенном. Это был не урок литературы, и сидели они друг против друга в её крохотной комнатушке тёть Люсиной квартирки. Язык, казалось, заплетаясь выделывал фигуры высшего пилотажа, пытаясь выстроить возвышенно-блуждающие мысли хозяина, непривычно пытающегося подойти к теме разговора.

— Ты о чем? — хихикнула Иришка.

— Я о дружбе, — непонятно почему по-деловому вдруг выпалил Макс.

На мгновенье, соизмеримое с вечностью, воцарилась тишина.

— Можно с тобой поговорить о чем-то очень важном для меня? — медленно, с расстановкой по нужным эмоциональным словам, заговорила первой пришедшая в себя Ирочка.

— Да-да, конечно, — защебетал охваченный жаром Макс.

— Речь идет о твоём друге — Джеке, — казалось, ещё медленнее, не глядя в глаза Максу, а рассматривая что-то невидимое за окном, безмятежным грудным голосом продолжала Иришка.

— Для друга — всё, — по-мушкетёрски подхватил Макс, казалось, не ощущая неладного.

— Ты знаешь, мне кажется, что я его люблю, — лицо Ирочки, наконец-то выдавившей из себя это, резко повернулось, и они встретились безумными глазами. Ирочка — безумная от того, что она сказала, Макс — просто от того, что его охватило безумие. Жизнь, которую он так любил, казалось, лишилась смысла. Всё вокруг присутствующее и неприсутствующее показалось чужим и отрешённым. Тело, переполняемое круговоротом безумных мыслей, горело. И Макс, отрешенно глядя на неё, но видя пустоту, совершенно неосознанно формулируя фразу, казалось, из самих букв, с отдающим в затылке эхом, выдавил:

— За что?

Не заметившая пронесшихся вмиг страданий друга, Иришка защебетала о самом-самом, самом, что она видела в Джеке.

«Она его любит», — словно скрипучий многовековой часовой механизм, оттикивая звон каждого слога, уяснил Макс.

— Я, как лучший друг, его подготовлю и сам об этом скажу, — словно биоробот отчеканил талантливый юный робототехник.

— Джек, она тебя любит, — в тот же вечер как-то неуклюже заявил Макс обезумевшему от счастья Джеку. Да, они были самыми близкими друзьями, но об отношении к Иришке то ли не успели, то ли не решились, то ли боясь чего-то сокровенного, так и не говорили никогда до этого.

Джек в безумстве, словно это сама Иришка ему сказала, обнял друга…

Джек с Иришкой стали всё чаще проводить время вместе.

Макс ушел в себя — в науку.

* * *

Когда после баскетбольного матча Макс подрался с пацанами с враждующего района, пришедший в ярость Джек поднял на ноги молодую братву со своего района. Участок на участок, район на район — уже неведомо когда установилась эта молодецкая традиция. В этих групповых бойнях, в отличие от российских кулачных боёв вековой давности, в ход, зачастую, шли всевозможные подручные предметы: деревянные штахеты, армейские ремни, цепи, заменившие пролетарские булыжники — кирпичи, а порой и металлические арматурины.

На этот раз за «чужаков» по непонятым мотивам подписались ары, прибывшие из теплолюбивых республик в один из городских вузов на учебу. Ары о местных традициях не знали, и, как оказалось, пришли с ножами.

В мясорубке, которая в милицейских сводках была охарактеризована как массовая драка «человек сто на сто», Джек увидел, как уже, казалось, завалившийся ара приподнялся и вонзил нож в пацана с «нашего» района. Подхватив невесть откуда взявшуюся арматурину, Джек расклинил лобешник «басмача». «Не надо нас трогать!», — в довершение зло прошипел Джек.

Трое погибших, восемь раненных, десять задержанных, — подытоживал милицейский протокол.

Информация о таких ЧП никогда не попадала на страницы «Правды» или в новости программы «Время». Между тем, не было такого даже райцентра в Великой и Необъятной, не познавшего этого. Да и деревенские, учитывая отдалённость друг от друга, порой съезжались для «выяснения отношений» на колхозных грузовиках.

В число десяти задержанных попал и Джек. Если бы не тренер Иваныч, вместо уютного спортзала плакали бы за Джеком нары «малолетки».

По комсомольской линии он получил строгий выговор, а среди улицы у пацанов зарождался действительный авторитет.

Взявший под свою пристальную опеку Джека Иваныч, после школы устроил ему дурфак — иронично именуемый в народе факультет физкультуры местного пединститута. В перерывах между сборами и соревнованиями после второго курса они с Иришкой поженились.

Макс, поступивший в столичный вуз, к огромному сожалению бракосочетавшихся, не попал в график перерывов между соревнованиями Джека, и за неделю до бракосочетания улетел со стройотрядом с сибирский Сургут, населённый почему-то в основном хохлами.

Через год у Джека и Иришки родилась дочурка — Светик. Казалось, жить бы да радоваться. Но когда девочке исполнилось два года, Джек залетел: по двести шестой получил реальных два года. Фактически, это был разбой. В день выдачи зарплаты наехали с братвой на строителя-кооперативщика. Тот оказался не промах. Пришлось объяснять ему свои притязания в более доходчивой форме, нанеся «телесные повреждения средней тяжести».

Менты пасли ситуацию и замели на горячем, не успев предупредить левый боковой Джека, который и принёс «телесные повреждения средней тяжести». Братва помогла — поработали и со следствием, и с потерпевшими, и разбой переквалифицировали в хулиганку.

Два года, продолжая учёбу в технологическом вузе, на руках с дочуркой, Ира терпеливо ждала Джека. Былая романтика начинала угасать. Приходя на свидания к Джеку, Ира ощущала себя где-то ущемлённой, возможно обманутой в своих ожиданиях достойной и лучшей жизни. Джек видел эту лучшую жизнь по-своему. Он по-прежнему горячо любил Иришку, души не чаял в крохотной Светуле. Но где-то в душе нарастало чувство холода.

Зона оказалась для него весьма перспективным вторым образованием. Одно дело — на свободе получить представление о понятиях, другое — очутиться в самом горячем цеху Alma mater, правильно вести себя, выжить, и выйти с правильным пониманием жизни.

Дорога в большой спорт после отсидки была закрыта.

Но об этом Джек уже и не помышлял.

Он избрал свой путь.

Поначалу Ира старалась спокойно воспринимать «работу» мужа. С одной стороны — в доме начали водиться деньги, вскоре появился автомобиль с водителем, обустроенное жильё, качественный отдых, с другой стороны — осознание того, что дочери нужен отец, женщине — муж. Всё это создавало для Ирочки видимость обустроенности, но её не покидало всё чаще возникающее ощущение какого-то немотивированного страха, холода. От прислуги она отказалась. За это время привыкла все делать сама — стирать, убирать, готовить, гладить и так далее. В общем, нести на себе весь комплекс тяжелых работ по дому, который более сильные мужчины традиционно спихивали на женщин.

Однажды, запуская в стиральную машину джинсы Джека, она автоматически перед стиркой высвободила карманы брюк от содержимого. На пол перед стиральным автоматом упала пара запечатанных презервативов.

Ира обессилено опустилась на пол возле горы окружающего белья. Розовый туман бытия развеялся, и она с жгучей и разрывающей душу горечью ощутила и осознала серость и беспощадность мира, в котором она оказалась.

Вернувшись под утро, Джек равнодушно не заметил никаких перемен в супруге.

Накануне она, тихо и судорожно рыдая, всё же выстирала всё намеченное, и утром Джек одел незаметно для него выстиранные и выглаженные джинсы с парой положенных на место презервативов.

Ранее безраздельно доверявшая супругу, через неделю по собственному графику Ира вновь приступила к стирке, и уже нацелено, но так и не понимая, зачем ей это надо, вывернула карманы джинсов Джека: одинокий презерватив выпал на пол.

Никогда ранее она не замечала за собой чувства ревности. Да и не ревность может это возникла, а горечь отчаяния. И она, бросившись почему-то на кухню, начала бить посуду. Расправившись, с непонимающим «за что?» чайным сервизом, она рухнула на пол, и в судорогах начала рыдать.

Почему-то сейчас ощутила себя беззащитной сельской девчонкой, у которой больно толкнувшие её мальчишки отобрали большую красивую куклу. «Что наша жизнь — игра?».

Утром Джек обнаружил Иру в зале. Сидела на диване возле упакованных больших спортивных сумок.

Он всё понял. Неважно почему, но это должно было случиться. Её душа не могла воспринять избранного им пути.

Но ведь он избирал этот путь для того, чтобы обустроить жизнь её и дочурки!

— Ира, Ирочка… Светик, — в беспамятстве стал метаться он.

Расходились, точнее, разъезжались, тихо. Она не стала регистрировать разрыва брачного союза. Зачем? «Он был и остаётся отцом ребенка», — размышляла бесперспективно.

«Может, так и лучше — братва не должна видеть моей привязанности к семье. Семья останется в душе. Для всех — это полный разрыв», — предвидел возможную перспективу своего бытия, привыкший мыслить рационально, оценивал ситуацию Джек.

Жизнь на грани, с осознанием неуходящего стресса и агрессивности окружающего мира, научила Джека совершать кажущиеся со стороны иррациональными поступки, и лаконично, четко определить возникшую ситуацию. «Вот и всё. Теперь самые близкие для меня люди Ирочка, Светик и Макс необъяснимо далеко от меня. Но с другой стороны именно поэтому они в относительной безопасности».

Джек, купив для Иры с дочуркой небольшой домик в пригороде, с одной стороны, по настойчивой просьбе жены, с другой — руководствуясь собственной интуицией, по обоюдному согласию больше семье не должен был помогать.

Макс возвратился в родной город после окончания столичного вуза с привлекательной женой Юлькой и сыном Васей — Васильком.

Поначалу казалось, что былая дружба с Джеком осталась в далёком и безмятежном прошлом.

Макс уже давно угасил в себе некогда переполнявшие его романтические эмоции, и, ссылаясь на действительно серьёзную загрузку работой в НИИ, держался как бы на расстоянии от по-своему перегруженного Джека.

Новый этап в жизни, бизнес, столкнули Макса и с новыми проблемами. Однажды в его офис, арендованный в помещении «Интуриста», вошли четверо молодых людей в коричневых кожаных куртках на меху с тёплыми воротниками. «Как лётчики», — иронично подметил для себя Макс.

«Лётчики» были из бригады Угрюмого, который контролировал центральный район города. Пришли с деловым предложением о сотрудничестве: «Ты нам — долю доходов от бизнеса, мы тебе — крышу».

Макс, позволявший себе ранее безрассудно соизмерить силу своих кулаков с физическими возможностями обидчиков, на этот раз осознавал, что ему есть чем рисковать. Бизнес, который он созидал днями и ночами в течении двух лет, стал уже не просто важной составляющей, а может быть, и всей его жизнью.

Когда раньше он влезал с пацанами в разборки, то рисковал получить синяк, порвать одежду и так далее. Здесь же он при неправильном решении рисковал всем сложившимся укладом своей жизни, и в худшем варианте мог бы оставить без средств существования и себя, и свою семью.

У Макса и ранее были неприятные внутренние ощущения от осознания того, что это повсеместно происходит в стране. Но где-то себя успокаивая, перегруженный заботами он, казалось, резонно размышлял. «Проблемы надо разрешать именно тогда, когда они реально появляются, а не жить в страхе от возможности их возникновения».

Вот и дождался. Проблема — обязательно постоянно присутствующая спутница его высочества Бизнеса, возникла в образе «Лётчиков».

У Макса было три пути: идти к ментам, идти на «попятную», принимая выдвинутые условия или идти к своему Другу.

Ментам Макс не доверял: «Государство ещё слабенькое. Если я доживу до того времени, когда оно реально сможет меня защитить, значит можно будет считать, что и я прожил не зря. А пока экспериментировать на себе: защитят — не защитят, пожалуй, было бы безрассудно», — размышлял Макс.

«Бригадным тоже доверять не стоит. Если согласиться сегодня уступить какую-то часть от бизнеса, завтра можно потерять всё», — подытожил Макс.

Оставался Друг. Да, чем дальше за горизонт уходило Детство, тем чётче осознавал Макс, что именно там остаётся его Terra incognito. Именно туда он возвращался в минуты неосознанного транса, отрешаясь от окружающих его проблем и людей. Безусловно, нередко в его окружение попадали люди, заслуживающие и достойные уважения. Но понятия Дружба и Любовь остались для Макса, как Святыня, — малодоступными и не теряющими от беспардонно частого вмешательства. Может быть поэтому, понятие Друг ассоциировалось у Макса исключительно с Джеком.

— А ты чё, и впрямь решил, что в этой стране можно стать богатым, не вымазав руки в крови? — угрюмо, казалось, что не по дружески, слегка наклонив голову, словно глядя в сторону Макса через его отражение в глянцевом лакированном итальянском офисном столе, провалившись в кожаном кресле, просопел Джек.

— Да сиди ты, остынь, — остановил Джек Макса, поднявшегося, чтобы уйти в ответ на кажущуюся недружественную реплику.

— Макс, дружище, поверь, дня не проходит, чтобы я не думал о нас с тобой, — совсем уж сменил интонацию Джек, — Думаешь, я не задумывался над тем, как сам живу, а задумываясь, не сравнивал себя с тобой? Я гоню от себя самое плохое чувство — зависть, тем более — зависть к самому близкому другу. Но я тоже, может быть, хотел бы как ты каждый вечер спокойно возвращаться в уютную семью, где ждёт хлопочущая любящая жена, дергающий за рукав ребёнок… Но в то время, когда ты уютно устраиваешься с газетой в руках возле современного сказочника — телевизора, болтающего вечерами, я иду на стрелки, на качели, разводняки… Короче, если хочешь, на вторую, а может и основную смену своей работы. И это, поверь мне, очень тяжёлая работа, — и как-то совсем тихо добавил, — Вот из-за этого иногда и семьи не выдерживают, — но уже через несколько секунд, словно выйдя из прострации, эмоционально продолжил:

— Да, да, да, ты только не удивляйся, что я именно так это называю. У токаря своя работа за станком, у клерка — за столом, у грузчика — возле выгона, у юриста — с клиентом, ну а братва — это тоже типа юристы, только вот клиенты её, в основном, новые доморощенные бизнесмены. Это новые законы существования нашей страны.

— И где же они писаны? — наверное, больше для связки темы, чем для ответа, спросил Макс.

— Парадокс нашей жизни в том, что у нас, как ты говорил «публикуют» одни законы, а реально живут по другим — нигде и никогда не публикуемым. Так сказать — народная традиция, — как бы копируя своих охранников, приподняв лишь правую сторону верхней губы, ухмыльнулся Джек.

— Вот ты делишься с государственным «Интуристом» солидной частью прибыли просто за то, что он есть, он тебе нужен. Хотя реально созидать твои бабки он не помогает.

— Ну почему же, — пытался возразить Макс, — на экономическом языке это называется нематериальный актив. Они обладают прибитым клиентами местом, чего у меня не было. И благодаря использованию этого нематериального актива я сейчас и зарабатываю.

— Ну а чиновники от власти, которым периодически приходится платить взятки, у них что, тоже, как ты говоришь — нематериальный актив — это их рабочее место?

Максу нечего было ответить.

В том или ином виде платить приходилось всем. Надоевшего систематическими проверками пожарного инспектора он попросил больше не доставать его. Для этого договорился о проведении европейского ремонта в кабинете его шефа. Санитарной станции секретарша его фирмы для напоминания об их благодарном существовании просто ежеквартально приносила упакованный деликатесами пакет. От охраны труда довелось отделаться разовой, но весьма весомой взяткой. В то время как представителям некоторых других уважаемых государственных учреждений ежемесячно, как зарплату, вручали конверты… Макс видел бесперспективность борьбы, и воспринимал это как осознанную необходимость.

— Братва — такая же, реально существующая неотъемлемая часть этого государства. Как один прикололся — диалектика, говорит. Кому-то место в исполкоме, кому-то в директорском клане. А мы в бригаде, а патрон в нагане, — копируя какого-то братка-поэта, ухмыльнулся Джек.

— И каким при таком раскладе ты видишь государство лет через десять? — спросил Макс, и как бы пробуя ответить, начал свои варианты, — Ну, конечно же, не Западная Европа…

— И даже не Польша, — прервал его Джек, — Уймись. Да, даже не соседняя Польша. Там, например, веками воспитывалось уважение к богатству. Вот ты отправлял в течение прошлого года туристов в государственный отель в Варшаве. А сейчас он чей? Частный. Притом, заметь, не трудового кол-лек-тива, — как бы кого-то перекривляя, продолжал Джек, — а какой-то бабки — немки, родителям которой он принадлежал до тридцать девятого года. Тогда началась, как ты знаешь, война. А после войны мы помогали соседям строить социализм, вот и экспроприировали все фабрики, заводы, а заодно и отели. Но того, что богатство страны основывается на богатстве граждан, из сознания наших соседей истребить не успели. Свои общественные убеждения они превращают в Законы, по которым, кстати, и живут. Заметь, лучше нас.

— Ты что, хочешь сказать, что, к примеру, в Польше нет нашей братвы? — парировал Макс.

Джек иронически улыбнулся:

— Есть. И скоро будет по всей Европе. Народная дипломатия, понимаешь? Но ты сейчас о Европе, о государстве или о братках спрашиваешь? Ты определись.

— Давай о государстве.

— А его нет! Нет ценностей, которые бы объединяли! Ведь философия идеологии державы до нашего смутного времени была, как тот мент в фильме «Рождённая революцией» точно сказал: «Занимаемся экспроприацией экспроприаторов». И этот лозунг «Грабь награбленное» пошёл в массы. А сейчас народу, который привык экспроприировать, предложили всё приватизировать. То бишь, стать частниками. Ты представь, как этот народ, которому с молоком матери вдалбливали, что богатство — это плохо, а всем поровну — это хорошо, сейчас себя чувствует. Глянь на эти смазливые сериалы — для народа богатые хороши, только когда плачут. И вот я выбрал сам для себя путь ускоренного развития. Не устраивает меня навязываемая государством обывателю жизнь, вот и приходится всё делать на порядок быстрее. Быстрее бегать в поисках места под солнцем, быстрее ездить, быстрее думать…

— Да уж, и иногда для ускорения развития общества, посылать из обоймы в ствол пулю.

— Что ж, бывает и так. Из окружения пробираются маленькими группками. Но я и хочу себя, свою систему и своих пацанов сделать богатыми.

— А страну?

— Страна, с такой губительной идеологией, когда к людям, созидающим богатство, общество относится как к врагам народа, обречена на бедность.

— Так ты же в этой стране. Значит, ты и себя обрекаешь на бедность?

— Повторяю, — словно репродуктор на вокзале, войдя в кураж, вещал Джек, — Из окружения — из бедности — будем выходить маленькими группками. Я верю, я знаю, да и попросту я хочу быть богатым, и я буду таким. А управление богатством высшего полёта — это власть. Придёт время, и я хочу стоять возле «первого микрофона», — мечтательно рассмеялся Джек.

— Так может и в президенты или в премьеры подашься? — поддержал юмор Макс.

— Не-а. Вот туда наверняка нашему брату не прорваться, — уже по-деловому заключил Джек.

— Как знать, всё может быть, — как будто говоря о чём-то другом, подбил Макс.

Джек, во время беседы по душам с Другом, всё время в уме прокручивал сложившуюся ситуацию: «Почему бригадные Угрюмого наехали на Макса? Нет ли в этом подвоха?». Криминальные войны в активной фазе со взрывами автомобилей и стрельбой в центре города, на какое-то время приутихли. Но скорей всего, на языке военных, происходила перегруппировка сил. Джек с Угрюмым как бы заключили коалиционное соглашение. Естественно, не на бумаге. Но учитывая, что договаривающиеся стороны «пургу не гонят» и «за базар отвечают», то жители города могли реально ощутить все прелести ночного уюта центральных улиц. Вместе с тем, неписаное соглашение подразумевало невозможность посягательств на сферы влияния и внутренние дела бригады со стороны её коалиционного партнёра.

В ситуации с Максом был именно такой случай — Центр безоговорочно контролировался Угрюмым со времени организации Движения.

Ситуация могла быть и более закрученной — наезжая на Макса, Угрюмый мог проверять Джека: «Городок то совсем не мегаполис, и особо напрягать память для воспоминаний о закадычной дружбе Макса и Джека многим нынешним бойцам не приходилось».

Сказать, что Джек давно держит крышу Максу — было довольно опасно. «Лапшу» могли просечь: «…а где откаты за Макса в Общак, а чё это бизнесмен сразу не сказал бригадным, что у него есть крыша?».

Как-то всё тут не вязалось, и тем самым настораживало Джека.

С другой стороны Джек соображал, что он обязан найти выход, и ничего не говоря Максу, перейдя от общегосударственных проблем к суете мирской, Джек закругляясь кинул, уже не ожидавшему на решение своего вопроса другу:

— Думаю, что дня три у нас есть. По поводу Угрюмого — я дам тебе знать.

* * *

— Что-то или город наш стал мелковат или одесские нас с тобой в нём совсем не замечают, — по деловому угрюмо держал слово Джек.

— Город с годами не мельчает, да и мы с тобой люди всеми уважаемые, — пробивая, к чему клонит Джек, отвечал Угрюмый.

— Я накануне задумался, чего это одесские пригородный ресторан «Ласточка» выкупили. И заслал своих пробить, мол: «Что строим пацаны?». А там как раз их наместник засветился — маланец хитрожопый: «Молодые люди. Сейчас свободный рынок». Ещё и приколоться решил: «А что здесь будет — пока коммерческая тайна», — выкладывал Джек.

— Он хоть «крышу» свою назвал?

— И крышу, и коммерческую тайну — всё как Мальчиш-Плохиш выложил после того, как его поганый маланский нос чуть не смяли!

— Стоп. Как было? Он назвал крышу, а твои — его прессовать, или — наоборот? — пробивал на соответствие регламенту действия бригады Джека Угрюмый.

— Всё было путём. Если б по уму базарил, базару нет — у меня не танкисты. Так вот, они суки, влазят в бизнес, который должен быть наш.

— Что-то я не понял. Чтобы велись тёрки относительно действующего бизнеса — это в норме, а чтобы о будущем…

— Игровой бизнес во всё мире за братвой. Не важно — в Чикаго, на Майорке, да хоть на Чукотке. А тут, без нашего ведома, планируют целый игровой комплекс.

— Слова этого маланца надо ещё проверить. Одесса — она мама, как говорится. И туда, в тёплый солнечный город с серьёзными людьми, с этой пургой о будущем нечего и соваться.

— Проверить то проверим. Но что-то и нам на этом поприще не пора ли делать?

— Мысль правильная. Но у меня сейчас всё бабло в ликероводочном и сахзаводе. Так сказать, нехватка инвестиционных и оборотных ресурсов. Однако тема хорошая. Давай помозгуем — где, как, какими долями. Пусть кто-нибудь из твоих умников бизнес-план составит, как на Западе.

Джек вдруг нутром учуял, что Угрюмый юлит, едва заметно уходя от разговора по существу, но сказал совсем о другом:

— Кстати, на счёт Запада. Новые загранпаспорта для твоих и моих пацанов готовы, можно забирать?

— Постой, а ты причём к паспортам?

— Так наша тур фирма в «Интуристе» их через ОВИР пробивает.

— Постой. Ты не говорил, что фирма ваша. Мои пацаны туда заезжали к директору, он крышу не назвал.

— Не понял, а чё это твои заезжали ко мне без моего ведома? — сделал недоумённый вид Джек.

В воздухе запахло керосином. Завис невидимый топор войны, да и какие угодно иные боевые аллегории здесь оказались бы уместны. Неуместным только было для Угрюмого публично испортить отношения с Джеком.

— Чикаго! — окликнул Угрюмый зависавшего неподалёку одного из своих братков, спешно подсевшего за столик Джека с Угрюмым.

— Ты ходил к директору частной турфирмы в «Интуристе»?

— Ну я!?

— Крышу он назвал? — допытывался Угрюмый.

— Не-е-а! — растянул ухмылку Чикаго.

Угрюмый развёл руками.

— А ты о крыше как его спрашивал? — поняв, что молчать нельзя, решил раскрутить Чикаго опытный в тёрках Джек.

— Ну мы с пацанами спросили как работается, с кем работает, предложили…

— Стой, стоп, стоп! — прервал Джек, — Ты слово «крыша» говорил?

— Нет. Но я спросил, с кем работает?

— Да у него пятьдесят человек, может, работает в штате, может, он базару твоего не просёк. Мы с тобой вроде бы, на одном языке должны говорить, а я вот и то ни хрена не понимаю. Получается, вы зашли к нему и сами базарили, базарили, а он что — обосцался и молчал?

— Да не видно было, чтоб он обосцался. Сидел себе в кресле, тупо смотрел на меня; я ещё подумал: «Счас руку под стол засунет — а там «волына».

— Так может это ты обосцался? — ощутив, что перехватил инициативу, уже атаковал Джек, — так вы себе базарили, а он молчал. Так?

— Не-а, — вдруг что-то вспомнив, выпучил глаза Чикаго, — Он молчал, молчал, а потом херню какую-то выдал, — из затаённых закромов памяти Чикаго озвучил фразу Макса: — «Не надо нас трогать!».

— И правильно он тебя предупредил, — хотел было развить свою мысль Джек о том, что нас — это бригаду и так далее, но…

— Иди, отдыхай, — вдруг отправил Чикаго почему-то до сих пор молчавший Угрюмый. И как будто не было этого разговора, перевёл тему:

— Да, игровой бизнес тема важная и нужная. Давай как-нибудь обсосём её поподробней, — приподнявшись закончил беседу Угрюмый.

— Не прощаемся, — они обменялись вместо рукопожатия фразой, давно уже обозначавшей в их мире гражданское «До свидания!».

* * *

Угрюмому было о чём задуматься.

Полгода назад, когда они ещё не создали коалицию с бригадой Джека, к нему — к Угрюмому, действительно прикатили уважаемые люди с южной морской столицы. Угрюмый нашёл свой интерес в их проекте в виде тривиального отката, и это его вполне устраивало. Но подход Джека шёл вразрез с достигнутой Угрюмым договорённостью. А это чревато. С одной стороны, отказ от своего слова может серьёзно подорвать его авторитет. С другой стороны, в подходе Джека к вопросу об игровом бизнесе в городе есть серьёзный резон, перспективный на будущее. И если не прислушаться к словам Джека, есть шанс утратить авторитет в самом городе.

Оба варианта по жизни не подходили Угрюмому.

— Порядки в мире я изменить не смогу, а вот контролировать ситуацию в городе — обязан. Не будет Джека — не будет возникшей проблемы. Да и влияние в городе, от неизбежно перешедших ко мне его братков, станет практически безграничным. Вот только убрать его надо — с почестями, как будто я тут не причём, — начал выстраивать свой план Угрюмый.

Джек прибыл на условленное место встречи с Николаем Семёновичем — подполковником службы безопасности в отставке (если об её ветеранах уместно так говорить). Он работал на Джека, но кликухи не то чтобы не имел, а если имел, то она полностью повторяла его имя — Николай Семёнович.

— Доктор, — импровизируя во время прогулки по парку, обратился к Николаю Семёновичу с просьбой Джек, — Мне надо послушать одного Высокого человека. Что-то мне его «дыхание» не нравится — опасаюсь осложнений.

Джек достал заранее заготовленный примятый листочек, с надписью, указывающей на «высокого больного», прикурил сигарету и сжёг скомканный компромат.

— Хорошо. Я непременно послушаю его и дам вам знать.

Джек понимал, что началась игра по-серьёзному. А в серьёзной игре даже мельчайшая оплошность может привести к непоправимому поражению. Поэтому, встречаясь с Николаем Семёновичем, он, возможно, и перестраховывался, выбрав запущенную лесопарковую зону, не называя имени интересующего его человека, и предусмотрительно проявляя предосторожность.

Николай Семёнович работал в скромном юридическом агентстве. Скромном, потому что в местной прессе агентство рекламировало только одну услугу. «Взыскиваем безнадёжную дебиторскую задолженность». И спрос на услугу был ошеломляющий. По сути, в агентстве работало всего четыре человека — адвокат, его помощник, секретарь-бухгалтер и Николай Семёнович. Официально он занимался «изучением деловой репутации» провинившихся дебиторов. Неофициально, если никакие юридические механизмы (претензии, исковые заявления) не срабатывали, он обращался к Джеку. И «взыскание дебиторской задолженности» превращалось в банальное «выбивание долгов».

Прослушать Угрюмого было и просто, и сложно.

Просто, потому что, благо, пришло время, когда ранее труднодоступную даже для оперов КГБ аппаратуру, теперь легко и свободно можно было по чеку купить в каждом уважающем себя городе. Правда, очень важным аспектом для эффективного применения всяких хитромудрых штучек, нужен был опыт квалифицированного их применения. Но этого Николаю Семёновичу как раз было не занимать.

Сложно, потому что цена оплошности была чрезмерно высока. Одно дело, следить за амурными похождениями жены глубокоуважаемого заказчика, другое — за одним из главных городских авторитетов.

То, что удалось зафиксировать, заставило Николая Семёновича провести ночь на кухне возле заполненной трупами сигарет пепельницы. Утром он договорился о встрече с шефом своего родного ведомства.

— Товарищ генерал, подполковник в отставке…

— Да ладно, Николай Семёнович, просто здравствуй! — то ли умело расслабляя своего бывшего сослуживца, то ли из благодушия поприветствовал Николая Семёновича генерал.

А накопал подполковник важное. Прослушав беседу Угрюмого с Чикаго, он понял, что тот запланировал убрать Джека. И если банальное убийство просто портило чисто ментовские показатели, то убийство, связанное с этими авторитетными именами, могло поднять на уши весь город.

— Ой, Коля! — посетовал генерал, — И чем только не приходится заниматься. Всякой уголовщиной, коммерсантами, а классическая контрразведка сейчас там, — и он многозначительно указал на потолок, — никого сейчас не интересует. Но придёт ещё и наше время.

И уже по-деловому, не слишком преуменьшая значимость полученной информации, лаконично подвёл итог встречи:

— Спасибо за очень важный сигнал.

Отдав долг Родине, Николай Семёнович направился к Джеку, отрабатывать долг за гонорары.

Услышанная информация была для Джека, естественно, ещё более важна, чем для генерала. Но демонстрируя генеральское владение своими эмоциями, Джек по-генеральски и от души поблагодарил:

— Спасибо, Николай Семёнович, это очень важно для меня.

* * *

— Макс, пришло время и мне попросить у тебя совета, а может и помощи. Меня заказал Угрюмый. Но никому из своих я не хочу даже признаваться, что мне это известно. Я долго думал и понял, что должен нанести упреждающий удар. Но о нём не должен знать никто.

Мне нужен киллер, который никогда и ни за что не узнает, что заказ на Угрюмого поступил от меня. Ты говорил, что поддерживаешь контакт со своими сослуживцами — десантниками. Отпетый народ. Попробуй пробить, может кто-то из толковых близок к этим делам.

— Хорошо, Джек, — не особо раздумывая, откликнулся на просьбу друга Макс.

А через пару дней, как всегда уравновешенный Макс доверительно говорил Джеку:

— Есть надёжный человек. Ни ты его, ни он тебя никогда не узнаете. Нужен качественный ствол с оптикой и три штуки баксов.

— Ствол не проблема — завтра передам «Сайгу» с оптикой. А три — это не мало?

— Хватит — народ отпетый и бедный. Но на песни хватит.

Пуля в мгновенье ока раскромсала черепную коробку Угрюмого, который попивал джин-тоник на террасе летнего кафе. Для оперативников управления наружного наблюдения службы безопасности было очевидным, что выстрел был осуществлён из окна заброшенного с времён начала перестройки проектного института. Они выскочили из своей «засекреченной» шестёрки, готовые начать поиск и преследование киллера. Но увиденное остановило их. Откуда-то с высоты, словно метеорит, прямо на капот их «шестёрки» влетела «Сайга». Это был прокол. Двойной прокол — капота и оперативников. Вот оно — орудие убийства в их руках. И идите теперь месяцами пишите рапорта и показания, что это не вы, уважаемые, замочили Угрюмого. Раздираемые этими мыслями опера так и не увидели перебравшуюся уже на другой конец недостроенного института тень, соскочившую словно кошка в дворик, и вскоре материализовавшуюся в облике одного из многоликой толпы — ныне добропорядочного предпринимателя, бывшего младшего сержанта воздушно-десантных войск, отстоявшего право на жизнь своего лучшего друга, а теперь ставшего киллером, Макса.

Выход из игры Угрюмого привёл на вершины городской жизни Джека. Бригада Угрюмого теперь приобщилась под его крыло. Игровой бизнес не приемлил внешних иногородних притязаний. Да и уравновешенные отношения с властью привели и город в состояние, определяемое на конференциях и пленумах как состояние неуклонного экономического роста.

Всё складывалось в жизни Джека, казалось, весьма успешно.

До определённого момента, пока неизвестный киллер не всадил в него из автомата Калашникова целый магазин. Джек всего пару лет не дотянул до нового тысячелетия.

Приехавший через пять минут после поступившего вызова доктор скорой помощи, наклонившись над изрешечённым телом Джека, к огромному удивлению обнаружил, что тот ещё жив и пытается что-то сказать: «Ма…». Не закончив фразу, Джек закончил жизненный путь.

«Все мы вспоминаем родителей с опозданием», — мысленно заключил доктор.

Он не расслышал или не разобрал последний сигнал мозга, поступивший на голосовые связки Джека, который он всё же выполнил, непонятно для других, но осознанно для себя, произнеся: «Ма… кс».

Газеты тогда расшумелись. Сам замминистра приезжал с разносом, объявив прессе, что за авторитетом последние полгода вели наблюдение. Но даже стремящаяся быть оппозиционной и независимой газетка не дерзнула заявить: «Ребята, а ведь вы играли в одной команде».

Все хлопоты по проведению похорон Джека категорически безапелляционно взял на себя Макс. За пять штук он выкупил склеп для друга. Для отпевания пригласил настоятеля местного собора отца Дмитрия, которого как ни пытались раскрутить журналисты весомой столичной газеты, сказал, что думал:

«Евгений Владиславович был прекрасным человеком и талантливым бизнесменом. Он активно помогал нам в строительстве храма, и мы очень благодарны ему за это».

К чести газеты, она не убрала эти, казалось бы, крамольные слова настоятеля из опубликованной в передовице статьи с интригующим названием «Кто заказал Джека?».

На последней странице, казалось бы, умиротворяюще упоминая о совсем другом человеке, был размещён некролог: «Евгению Владиславовичу… Скорбим… Помним… Коллеги…».

Потерю Джека Макс ощущал как некую потерю значимой части себя. Его сознание расчленялось на две существенные части — жизнь в период жизни Джека и после. Всё прошлое, несмотря на превратности судьбы, казалось теперь светлым и теплым, настоящее — хмурым и холодным, будущее — бесперспективным и туманным.

Вместе с тем Создатель созидал Мир единым и гармоничным. Потеря друга просто раздробила сознание Макса, разделив мир на «правильное» и «неправильное», праведное и грешное, черное и белое, доброе и злое. Позже, когда лечился в санатории, психотерапевт пояснил ему, что между двумя этими областями в его сознании, как между «плюсом» и «минусом», образуется как бы разность потенциалов, которая порождает особое энергетическое поле. Вокруг «негативной» части образуется энергетическая оболочка, которая препятствует человеку в освобождении от негативных эмоций — страха, стыда, горя, боли.

— Именно из-за таких, мил человек, подавленных состояний страдает подсознание. То бишь, то, что ещё вчера являлось неотъемлемой составляющей нашей жизни, а сегодня стало приносить только страх, боль и горечь, мы подсознательно вытесняем, психологически защищаясь, в человеческую сферу бессознательного, — рассказал психотерапевт.

Макс тогда ещё не знал этих мудрёных истин и ежедневно тратил внутреннюю энергию на подавление воспоминаний о друге.

Силы человеческие, основу которых и составляет внутренняя энергия, не безграничны. Макс стал не похож сам на себя. Он уже не мог эффективно управлять своим бизнесом — не хватало жизненных сил. Постепенно разрушались то один, то другой его участки. В некогда уютном и доброжелательном коллективе стало блуждать некое состояние общей неврастении и психоза.

Из-за тревожных мыслей и воспоминаний о Джеке во всё чаще появлялись страхи и тревоги.

Еще пару лет назад Макс, прячась от житейских невзгод, находил подпитку жизненной энергии в ней. Нет, Ира никогда не станет и не могла стать его любовницей, потому что была и осталась первой и кристально чистой любовью. Через несколько лет после разрыва Иры с Джеком они встретились. Макс стыдился своей измены семье, стыдился вновь возникшего раздвоения тепла между домом семьи и домом Иришки. Но всё-таки он испытывал неуёмное энергетическое притяжение. Уходя от неё, он бубнел про себя, что это «в последний раз», и всё же возвращался к ней снова и снова. После гибели Джека всё изменилось. Он более не мог переступить порог её дома, где для него незримо теперь всегда присутствовал его друг — его половинка. Жизненная энергия, лишившись привычной подпитки, покидала Макса.

Для Юльки Макс не был её половинкой — он был для неё всем. Но наступившая длительная депрессия Макса побудила в ней, всегда тихой и по-домашнему умиротворённой, кипучую энергию борьбы за своего мужа, за саму себя, за свою горячо любимую семью. И эти могучие силы, казалось, хрупкой и уязвимой маленькой женщины, оторвали Макса из угнетающего его мира и вознесли поближе к солнцу — на вершину красавицы Демерджи.

* * *

Ещё пятнадцать минут назад свинцовые облака, прятавшие чёрную красавицу Демерджи от суетливых сторонних глаз, совершенно невероятным образом отступили. В пору было ахнуть. Перед туристами раскрылся во всём величии природный архитектурный ансамбль.

— Представьте себе, что эти горы появились миллионы лет назад в результате сложных вулканических процессов, — сказал проводник Валентин, пытаясь придать некую научную весомость своим словам.

— А ведь кто знает, быть может, относительно Вечности жизнь этих гор может быть соизмеримой с жизнью человека, — еретически размышлял Макс, — с позиций вечности всё, что происходит на Земле, пожалуй, должно считаться целесообразным и единственно правильным. С позиции гор даже вековые набеги турок, представшие перед их взором, вполне вероятно, казались им невинной суетой сует. А что уж говорить о наших житейских проблемах, которые порой забирают у нас сон, аппетит, порождают страхи и болезни.

Быть может, по-настоящему живыми и есть только эти величественные горы, это медленно катающее свои волны море, этот глубокий лазурный небосвод. А мы — это плод их игры или воображения. И по замыслу руководящего всем этим Режиссёра, мы просто «должны прожить свою жизнь», пройти через все испытания, кажущиеся нам значимыми, чтобы попросту оправдать право быть соизмеримыми с этими горами в глазах Вечности.

Максу отнюдь не казалось, что он сходит с ума. Хотя теперь он, не замечая многих окружающих его суетливых мелочей, почему-то совершенно не слышал захлёбывающегося спича несмолкающего Валентина. Очевидно, пребывая в состоянии транса, он вдруг стал видеть нечто значимое и важное. Впервые в своей жизни Макс физически увидел и непонятным ему образом ощутил себя находящимся между необычайно огромным бледно-холодным кругом Луны, и дышащим огненным жаром ярко красным, заходящим с другой стороны чёрного массива, Солнцем. Словно устилая белоснежные перины, в пожелании горам «спокойной ночи», прорвавшись между горами и морем, как бы утверждая новую линию горизонта, совсем рядом, внизу, уютно расположились белоснежные кучерявые облака.

Макс вдруг ощутил себя этой невесть откуда взявшейся чайкой, которая, одиноко крича, словно чему-то радуясь, ворвалась в этот мир, паря в нём легко и свободно…

— А вы почему не с лавандой? — непозволительно нарушила его душевный полёт миловидная девушка с отражающей жизненную радость улыбкой.

— Как вас зовут? — как бы заново учась говорить, совершенно невпопад, но умудрившись не обидеть, произнёс Макс.

— Инна, — очевидно, довольная, что разговор поддержан, представилась блондинка.

«А она чем-то напоминает Нину с Памира. Быть может, именем, быть может, горами», — с огромным трудом возвращаясь к реальности, ухватил блуждающую мысль Макс.

Наверное, Режиссёр Вечности, создавая человеческую жизнь, создал для мужчин единый источник исцеления и источник всех бед — женщину.

Три дня до самого отъезда Инночки из санатория они выходили из номера только на плановые обеды, а затем снова и снова… Макс исцелял тело, истерзанное созданными им самим жизненными проблемами и неурядицами.

«Нельзя, мил человек, так издеваться над своим телом, иначе в определённый момент оно сможет частично отказаться качественно обслуживать, скажем, систему пищеварения, или же нервную систему. А то и, увы, да-да — полностью отказаться вас обслуживать», — поучал Макса доктор с аккуратно уложенной бородкой и интеллигентно шикарными усиками.

Три дня Макс давал насладиться телу. Рассудок, безусловно, отдыхал. Рецепт данного исцеления лечащие доктора санаториев, очевидно, считая несовместимым с публичной моралью, почему-то не включали в назначаемые процедуры. Но, наверняка, будучи изначально по своей природе мужчинами и женщинами, догадывались, что секрет происходящих в их лечебно-оздоровительных заведениях исцелений — комплексный.

После трёхдневного комплекса, подарившего ему синяки на коленках и ощущение изнеможенного ноющего пресса, Макс отправил домой Инночку, забыв (а скорее, и не желая) обменяться с ней адресами. Сладостно измученный, он снова почувствовал себя способным жить.

Количество отдыхающих в курортном санатории «Берег» с каждым днём уменьшалось. Возможно, на то были и объективные причины. Никогда не приезжавшим на южный берег Крыма в декабре очень сложно было бы объяснить, что же можно делать у моря на порой пронизываемом леденящими ветрами побережье. Были и субъективные причины. Приближались милые сердцу каждого новогодние праздники. В столовой санатория, то ли не желая усложнять работу персонала при обслуживании одиноко скучающих отдыхающих за столиками, то ли от желания удерживать тёплую коллективную атмосферу, стали уплотнять столики, увеличивая количество обедающих за каждым столом до шести.

«Не моё это число», — зло промелькнула мысль в голове Макса, которой он сам на мгновенье иронично улыбнулся, поражаясь своей суеверности в мелочах.

— Меня зовут Тамара Сергеевна, а это Лидочка, — сразу взяв в свои руки бразды правления церемонией знакомства, напевала уверенная в себе дама, не вызывающая у Макса сейчас никаких отрицательных эмоций, а лишь слегка промелькнувшее ощущение: «Кажется, я где-то её раньше видел».

— А вас как величать? — очередь представиться дошла до Макса.

— Макс… Максим, — сказал, сбиваясь, как на школьном уроке.

— Очень мило, Макс, Максим, — натянула умилённо радостную улыбку Тамара Сергеевна, и к Максу более настойчиво постучала мысль: «Да где же я её видел?».

Особо думать за обедом ни Максу, ни познакомившимся за столиком отдыхающим не пришлось. По принятому в санатории обычаю и рекомендациям профессионалов-врачей к обеду подали по полстакана крымского портвейна. И чокнувшись «за знакомство», управляемая Тамарой Сергеевной компания не умолкала.

— А что если вечерком нам собраться в баре у самого моря. Там отличное разливное крымское вино, — допивая компот из сухофруктов, предложила хозяйка стола.

— А не замёрзнем? — то ли для поддержки разговора, то ли искренне интересуясь, пробасил круглолицый мужик — председатель колхоза, сидящий возле Макса.

— Нет, этот бар летом открытый, зимой — закрытый. Вино — в баре, а совсем рядом, но за окном, — ласковый шум моря, романтично созерцающие вас звёзды, — продолжала навевать Тамара Сергеевна, пробуждая непреодолимое желание у каждого из присутствующих.

Вчерашний председатель колхоза был мужиком тихим. Выпив пару глубоких бокалов вина, он ощутил ещё более глубокую потребность в родной горилке. Поэтому встретив друга, тихо — без драки и погрома питейного оборудования, покинул бар. Уже через минуту, удивляя море и звёзды степным колоритом, дополняя музыку ночного прибоя, зазвучало чарующее двухголосье:

«Цвіте терен, цвіте терен…».

— В стране должен быть порядок, — в баре, как и было должно, к этому моменту уже шёл деловой разговор. И Тамара Сергеевна, приподняв руку, казалось, должна была грохнуть мощным кулаком по хлипкому китайскому столику.

Она не была той женщиной руководителем, которыми принято было восхищаться, произнося возвышенные тосты на фуршетах после совещаний, конференций, круглых столов и семинаров, проводимых органами государственной власти различных уровней. Но давали о себе знать двадцать пять лет супружеской жизни с Иваном Никаноровичем — заместителем председателя райисполкома одного из райцентров, близко расположенного к столице. И порой она примеряла на себя тональность и импульсивность ведения разговоров, оглашения пламенных речей, которые были свойственны мужу. И хотя Тамаре Сергеевне очень редко, по случаю, приходилось видеть его в деле, она, словно невидимо присутствуя каждый раз на таких мероприятиях, остро чувствовала его мысли и переживания. И поэтому она, совершенно естественным образом, неосознанно подражая ему, ежечасно переживала за державу, и всегда думала о том, как жизнь всех в государстве сделать лучше.

Безусловно, думать об этом и размышлять вслух было легко и свободно ещё и потому, что уровень собственного благосостояния не тяготил мыслями о хлебе насущном.

Выросшие дети были хорошо пристроены, обучаясь в престижном вузе хитромудрой специальности юристов-международников. Они имели ежедневную возможность возвращаться домой в благоустроенные столичные квартиры. Собственный загородный дом чем-то походил бы на маленький средневековый замок, если бы не торчащая пара спутниковых антенн и привлекающий своей прозрачной голубизной бассейн на внутренней стороне дворика, расположенный рядом с аккуратно подстриженным вечнозелёным газоном.

На смену традиционному летнему отдыху на чарующем Средиземноморье, вместе с высокопоставленным супругом, Тамара Сергеевна ежегодно выбиралась в одну из отечественных здравниц по социальной путёвке, очевидно осознавая, что этим она помогает отечественному производителю товаров и услуг, и заодно отдыхает душой и телом.

— Главная задача момента для всех нас — наполнять бюджеты. Будут деньги у государства — будем и все мы жить богаче. Вот, припомните период, который сегодня ругательно называют застоем. Как мы жили, как жили наши родители?! Я отвечу однозначно — хорошо!!! Хорошо питались, одевались, искренне и радостно ходили колоннами на парады. А что, позвольте, мы сейчас получили? На смену Первомаю пришёл Halloween, этот чёртов американский праздник! Да на кой он нужен нашему советскому человеку! Мы утратили единство рядов, если хотите, единство цели. Разворованное в считанные годы государство само не сможет должным образом обеспечить наших пенсионеров, да впрочем, и будущее нас и наших детей. И именно поэтому, если мы желаем реально созидать наше будущее, то должны все вместе, всеми возможными силами и доступными способами наполнять наш государственный бюджет!

— Это типа как собирать пионерский металлолом родине, — попытался перевести митинг в режим застолья Макс.

— Ну, от кого лом, а от кого и миллион, — сразу не определившись, перейти ли ей, отшучиваясь в режим застолья, или всё же перевести захлёстывающий эмоциями монолог в диспут, посчитав свою фразу весьма удачной, а в чём-то и очень конструктивной, парировала Тамара Сергеевна.

Макс, уже настроивший себя, как ему казалось, на отдых телом, никому ничего не хотел доказывать, и перспективы в этом диспуте никакой не видел. Впрочем, с жизненной целью — создать богатое государство, он был согласен. И сам все делал для этого. Он реально создавал рабочие места, давал людям работу, в конце концов — создавал продукты и услуги, которые в свою очередь давали рабочие места другим людям, обслуживающим продукты и услуги — продавцам складов и магазинов, транспортным компаниям, телефонистам, энергетикам и так далее. Он реально осознавал государственную значимость того, что он созидал, впрочем, совершенно не нуждаясь в административной засветке: «Вот, мол, товарищи, наш герой, так сказать, ударник, значит, капиталистического труда». Да, он стремился получить доход и для себя, и для своей семьи, но никого при этом не интересовало, что случались и убытки. Пропадал отгруженный товар, воровал персонал на складе, не рассчитывались дебиторы, подводили со сроками поставщики, кидали бандиты, наезжали силовики… Но несмотря на свои проблемы, он исправно оплачивал те же телефонные переговоры, услуги связи, транспортные расходы, выплачивал зарплату. То есть, говоря высокопарно — за свой счет, как мог, созидал экономику государства.

Макс терпеть не мог болтовни, но сейчас она его почему-то не задевала, и он, всё-таки улавливая необходимость возвращения к застолью, подозвав юную официантку, попросил подать ещё оставшимся за столиком Лидочке и Тамаре Сергеевне разливного крымского портвейна, а себе — сухого вина.

— Необычный вы какой-то, Максим. Сам по себе — не похожий на других, — впервые позволила напомнить о своём существовании, вдруг показавшаяся Максу помолодевшей, раскрасневшаяся от свой смелости, Лидочка.

— Да я по жизни такой — «на самоті», — у Макса не было желания изливать душу, но он потихоньку начал раскручивать Лидочку для поддержания разговора.

— Нет, правда, — клюнула на его уловку Лидочка. — Вы так много молчите, но при этом молчанием как бы поддерживаете разговор. А если говорите, то обо всём — и не о чём. Вот и вино заказываете для себя такое, которое здесь, наверное, никто не пьет.

— Надеюсь, я вас этим не обидел, — рассмеялся Макс, — Да, действительно, я не смешиваю при употреблении креплёные и сухие вина. Сухое вино, которое я заказываю, называется «Алушта». Замечу, что оно для меня даже не на уровне известных марок, скажем, французских, либо испанских вин. Чисто субъективно, ставлю их значительно выше. И абсолютно согласен с Тамарой Сергеевной. Только пока ещё не достаточная сила нашего государства не может донести миру то, что мы на самом деле очень и очень богаты своими ресурсами, да и продуктами, такими, скажем, как вот это сухое вино, и что это в действительности дорогого стоит, — по-актёрски приподняв подбородок, многозначительно ткнув указательным пальцем в небеса, без тени улыбки подыгрывая Тамаре Сергеевне и продолжая слегка заигрывать к Лидочке, но в душе смеясь — прикалываясь, как будто он находился на броневике, а не в прильнувшем к морю баре, сотрясал Макс окружающий мир выдыхаемым паром.

Тамара Сергеевна совсем захмелев и от сказанного, и прежде всего — от незаметно подкравшегося, но мощно наконец ударившего по мозгам портвейна, и от неугомонно блуждавшего в ней революционного порыва, уже не могла определится: воскликнуть «Ура!» или «Пора!».

На «Пора!» уже намекали работнички прибрежного бара, на дверях которого красовалась табличка «Круглосуточно», но опустошённые глаза скучающих официантки и бармена по-пролетарски требовали: «Караул устал!»

— Ой, котик! — внесла свою лепту Лидочка, — и откуда он здесь взялся, — совсем по-детски пропищала она, наивно полагая, что облюбовавший её ножки чёрный котик в санаторной столовой и этот — одно и то же лицо.

Макс безудержно рассмеялся, как бы подтверждая хмельную радость по поводу прибытия котика, и опустил приподнятые в хохоте руки на коленки — на левую свою и на левую Лидочкину.

* * *

Где-то внутри Макса, незримо для человеческих глаз, но неподдающийся восприятию самим человеком, реально существовал иной мир — мир внутренних органов человека.

Словно в гигантском океанском лайнере огромная команда матросов исправно выполняла все команды капитана — человеческого мозга. Правда, порой, команды корректировались замполитом корабля — сердцем.

— О, сухое винцо пошло, — прикалывались матросы, работающие в отделении Желудка и левого полушария головного мозга — полушария удовольствия.

— Чего радуешься?! Мы больше двух бокалов нормально не прокачаем. Чего доброго, если хозяин переберёт, то дело и до язвы может дойти, а там, Господи упаси, недалеко и до пробоины, — ворчал мичман отделения поджелудочной железы.

— Ой, не каркай, — прикрикнул заместитель капитана по работе с важнейшим органом — Печенью, — Ты лучше за своей луковицей присмотри, а то что-то выпирает и давит на мое отделение, — командовал он мичману Поджелудочной.

— Как дела на нижней палубе? — не унимался Капитан.

— Песок пытаемся прокачивать, но местами не успеваем. Вино — это здорово, но нам бы минералочки, а то через годик песочек может превратиться в камни, — по-деловому отрапортовал зам по почечному отделению.

— Нам вино не в кайф. Ещё два часа назад на улице в санатории Хозяин хлопнул стакан кефира. Мы его ещё не переработали, а при взаимодействии с вином может пойти реакция — выхлоп газов по всем отсекам, — рапортовал ответственный за работу Кишечника.

— Пропускайте газы исключительно через стенки сосудов, а то хозяин что-то заподозрит, пойдёт к проктологу, а с тем, ну на хрен, связываться не стоит: начнёт вмешиваться во внутренние дела, — как-то не по-военному смутившись, продолжал капитан.

— А нам лишь бы не к венерологу, — заржала команда с самого низу, вечно сующая свой нос куда ни попадя.

— Разговорчики, — рявкнул пришедший в себя Капитан.

— Ой, что-то у меня в каюте фривольно потеплело, — вдруг стал напевать замполит, среагировав на такое же фривольное действие Хозяина — укладывание правой руки на левую коленку Лидочки.

— Правое полушарие, приготовиться к отбою, — оценив ситуацию, начал раздавать команды Капитан, поняв, что полушарие, отвечающее за рациональные действия, уже может отдыхать.

— Отделение сперматозоидов, закончить приём пищи! Объявляю в вашем отделении боевую готовность первой степени! — чётко, зная своё дело, хрипло пробасил Капитан.

Отделение сперматозоидов было образцово-показательным — всегда было готово к бою, все работы по оперативному несению службы выполняло без промедления — не раздумывая, как того и требовали циркуляры, исходящие от самого Хозяина.

Капитан знал, что этим парням лишний раз команду повторять не надо. Где-то защёлкали рычажки множества механизмов, загорелись мигающие красные лампочки, заревел звуковой ревун, сигнализирующий, что боеголовки уже на месте, и можно подымать ракету.

— Отдыхай, ребята, — скомандовал Мичман матросам правого полушария.

Ракета, продавливая упирающуюся хлопчатобумажную ткань, поднялась, сигнализируя Хозяину о полной готовности к бою.

Пьянящая головокружительная истома завладела захмелевшей Лидочкой.

Через руку Макса, расположившуюся у неё на коленке, мгновенно передались импульсы её внутреннему капитану, и он, тряхнув стариной, начал раздавать команды направо и налево к, казалось бы, давно заржавевшим и пришедшим в негодность механизмам.

Лидочка вдруг сама почувствовала себя блудливой чёрной кошкой, и уже не слишком комплексуя перед Тамарой Сергеевной, но всё же, по-кошачьи хитро пытаясь скрыть свои намерения, под столиком, в ответ на откровения Макса, направила свою руку ему на колено.

Предательски соблазнительно выступившая на боевое дежурство Ракета, вдруг ощутила мурлыкающе тёплое касание…

— Цель поймана, цель поймана, цель поймана, — поэтажно донеслись до Капитана Хозяина — Макса рапорта с нижнего отсека.

— Пожалуй, уже и впрямь пора, — окутав Тамару Сергеевну сверкнувшими из глаз искрами, мяукнула Лидочка.

За окном прибрежного бара жила своей жизнью чудная безветренно спокойная полнолунная ночь.

Лидочку вдруг охватило ощущение могущественного холодного комфорта. Лунный свет, вкрадчиво пробираясь через чёрную морскую зыбь, прерываясь на тихом морском прибое, нежно ласкающем засыпающий галечный пляж, достиг Лидочкиных глаз, в которых сама Луна, как бы размножаясь, томно застыла в отрешённо-стеклянном царстве двух зрачков.

Мирно пробегавшая дворняжка, вдруг поджав хвост, как бы отстреливаясь вслепую, взахлёб начала подвывая лаять, убегая прочь, от хмельной шатающейся группы из двух женщин и мужчины. И Тамара Сергеевна, видимо осознав, что период наслаждений для неё сегодня уже закончен, вдруг совсем по-бабьи затянула: «Ой, чий то кі-і-і-нь стої-ї-їть…».

* * *

— Я сейчас, — лукаво и обнадёживающе мяукнула Лидочка, закрывая дверь душевой комнаты.

Отскакивающие от её подрагивающего разгорячённого тела водяные потоки, преобразуясь в одиночные капли, ударяли о белоснежную кафельную плитку.

Макс вдруг почему-то очень отчётливо стал слышать эти удары, которые, поначалу превратившись в одиночные выстрелы, вскоре прифронтовой канонадой стали разрывать его затылок.

— Нарушение нервной системы, нарушение нервно…, нарушение психики, нарушен…, — поток донесений, не предвещавших ничего хорошего, обрушился на Капитана.

Он-то, опытный морской волк, передающий все команды Хозяина именно через нервные окончания, чётко знал, что с этим отделением шутки плохи. Впрочем, он уже давно не воспринимал отделения вверенного ему корабля, безусловно, принадлежащего Хозяину — Максу, как какие-то важные, но разрознённые единицы. Жизнь научила его охватывать их не как сумму, некий набор, а как очень чётко структурированную, но взаимосвязанную систему.

Более того, Капитан был уверен в своих силах, и точно знал, что любые проблемы корабля, именуемые Хозяином недугами и хворью, он бы и сам был в состоянии поправлять, направляя целительные горячие кровяные потоки в проблемные участки тела.

Но Хозяин, слишком перегруженный проблемами своего внешнего мира, был очень далёк от своего внутреннего, и даже не подозревая о его существовании, безусловно, не мог положиться на него в проблемные дни.

— А жаль, — рассуждал Капитан, — вместе мы могли бы и жить, и работать куда дольше.

Возникшие же сейчас проблемы, отозвавшиеся гулкой канонадой в затылочном отсеке, Капитан видел очень серьёзными. Он понял, что со сбоями системы навигации шутки плохи, а корабль, утрачивающий связь с космосом, может потеряться в окружающем его безбрежном свирепом Океане.

Но Капитан понял также и то, что данная ситуация является ещё более внештатной — связь с Космосом оставалась, но нити управления ею переходили из рук одной реальности к другой.

— Теперь можешь ты, — продолжая лукаво улыбаться, завернувшись махровым полотенцем, Лидочка приглашала Макса освежить свои телеса в совмещённой кабине.

Макс, уже с оголённым торсом ожидавший её в окутанной приглушённым светом комнате, привычно для себя скользнул в душевую кабину.

Поворачивая краник с синей точечкой, Макс ожидал, что бодрящая водная прохлада приглушит эту звенящую головную боль, но случилось совершенно непрогнозируемое и непоправимое. Макс вдруг судорожно, но совершенно не ощущая хлеставших его холодных струй, весь спазматически затрясся и тошнотворные позывы отшвырнули его к расположенному здесь же спасительному овалу унитаза. Макса мутило как никогда.

— Авария в желудочном отсеке, поджелудочная, аварийная ситуация в жёлчном, заклинивает печень, — Капитан не успевал переваривать хлынувшие из всех отсеков тревожные рапорты.

— А матросов жаль, — на мгновенье отвлёкся Капитан, соображая, что предательски захлёстывающие гортань рвотные массы приведут к неисчислимым жертвам вверенной ему команды.

Обнявший унитаз Макс, приходя в себя, пытался постичь — как такое могло случиться всего от двух стаканов сухого вина.

Он появился на своих нетвёрдых ногах, напоминающие ватные ходули. Неуверенно ступая, выдавил сокрушительное «Извини…!». И скомкав в кулаке ворот валявшейся на стуле рубашки, шокированный таким фиаско, побрёл прочь из Лидочкиных апартаментов.

Сначала её душили переполнявшие душу и гортань слёзы. Затем она, рыдая, казалось, сама хотела удушиться в прохладных объятьях подушки.

— Ну почему, ну почему? — мешая всхлипы с рыданьями, в беспамятстве вопрошала пустоту Лидочка.

Маленький чёрный котик, не обращая ни на что внимания, уютно расположился в кресле, стоявшем в холле возле Лидочкиных апартаментов. Он довольно точно мог бы промяукать философский ответ на беспомощный вопрос: «Почему?», но в этом романе он так и не заговорил.

Рыдания не позволяли Лидочке словами выразить разрывающие её душу эмоции и мысли. Она так не хотела, чтобы Это, преследовавшее и догнавшее её Вчера, так портило вечер Сегодня и вдруг бы исковеркало её Завтра.

А ведь как всё красиво начиналось. На танцевальном вечере в медицинском училище она познакомилась с Сашкой Терёхиным — тогда ещё курсантом школы милиции. До него у неё никого не было. После — тоже…

Через год они поженились, но детей за восемь лет совместной жизни так и не нажили: то учёба, то служебные командировки, то скитания по общагам. Всё это никак способствовало продолжению рода.

За два года до Этого, Сашка, ставший капитаном Терёхиным, почему то уже практически не одевая формы, всё чаще стал выезжать в длительные служебные командировки.

Когда в дээспешную дверь малосемейки постучали, она, приоткрыв дверь, бессильно скользнула вниз до того, как они сообщили ей об Этом:

— …не справившись с управлением служебным автомобилем, при преследовании особо опасных преступников капитан Терёхин сорвался с горного серпантина. Установить, что стало причиной смерти, не представляется возможным…

Однокомнатную квартиру, спасибо, как вдове погибшего сотрудника, ей выделили. Раз в год выделяли бесплатную путёвку на оздоровление.

* * *

Сашка, сколько себя помнил, хотел стать милиционером. Это жгучее романтическое чувство «защищать Родину» он пронёс до самой школы милиции. Здесь его романтика впервые начала натыкаться на стены непонимающей романтического настроя действительности.

Придя на службу молодым следователем, он и вовсе столкнулся с необходимостью заниматься бытовыми проблемами. Шеф, к примеру, так и заявил молодому лейтенанту: «На первые три месяца мы тебя бензином обеспечим, а дальше, — подмигнул майор, — давай обтирайся, придётся добывать бензин самому».

Поэтому, когда через год его службы, после соответствующего собеседования и отбора, перевели в отряд милиции особого назначения, несмотря на значительные физические нагрузки в отряде, он вздохнул с облегчением.

Через ещё четыре года службы, совершенно неожиданно для него, его пригласил к себе Сам, курировавший весьма значимое направление в самом Министерстве.

— Капитан Терёхин! Есть мнение предложить вам перевод в специальную группу, занимающуюся особо важными задачами.

Группа имела кодовое название — «Волки».

Количество членов всей группы на капитанском уровне не было известно никому. В состав входили только офицеры. В распоряжении капитана Терёхина было три старших лейтенанта и один лейтенант. О других членах группы им ничего не говорили. О выполняемых задачах они не могли раскрывать информацию никогда, о чём давали соответствующую расписку.

Командировки делились на дальние (иногда — особо дальние) и ближние — внутри страны.

Тогда капитана Терёхина вызвал Сам:

— Вам предстоит ближняя командировка. Вы направляетесь в город. Объект — особо опасный преступник. Время исполнения — тринадцатое сентября, между восемью и девятью вечера. По плану Объект в это время должен возвращаться после футбольного матча. Оружие — автомат Калашникова — оставите на месте.

Капитан Терёхин ничего не знал о том, что объектом был Джек. Он просто делал своё дело — выполнял приказы и защищал Родину.

Разрядив полный магазин автомата, традиционным для него образом капитан Терёхин скрылся.

Через день был выезд с группой на задание в Крым.

— Задержание должно быть показательным, — инструктировал Сам, — там всем вам выдадут капитанскую форму и получите в распоряжение служебный милицейский автомобиль.

Капитан Терёхин, отвыкший удивляться, принял приказ к исполнению.

До места вероятного обитания преступника вела серпантинная дорога на Новый Свет. Группа, выполняя задачу, должна была подобраться к месту на катере с моря. Сашка Терёхин отправился на служебном милицейском автомобиле.

Очередной виток серпантина и уже совсем рядом замаячил Новый Свет. Вдруг Сашка почувствовал, что педаль тормоза провалилась, а рулевую колодку заклинило.

Он всё понял.

— Лидочка!!! — успело мелькнуть в голове перед взрывом.

* * *

Макс понимал, что он кричит во сне.

Сны он тоже ярко и отчётливо видел. Вот подошёл, по-деловому пожал руку и впервые поцеловал его в правую щёку Женька — Джек, почему-то сказав: «Береги её». Но тут появилась Ирочка, и отчего-то улыбаясь, со слезами на глазах, просто повисла у него на шее, неуёмно целуя его, то в правую, то в левую щёку, только не в губы. Вдруг эта картинка исчезла и перед ним предстала жена Юлька с оказавшимся вдруг младенцем сыном Васей-Васильком, вопрошающая его голосом, подобным колокольному звону: «А как же Любовь?».

Макс, окутанный холодным потом, в ужасе вскриком прервав череду таких невыносимо ярких сновидений, привскочил на кровати и несколько растянутых и размытых мгновений не мог придти в себя.

— Где я, — пыталось сообразить его, ставшее болезненным, воображение.

За окном полновластно правила невозмутимо светящаяся, как огромный светляк в лесу неба, Луна, освещая холодным светом страхи окружающего мира — далёкие горные вершины, уходящую в бесконечную неизвестность дорогу и комнату Макса.

* * *

— Итак, милостивый государь, вы считаете, что вас не покидают навязчивые страхи, — допытывалась тлеющая сигарета, торчащая между интеллигентными усиками и аккуратно ухоженной бородкой, у бледного Макса, добравшегося с утра первым делом до психотерапевта.

Макс глядел на Доктора, как на Учителя, готовясь принять знания, как лекарства.

— А ведь страхов не надо опасаться, — продолжал Доктор. — Страх, это определённая, довольно острая реакция нашего тела по восприятию каких-то внешних обстоятельств.

К примеру, вспомните себя мальчишкой, которого папа обучает езде на двухколёсном велосипеде. Вспомните это до мурашек приятное ощущение душевного комфорта от лёгкого, как полёт птицы, катания. И вспомните охвативший вас безотчётный ужас, когда вы вдруг обнаружили, что папа вас больше не придерживает и не подстраховывает в процессе обучения. Осознав это, вы с рёвом заваливаетесь вместе с велосипедом на бок, при этом больно ушибаясь. А вместе с тем, состояние комфортного полёта и состояние страха разделило лишь ваше восприятие того, что вы делаете.

— А что же надо было делать тому мальчику, чтобы не испугаться, не упасть наземь? — внимал каждому слову Учителя Макс.

— Ехать. Лететь. Двигаться выбранным путём. Появляются преграды — объезжать. Преодолевать…

— Но вы же не станете отрицать, что иногда нас удерживают наши страхи от безрассудных поступков. Скажем, не прыгнуть с опасной высоты, не пойти в неведомую темень? — доискивался Макс.

— Безусловно. Однако выбором человеческого пути должен, всё же, верховодить разум. Страхи же подавляют волю человека бороться за самого себя с возникшими обстоятельствами. Иное дело — интуиция, — чуть улыбнулся, видимо, чему-то своему, Учитель, — Рациональный разум человека в процессе эволюции загнал это важнейшее чувство человека глубоко внутрь его. И мы порой не доверяем сами себе, порой не можем разобраться в своих ощущениях, подсказывающих верные решения.

— А как же до него достучаться, до этого невостребованного чувства? — допытывался Макс.

— И просто, и сложно. Оно ведь, это чувство, совсем рядом и безгранично далеко — в вас самом. К своей Душе и Телу надо бы научиться относиться как к творению Божьему. Заботиться о нём, словно о живом существе, не терзать свою душу завистью к иным людям и другими порочными чувствами, часто просто изнуряющими нас. И тогда Душа и Тело смогут вместе растормошить такие дремлющие внутри нас дарования, как самоисцеление и интуиция, — делился своим видением Учитель.

— А как же быть с неуверенностью в завтрашнем дне, с беспокойством о будущем? — хотел продолжения беседы Макс.

— Безверие — родная сестра безысходности. Если вы желаете лучшей жизни, в это надо Веровать. Причём, не слепо, ожидая лучшего свыше, само собой как бы. А самому что-то делать для этого, при этом веруя в свои силы. Вера, разум и уверенность в собственной правоте — главные помощники преодолений. При вашем неуклонном стремлении в вас поверят и окружающие. И эта вера в вас многократно умножит ваши силы. При этом помните, что нет предела человеческому совершенствованию, нет предела пути. Поэтому распределяйте и бремя побед и время передышек, чтобы не загнать душу и тело чрезмерностью, с которой тоже надо учиться справляться.

— А если остановиться, сказать себе — хватит?

— Замереть нельзя, а вовремя делать привалы — необходимо.

— Но как придать этому жизненному движению уверенность? — думал вслух Макс.

— Ищите точку опоры в себе. Это так по-человечески… — всем своим видом как бы поставил многоточие Учитель.

* * *

Недалеко от берега, то ли радуясь Солнцу, то ли играя с гребешками невысоких волн, взлетая над морем и переворачивая белоснежные животы, играла пара дельфинов.

— Где же эта точка опоры, где эта буферная зона, как шанс уберечься, одуматься, отдышаться? — омывал свои думы морскими ветрами Макс, — Где опора у этой парящей в невесомости чайки, у этих, живущих в единении с морем, дельфинов? Быть может моя буферная зона сейчас где-то там, где всегда ждут меня моя Юлька и мой Василёк?..

— Купите лаванду, — обратилось к Максу милейшее создание лет семнадцати с курносым носиком, с отражающей свет солнца улыбкой и зелёными, как зелень гор, глазками.

— Что-то я тебя здесь раньше не замечал, — ощущая радость жизни, обратился к юной незнакомке улыбающийся Макс.

— Здесь раньше была моя мама. Я её иногда подменяю, — девчонка продолжала заразительно улыбаться.

— Ах, да, — словно припоминая что-то, смотря куда-то сквозь это юное очарование, пробормотал Макс: «А быть может сейчас точка опоры — Она — юный ангелочек, отражающий людям всю прелесть окружающего мира, мира моря и гор, даря улыбку Любви, оставляя словно след о себе, эту возвышенно приближенную к солнцу горную лаванду».

— Что вы рассматриваете? — находясь выше мыслей, овладевших Максом, пропел ангелочек, поворачивая личико к Солнцу, — Там Солнечногорск! Там всегда солнце! — прощебетала девочка грудным, ангельским голоском, укрепляя своей жизненной силой устремлённый в бесконечность взгляд Макса.

Часть 2. Вихри враждебные

Пронизывающий ветер, который на этот раз, казалось, пришел не из далекого штормового океана, а рождался прямо здесь — посреди покрытой ледовым панцирем, еще совсем недавно — царской, а отныне — революционной Невы, пробирал до костей.

По набережной уверенно, не обращая внимания на вьюгу, двигался человек в военной шинели, разглядеть лицо которого, при отсутствии фонарей, было просто невозможно. Завывала метель, ветер со снегом кусал за все, что мог укусить.

Он не видел «хвоста», если не считать «хвостом» проныру-холод, который вцепился и уже не отпускал. От него волосы встали дыбом на затылке и позвоночник оледенел. Однако не возникало ни малейших сомнений в том, что на этот раз его таки «пасут», притом «пасут» профессионально. Опыт подсказывал ему, что лучше всего «рубить хвост» в слиянии с толпой. От отряда кронштадтских матросов, который двигался не подзабытым ними военным строем, а именно толпой, доносилась крепкая смесь ароматов, редких филологических находок и революционного порыва. Составляющими смеси были самогонный перегар, отборные маты, шелуха семечек и странное слово «лекция».

Худощавый молодой человек с бородкой клинышком «а-ля Троцкий» в непримечательной старенькой фронтовой офицерской шинели, на которой уже давно не было никаких знаков, смешался с революционно-матросской толпой и протиснулся к ласково-теплой лектории Балтийского флота.

Впрочем, скептики могли спросить, о каком «опыте» мы говорим. Ведь и года не прошло, как он — Яков Кумкин — стал кадровым военным. Справедливо. Но это для других. Его жизненный путь совершался по законам, которые, как ему иногда казалось, он не только придумывал для самого себя, но и вводил для других.

* * *

Симша-Янкель Гешев родился в глухом городке Черниговской губернии, но ни в одном из официальных документов при поступлении на службу он этого не указывал. По документам он числился именно как Яков Кумкин, родившийся в городе Одесса.

Следует отметить, что это как раз было недалеко от правды. Именно в Одессе на целебном морском воздухе пробилось в мир немалое количество его талантов. Одним из них, а именно — умением подделывать документы, Яков прославился так, что имел с этого немалые деньги. Вся Молдаванка стояла в очереди к Яше за фирменной «ксивой», которая давала отсрочку от воинской повинности.

Впрочем, не этому учиться посылала мать Яшу в Одессу. Правда, окончив училище, он таки немного поработал в электротехнической мастерской.

Но Одесса-мама научила его тому, что действительно было ближе к его душе. Если вообще, можно было руководствоваться таким определением относительно будущего одесского налетчика, впоследствии — эсера, затем — чекиста-террориста и так далее.

Конечно, были попытки привить Яше любовь к ближним в школе. Но Яша с талмуда взял только тяготение к еврейской мистике и к ценностным старинным еврейским манускриптам.

Настоящим же кумиром для юного Яши был легендарный Мишка Япончик — гораздо больше, чем просто одесский криминальный авторитет.

Мойша Яков был на целых пять лет старше Яши Кумкина. Но какой-то неземной магнетизм притягивал их друг к другу. А возможно ребята тянулись друг к другу, потому что их юные жизненные пути были очень похожими. У обоих в возрасте шести лет в душе появился рубец — они остались без родителей. Оба пошли в еврейскую школу. Разница была лишь в том, что Мишка Япончик закончил четыре класса школы, а вот Яша Кумкин — целых пять классов. Впоследствии оба выбирают техническую специальность электрика, хотя жизнь и предоставляет им уроки других техник.

В марте 1917 года революция открыла двери тюрем перед политзаключенными, к которым относились и анархисты. Благодаря этому Мишка Япончик, отсидев свои девять лет за убийство полицмейстера Молдаванки, получил возможность вернуться в объятия родной Одессы-мамы. Правда, сначала он погостил у Питерских анархистов и блатных «братишек».

В июле 1917 года Мишка Япончик и Яша Кумкин, словно разведенные войной братья-близнецы, встретились. И… началось. Одесса вздрагивала и без этого невероятного дуэта. В городе не утихали перестрелки между отрядами деморализованных солдат, одесской милицией, гайдамаками и просто бандитами, которые переодевались милиционерами и солдатами-дезертирами и матросами, сбежавшими из флота. Все они вламывались в дома обывателей и осуществляли «реквизиции».

Первый раз, когда Яша решился «держать слово» перед Мишкой Япончиком, прозвучало предложение «не размениваться по мелочам»: «Яша, банки надо брать, банки! Мы не бычки какие-то!»

Мишка Япончик сразу заприметил сообразительность юного друга, но в бурном ноябре 1917 года ему было не до него. Как говорили в Одессе: «У вас своя свадьба, а у нас — и здесь неплохо!». Пока большевики делали свою бескровную революцию с холостыми залпами в Петрограде, Мишка Япончик объявил в отдельном районе Одессы — Молдаванке — не больше и не меньше — о создании «молдаванской республики».

При этом, держа свой «нос по ветру», призвал бандитов Одессы не грабить рабочих, а «перенести свою деятельность в центральные и буржуазные кварталы».

Природный нюх Мишу почти никогда не подводил. Он быстро понял, что «молдаванская республика» — это очень хорошо и романтично, но власть нужно уважать. Поэтому и выступил основателем первого Одесского добровольного военного «железного отряда», ставшего ядром третьей советской украинской армии.

Яков Кумкин, желая достичь уровня не менее, чем генерала, понимал, что начать, хоть и вполне символично, нужно с солдата. И в январе 1918 года он направляется рядовым в родной «железный отряд». Но видимо, что очень весело играла музыка на Молдаванке, и Яша Кумкин уже через два месяца становится помощником начштаба армии, а еще через месяц его «за особые боевые заслуги» назначают комиссаром революционного военного совета армии.

Как положено, для реализации «накопленных знаний» требуется соответствующая должность, и Яша Кумкин не пренебрег своими возможностями. В должности комиссара он «талантливо» берет… банк в Славянске. И как Попандополо с известного фильма «Свадьба в Малиновке» делит все по-честному: чуть-чуть, и еще чуть — себе, а остальное, все же, родной кассе эсеров.

Возможно, благодаря этому в июне 1918 года по «эсеровской квоте» он был направлен на службу в ВЧК. Не прошло и месяца, как Яков Кумкин сделал свой исторический выстрел.

Он вошел в историю, как первый и последний эсер-террорист с мандатом ВЧК. Шестого июля он убил посла Германии в России. От этого никогда не открещивался: «Чего сторониться своего героизма?». И, даже наоборот, это событие стало его визиткой. Подходя знакомиться в кругах чиновников и интеллигенции, он, приближаясь к своей очередной симпатичной будущей пассии, представлялся:

— Я — Яков Кумкин. Да-да, именно тот. Это я убил посла, — и сразу включал во все сияние свою завораживающую волшебную улыбку, наклоняясь к ручке дамы, чтобы отметить ее своим поцелуем.

Государство должно было сымитировать свое негативное отношение к чекисту-террористу — объявить в розыск, назначить вознаграждение и… готовить ему новое назначение и разрабатывать новую задачу. Но это произошло несколько позже.

А сейчас, когда холодный ветер поднимал снег и пригоршнями бросал его в прохожих, Якову Кумкину неистово хотелось только одного — или, наконец, скрыться от лютой метели и, при оказии, «обрубить хвост», или сначала «обрубить хвост», а уж потом согреться. Но вышло иначе. Как всегда. Какая-то невидимая рука вела его своим путем.

* * *

В прокуренном зале лектории Балтийского флота было дымно, грязно и тесно, как в жестянке, набитой килькой. Яков с помощью молодых нахальных локтей и употребления отборочных изысканных одесских матов вместо извинений, таки завоевал для себя право на «свободное сидячее место».

Сначала у него возникло неудержимое банальное желание «задремать» — отдаться воле сна и тепла. Но, возможно, именно благодаря такому положению и голосу лектора, что журчал словно горный ручей, неслышный для суетливых и певучий для тех, кто умеет слушать Природу, Якову стало казаться, что лектор именно для него рассказывает нечто сокровенное.

Зал притих. Только кое-где слышалось шуршание матросских бушлатов и сопение изумленной матросни. В аудитории установилась некая фантасмагорическая идиллия. «В глубине Азии, на границе Афганистана, Тибета и Индии, среди восьми снежных вершин, похожих на перевернутые лепестки цветущего лотоса есть таинственная страна…».

Яков словно грезил: «Неужели это голос лектора, а не продолжение уроков Шолом-Алейхема?»

Но матросское: «Дае-е-е-шь!» возвратило его к реалии. Вокруг братва была бурно-завороженная. Она была готова пробиваться вместе с лектором боями в Тибет — к земле чародеев — в Шамбалу. «Дае-е-е-шь!» связь с ее великими вождями… «Дае-е-е-шь!» их секретные умения товарищу Ленину на благо революции. Не откладывая дело и революционный порыв на «потом», прямо в зале выбрали комиссию, которая должна была составить письма в различные инстанции с просьбой выполнить с помощью кронштадтских матросов чрезвычайную миссию — захватить Тибет. Разговоры закончились. Через час письма были зачитаны вслух. Что и говорить, они были единодушно одобрены и приняты «присутствующими на лекции в лектории, что имеет чрезвычайное значение, как для трудового народа Советской России, так и для победы революции во всем мире». Приняв решение по существу, матросы разошлись по кораблям. Яков оставлять лекторий не спешил. Кумкину хотелось поближе познакомиться с лектором. Наконец он дождался, когда лектор получил заслуженный паек за работу, и подошел к нему, чтобы представиться:

— Журналист нового издания: «Огни революционной Невы» Михаил Забудкин. Спасибо, товарищ лектор, за очень содержательную и познавательную лекцию. Могу ли я записать ваши данные для читателей?

— Буренков Александр Васильевич, — как-то необычно сухо, без улыбки, и, возможно, без интереса к собеседнику, ответил лектор.

Они разошлись даже не сказав для проформы ритуальное: «До свидания!». Яков подумал: «Зачем? Все равно встретимся!».

* * *

Так встретившись, будто случайно, во флотской лектории, ученый Буренков и эсер Яков Кумкин направились невидимыми человеческому глазу путями-параллелями земного шара в диаметрально противоположных направлениях — путями творения добра и зла.

Впрочем, определение сути Якова Кумкина, указанное выше, должно быть значительно глубже и объемнее. Еще при жизни современники называли его ангелом ада или Иудой во плоти. Там, где он появлялся, словно прорывая плотину человеческой благодати и бросая вызов красоте животворности, врывались в мир струи человеческой крови и гибли люди.

После убийства германского посла в Питере среди своих эсеров Кумкин стал настоящим героем. Погибнуть за него считалось в этом кругу делом чести.

Большевики, которые якобы искали чекиста-оборотня, получили прекрасную возможность разделаться одним махом с недавними союзниками — левыми эсерами. Их менее интересовал арест Кумкина.

Москва превратилась в кровавое месиво гражданской войны. Прямой наводкой пятнадцати пушечных батарей большевики расстреляли жилой массив, в котором оборонялись левые эсеры, превратив его в смесь высококачественного дореволюционного кирпича, обломков жилищ и тел погибших защитников. Более трехсот левых эсеров были убиты, еще шестьсот человек арестовали. Всех, кто остался в живых, через год ждала убийственная новость — тот, кого они считали своей мессией, оказался предателем. В мае 1919 года справедливо решив, что дело сделано, президиум ВЦИК амнистирует обвиняемого в убийстве германского посла Якова Кумкина. Только после этого левые эсеры поняли, с кем имели дело. И тогда они вынесли этому Иуде смертный приговор.

Да откуда им, высокообразованным (в рамках традиционной ортодоксальной науки) интеллигентам, было знать, что смертный приговор будет так нелегко выполнить.

С берегов Невы, осенью 1918 года, Яков возвращается в столицу матушки Украины. Но ему не сошло с рук. Эсеры, после того, как узнали о его измене, начали на него охоту. Первая попытка оказалась неудачной. Восемь пуль выпущенные в бывшего соратника, обошли Якова. Через неделю в кафе на Крещатике двое неизвестных неотразимо стреляют в Кумкина вплотную. В придачу, в палату больницы, куда Якова доставили в тяжелом состоянии, бросают бомбу. Взрыв должен был поставить эффектную точку. Но на выздоровление ему понадобилось на удивление мало времени. Нет, Яков не убегал от железной руки Чрезвычайного Комитета большевиков поближе к родительскому жилищу. Он уже чувствовал, что ему вообще не надо кого-либо бояться. Наоборот — все должны ужасаться его.

Удивительно, но факт — будто заколдованные, общались и стремились общения с ним выдающиеся люди своего времени. Сергей Есенин, Анатолий Луначарский, Владимир Маяковский, Лев Троцкий, сам «железный» Феликс и многие другие. Какая-то мощная незримая сила на этот раз вела его на Украину своим путем. Бывший мальчик Яша шел по жизни путем жадности, обладания золотом, властью и насыщения человеческой кровью.

* * *

На этот раз контрразведка УНР сработала на все сто. По оперативным данным, которые получил контрразведчик республики Петр Филонченко от одного из братьев близнецов-ординарцев гетмана Скоропадского, известный чекист Кумкин собирался выполнять задание по организации и ведению террористических действий в Украине. Среди прочего он должен был ликвидировать гетмана Скоропадского.

След Кумкина вырисовывался, как правило, там, где вспыхивали бунты и различные беспорядки. Месяц назад это было в Киевской области, а неделю назад стрельба началась в Полтавской области.

Опыта у бывшего эсера-террориста в агентурных разработках не было почти никакого. Но природный талант и способности сообразительного украинского крестьянина с Волыни умноженные на отчаянные порывы его наглой души, помогали ему мобилизировать себе в помощь какие-то неизвестные, но действенные силы.

А еще была у Яши одна безудержная безумная страсть — женщины. Все срочные планы можно было вдруг отложить, если только под прицел его страстного взгляда попадала очередная «мечта мечты». Летом восемнадцатого года такая очередная шикарная «мечта» материализовалась в лице чернобровой и пышногрудой Лизы Сорокиной. Довольно быстро после первых любовных приключений в постели он направил Лизу на путь политики. Таким образом, она, неожиданно для самой себя, стала эсеркой. А что поделаешь? Женщины, стремятся помогать своим любимым.

И пусть берегутся любовники, которые изменяют своим любовницам. В истории революции эсерка Сорокина оставила свой примечательный след. Именно она сдала петлюровскому контрразведчику Филонченко своего именитого любовника.

Казалось, чего только не было в стремительной сногсшибательной биографии Якова, но в плену он был впервые.

— Ну, здравствуйте, освободитель! — допрос вел сам Симон Петлюра — легендарный главный атаман Армии УНР.

— Уже и не знаю, благодарить тебя за мое освобождение из тюрьмы, или привязать твои ноги к отборным скакунам, да и послать их во все стороны, чтобы и следа от врага Украины не осталось? Не подскажешь, а? — казалось, что обладатель изысканного офицерского кителя должен бы был сверкать грозно глазами. Но нет. Симон был благодушным и сочувственным к слабым. Тем более, если этот человек ему еще и помог.

— Чего угрожаешь, Симон? Здесь человек исключительно из симпатии к силам, способствующим развитию еврейского пролетариата на его натуральной Родине, бросив в Питере неотложные дела, стремглав летит освобождать лидера прогрессивных сил и подвергается такой благодарности. Как это понимать, Симон? — Яков легко сыграл обиженного и моментально расплылся в своей коронной характерной улыбке во «все тридцать два бриллианта».

Петлюре вдруг зачесалось заехать чем-то по этой наглой «Иудиной морде». Всем было известно «неоднозначное» отношение Симона к еврейскому вопросу. Он, вроде, уважал евреев как класс, но иногда просто терпеть их не мог. На этот раз обошлось. Симон сдержался.

— Ты лучше расскажи, Яша, как ты превратился в эсера-анархиста Григория Вишневского, который стал помощником генерального секретаря УРСРП Владимира Винниченко? Как это случилось, что после разговоров с тобой он вдруг стал патриотическим бунтовщиком, который заставил 14 ноября 1918 отречься от власти гетмана Скоропадского?

— Я уже говорил тебе, атаман, что исключительно мотивированный желанием освободить тебя из тюрьмы, я действительно способствовал господину Винниченко в организации и проведении бунта, благодаря которому и пришло к тебе твое долгожданное освобождение. Яков был сама невинность, демонстрируя патриотизм, любовь к ближнему, доброту и искреннее желание помочь Симону совершенно во всем. Как другу.

Симон, не реагируя на проявления такой искренности, продолжал:

— Восемнадцатого октября 1918 года немецкий фронт в Европе провалился. Как ты понимаешь, для украинского государства это означало начало войны с Советской Россией, и нужны были сообщники. Это надо было решать с Антантой, прежде всего, с Францией и Великобританией. Последние были заинтересованы в самостоятельной Украине, как в определенном буфере от коммунистической России.

— Знаю. Согласен. Но за любовь, тем более такой изысканной дамы, как Антанта, нужно платить! — Кумкин уже не скрывал своей осведомленности в сути вопроса, который развивал Петлюра.

— Изысканную даму, как ты говоришь, интересовала оплата и ранее предоставляемых услуг — кредитов и инвестиций в царской России.

— Да, да! Но предложенную даме желаемую половину долга царской России Украина банально оплатить не могла.

— Ты прекрасно понимаешь, что во время создания Версальского порядка в Европе только гетманская держава Скоропадского могло спасти украинскую государственность. Помощь Украине, в том числе в сотрудничестве с Антантой, могли предоставить только те, кто был заинтересован в продолжении существования Украинского государства с его частной собственностью и рыночными отношениями. Частные капиталы уже вырывались из Советской России, чтобы пустить в Украину свои корни… — Довольно! — Яков стукнул кулаком по столу.

Петлюра на мгновение обалдел: «Это что — допрашивает задержанный?». Но бывший эсер никак не реагировал на окаменевшего атамана, без колебаний забрав обладание ситуацией на себя. Он уже не желал останавливаться:

— Случилось то, что должно было случиться! И именно тогда, когда должно было! Что вы здесь себе придумали басни о райском кусочке на карте Европы? Не будет этого!

Якова несло.

— Это же ваши патриоты от Винниченко за десять дней до так называемого «бунта Винниченко» прибыли в Кремль и четко доложили о ситуации, что сложилась — или Украина с Европой, или с Россией. Что ваш Скоропадский уже связался с Европой и вот-вот войска Антанты должны высадить свой десант на украинском побережье Черного моря. Вспоминай, Симон, вспоминай.

Яша улыбнулся уголками губ. Так улыбаются тигры, прежде чем потрепать своими неожиданными когтями лицо собеседника.

— К тому же, частный концерн «Протофис» уже помог гетману средствами для уплаты Украиной части долга царской России. Оставалось только дождаться в Киеве полномочного французского представителя Клемансо и передать ему эти назначенные средства. Нам стало понятно, что ворон ловить нельзя. Действовать надо было немедленно!

Слова упали, словно камни в глубокую воду колодца. Симон молчал.

— Именно после этой встречи с «настоящими патриотами» Ленин принял решение разорвать Брестский договор. Конечно, Симон, совпадение во времени этого события и начала «бунта Винниченко» — не случайность…

Симон бросил на Яшу убийственный злой взгляд. Яша ответил убийственной улыбкой. Обмен взглядами-выстрелами ни к чему не привел. Выстрелы оказались холостыми, никто не пострадал.

— После одновременности этих двух событий Европа заподозрила Украину в предательстве договоренностей и очень надолго отвернулась от вас, поэтому мамочка теперь де-факто стала частью Советской России. Если хотите — глушите и дальше водку и заедайте салом, но вас нет как государства. Вы только мнимость, если в отдельности. А так — составляющее. Симон, неужели непонятно? Или видеть не хочешь?

Симону, казалось, сносит голову. Слишком донимало реальное положение вещей. «Вот, стерва! И я буду такое терпеть? «. Этот нахал-Иуда, сидя на скамеечке, таки довел его.

— Подлец! — Петлюра мгновенным ударом давно напряженного кулака таки освободил свою убийственную энергию и попал в челюсть этого оборотня. Еще, еще, еще раз!

— Оборотень! Гнида! Чтоб вороны выклевали тебе твой язык! Змея языкатая! Ненавижу! Убью тварь! Чтобы твои ноги были, как прогнившие бревна, чтоб тебе, падло… Чтоб тебе, чтоб…!

Сбежались ординарцы и охранники. Ребята застыли. Таким они своего атамана еще не видели. Это была какая-то слепая ярость.

На полу, скрученным от боли и от ударов атаманских сапог, хрипел «гость», выплевывая вместе с кровью на пол свои пожелтевшие зубы.

Атаман не останавливался.

— Кнур недорезанный! Наемник московский! — Видимо, кончит контру! — шепнул ординарец охраннику, стараясь неслышно исчезнуть из помещения.

— Ты видишь, как ловко бьет! — восторженно прошептал охранник, не отставая от ординарца, — Не будем мешать! Это дела атамана!

Атаман сходил с ума — колотил, что-то выкрикивал. Словарный запас и запас всех его сил через достаточно длительное время стали покидать его. Ударив еще раз для приличия, Симон, придерживаясь за край стола, в изнеможении сел на стул, на котором еще несколько минут назад так омерзительно поносила его матушку эта окровавленная сволочь, эта задыхающейся большевистская «Иудина» контра. Петлюра обхватил голову счесанными от ударов пальцами и задрожал в безудержных судорогах отчаяния: «Вот, сволочь! Иудина сука! Довела таки! Не удержался!».

Яков лежал, как неживой, даже не стонал.

«Как я устал! Как муравей, срубивший дерево!»

Тишина повисла, как паутина для насекомых гнева и ярости. Неизвестно сколько минут длилась эта тишина, и вдруг Симону показалось, что кто-то его зовет. Но кто? В комнате кроме него и этого окровавленного чучела никого не было! И быть не могло! Атаман отнял руки от склоненной головы и посмотрел вокруг тяжелым удивленным взглядом. Молчаливая жуть стала перерастать в испуг. Мерещилось черт знает что. Две черные проталины вместо глаз жгли ему душу:

— Что, бедняга? Оскорбить меня безнаказанно хотел? «Иудиной контрой» назвал? Ну что ж! Ты сам выбрал себе путь: в Иудиной крови ты и захлебнешься!..

С того момента звезда Симона покатилась под откос.

Пройдет меньше трех месяцев, и состоится страшный «Проскуровский погром». В «бесовской резне», совершенной петлюровцами, захлебнется в крови более чем полутора тысяч человек. Убийцы не щадили ни стариков, ни младенцев. Нашелся-таки в городе праведник, ставший на защиту «несчастных». Священник Климентий Качуровский, отец двух малолетних детей, в начале погрома в погребе своего дома спрятал немало еврейской детворы. Но главное испытание ждало его впереди. Беспомощные, напуганные погромом люди из разных уголков города в отчаянии направлялись в единственное место спасения — в церковь. Отец Климентий открыл ворота собора для всех обездоленных.

Но когда, преследуя своих жертв, к собору приблизились убийцы, Климентий Качуровский приказал евреям закрыться изнутри, а сам вышел навстречу извергам.

— Открывай церковь, батюшка! Не раздражай нас! Тебя не тронем! Нам только к тем иудам добраться! — звучали разъяренные голоса.

— Люди, опомнитесь, не гневите Бога нашего! Ступайте от святой его обители! Не берите грех на душу! — уговаривал разъяренную толпу отец Климентий, а про себя подумал: «Прости их, Господи, ибо не ведают что творят!».

Но тут вышел вперед какой-то беззубый матросик в распахнутом бушлате:

— Братишки, да это же контра переодетая! На, сволочь, получай! — и нападающий вовсю вонзил красноармейский штык под самый крест на груди отца Климентия.

Но случилось странное. Это заставило всех, кто видел резню, оцепенеть. Через мгновение, потоптавшись, словно напуганные присутствием невидимого, но сильного зверя, дворняжки повернули от церкви и разбежались. Матросик обвел диким волчьим взглядом презрения своих «братишек». И этот взгляд очень напоминал взгляд Якова Кумкина.

Сам атаман Симон Петлюра осудит это бессмысленное дикое «Проскуровское варварство». Но пройдет уже не столь много времени, и в 1926 году, в Париже, на судебном процессе над агентом-чекистом Шварцбартом, который убил Петлюру, фактически будет признано, что после Проскуровского погрома УНР осталась без сообщников, и это было началом краха Украинской республики и ее вооруженных сил во главе со знаменитым атаманом.

Часть 3. Люди в черном

В один из ноябрьских вечеров 1924 года в квартиру сотрудника института мозга и высшей нервной деятельности Александра Буренкова пожаловали четверо людей в черном. Один из непрошеных гостей назывался Константином Владимировым. Такой псевдоним, после официального возвращения к делам в 1919 году, дали в ВНК Якову Кумкину.

— Извините за неудобства, которые доставляем вам в такое позднее вечернее время, но… дела государственного уровня. Сам товарищ Феликс Эдмундович попросил вас представить короткий письменный отчет об исследованиях в сфере телепатии…

Ошалевший Буренков что-то пытался отрицать: «Что вы, что вы?.. Как это?.. Мы же только в начале пути!.. Это же пока только теория!..»

Но мягкий колдовской голос улыбающегося и настойчивого Константина сумел переубедить ученого в том, что для государства не может быть неважных дел там, где исследуется мозг. Более того, через некоторое время ученый с гордостью рассказывал гостю за стаканом кипятка с сахаром о новейших достижениях в этой засекреченной сфере науки.

Оно и неудивительно. Домашние уже давно смирились с тем, что «профессор сошел с ума», да побаиваясь разглашения и, как следствие, возможных обвинений в измене Родине, справедливо решили не выносить мусор из избы.

На работе у профессора был только один ассистент, потому что тематика слишком неперспективная. Совсем молоденький Яков Семёнов разинув рот, жадно поглощал, казалось, не только слова, но и мысли своего наставника.

«Наконец-то ТАМ таки поняли, что нет ничего важнее его исследований и экспериментов, которые казались этим администраторам от науки каким-то ржавым хламом!» — взлетел в мыслях Александр Васильевич. «Дурень думкою багатіє!», — говорят в Украине, как правило, даже не понимая философской мудрости этого выражения.

— А хотите, я прямо сейчас вам кое-что продемонстрирую?! — загорелся Александр Васильевич. — Останьтесь подпирать двери. Товарищ Васильев, подойдите-ка ближе к столу!

Ученый стал звать молодого человека в кожанке, к затылку которого, казалось, прилипла такая же кожаная фуражка, которая вряд ли могла быть снята не только в квартире Александра Васильевича, а даже ТАМ — у Ильича.

— Боитесь, что вдруг стол взлетит? — казалось, профессор неудачно шутит.

Заподозрив что-то неладное и перевоплотившись на мгновение в руководителя оперативной группы, Константин четко стал отдавать приказы:

— Васильев, Степанов! Проверьте комнату на наличие взрывчатых средств!

«Оперативники» содрогнулись, будто ошпаренные кипятком. Профессор замахал руками, как мельница.

— Оставьте, оставьте! Убеждаю вас, единственное взрывчатое устройство, которое есть в квартире — это моя жена. Чистый динамит! Но если мы её не будем беспокоить, то некоторое время можем чувствовать себя в безопасности…

Миролюбивая ирония странноватого профессора остановила оперативников. Александр Васильевич этим воспользовался.

— Прошу прощения, господа, — Владелец дореволюционного пенсне и чеховской бородки был сама любезность. — Могу ли вас попросить, чтобы вы на минуточку убрали этот предмет?

Профессор показывал на маузер в руках Степанова. Тот глянул на товарища Константина и после кивка согласия спрятал оружие в кобуру.

— Прошу вас немного расслабиться и оставить любые возгласы на несколько минут, а я всё объясню.

С этими словами Александр Васильевич странно коснулся правой рукой бородки и повернулся к незашторенному окну, за которым красовалось звездное небо.

Через мгновение профессор с доброй улыбкой обернулся к присутствующим. Казалось, он их уже не замечал…

И вдруг стол как-то неспешно, будто чтобы никого не обидеть своей выходкой, завис над полом и медленно поплыл по воздуху к своему «повелителю». Гости были обескуражены. Хотелось не верить глазам. Но как не верить? Они же видели это безумие! Затем стол вернулся на своё место — посреди кухни-столовой.

* * *

С отчетом об увиденном Яков Кумкин неотложно добился приема у самого Дзержинского. «Железный Феликс» настолько был заинтригован эмоциональным докладом Кумкина, что ни минуты не колеблясь, попросил помощника вызвать к нему руководителя тайного отдела Якова Арканова. Несколько дней спустя Арканов и Буренков встретились. Ученый рассказывал чекисту и о своих исследованиях, и о величественной стране Шамбала.

Но Кумкин, который привык никому не доверять, в этой «игре» не собирался отдавать роль первой скрипки ни Дзержинскому, ни Арканову. Якову не терпелось единолично проникнуть в Шамбалу и овладеть тамошними тайными знаниями. Для начала он сделал так, чтобы о Шамбале стало известно не только Дзержинскому и Арканову. Убедил профессора Буренкова написать письмо в коллегию ОГПУ. Естественно, делом рук Кумкина была и организация встречи с расширенным составом руководителей всех отделов, которых мог касаться доклад ученого.

Итоги встречи были быстрыми и прагматичными. В помещении Московского института энергетики «под пристальным взглядом» ОГПУ начала действовать лаборатория нейрон-энергетики с воистину «безграничными полномочиями» исследований — от изучения НЛО, гипноза и «снежного человека» до изобретений, связанных с радио-шпионажем.

Учитывая уникальные способности профессора Буренкова, ставилась задача подобрать сотрудников ВНК, которые имели бы способности к изучению телепатического чтения мыслей противника на расстоянии и приёма информации при помощи взгляда.

Существование этой лаборатории, до мая 1937 года входящей в специальный отдел ОГПУ, было одной из главный государственных тайн советской России.

Но стоит вспомнить случай, который произошел с профессором Буренковым зимой 1923 года. Бог знает, почему он остановился возле витрины магазина, внимательно разглядывая узор выставленного восточного ковра. Удивительно, какое стечение обстоятельств вынудило среди сплошного потока прохожих остановиться именно этих двух людей. Второй подошел после того, как Буренков застыл перед витриной. Незнакомец — худощавый мужчина в возрасте 30–40 лет — застыл возле Александра Васильевича, не смотря на традиционный русский морозец.

— Вам это о чем-то говорит? — обратился профессор к незнакомцу, будто к коллеге, с которым они только что прослушали какой-то научный доклад.

В ответ незнакомец ногой по снегу нарисовал какую-то геометрическую фигуру:

— А вам это о чем-то говорит?..

«Коллеги» подобрали для общения новый способ — рисование на снегу носком ботинка одним им известных геометрических знаков.

— А вот такой элемент?.. — нарисовал незнакомец.

— Так это ж!.. А, подождите, что вы на это скажете? — мягко усмехнулся профессор Буренков.

— Без сомнений! И здесь, и здесь — элементы универсальной схемы! — развел в восторге руками незнакомец.

— Профессор Буренков! — потянулась рука к незнакомцу, а лицо сияло от радости — «Нашел единомышленника!».

— Петр Сергеевич Шандаровский. Слышал, слышал… Очень приятно!..

Шандаровский просидел с Александром Васильевичем на кухне-столовой всю ночь. Время от времени миловидная жена профессора Наталья приносила им не кипяток с сахаром, а настоящий пахучий чай, который хранился для уникальных случаев. Они сидели практически молча. Но за ту ночь их совместными усилиями было исписано интегралами килограмм бумаги.

Снова время от времени кто-то из них взволнованно подпрыгивал со стула, кружил вокруг стола и выдавал что-то в роде: «Не может быть! Невероятно!».

Но все-таки более ошеломленным от творческого процесса был Александр Васильевич, который выяснил для себя «универсальную схему» «числового механизма» древней науки, которой щедро делился Шандаровский.

Здесь всего хватало. И число Фибочиани, и «золотое сечение», и интегралы, которыми руководствовался впоследствии Анисимов, когда маялся над своим полускоростным вихрем.

— Так-так. И вы утверждаете, что эти «числовые механизмы» древней науки и «универсальная схема» не только дают аналитический расклад многих парадоксов настоящего, а так же показывают алгоритм определения местонахождения центров «доисторической культуры»?

— Именно так! — подчеркнул Шандаровский.

«Именно так!» — подумал профессор. «Мы должны были встретиться! Пускай даже возле заснеженной базарной витрины».

* * *

Так в определенное время в России началось некоторое объединение коллективного мнения для познания потаенных участков мира. Именно с этой целью и было основано в Советской России тайное общество «Единое трудовое братство», которое возглавил Александр Васильевич Буренков.

Как-то перед камином, который сжигал дубовые дрова и освещал вдохновленные лица, совершилось посвящение в члены Братства.

— Товарищи! — торжественно открыл это событие Буренков, — Господа!

И здесь пошло — о христианском смирении и моральном саморазвитии, о непротивлении злу и помощи человеку в нужде… Словом, все те фразы, которые профессор щедро позаимствовал из постулатов одного средневекового Ордена. Конкретным было лишь одно — нужно готовиться к походу в Шамбалу. А чтобы братья ощутили свое единство, Буренков промолвил:

— Сейчас предлагаю принятие выше оглашенного устава, как душой, так и телом!

Ритуальный огонь камина будто затанцевал фанатичный танец в зрачках главенствующего. Никто и не вскрикнул и не пошевелился в момент посвящения — выжигания на предплечье красной розы с лепестком белой лилии, обозначенной крестом. Знак Розы и Креста было позаимствовано у мистического ордена Розенкрейцев из средневековой «Универсальной силы музыки» Атанасиуса Кирхера.

* * *

Яков Кумкин в тайное общество не вступил. То ли какая-то неведомая сила отталкивала его от новосозданного братства, то ли он не считал это целесообразным. А «дружить» с Буренковым и быть фактически в курсе всех дел общества он по тайному своему плану был обязан.

«Единое трудовое братство» готовилось к походу на Шамбалу. Учитывая высокий статус многих членов общества, финансирование и организационные вопросы планировалось решать (ни много, ни мало) через коллегию ОДПУ.

Яков Кумкин в это время двигался параллельным путем. И как всегда был на шаг впереди.

В начале сентября 1925 года на границе Британской Индии появился хромой дервиш. Он хотел, а впоследствии и присоединился к экспедиции в Гималаи Николая Константиновича Рериха, которая странствовала в поисках Шамбалы. Дервишем был Яков Кумкин.

Кстати, сам Николай Константинович в 1925 году попал в Тибет очень интересным путем. Конечно, с помощью ОДПУ.

* * *

В июне 1925 года экспедиция в Тибет под руководством Буренкова, которая состояла из членов тайного «Единого трудового братства», куда входили чекисты, приказала долго жить. Этому поспособствовали интриги между заместителями «железного Феликса». Но уже 7 августа 1925 года вопрос, касающийся экспедиции в Тибет, снова был пересмотрен, учитывая обстоятельства особого значения.

В этот день Якова Кумкина вызвал начальник спецотдела ОДПУ Глеб Бокой:

— Поздравляю, товарищ Кумкин! Вы у нас специалист по вопросам мистического Востока. Не так ли? Так вот, готовьтесь к дальнему путешествию! Ваш псевдоним в этой операции — Лама!

«Прозрение» руководства ОДПУ по вопросам Востока было неслучайным. Оно стало закономерным следствием возмутительного письма вождя всех народов: «В чем дело? Почему мы расходуем инициативу на Востоке — в Китае, Тибете, Индии? Как реализуется предложение китайских и индийских товарищей о создании там Восточного Интернационализма и победе над английским колониальным угнетением? Действуйте энергично, не считайтесь с расходами! Докладывайте регулярно. И.В.Сталин».

* * *

Достоверно неизвестно, кто из великих произнес эту сакраментальную фразу: «Тибет — это не просто государство, это состояние души!».

Странно, но когда идет речь о каком-то месте на нашей родной Земле, которое творцы характеризуют таким, что раскрывает Душу, то рано или поздно в это место устремляют свои взгляды все могущественные спецслужбы мира. Тибет привлекал не только ОДПУ. Еще с двадцатых годов двадцатого века свои тайные спецоперации в этом регионе осуществляли также спецслужбы США, Германии и Англии.

К участию в специальных тибетских операциях привлекались такие серьезные агенты, уровень квалификации которых позволял им вести собственную игру, обслуживая интересы нескольких спецслужб одновременно.

Спецагент Маг, который в миру имел имя Исаак, вначале двадцатых годов двадцатого столетия работал на спецслужбы Англии и США, а впоследствии возглавил тайную разведывательную сеть Германии в России. Именно Магу удалось в 1925 году завербовать работника спецотдела ОДПУ Рубца, из-за которого немецкой разведке стало известно о подготовке чекистами экспедиции в Тибет. Немцы недолго размышляли над тайным донесением, и несколько дней спустя Исаак получил четкие указания:

«Отправляйтесь в Гималаи, не теряйте времени. С вами — Краб и Табу, сотрудники немецкого посольства в России. Задание — попасть в экспедицию Рериха. Главное задание — не допустить достижения Шамбалы ни Николаем Рерихом, ни англичанами, ни советской стороной».

Спецагент Рубец без ведома своего непосредственного руководства «слил» Магу не дезинформацию. Это была чистая правда. Однако совершил он это по указанию своего главного хозяина — Иосифа Виссарионовича. Но почему? Может вождя всех народов больше увлекал не результат, а сам процесс революционного преобразования мира?

* * *

В июне 1926 года Транс-Гималайская экспедиция ОДПУ «Тибет-XIV» совершила незаурядный крюк — к Москве. Николай Рерих, который впервые после октябрьских событий 1917 года ступил на родную землю, был в восторге. К тому же убежденности в величии этого шага добавляла спецмиссия — доставка послания тибетских махатм-учителей Тибета Советскому Правительству с признанием величественной миссии Советской России. Странным было то, что позже подобное послание получил и Адольф Гитлер.

«Послание махатм» Рерих торжественно вручил в Кремле Луначарскому и Чичерину.

Нужно отметить, что послание вызвало неоднозначную реакцию в Кремле. Под угрозой оказалось продолжение Транс-Гималайской экспедиции Рериха, которое, в конце концов, финансировалось средствами ОДПУ.

6 июля 1926 года с Николаем Рерихом встретился руководитель спецотдела ОДПУ Глеб Бокой:

— Ситуация, Николай Константинович, неоднозначна. С «посланием махатм» ознакомился непосредственно товарищ Сталин. По поводу послания он заметил Чичерину и Луначарскому: «Марксизм-ленинизм — это материалистическое учение, и оно ни с какой религией не может быть соединено». Однако есть существенное «но». Есть уважаемое лицо, которое однозначно поддерживает продолжение экспедиции «Тибет-XIV»…

— Не томите душу. И кто же это?

— Феликс Эдмундович Дзержинский. Вы обязательно с ним встретитесь при обсуждении деталей продолжения экспедиции. Встреча назначена на 22 июля 1926 года.

Но… встреча не состоялась. Потому что именно в назначенный день Дзержинский скоропостижно скончался после выступления на Пленуме ЦК.

— Экспедиция продолжится, — с нескрываемой трагичностью в голосе произнес Рериху Глеб Бокой. — Это одно из последних пожеланий Дзержинского. В этот раз кроме Кумкина с вами отправится его тезка — наш молодой сотрудник Яков Семенов.

Но путешествовал с экспедицией Яков Кумкин лишь до Улан-Батора. Там он получил новое задание — создать в Монголии службу, подобную советскому НКВД. Сам он становится советником Государственной внутренней охраны Монголии.

Наконец, в 1929 году его жизненный путь оборвется в казематах НКВД.

Впрочем, прошло время, и Яков Кумкин четко ощутил, куда ведет его путь в никуда. Во время миссии в Улан-Баторе к нему привели интересного задержанного, как подозревалось, английского агента. Да, это был спецагент Маг.

— Ну что, дружище, ищем Шамбалу? — спросил Кумкин.

Маг был удивлен такой прямотой.

— Не с той, не с той стороны подходите, уважаемый.

— В смысле?

— В Шамбалу нам с вами не дано попасть. Туда нам нельзя.

Маг уже не скрывал своего удивления и темой разговора, и построением допроса. Он только широко раскрыл свои удивленные глаза и переспросил:

— Почему?

— На нас с вами ждет не Шамбала, а Аирти, — будто лектор, продолжал замечтавшийся Кумкин. — Меня — в ближайшее время, вас — позже, если будете достойны этого.

Яков немного помолчал для того, чтобы собеседник сполна почувствовал весомость следующих слов:

— Шамбала и Аирти — две стороны одной медали. У каждого человека глубоко спрятана своя Шамбала и Аирти.

— Почему вы все это сами мне рассказываете? — поинтересовался Маг.

Яков какую-то минуту стоял неподвижно, а потом, будто в гипнотическом трансе, то ли проговаривал, то ли бредил:

— Наше количество на Земле не должно уменьшаться. Мы должны удерживать тех, кто как бабочка на свет, движется к Шамбале. Мы с тобой — охранники и воины могущественной энергии, другие уточняют — энергии Зла. А скажу еще полнее. Это первичная энергия, которую не искривили идеалистические наивные романтики. Мы с тобой лидеры Черного братства. Наша миссия — чрезвычайная. Все на свете просто замерло бы, если бы не было того, что люди нарекли Прогрессом, если бы не существовало Зла. Добро — это сон, это лунатизм. Это, может, просто отдых от той первичной жизни, которая заложена в Человеке, и которая заколдована на выживание.

Маг смотрел на него заворожено.

— Я уже выполнил определенную миссию в этом мире. Наши покровители дали мне «ключ» от ворот Аирти. Но земную миссию я передаю в твои руки. Будь достоен этого. Пред тобой очень интересный путь. Пройди же его. И вот что запомни — ты теперь действующий воин передового отряда Черного братства! Ты тринадцатый!

В это время Исаак заметил, что возле стены выстроилось двенадцать то ли теней, то ли воинов в одеждах монахов.

— Это твой отряд. Помни, что у белых воинов, воинов Добра, тоже есть свой авангард. Их семеро. Избегай с ними прямых столкновений. Земля может не выдержать такого поединка.

* * *

Вторая мировая война накапливала критическую энергию взрыва еще с начала двадцатых годов двенадцатого столетия, и охватывала эта подготовка практически всю планету.

Довольно странно, но гималайская экспедиция Николая Рериха продвигалась своим путем аж до весны 1928 года, несмотря на придирчивое внимание разведок ведущих государств мира к этому, на первый взгляд, обычному научному путешествию.

Но вот 4 марта 1928 года экспедиция Николая Рериха «по маршруту Лубянки» была фактически окончена запретом на въезд в столицу Тибета Лхасы.

Николай Константинович пошел «своим путем», а вот его спутник, по совместительству — агент ОДПУ — Яков Семенов, получил последнюю директиву от Центра в лице Глеба Бокия:

* * *

«Оставайтесь в Тибете. Состояние — законсервированное. Ожидайте связи. Г.Бокий. 01.04.1928».

Но Глеб Бокий по неизвестным причинам на связь так и не вышел… Вскоре он был расстрелян по приговору «Особой тройки НКВД».

Для Якова Семенова потеря связи с НКВД, возможно, была к лучшему. В Тибете стало на одного любопытного монаха-новичка больше. Звали его Шао-Ниль.

— О, Великий учитель, поведай мне о Шамбале! — обратился Шао-Ниль к своему наставнику.

— Великая Шамбала находится одновременно и близко, и далеко. Это, с одной стороны, могучее небесное владение, с другой — земное, но находится оно в другом измерении.

— А существуют ли воины-защитники Шамбалы? И если да, то где они — на небе или на земле? Что они охраняют?

— Находятся они и на земле, и на небе. Все силы Добра объединены, дабы противостоять тьме. Речь не идет о победе раз и навсегда. У каждой стороны есть своя миссия на этой земле. Мы же отстаиваем то, что называется Добром, Светом. Мы должны быть сильнее. А охраняют воины Шамбалы доступ к высшей тайне — оси Мира. Наконец, даже увидеть ее могут лишь те, кто владеет доступом к высшим уровням сознания.

— Учитель, то есть и Черные силы, которые на высшем уровне сознания, могут увидеть ось Мира?

— Да, могут. Но к самой оси воины-защитники никогда не подпускают. Впрочем, борьба существует.

— И что тогда?

— Тогда и образуются скоростные и полускоростные вихри в русле оси мира. А как следствие, на планете происходят нарушения привычного хода событий.

* * *

Приблизительно в то же время, как в Тибете появился монах Шао-Ниль, в Китае появился его визави — монах Шао-Кунг, которого родители в свое время именовали Исааком, а спецслужбы — Магом. На то время он был уже тройным агентом — Японии, США и Германии. В 1928 году, когда он прибыл в США по вызову своих патронов из ФБР, Исаак познакомился с немцем Хаусхофером, который как раз посещал Америку. Конечно, эта встреча была не случайна. Высшие силы из Аирти руководили этим движением. Хаусхофер и Маг сразу понравились друг другу.

Особенно профессору понравилось то, что Исаак оповестил его об общности национал-социалистической доктрины, которая как раз самоутверждалась в Германии, с официальной идеологией государства доисторических времен, что существовала на территории современного Китая. Это, и много других окультных «откровений», например — эгрегор-свастику, Хаусхофер поспешил пересказать именно тому, кто пребывал в поле внимания Мага. Профессор направился к любимому ученику, который в это время производил на свет в мюнхенской тюрьме свою рукопись «Mein Kampf» — к Адольфу Гитлеру.

Именно Карл Хаусхофер, конечно же, умышленно руководимый адептом Черного Братства спецагентом Магом, не только приобщил Гитлера к мистическим тайнам, но и открыл со временем для нацистов двери, расположенные в глубоких ущельях Гималаев, монастырей древней религии Бон-Бо, что в переводе означает «Черный путь».

Под влиянием Хаусхофера на практике черного ордена СС были применены ритуалы тибетского оккультизма, связанные, прежде всего, с техникой психофизических тренировок по системе тибетской йоги. В то же время, Маг в Тибете подбирал «монастырскую рать», которая в свое время тайно была доставлена в Германию в распоряжение Гимлера и сложила один из специальных отрядов оккультного центра СС — «Аненербе».

Часть 4. Полускоростной вихрь

На вид Семёнычу было под сто. Впрочем, если бы я был уверен, что люди могут жить до трёхсот, то дал бы ему все триста. Такой себе милейший Кощеюшка Бессмертный.

Владька, давая мне представление о том, с кем мне предстоит встретиться, с весёлостью сообщил: «Это уже на уровне легенды: поговаривают, что Семёныч ещё при Дзержинском участвовал в тибетской экспедиции ГКПУ в поисках каких-то там тайн Далай-ламы… Шутка юмора», — весело резюмировал Владька.

Сейчас мне было не до шуток. Сейчас мне было никак. Яков Семёнович Семенов усадил меня в удобное кресло. Совершенно обыкновенное подержанное мягкое пляжное кресло, обычно предназначенное для принятия солнечных ванн. Однако, ни нежно-тёплого солнца, ни угрожающе-жёсткого света софитов в лицо не было. Не было и меня, ещё пару минут назад слушавшего вкрадчивый голос Семёныча:

«Усаживайтесь поудобнее, сейчас вы отправитесь на встречу с самим собой. Расслабьте мышцы. Старайтесь ни о чём не думать. Внимательно слушайте всё то, что я буду вам говорить. У вас появится желание спать. Ваши веки тяжелеют и постепенно опускаются. По всему телу распространяется чувство приятной теплоты. Всё больше и больше расслабляются мышцы рук, ног и всего тела. Вам хочется спать. Сейчас я начну считать, и по мере того, как я буду проводить этот счёт и приближаться к десяти, желание спать будет нарастать всё больше и больше, всё сильнее и сильнее. Когда я назову цифру десять, вы заснёте».

Не знаю, каков я был со стороны. Да и что представляло из себя моё «я», если «тело» было на месте, закрытые веки даже не шелохнулись, а сознание напрочь уступило место бессознательному, возвратившись ко мне, когда умиротворяющий Кощеюшка произнёс цифру три. Не было чувства дискомфорта, как, впрочем, не было и желания допроситься у Семёныча, а где же я был.

— А вы, оказывается, наш человек, — расплылся в беззубой улыбке Семёныч.

«Какой, ваш?! Ну, Владька, спасибо, удружил». Из состояния «никак», наверное, именно, от этой «улыбки», открывшей взору корни трёхсотлетних гланд, я перешёл в состояние агрессивного настроения. Как правило, доведённые до такого состояния настоящие мужики, находят отличные способы возвращения в нормальное жизненное русло — выматериться, напиться, заехать кому-нибудь в ухо, рыло и так далее. Мне не нужно было размышлять, кому же набить рожу. Конечно, Владьке! Но когда я вышел от Семёныча, этот гад не встретил меня у дверей кабинета. Вместо этого из «конторы» меня выпроваживал какой-то молчаливый прапор с челюстью Шварценеггера. Не отойдя и десяти метров от управления, я включил мобилку, отключить которую при входе в здание управления Службы Безопасности рекомендовал даже не прапор, а его величество «объявление», набранное шестнадцатым шрифтом и распечатанное на стандартном листочке формата А4. «В учреждении убедительная просьба отключить мобильные телефоны». Не дурак. Сам знаю. В этом здании дважды повторять не принято. Но и после включения телефона мне так и не удалось излить Владьке свой гнев. Видите ли, «нет связи с телефоном вашего абонента. Попробуйте…»

— Какие, на хрен, «попробуйте»! Пошёл ты, — мне пришлось выразить злость отборным матом этому тупому мобильному автоответчику. Нет. Запас слов не иссяк. И закашлялся я минуты через три не оттого, что иссякли мои запасы познания великого нашего славянского красноречия. Тут запасы неисчерпаемы. Никакие ЦРУ и прочие службы, напичканные так называемыми спецами по Восточной Европе, на все сто процентов нас не поймут, а значит и не победят. А почему? Потому что все наши многоступенчатые спичи в минуты эмоциональных подъёмов либо надломов их дармоеды-переводчики, вытянув в гримасе верхнюю губу до своего лопоухого уха, переводят, словно заевший автомат Калашникова, который в режиме «автоматная очередь», выдаёт, как банальная охотничья двустволка, исключительно «fuck you», «fuck you»…

А закашлялся я от своего пристрастия к куреву. Врачи определили у меня (сейчас выдам) обструктивно-реструктивные нарушения в жизненной ёмкости лёгких. Выписали гору таблеток и рекомендовали задуматься, а жена — закодироваться.

— Ну да! Щас! Этак брошу я курить (по-ихнему), а на перекуры кто ходить вместо меня будет?!

Я, смачно затянувшись, стал долго, на выдохе, выпускать дым. Ещё, ещё раз… Во! Помогло! Владька уже не стал казаться такой сволочью. Да и действительно, что это я из-за какого-то беззубого отшельника должен хаять своего кореша. С кем ещё я мог бы вот так за кухонным столом, под рюмашечку изливать свою душу? Уже успокаивающиеся мысли прервал мобильник мелодией из сериала «Бригада». На зелёном экране цвета ночной неоновой травы вырисовалось не совсем приличное слово «сука».

Это стало уже привычкой — каждое утро, спускаясь в кабине лифта со своего двенадцатого этажа, я изменял «позывные» телефона жены. Иногда это «любимая», «лапушка», иногда банально тупо — «жена», «Люся». Но бывает и так, как сейчас. И даже совсем нередко. Вместо того, чтобы сегодня, как любящая и приличная супруга, понимая, что муж с банального бодуна после душевной беседы с родным кумом, произнести ласково вкрадчиво: «Ну, как головушка? Бо-бо? Может тебе пивка холодненького?». Так я себе даже представить подобного не успел, как слышу нечто явно неуважительное в свой адрес:

— Блин. Я так вижу, что пока я языком не начну лакать воду возле унитаза, ты не заметишь, что он у нас уже третий год как протекает. Скоро уже стекло у этой баночки, которую я подставляю под унитаз, рас-со-сёт-ся, — почему-то смакуя свои филологические способности в разбивании слов на слоги, а может быть, издеваясь надо мной, выговорила жена и, наконец, решила добить:

— Ну что ты стоишь, как деревяный?

Голова у меня работает что надо, но иногда сначала брякаю, а уж потом обдумываю. Может, поэтому я считаю себя мастером экспромта.

— Деревянный, как и стеклянный — это иск-лю-че-ни-я. И пишутся с двумя «эн», — перебил я Люську, показав свои школьные познания в произношении слогов.

Жена застыла с широко растопыренными глазами — наверно задумалась: «К чему он это выдал?».

Я же думать с утра практически не мог и выдал первое, что пришло в голову. Почему-то это оказалось никогда ранее не востребованное памятью правило. Точнее, исключение из правила. Хотя по «русскому» у меня всегда был твёрдый трояк, но сейчас всё сложилось и сказалось от души. Это — с одной стороны, а с другой — я выиграл драгоценные секунды, чтобы смотаться из квартиры на паузе глубокого вдоха жены, и, схватив, про всякий случай, зонт с вешалки. С жестом истинного артиста, я театрально шагнул прочь за пределы моего оскорблённого достоинства по направлению к лифту, который как раз вовремя остановился на нашем этаже.

Щелчок замка с глубокого размаха захлопываемой мною двери и нажатие кнопки вызова лифта разделили десятые доли секунды. Наверное, я установил мировой рекорд в покорении этой, к сожалению, не олимпийской дистанции. Пока Люська сообразила-таки выпустить пар из своих непомерно раздутых щёк, шагнуть к двери, повернуть замок, открыть дверь и ступить за порог, чтобы прокричать мне вслед, ясное дело, что-то обидно-хамское, я уже был на середине пути к спасительному выходу из подъезда. Не теряя времени, я стал набирать на своей мобилке под Люськиным номером всё, что сейчас о ней думаю. Выражение это, по очевидным причинам, оказалось кратким, но очень ёмким. Перегнуться через перила лестничной площадки и покричать мне вслед что-то гневное Люське не позволило её высшее университетское образование.

— Да, милая, — подобно популярному мультяшному персонажу коту Леопольду, мурлыкнул я в трубку, нажав зелёную кнопочку рядом со светящимся экраном с надписью «Сука».

— Милый, а у нас гости.

«Yes! Сработало. Сработало! Надо же, как она меня величает. Великое дело — смыться на паузе!».

— Да? И кто же? — слава Богу, всё забыто и, несмотря на пору глубокой осени, мы мурлычем как мартовские котики.

— Кто-кто?! Конь в пальто! Ученик железного Феликса с супругой, — в трубке раздался дружный акапелльный смех явно спетого коллектива с участием классического тенорка Владьки, которому давеча, даже не верится, я хотел заехать в ухо (и за что?), и меццо-сопрано (я о таком слышал) моей дорогой кумы Лидки. — Дэ-эк, я ж лечу! — не требуя никаких излишних приглашений, отрапортовал я.

* * *

— Владь, ну ты скажи, что за цирк с этим беззубым конём? — после традиционного кухонного застолья допытывался я во время «перекура» на балконе у своего кума Владьки.

— Ну, ты даёшь! Какой же он беззубый? У Семёныча один зуб есть, — на полном серьёзе чего-то вдруг возмутился Владька.

Мне показалось, что я вмиг протрезвел.

Совершенно ошалевшими глазами я очень внимательно вылупился на Владьку так, что у него должны были пойти по коже мурашки.

— И где? — медленно выдавил я из себя так мучавший меня сегодня вопрос.

— Вот здесь! Э! — Владька приподнял указанным пальцем губу и ткнул себя в правую верхнюю часть раскрытого рта.

— Ну да! — казалось, мне только что открылась тайна Лох-несского чудовища.

Больше сказать было нечего.

Где-то из глубины начало подкрадываться чувство стыда. «Вот так ни за что, ни про что чуть друга не потерял».

Но что-то же меня там так разозлило…

— Владь, а чё это он сказал на меня «наш человек»? Это что, он меня типа завербовал?

Владька о своей работе ни на кухне, ни на балконе не говорил никогда. Немудрено, что на этот раз он совершенно официально выдал:

— Не думаю. Скорее всего, ты что-то не так понял или не расслышал. Но я всё выясню и сообщу.

— Не пора ли «шлифонуть» коньячком? — сошёл я с темы, совершенно не желая портить вечер.

* * *

Семёныч числился в управлении инструктором по психологической подготовке личного состава. Руководство его не перегружало, и «инструктаж» личного состава управления СБУ сводился к аутогенным тренировкам типа «производственной гимнастики». Но раз эдак в тысячу круче.

Помните, как Штирлиц в «Семнадцати мгновениях весны» уснул возле моста неподалёку от Берлина на фоне мелькнувшего в кадре сто тридцатого ЗИЛа семидесятых годов выпуска? Уснул ровно на тридцать минут. Чтоб полностью восстановив за это время свои силы, продолжить тернистый путь.

В расписании занятий у Семёныча это достигалось с помощью упражнений по регуляции функции сна. Поскольку аутогенная тренировка позволяет научиться быстро засыпать и легко пробуждаться в заданное время, она оказалась полезной руководящему составу, нередко страдающему бессонницей из-за занятий не только разведкой и контрразведкой, а и политикой, экономикой и банальным криминалом. Пригодилось это и прапорам, которые дежурили сравнительно короткими периодами, часто сменяя друг друга; а также операторам пультов управления, и работникам службы наружного наблюдения.

Семёныч обучал возможностям релаксации и восстановлению жизненных сил. Причем, делать упражнения можно было независимо от того, где ты в данный момент находишься. Когда на одном из первых занятий Семёныч сказал, что сейчас будем осваивать позу кучера, по аудитории пробежал бодрящий снежок. Оперативники — ребята молодые, и термин «поза» ассоциировался у них исключительно с камасутрой. Но оказалось, что в позиции сидя, когда голова слегка наклонена вперёд, кисти и локти лежат свободно на передней поверхности бёдер, а ноги удобно расставлены, тело оптимально подготовлено к релаксации. И где бы вы не находились, если вы к этому готовы и окружающая обстановка вас не смущает, можете спокойно уснуть или погрузиться в транс на полчасика, чтоб затем, в заданное время, проснуться.

Кроме общих занятий в аудиториях до тридцати человек, Семёныч проводил занятия и в мини-спецгруппах. Так бойцов специального отряда управления требовалось сделать бесстрашными. Кощеюшка-бессмертный к термину «бесстрашие» подходил исключительно с определения медицинской симптоматики. Зная, что по определению одним из соматических компонентов эмоции страха является мышечное напряжение, Семёныч, словно фельдшер воинской части, от всех болезней приписывающий «зелёнку», для устранения симптомов эмоций страха приписывал и проводил занятия по релаксации. А уж она, следуя принимаемой им медицинской теории, устраняла мышечные напряжения, а вместе с тем вела к устранению чувства страха.

Впрочем, нельзя сказать, что теорию и практику Семёныча все воспринимали «на ура!». Тот же Селютин (с челюстью Шварценеггера) страха не чувствовал практически никогда. Но для уверенности, ещё со времён своей срочной службы в диверсионно-разведывательном спецподразделении, принимал выдаваемые перед полевыми выходами «таблетки бодрости». Чё это за фигня такая, он не знал, но вставляло нормально. Правда, после завершения экстремальных нагрузок приходилось ловить крутой отходняк.

Не особо доверял этим «экстрасенсам», как он именовал Семёныча и ему подобных, 55-летний начальник регионального управления Александр Дмитриевич.

— Всё-таки, традиционная медицина для нашего человека как бы более надёжная. Как ты думаешь? — обращался он к кандидату медицинских наук, руководителю специальной лаборатории управления Виталию Ивановичу.

— Видите ли, сегодня во всём мире обозначился возросший интерес к различным средствам, призванным увеличить ресурсы человеческого мозга. Для достижения вожделённой цели — повышения в кратчайшие сроки «мощностей мозга» — сегодня предлагается множество подходов — от гипноза, медитации, интенсивного психотренинга и других психологических методик, до средств криминальной психохимии (различного рода «расширители сознания», включая галлюциногены и наркотические вещества), а также последние достижения официальной психофармакологии.

Александру Дмитриевичу от этой мути вдруг стало как-то не по себе.

— Иваныч, у тебя цитрамончика при себе нет? — взмолился генерал.

Завлабораторией субординацию чтил и бдил, и, словно какой чародей, неведомо откуда извлёк таблетку. Бросив её на донышко стакана, залил водой из графина. Поверхность воды начала наполняться пузырьками.

— Растворимый. Экстра. Новинка! — казалось, даже глаза Иваныча под линзами очков засветились учтивостью.

— Вот-вот! Так и транжирим государственные деньги на всякие порошки и пробирки, — для весомости порядка вставил генерал, глотая целебное содержимое стакана.

— Американские аналитики оценивают рынок препаратов, улучшающих память и познавательные способности человека, в один миллиард долларов в год. И это только в США, — опять вернулся на свою волну Виталий Иванович.

— Арсенал средств современной медицины, прямо или косвенно способствующих повышению таких показателей высшей нервной деятельности человека, как умственная работоспособность, эмоциональная активность, память и обучаемость, можно разделить на три основные группы: психомоторные стимуляторы, адаптогенные средства и ноотропные препараты.

— Уймись, — головная боль у генерала всё ещё не прошла, — ты можешь как-то попроще. Вот кстати скажи, те «таблетки бодрости», что применяют наши ребята из спецподразделений — это хоть не наркотик какой-нибудь?

— Никак нет. В основе так называемых «таблеток бодрости» лежит синтетический препарат амфетамин и его производные. Стимулирующее действие подобных средств приводит к быстрому и весьма ощутимому повышению умственной и физической работоспособности, уменьшению усталости и сонливости, вызывает эмоциональный подъём, подавляет чувство голода.

— А как ты думаешь, если американцы, да и другие из НАТО, такие бюджеты выделяют на спецмедицину, то может не стоит нам возиться с экстрасенсами типа Семёныча?

— Ну, если быть более точным, то Семёныч скорее не экстрасенс, а психотерапевт.

— А какая разница?

— Психотерапия, как-никак, — область медицины. И те же, из НАТО, в свои миллиардные бюджеты включают расходы и на это.

Голова не успокаивалась. И генерал, чтобы немного уйти от темы, спросил Иваныча:

— Почему же, если у них такие бюджеты, они до сих пор Усаму бен Ладена не могут поймать? А? Вот он сделает себе, если уже не сделал, пластическую операцию, и все их бюджеты, направленные на его поиск, — на ветер.

— Не мне судить. Может мы его поймали бы и быстрее, — подыграл Иваныч, — но смею заметить по поводу пластических операций. Сегодня агенты английской разведки М16 тренируются, чтобы стать «магами» и при «фейс-контроле» подозреваемых с первого взгляда распознать террористов и других крупных преступников. В группу «магов» тщательно отбирают единиц из тысяч. Они способны улавливать в лицах секундные гримасы, которые не может проконтролировать обычный человеческий глаз.

— Представляю. Разрабатывают кадровики новое штатное расписание, дают мне на подпись, а там читаю новую должность: «Маг». Тьфу! А ну, дай-ка мне ещё цитрамончику.

* * *

С Владькой мы дружили давно. Притом семьями.

Со временем начинаешь понимать, что настоящие друзья, как правило, они все оттуда — из детства, юности, молодости.

С Владькой мы прибыли на работу в одно и то же НИИ — молодыми специалистами. Аккурат был период перестройки.

НИИ (научно-исследовательский институт) быстро перерос в НПО (научно-производственное объединение). Наш шеф, директор НПО, был как раз в фаворе. Шутка ли, сам генеральный секретарь на съездах и пленумах величал его «прорабом перестройки», а НПО — не иначе, как «полигоном перестройки». Работалось здорово. Это была какая-то сказка роботостроения. Появилась клёвая идея где-то в Усть-Илимске или Новосибирске — милости просим, лучшие мозги науки, к нам, в НПО.

Порой казалось, что простор для наших мыслей никто не ограничивает, и скоро мы начнём разрабатывать сковородки с вертикальным взлётом.

Нам с Владькой, можно сказать, просто повезло, что попали в такую тусовку. Тема, которой мы занимались, вскоре стала визитной карточкой нашего НПО. Речь шла об оборудовании на линейных двигателях и воздушной подушке. Чтоб уж совсем было понятно, чем мы занимались, надо представить себе обычный электродвигатель (статор — ротор), которых в нашей жизни на каждом шагу валом, как колесо с белкой (белка — колесо). Так вот, если колесо распилить и выровнять как рельсовую дорогу, то белке, если она не дура, (или наоборот), пришлось бы бегать не по кругу, а по плоским рельсам. Ну, мы что-то подобное сделали с традиционным двигателем, и получили двигатель линейный. Но, учитывая то, что «белка» внутри двигателя неодушевлённая, то с помощью всяких там пультов управления мы научились управлять её перемещениями.

Ясное дело, при перемещениях тела по поверхности возникает трение. И чтобы как-то это трение уменьшить, человечество додумалось применять различные смазки, начиная от вод и эмульсий и заканчивая вазелинами и маслами.

Мы же решили, что самым оптимальным и натуральным продуктом может быть воздух. И поверхности стали перемещаться по направлению, задаваемому линейным двигателем, не встречая никакого сопротивления, кроме как родного — воздушного.

Как в сказке.

Но над этой сказкой научная мысль работала десятилетиями. И тут нам с Владькой пофартило. Мы опять оказались на самом острие научно-технического прогресса — на месте внедрения и реализации этих самых мыслей. Владька занимался линейными двигателями, ну а я — аэродинамическими и аэростатическими опорами. Так по-научному величают то, что в простонародье известно как «воздушная подушка».

Надо сказать, нас ценили. И зарплату вскоре дали поприличней, чем обычно для молодых специалистов, и малосемейки, и на собраниях упоминали… Дивное было время.

Я ушёл с обидой из НПО в начале девяностых. Увидел, что новая модель аэростатической опоры, которую я разработал, вскоре была обнаружена мною как официально зарегистрированное изобретение нашего замдиректора по научной работе. А через годик и того похлеще — эту штуковину запатентовали наши партнёры по советско-швейцарскому предприятию, которое возглавлял всё тот же замдиректора по науке. Что интересно, патент оформили даже не на СП, а на какого-то швейцарского партнёра. И за себя и за державу было обидно! Что поделаешь, зам исповедовал свою святую заповедь «Власть — единственное право…».

Вообще-то каждый ищет лучшее место под солнцем. Только что такое «лучшее»? Неужели лишь то, где можно украсть с наибольшей прибылью?! Мне ещё этот зам по науке работёнку подкинул. Сказал так, со значением: «Готовься! Вполне можешь защитить кандидатскую». Я до сих пор даже тему помню. Хотя сегодня никаких иных ассоциаций, кроме как длиннейший матюг, она у меня не вызывает: «Разработка системы автоматического управления вибрациями типа полускоростного вихря в аэродинамических опорах».

Работа была уже практически готова. В ней было куча всяких крючков, именуемых тройными интегралами, имелись и практические наработки. Но обиделся я. И всё сжёг. Было настроение типа «хуже, чем оса в бороде».

Зачем мне ещё что-то изобретать, когда меня даже в соавторы не берут? Всё, всё, до последней мелочи об этой работе, я просто решил вычеркнуть из памяти! Зачем было повторять одни и те же ошибки? Значит, пришла пора делать другие!

Следующий этап жизни, правда, тоже был не мёд. Я начал кататься на Польшу. Туда вез наши отечественные рыбацкие крючки и лески, а назад — всякие шмотки. В общем, доля нелегка — коммерсанта-челнока.

И так лет пять, пока не накопил малость деньжат. Далее с помощью тех же друзей поляков организовал что-то типа совместного предприятия по производству всяких фигурок, мостиков, ограждений из керамики для дачных, садовых, пригородных и иных участков. Фактически стал предпринимателем средней руки. Поляки помогали технологиями и консультациями, поддерживали плотный контакт.

Всё вроде бы в моей жизни устаканилось. Но вот пару месяцев назад, когда я приехал в Люблин к своему партнёру Мареку, тот встретил меня не особо тепло.

— Тут «панове» тобой интересуются, — как мне показалось, выдавил из себя Марек, и дал мне визитку какой-то фирмы «Полград».

Созвонились. Встретились. Два симпатичных улыбчивых молодых парня. Словно «два молодца из ларца» из одного советского мультика.

Пригласили отобедать в ресторане. Взяли их водку-зубровку. Из закуски мне запомнился салат по-татарски — сырое мясо с сырым яйцом, но на вкус очень даже ничего. Поговорили вроде бы обо всём — о политике, о бизнесе, даже о бабах («…наши, конечно, на порядок шикарней…», — тут со мной никто не спорил). Как бы в завершение, они доверительно сообщили, что занимаются инновациями, и что их интересует проблема полускоростного вихря. Я чуть не подавился.

— Вы что, идею хотите купить? — икнул я.

— Нас интересует, при каких практических параметрах устраняются вибрации типа полускоростного вихря? — «четыре глаза из ларца», казалось, были совершенно трезвыми.

Я тоже протрезвел. «Зубровка» пропала зря.

«Во, сволочи!», — мелькнула трезвая патриотическая мысль. В Союзе ведь никто, кроме нашего НПО, этой темой не занимался. Я, казалось, совершенно протрезвел. Не знаю, каким образом это отразилось на моём лице, но до меня дошло, что в нашем НПО этой темой занимался только я. Да и то, только в рамках подготовки кандидатской. А ведь после моего ухода НПО реально ещё просуществовал годик-другой и всё — наступило бесславное затяжное банкротство. Сейчас в главном цехе бывшего НПО, расположенного параллельно оживлённому проспекту, разместился шикарный супермаркет электроники.

Что там с нашими тематиками, меня как-то никогда не интересовало. Но сейчас в сознание с частотой учащённого пульса прокралась шальная мысль о том, что полускоростным вихрем после меня в НПО никто так и не занимался. Ведь чтобы «въехать» в тему, нужно было добрых пять лет специализированной подготовки.

Но пытливые четырёхглазки не съезжали:

— Может, осталась какая-либо информация о вашей работе на каких-либо носителях?

— Ну да, конечно, — я в привычном для меня стиле прикола начал подыгрывать «молодцам», — Вся информация на самом лучшем носителе.

— Каком? — мне вдруг показалось, что они спросили дуэтом.

— Полускоростной вихрь там, где ему положено быть — в воздухе, — я театрально поднял обе руки и почему-то вдруг растопырил пальцы.

— Как? — это уже был единовременный грудной выдох.

— Очень просто. Работу я сжёг, а пепел пустил по ветру. Работа была рукописной. В самом начале девяностых, не знаю как у вас, а у нас первые появившиеся компьютеры «Робики», «Правики» и другие больше применяли для компьютерных игр. Да и сейчас не знаю, как это всё можно ввести в компьютер, — я и впрямь после НПО использовал компьютер только как пишущую машинку. — Там было страниц сто двадцать тройных интегралов, десяток аналоговых и принципиальных схем, пара-тройка таблиц.

— Но вы то, как автор работы, должны всё это помнить? — озвучил один выражение надежды на лице другого.

— А зачем? Для себя я всё это вычеркнул из памяти! — опустил я их надежды с небес на кафельный пол.

Из диалога вроде кто-то вышиб дух или выпустил пар. Я буквально ощутил давление тяжёлой паузы.

— Ну что, по сто грамм и на коня? — раздалось деловое предложение.

«Это мы можем, этим нас не победишь», — подумал я, но для соблюдения приличий просто утвердительно кивнул головой.

Один из двоих молодцов пошёл искать кельнера для дополнительного заказа. Но последние «сто» явно не пошли. Буквально через несколько минут меня начало мутить. Видно — переволновался.

Очнулся я уже только утром под прозрачной змейкой капельницы.

Вскоре появились и мои «новые друзья».

— Можно было бы и по пивку, но врачи рекомендуют воздержаться, — сказал улыбающийся Первый.

— А вот и тысяча баксов — компенсация вам за не свежий татарский салат, — подобно первому осчастливил меня своей улыбкой Второй.

«Близнецы! — искренне восхитился я их одинаковыми наглыми улыбками.

* * *

— Входи скорее, сейчас будет Серый звонить из Швейцарии, — Люська никогда не бросалась ко мне на шею после моих командировок. Я от неё такого и не ожидаю. Зачем лишний шок нервам? Наверное, такой формат у наших семейных отношений.

Впрочем, я знаю, что такое истинная бескорыстная Любовь. Это мой любимый «неформатный» (то есть, не претендующий на участие в выставках), американо-английский кокер-спаниэль Чарли, бросающийся ко мне, едва я открываю дверь, и любящий меня двадцать четыре часа в сутки.

— Бедненький, как ты тут без меня? — вот с ним-то мы и расцеловались по полной программе после пары-тройки кульбитов с его стороны. Что ни говорите, а любовь — это радость.

В Польше я был всего три дня с дорогой, но казалось, что Чарли сейчас просто человеческими словами взахлёб будет упрекать меня, что я его оставил «за семью замками» и расскажет, как ему тут без меня было плохо.

Серый или Серж (кому как удобно) работал со мной и Владькой во всё той же лаборатории НПО, но занимался чистой математикой для ЧПУ (числового программного управления) оборудования, к которому мы готовили механику и электронику.

Где-то в то же время, когда я ушёл с НПО, он поехал в Швейцарию по линии нашего СП. Как говорится в анекдоте: «…если задержусь на совещании, то у неё и заночую». Серж задержался в Швейцарии более чем на десять лет. Прикол был в том, что уехал он с НПО пусть в длительную, но командировку, а через год-полтора оттуда уже возвращаться было некуда — предприятие обанкротилось.

Впрочем, Серёга и не расстраивался. «Швейцарские партнёры» по достоинству могли оценить его мозги, ввязались в проблему оформления формальностей, и сегодня Серж еже уважаемый специалист в уважаемой фирме с видом на жительство и в ожидании гражданства банковского символа планеты.

— Да беги же скорее к телефону, — Люська прервала наши лобызания с Чарликом.

Серый звонил в среднем раз в год — поддерживал контакт.

Однако его последний звонок был всего месяц назад, так что этот явно неплановый.

— Я чего звоню, — начал Серый без традиционной разминки типа: «как там ты? как там наши?», — тут на фирме проблема возникла по оборудованию типа нашего. Есть вариант тебе подзаработать. Помнишь свою тему полускоростного вихря?… — у меня появилось ощущение, что из-за качающегося под ногами пола сейчас начнётся морская болезнь.

— А поить будут? — ляпнул первое, что пришло в голову.

— Да всё, всё будет, — Серж, казалось, очень искренне поспешно рассмеялся, — у тебя что-то по теме осталось?

— Бумаг нет, — как-то совсем заворожено глядя в пустоту, уронил я, напоминая себе птичку, околдованную змеем.

— Но ты же умница. Помнишь как Игорь Костолевский в фильме «Тегеран-43» ответил на вопрос: «что осталось?». «Осталась память, простая человеческая память». Попробуй по памяти всё восстановить. За гонораром не заржавеет.

— Хорошо… Попробую, — как-то уж совсем голосом зомби протянул я.

Мы попрощались. Действительно, а что же с моей памятью? Почему такой туман, когда вспоминаю о событиях в Люблине? Неужели же я ничего не вспомню о той работе, которой посвятил столько лет, объединяя и анализируя результаты, достигаемые различными учёными и коллективами на протяжении десятилетий. Мне было как-то не по себе. Одному с этими мыслями оставаться было опасно. Человек, по моему разумению, слабое существо, каким-то образом умирает, если остаётся сам.

«Владька!» — спасительная мысль материализовалась одним словом, именем моего друга и кума по совместительству.

— Люсь, давай сегодня в честь приезда пригласим Владьку с Лидухой, — обратился я к своей супруге.

С этим у нас было просто.

Владька, несмотря на службу, как правило, не позже восьми всегда был свободен, и если найти правильный подход к куме, задержек в прибытии гостей не предвиделось.

Владьку, практически с первых месяцев нашего прихода в НПО, «вербовали» на работу в КГБ. Он им подходил — иностранная военная кафедра, армия, молодой коммунист и так далее. А он всё раздумывал.

А вот когда нависла реальная угроза закрытия НПО, он и сам попросился — только теперь в СБУ (Службу Безопасности Украины).

Аттестовали его довольно быстро.

Чем он там занимался, я не знал. Да никогда и не лез ни к нему, ни к другим в душу.

Вечером Владька, как обычно улыбающийся, прибыл к нам с Лидухой с, так сказать, официальным визитом.

Во время перекура на балконе я ему рассказал и о Люблине, и о звонке Сержа.

— Так ты что, и впрямь ничего не помнишь про свой полускоростной вихрь? — спросил Владька.

— Ни хрена! — я почему-то (для убедительности что ли) провёл ребром ладони по своему горлу.

— Интересная ситуация, — Владька, похоже, что-то вычислял, — есть у нас в конторе один психотерапевт. Быть может он с помощью каких-то своих приёмов поможет тебе выудить из памяти твой полускоростной вихрь. Даже не знаю…

Я был на всё согласен.

С этим явно надо было что-то решать.

На следующий день Владька встретил меня у своей «конторы»:

— Кстати, фирма «Полград» в Люблине занимается градостроительными работами. Зачем им инновации с «воздушными подушками»? Ты не знаешь?

Я уже ничего не знал.

Казалось, осознание того, что со мной происходит, ко мне вернулось только на какое-то мгновенье, когда, войдя в кабинет, мы очутились не то в лаборатории, не то в лечебной палате… Владька представил меня.

— Семёныч, — протянул мне руку дедушка в белом халатике.

* * *

— Разрешите, товарищ генерал, — в принципе, не до конца соблюдая уставную форму обращения, но безукоризненно соблюдая субординацию, в кабинет начальника регионального управления Службы Безопасности вошёл полковник Ефимов — шеф управления контрразведки.

— Присаживайся, Николай Степанович. С чем ты там? — Александр Дмитриевич кивнул в сторону раскрываемой папки полковника.

— С ходатайством об открытии о-эр-дэшки. (ОРД — оперативно-розыскное дело). Суть вот в чём. По нашим данным, с местным жителем устанавливали контакт наши коллеги из Польши по вопросу его исследовательской работы десятилетней давности.

— А они что — прямо удостоверение ему предъявляли? Задерживали? Каким образом вы берётесь утверждать, что Служба Безопасности государства НАТО заинтересовалась нашим гражданином?

— Нет. Удостоверений не предъявлялось. Гражданин Анисимов обратился к нашему сотруднику — майору Дерюгину с информацией о, как ему показалось, неординарном контакте в Люблине. В сопродиловке к ходатайству об открытии дела всё подробно расписано, есть рапорта, пояснения…

— Ты меня не учи. Я сам всё внимательно прочту. Ты по-простому, на словах можешь мне пояснить? Ещё раз повторяю — откуда информация о контакте с польской разведкой или контрразведкой? Или с кем там, а?

— Семёныч утверждает, что ввёл Анисимова, замечу — по его просьбе и с его же согласия — в состояние гипнотического сна с целью выяснить, что же было с ним в Польше, когда он потерял сознание. Из пояснений Семёныча следует, что в состоянии гипнотического сна Анисимов рассказал, что он видит, как те молодые люди, которые пригласили его в люблинский ресторан, доставили его в бессознательном состоянии в какую-то медицинскую палату. Там был неизвестный в белом халате, который ввёл Анисимова в состояние гипнотического сна и расспрашивал его о научных исследованиях в НПО. Но когда они начали задавать ему конкретные вопросы об исследованиях вибраций типа полускоростного вихря, Анисимов, по непонятным причинам, не смог ничего ответить.

— А как комментирует этот эпизод Семёныч?

— Семёныч проделал аналогичную процедуру и здесь. На вопросы об исследованиях полускоростного вихря Анисимов не отвечает. Семёныч поясняет это тем, что Анисимов обладает скрытыми серьёзными экстрасенсорными, если хотите, психотерапевтическими способностями. И он самостоятельно, но неосознанно, десять лет назад наложил табу на собственные воспоминания о своих исследованиях.

— Нам что-то известно об этих исследованиях?

— Пока нет. Материалы предприятия-банкрота переданы в архив, но там только данные о начислении заработной платы, приказы, распоряжения и тому подобное. Со слов майора Дерюгина, который тогда работал в одном отделе с Анисимовым, темой полускоростного вихря, скорее всего, на научном энтузиазме занимался исключительно Анисимов.

— Всё равно, архивы в рамках ОРД перешерстить. Но меня больше интересуют поляки.

— Они сейчас члены не только НАТО, но и Европейского Союза, и демонстрируют всему мировому сообществу, что, мол, у них с правами человека всё в порядке. А как на счёт прав иностранного гражданина, которого сначала вырубают каким-то биологически-химическим путём, а затем гипнотизируют? А? — спросил генерал, и сам же ответил. — Видно, они свою о-эр-дэшку открыли куда раньше нашей, и разрабатывали Анисимова по полной программе. Бардзо! Ай да поляки!

— Возможно, что не только поляки.

— Что значит «не только»?

— Сразу после люблинского контакта Анисимову звонил его старый приятель из Швейцарии. Он тоже просил припомнить детали работы о полускоростном вихре.

Генерал медленно приподнялся из обволакивающего его лампасы кожаного кресла и начал медленно, словно лев в клетке, прохаживать себя по кабинету вдоль стола для совещаний.

— Был ли в НПО первый отдел? Закрытой ли была тема? Чей заказ на исследование? Что удалось внедрить? Давайте, давайте, действуйте! — чётко, но чуть ли не скороговоркой, чеканил генерал.

Полковник Ефимов уже давно стоял практически «навытяжку».

— С открытием ОРД — приступаем. Но, предварительно, со слов майора Дерюгина, этой темой Анисимов занимался, как я уже говорил, на научном энтузиазме, как бы факультативно. Он готовил кандидатскую диссертацию по этой тематике.

— Тэ-эк. Ну и как вы предлагаете дальше работать с этим конём Анисимовым, — уже совсем не по-уставному, чуть ли не проциклевав надраенный паркет под резко отодвигаемым стулом, выразился генерал и присел возле всё ещё стоящего полковника.

— Есть мысль о том, что нам его вообще надо определить к себе на службу. Предпринимательские дела у него идут неважно. А здесь, опять же, как раз из главного управления циркуляр подходящий пришёл: «Отбирать из числа сотрудников кандидатов в отдел «М». Мы его обозвали «отделом магов». В общем, надо отбирать людей с соответствующими способностями. А учитывая информацию Семёныча…

— Давайте, пробуйте, — генерал, перебивая размышления шефа контрразведки, махнул рукой. Казалось, он на сегодня уже по горло сыт всем и без магии.

* * *

Потихоньку, как мне стало казаться, я начал становиться центром планеты всей. А по сему никакого удивления очередной звонок «из далека» у меня уже не вызвал. Звонил ещё один институтский кореш — Наум Ковальский, который лет пять назад выехал на постоянное место жительства в Филадельфию.

Впору было заводить журнал регистрации начинавших названивать и навещать меня бывших сослуживцев из НИИ. Наум имел очень приличное образование — биофизика, Киевский университет. У нас в лаборатории он занимался лазерами, которые для прикладных целей мы навешивали на оборудование на линейных двигателей и воздушных подушках.

Не знаю, что его побудило рвануть за бугор. То ли критическое отношение к нашей действительности, то ли единодушие со своими собратьями по «национальному признаку», то ли желанье быстрого обогащения — честно, не знаю. Только ни крутой отечественный диплом, ни список научных работ — куда бы он там ни совался — на заокеанских работодателей всё это никакого впечатления не произвело. А семью кормить надо.

И Наум вскоре стал искренне считать, что полученное после двухмесячных скитаний в поисках работы место подсобного рабочего на каком-то заводике с окладом в три тысячи долларов в месяц — это большой успех.

Пару раз он мне звонил оттуда, но на вопрос о том, когда же наконец — сюда в отпуск, он как-то всё неубедительно отнекивался. Но однажды проговорился, что, мол, какой там отпуск. После первого года работы ему дали четыре дня отпуска, после второго и третьего — по семь. Ничего себе! И это так они издеваются теперь над нашим корешом, который непременно каждый год пробивал себе летом комфортабельный месячный отпуск для отдыха на южном берегу Крыма. А весной и осенью за счёт «приобретённых» больничных листов набирал ещё по недельке полноценного отдохновения — поездок к милейшей тёте Соне в пригород Житомира. На этот раз он высокопарно сообщил мне, что работает не в Филадельфии, а — «держите меня!» — в самом Нью-Йорке. О работе — при встрече. А сейчас, нет, не поверите, он именно у тёти Сони, и хотел бы непременно приехать и к нам в город — навестить меня и Владьку.

— Валяй!

— Кстати, как ты на счёт баньки? Отвык, небось?

* * *

Банька — это святое. Не понимаю тех извращенцев, которые путают классическую русскую баньку с сауной. Вершиной глумления над самой философией русской бани считаю, пусть даже и не всегда озвучиваемую, но иногда появляющуюся во фривольных умах мысль о том, что в баньку можно ходить с бабами.

Бред!

В конце концов, для этого существует сауна.

А русская банька это… Наше!

Горбачёв, перестройка, матрёшка, балалайка, банька…

Классика!

Каждую субботу мы с Владькой по сложившейся традиции ходим в русскую баньку. Почему?

Одни любят баньку за шипящее, возбуждающее своим предвкушением великого действа очищения, превращение воды из ковшика в этот сладостный, обжигающий и обволакивающий пар. А невероятные композиции запахов из благоухающих трав, настоек и прочих прелестей! Ау! Лирики, поэты! Вот где целина вашим пёрышкам!

Другие же любят русскую баньку за врождённую потребность исхлестаться до изнеможения дубовым или берёзовым веничком, доказывая себе что-то на предмет выносливости, терпения, непобедимости… Вобщем, всего того, чего так не хватает в реальной жизни. А что поделаешь — с высокими духовными качествами нынче большой дефицит. Да и прошлую дурь выбить не мешает, в которой только сам себе и признаёшься.

Третьи — за уникальную возможность поговорить и быть услышанным. Ведь тут открываются не только телесные поры, но и души становятся открытее. Притом выговориться важно обо всём, что где-то тайно трепещет внутри и просится непременно быть разделенным с этими, закутанными в белые простыни, людьми. Речь идет о состоянии дел в Ираке, в парламенте, на городской свалке, об астрофизической и политико-экономической ситуации в мире, о футболе, боксе, машинах и автогонках, в конце концов — о тех же бабах. Короче, обо всём, в чём только могут раскрыться мужики, удрав из семейных уз, которые сковывают их естество и природу.

Я же больше люблю баньку за её душу, эту непередаваемую и неповторимую ауру, которая в часы побед и поражений вселяет в нас животворящую и жизнеутверждающую энергию.

— Американцы — лохи. Они меня за дубовый веник, который я на всякий случай решил прихватить с собой, чуть не экспортировали. Я им твержу «баня, баня, традиция», уже для наглядности и хлестать стал себя на таможне. Так, блин, — «их моя не понимай»! Ну, как тебе! Но янки есть янки. Сказал «джакузи» — вроде поверили и пропустили. Уроды! Нет, ты представляешь мои сто кило в джакузи? И с веником? — делился впечатлениями Наум.

Вообще-то меня и раньше терзали глобальные сомнения — почему он тоже любит баньку? Ведь их народ хоть и держал длительный исторический путь по пустыне, «бродить, так бродить!», а свою баньку так и не изобрёл. Но у Наума любовь к баньке, похоже, тоже была в крови.

— Кровь — это проводник живого тепла, человеческий Гольфстрим, — словно по-своему подхватывая мои рассуждения «о крови», разглагольствовал оратор местного пивного бара, очевидно сведущий во всём техник — профессор, сплёвывая шелуху от воблы на аккуратно разложенную газету «Аргументы и факты», — А мышца — это тепловой мотор, — краснобай входил в кураж, — Мы вот что здесь делаем? Снимаем усталость. А причиной усталости является накопление в мышцах продуктов отброса…

— Тоха, ты только не замолаживайся, — сказал один браток, сидящий напротив оратора, доливая ему живого, нефильтрованного пивка для ещё более глубокого снятия усталости.

— Совершенно верно, — поняв замечание, как поддержку, продолжал увлёкшийся оратор Тоха. — Каждая усталость — что? Отравление! Но именно здесь, в баньке, каждый из нас, обладающий более чем двумя миллионами потовых желез, выводит накопившиеся отбросы, снимает усталость, а значит — молодеет.

При этих откровениях я для себя осознал значимость плаката, висящего с незапамятных времён при входе в баньку: «День, когда паришься — не старишься».

— Не, пацаны, — более сдержанно, чем оратор Тоха, чокнувшись с нами бокалом пенящегося пива, изливал эмоции утомлённой эмигрантской души Наум за нашим столиком. — Американцы, может, и побольше нашего потеют над темой омоложения, но всё это как-то без души. Всё как-то уж больно по-деловому. То лицо у пластического хирурга натянут до состояния кожи на пятке младенца, то таблетки горстями глотают. Но вот так, чтобы три десятка мужиков и в одном месте, да каждый из них все свои два миллиона потовых желез — да веничком! Они бы за такой рецепт любого доктора по судам бы затаскали. Я вот сейчас в интересной компании работаю. Наконец-то, в науке. Там и астрофизика, и биофизика, и старение. Но вот чтобы с кем-то из сотрудников сесть, да вот так всю ночь напропалую пробухать — поболтать о том, чем мы занимаемся и право ли руководство, — этого нет.

— Так ты там как белая ворона? — Владька принялся шматовать на кусочки копчёного леща.

— Нет, мужики, там я другой. Такой же, как и все. Это здесь — банька, душу излить… Я об этом столько лет мечтал.

Казалось, у Наума потовые железы сейчас передадут эстафету слезным. Ситуацию надо было спасать.

— Ну что, Наум? Акклиматизировался? Может — «ёршика»? — участливо поинтересовался я.

На инерционный кивок Наума, я, символически, по чуть-чуть, по сто грамм плеснул водочки каждому в бокал с пивом.

Вечер обещал быть весёлым.

* * *

Хорошо, что утро следующего дня было воскресным. Хотя, правда, уже было далеко не утро.

— Просыпайся, пьянь, уже полдень, — если отбросить вступительную часть, то информация Люськи была очень кстати.

Голова пухла. Спокойно! Надо попытаться вспомнить, когда мы сегодня договорились встретиться с Владькой и Наумом. Память ускользала. Это не радовало. Хотя, если смотреть на жизнь достаточно широко, всегда можно найти что-то утешительное. Хватало бы сил и желаний цепляться за соломинку. А этого ещё хватало. Вдобавок и Люська вовремя разбудила.

Воспоминания прошедшего вечера выстраивались нестройно и, увы, не всё вспомнившееся доставляло удовольствие. Наум в три часа ночи дёрнул нас после баньки и серьёзных персональных посиделок в ресторане шлифовать настроение коньячком в ночном клубе.

Как потом выяснилось, пышногрудая блондинка, сидевшая у стойки бара, была уже «при деле», и её кавалер никак не мог нормально принять разбавления их компании мною. Кавалер — сказано слабо. Это был шкаф двустворчатый, двухметрового роста, а кожаный пиджак на перекачанной груди, кажется, никогда не застёгивался… Его тяжёлый взгляд вызвал в моём воображении, разогретом пивом, водкой и коньяком, целый фейерверк подходящих высказываний и идиом родной речи, типа: «Ультиматум? Бить будут…», «Ну вот, я, кажется, рухнул с дуба». Я большой философ и понимаю, что если приходится, то получаешь удары и наносишь удары, это вопрос чисто житейских отношений. Но мысль об эффективности моих ответных ударов показалась мне смешной.

В общем, не знаю, как, но не пьянеющий Владька опять всё уладил. Бедняга, он или какие-то таблетки пьёт, чтобы не пьянеть, или перед водочкой примитивно принимает стопарик подсолнечного масла — не знаю. Но вытаскивает он меня не впервой. Ну и славно.

А что там Наум плёл? Он наш мужик — чем больше пьёт, тем больше рождает гениальных идей и деловых предложений.

— Где американцы — там бизнес. С моей точки зрения, сегодня самый оптимальный бизнес делается на здоровье богатых американцев. Понимаешь, тебе не надо заниматься изобретением компьютеров, созданием супермаркетов, а нужно заниматься тем, чтобы у занимающихся всем этим миллиардеров что-нибудь не отвалилось, не защемило. Самый прикол — как омолодить их! — я вспомнил, то «что нёс вчера Наум».

— А что является биохимическим мерилом степени старения? — входил он в кураж первооткрывателя. — Только степень размножения клеток. Физиологический показатель старости — это клеточное старение.

— Как я понял, вы там, в твоей новой нью-йоркской компании, и занимаетесь вопросами типа «можно ли воздействовать на такое клеточное одряхление, можно ли добиться омоложения и так далее», — по-деловому вставил свои пять копеек никогда не пьянеющий Владька.

— Совершенно верно. И надо сказать, определённые интересные результаты уже есть. Мы пошли по пути изучения роли капилляров, несущих каждой клетке свою пищу (кислород, аминокислоты, глюкозу, витамины и т. п.), а также продукт клеточного обмена. Оказывается, что если капилляры вокруг клеток блокированы, то нет притока ни кислорода, ни витаминов, ни глюкозы, ни прочей снеди, так необходимой для активной жизнедеятельности. Такое скопление отбросов препятствует работе клеток и уменьшает или даже останавливает обмен между ними. Это и есть физиологическое понятие клеточного старения.

— Так, Владь, плесни-ка ещё чуть-чуть, — я уже с трудом въезжал в эти биохимические бредни, и, очевидно, именно тогда заприметил пышногрудую блондинку.

Ну, вот всегда так! На самом интересном месте, опять, словно из анекдота, в мои вчерашние видения врывается жена. Но слова, слова-то какие душевные:

— Рассолу хошь?!

Вот за что я люблю Люську — посещают её иногда добрые идеи.

Ясное дело, при случае она ещё припомнит мне: «А помнишь, как до первых петухов шлялся с дружками?».

Но сейчас-то всего этого не надо. И его нет. Зато есть национальный натуральный продукт — огуречный рассол.

Люська… Я никогда не похмеляюсь…

Это, по моему трезвому убеждению, уже явный признак алкоголизма.

А вот горяченьким супчиком прошлифовать выпитый, можно сказать, «натощак», рассольчик, пожалуй, можно и даже нужно.

А супчик-то уже и готов! И пар какой! Нюхнёшь, и приятные рефлексы по всей жизни! В общем, как говорится, жизнь была в полном шоколаде. Нет, ну подумайте, что могло бы встретить поутру мужа после таких ночных зажиганий в Америке? А? Ясное дело — уже бывшая жена с рядом сидящим адвокатом.

А тут… Ты ещё только на уровне подсознания надумал просыпаться, а супчик уже горячий, и ложка уже начинает своё спасительное движение…

— Бзи-и-к! Бзи-и-к! — нет, ну кто придумал этот звенящий, режущий, разрывающий раскрытую душу квартирный звонок?

Вот так и получай невроз, как фашист — гранату, с распиской о получении. В дверях сияли улыбки. Владька — молодец, пришёл с Лидкой — для снятия стресса моей Люське. И Наум — «American boy» с ослепительными зубами.

— Пиво — для преодоления бесцельно прожитого дня, — улыбающийся Наум пытался острить.

В принципе, можно и пивко. Ведь уже пополудни, то есть об утренней опохмелке речь не идет. А все, что после обеда, — это уже новый жизненный цикл.

* * *

Жизнь продолжалась.

В общем, всё становилось на свои места.

Я не умею пить пиво литрами. Истинное наслаждение мне доставляет только несколько первых глубоких глотков. Сначала этот могучий кислородный коктейль из пенки (по теории Наума, доносимый до клеточного уровня кислород непременно должен бодрить и молодить), затем — глубокий первый глоток, замораживающий все раздражающие неприятности окружающего мира, и следующий за ним маленький короткий контрольно-завершающий. После этого желателен смачный глубокий выдох с рекомендуемым шипящим гортанным утверждением: «Ха-а-а-а…»

Если Наум прибыл за сим рецептом, то я его не продам ни за какие деньги — это наше национальное достояние. Разве что речь может идти о лицензии на использование.

— Хорошо-то как посидели…

— М-да…

Я уж и не пойму, кто из нас троих проговорил это сейчас на балконе, перекуривая. Но слов нет, если сегодня пошёл и рассольчик, и супчик, и, наконец, пивко, значит, вечер вчера действительно удался.

Эх, Владька.

Он-то всегда начеку, или на посту, опять влез в эту физиологическую (даже неприятно выговаривать) дискуссию:

— Наум, ну а вы в Америке хоть как-то подобрали ключик к проблеме омоложения?

— По большому счёту ключом ко всем клеточным перерождениям является недостаточность капиллярного возрождения в организме человека. Даже когда частично восстанавливается капиллярное кровообращение в организме, автоматически восстанавливается кровообращение во всех тканях в целом. Дело в том, что у стариков и сами диаметры капилляров уменьшаются, и скорость кровообращения, по сравнению, с молодыми людьми, уменьшена на треть.

— То бишь, если бы «стенки» капилляров выдерживали, а кровь в системе кровообращения стариков можно было бы как-то разогнать, то физиологически они стали бы молодыми? — уяснял Владька.

— А ты чего удивляешься? В течение пяти-семи лет все клетки человеческого организма полностью обновляются со скоростью от 5 до 7 миллиардов клеток в день. И если, скажем, с шестидесятилетним человеком в течение пяти лет проводить определённые процедуры по разгону скорости крови с одновременным укреплением стенок сосудов, то почему бы и нет, — словно на конференции упивался тезисами Наум.

— Ну да, представляю себе. У бабульки подтягивается безжизненно обвисающая грудь и без всякого силикона округляется, наполняясь клокочущими кровью с молоком, а воспоминания о климаксе кажутся кошмарным сном. В общем, работы у нас предвидится — непочатый край, — почти по-деловому резюмировал я.

Мужики есть мужики. Все дружно рассмеялись. У нас свои шуточки.

— Кстати, в чём-то ты прав, — прерывая свой смешок, продолжил Наум, — омоложение организма начинается именно с кожи, которая из-за улучшения снабжения кровью становится гладкой и эластичной. И действительно, при таких раскладах старческое оцепенение и безразличие сменяются пробуждающимся интересом к жизни.

— Всё верно, но из этого следует, что для осуществления такой программы, пожилого человека надо положить в стационар на пять-семь лет, и в этот период безостановочно ускорять скорость движения крови в его организме, при этом питая и укрепляя его сосуды. Но это же не жизнь? — как всегда резонно подметил Владька.

Наум как-то по-лисьему прищурился:

— Безусловно, ты прав. Такие процедуры надо проводить на порядок быстрее, и мы над этим работаем.

* * *

— Полковник Ефимов, задержитесь, пожалуйста, — генерал Крикун явно не хотел обсуждать тему ОРД Анисимова в присутствии всех приглашённых на совещание.

Тема, на первый взгляд, не ахти какая. Если по каждому случаю контактов с иностранцами открывать оперативно-розыскное или уголовное дело, то на обслуживание таких «сигналов» никакой государственной структуры не хватит. Всю страну придётся мобилизовать «под ружьё». Но в деле Анисимова что-то было. Это он просто интуитивно чувствовал. А интуиция для профессионального разведчика — первое дело. Суметь вовремя выйти за рамки устава, общепринятых правил, повинуясь исключительно подсказке его величества Сердца, — вот что отличает истинного разведчика от банального служаки.

Генерал Крикун был настоящим разведчиком. Точнее — контрразведчиком. За маской мужицкой простоватости скрывался мощный аналитический компьютер, способный вычленить из безбрежья всевозможных событий именно те, которые не должны быть реально упущены из вида руководимого им ведомства.

К сожалению, большую часть времени приходилось заниматься лавированием между всевозможными политическими течениями общегосударственного и местного масштаба.

Интуиция подсказывала ему, что «дело Анисимова» тянуло на «классику контрразведки», но заранее широко засвечивать его, даже в размерах распространения информации внутри собственного ведомства, он не спешил. Генерал Крикун считал, что в деле пока предположения и гипотезы явно преобладают над неоспоримыми фактами.

— Какие новости по «делу Анисимова»? — генерал обратился к полковнику Ефимову.

— Работаем по нескольким направлениям: архивы НПО, в котором работал Анисимов, контакты с Польшей, Швейцарией. Установлен также интерес к теме полускоростного вихря из Америки.

Генерал, слушавший до этого Николая Степановича, сидя в своём рабочем кресле, слегка наклонив голову, внимательно рассматривая прибор с канцелярскими принадлежностями, при последней фразе, как бы приостанавливая дальнейший доклад своего подчинённого, медленно выпрямился, развернув широкие тренированные плечи, и пристальным взглядом в упор буквально продырявил полковника.

— Есть ли какие-либо подтверждения дальше о том, что интерес исходит от ЦРУ или иных разведывательных ведомств? — медленно, с расстановкой, как бы акцентируя внимание на значимости задаваемого им вопроса, пробасил генерал.

— Подтверждённых данных нет. Ещё один бывший сотрудник НПО, который работал в лаборатории вместе с Анисимовым и Дерюгиным, пять лет, назад эмигрировавший в США, в личной беседе выразил глубокую заинтересованность результатами исследований Анисимова по проблеме полускоростного вихря. С его слов, Ковальский сейчас работает в Нью-Йорке экспертом в научно-исследовательской лаборатории — компании, которая вовсю занимается биофизическими и биохимическими исследованиями.

Направление исследований — преодоление старения организма. Для более глубокого понимания проблематики, нам требуется консультация специалистов в этой отрасли (если исследования в этом направлении вообще у нас ведутся). Но со слов майора Дерюгина, принципиальное направление в данных исследованиях следующее: пациентов помещают, словно лётчиков-испытателей, в специальные аппаратные ёмкости, которые при процедуре как бы зависают на «воздушной подушке». Создается искусственный аналог невесомости с помощью специально подобранной музыки и передаваемого в аппараты голоса психотерапевта. Таким образом, пациенты вводятся в состояние глубокого транса.

Сами аппараты помещают в некие ускорители, что позволяет осуществлять терапию по укреплению стенок сосудов и ускорению кровообращения в пространстве, как бы пронизываемом пациентом со сверхвысокой скоростью.

— Это что-то как по теории относительности Эйнштейна? При движении с космическими скоростями у астронавтов жизненный цикл проходит как год за сто? Или как там? — вмешался генерал.

— По мнению американцев, для такой процедуры, на проведение которой в естественных условиях понадобилось бы 5–7 лет, понадобится от 5 до 7 недель.

— То бишь — они до сих пор ещё реально не осуществляли таких экспериментов над человеческим организмом.

— Пока всё идёт классическим путём: Стрелки — Белки, мышки — крысы…

— И как же психотерапевт уговаривает мышек войти в транс?

— Этого не знаю. Но всё-таки младшие наши собратья как-то засыпают, или как-то гипнотизируются. Но вся проблема кроется в том, что «воздушная подушка» ведёт себя непредсказуемо. Без всяких команд в любой день может дать знать о себе именно эта вибрация, которую после длительных лабораторных исследований наконец-то идентифицировали как вибрацию типа полускоростного вихря. А вследствие этого, ни о каких состояниях транса, гипноза и так далее, при вибрациях не может быть и речи.

— Ну да… Так, так… Поляки, швейцарцы и американцы почти одновременно поняли, что у них есть проблемы с этим самым полускоростным вихрем, — казалось, думая о чём-то своём, как-то приглушенно констатировал генерал. С его невозмутимой фигурой резко контрастировали глаза, которые горели, как у борзой собаки, взявшей след.

— Причины интереса со стороны швейцарцев и поляков пока не установлены.

Генерал, казалось, сам погрузился в транс: «Если швейцарцам вполне нормально молодить своих стариков, то для поляков — как-то рановато. Исследование проблемы омолаживания, безусловно, значимо для любого государства. Как правило, реальная работа трёх-четырёх работоспособных человек в каждом государстве обеспечивает право на старость одному старику. И если пенсионер забудет о старости, скажем, лет в семьдесят станет жизнелюбивым и работоспособным, это, безусловно, будет способствовать экономическому росту страны. Но вполне может быть, что тема омолаживания в данной ситуации является прикладной при каких-то иных, более значимых исследованиях. Да и почему этот Наум Ковальский вот так вот под баньку и пиво выложил всё о потребностях его лаборатории своим старым приятелям? Ведь майор Дерюгин у нас не зашифрован, всё его домашнее окружение прекрасно знает, где он работает. Наверняка это давно знает и Ковальский. Как-то уж мудрёно всё. Но чутьё мне подсказывает, что в этом что-то есть».

— При поступлении любой информации, пусть даже кажущейся вам незначительной, незамедлительно докладывайте лично мне, — казалось, что генерал, наконец-то, вышел из состояния транса именно для окончания беседы.

* * *

Вот оно — «Поле чудес» в действии. Уж сколько лет, не мудрствуя лукаво, зарабатывал две-три сотни баксов в месяц на своей майорике, ходил в баньку, пил пиво, коротал вечера в ожидании футбольного матча любимой команды, ругался-мирился с Люськой, воспитывал наследника… Всё было как у людей — где-то тихо, где-то мирно. А тут — началось.

Мысли кидались по сторонам, как мой пёс Чарли, когда его переполняет хорошее настроение, требующее игр со мной. Поляки — платят уже. Только вспомни, что им надо, и я был уверен, что заплатят и больше.

Швейцарцы, похоже, готовы всех своих коровок Milk для производства молочного шоколада согнать с утопающих в зелени ухоженных лужаек Альп на бескрайние и столь же бесхозные степи Украины.

Наум для стимулирования моих воспоминаний, ссылаясь на своё руководство, гарантирует чуть ли не моментальное гражданство (чего и у него самого пока нет), зарплату не менее пяти штук в месяц, ещё какой-то бонус чисто за полускоростной вихрь.

А тут ещё Владька.

Пора, мол, остепениться. Есть вариант — пойти по его стопам. Работа без беготни, взрывов, задержаний, взломов сейфов, освобождения заложников. Всего этого мне не предлагают. И, слава богу — не люблю я этой суеты. Предлагают работать головой. Мол, Семёныч утверждает, что у меня есть какой-то дар, особые возможности. Собственно говоря, я сам знаю, что не дурак. Но не всегда это отмечали окружающие. А тут — даже приятно — признали практически официально. Работать предлагают в каком-то специальном, можно сказать, зашифрованном подразделении. И чем заниматься? Ни много, ни мало — раскрытием скрытых возможностей человека. Так, во всяком случае, я понял для себя мудрёную речь Владьки.

Зарплату предлагали не ахти какую — соразмерную с моим заработком на майорике. Но я уже испытал на своей шкуре, что такое предпринимательство. Оскальпированный, обнажённый, нервный клубок на семи ветрах, истязаемый каждым проходящим мимо, либо в фуражке и погонах, либо с какой-то значимой корочкой. Короче — сплошная неуверенность в завтрашнем дне. И пусть мне хоть кто-то докажет нечто обратное этому. А здесь предполагается приличная государственная служба, опять же — льготы, пенсия. Это важно.

Правда, формы, говорят, не будет, и о том, что я у них работаю, будет осведомлено очень ограниченное количество лиц, в число которых моя семья не входит. Для семьи и родственников подготавливается и обеспечивается «легенда» о том, что я иду на службу в сектор (состоящий из одного меня) экологии коммунальных отходов горисполкома.

Может и прав Владька — пора мне как-то остепениться. Предложения из-за границы — они хороши, но, наверное, не для меня. Уж больно домашний я человек. С бизнесом потихоньку Люська, надеюсь, и сама справится. Вон и сын подрастает — пусть практикуется, помогает.

Не скажу, что я всю жизнь мечтал стать чекистом. Скорее, течение жизни несло меня совершенно в другую сторону. Но, видно, пришло время и «обратной стороне», обогнув земной шар, непредвиденно слиться именно с этим руслом, в которое я попал. Всё же, когда-то я осознанно и целеустремлённо занимался исследовательской работой. Здесь предлагают заняться именно какими-то исследованиями, да ещё, оказывается, к которым у меня есть скрытые способности. Может, это и моё.

Ещё что меня привлекло, так это то, что в предложении руководства СБУ, озвученном Владькой, не было и слова о полускоростном вихре, который, надо признаться, меня уже порядком достал. И я решился. Ну, а раз выбрав, я предпочитаю не думать о других путях, а то свихнешься. В жизни всегда наберется куча упущенных возможностей. Пусть другие терзаются или успокаивают себя тем, что чем дальше живешь, тем больше времени теряешь или тратишь впустую.

* * *

Формальности «трудоустройства» я преодолел весьма быстро. Почему-то востребовалось даже моё «зачехлённое» воинское звание — старший лейтенант запаса, полученное по классической схеме: высшее образование, полтора года армии, офицерские сборы после срочной службы со званием лейтенант на выходе. Плюс одну звёздочку добавил военкомат (я об этом и не знал).

Через месяц я уже гордо осознавал себя офицером отдела «М» (в котором, впрочем, пока был я один). Но скучать не приходилось.

С первого дня новой работы меня отдали под опеку Семёныча и Владимира Ивановича — шефа спецлаборатории Службы. Чтобы осознанно въехать в то, что мне предстоит, я в кратчайший срок должен был освоить университетский курс по анатомии, физиологии, патологии и терапии. Впрочем, я явно перегибаю. Не было никаких институтских учебников, конспектов, зачёток. Вместо этого были вкрадчивые, доверительные беседы.

Только теперь я начал осмысливать заумные спичи Наума.

Семёныч поведал мне много интересного.

Впрочем, то, что он мне излагал, да и как он это проделывал, не везде могло бы разложиться по строгим полочкам нашей официальной науки.

По мнению Семёныча, наша физиология носит ещё чисто лабораторный характер. То, что мы знаем, — это физиология животных, а не человека. Мы «с нуля» должны ставить перед собой вопрос: «Что же такое жизнь Человека?»

Очень мало мы знаем о человеческом мозге, позволившем человеку открыть и познать мир.

— Нам предстоит с тобой заняться очень неординарной задачей — исследовать потенциал человека, его мозга, его возможностей влиять, а порой и управлять другими людьми. Для этого мы с тобой должны делать то, на что не способен (да, думаю, никогда и не будет способен) ни один компьютер в мире — объединять, анализировать и синтезировать такие, казалось бы, несовместимые понятия, как цифры, воображения и фантазию, — наставлял меня Семёныч. — Ты спрашивал меня о капиллярах? Так вот в цифрах длина капилляров в мышцах нормального человека достигает 100000 км, а общая поверхность капилляров мышечной системы, открытых и распластанных на поверхности, составляет 6300 метров. Представляешь, какую махину надо изучить и осознать, чтоб ею управлять?

— Это что, мы здесь в лаборатории должны будем изучать такие премудрости? — с неким ужасом, стараясь говорить нарочито по-деловому, поинтересовался я.

О чудо! Наконец-то, в казавшейся мне ранее беззубой «улыбке Кощеюшки», я увидел этот, казалось, на радостях, что его узрели, сверкающий во все стороны света, словно несущий свою ответственейшую службу маяк, — одинокий коренной зуб. Семёныч видно понял, что слишком глубоко он берёт, и со мною надо ещё возиться и возиться:

— Не надо преувеличивать наши возможности. Да, мы здесь попытаемся, решая определённые прикладные задачи, внести свой вклад, я бы сказал, не просто в развитие науки, а в становление понимания мудрости жизни, её философии. А в целом это-то и будет складываться из крупиц знаний, получаемых в своих отраслях физиками, химиками, биологами, физиологами, врачами, да и иными учёными.

Нет, всё же что-то было в Семёныче не от мира сего. То он приземлено щёлкает какими-то астрономическими числами с точностью до пяти знаков после запятой, то, играя как своим воображением, так и воображением собеседника, казалось, отрывается от реальности в какие-то ну просто космические пустоты. Но где-то, на уровне своего подсознания, я чувствовал ту глубину, которую Семёныч не договаривал. Возможно то, что роилось в его сверкающе-лысой однозубой голове, только в какой-то скудной части смогло найти своё отражение в словах. Не всегда чётко осознаваемая бездна невысказанного обитала где-то на уровне его богатого подсознания. Тут у меня появилась крамольная мысль, что наши подсознания также, а может быть, и куда более активно, общаются между собой.

С Владимиром Ивановичем — шефом спецлаборатории — всё было значительно проще. Если можно просто излагать, например, принципы клеточного строения организма. Всё, о чём мы с ним общались, казалось, чётко размещалось на полочки традиционной биохимии и биофизики:

— Итак, продолжим, мил человек, о цифрах. Установлено, что потребность человеческого организма в крови и лимфе составляет 200 000 литров в день…

— Николай Семёныч, — взмолился я, — ну скажите, зачем вы нагружаете меня какими-то астрономическими цифрами, если я ничего не конспектирую, экзаменов или зачётов сдавать не буду?

— Цифры нужны для качественного подхода ко второму этапу — работе воображения. Я хочу, чтобы ты представил, что Человек — это такая же безбрежная вселенная, как и та, которая его окружает. Мы можем говорить о каких-то бесконечно малых или бесконечно больших величинах только в сравнении с чем-то. Но всё ли мы можем измерить? Традиционная линейка примитивна. Она измеряет ничтожно малый сегмент даже не пространства, а плоскости. В принципе, в зависимости от выбора эталона, те же бесконечно малые и бесконечно большие в ином сравнении могут банально поменяться местами.

Если честно — я не догонял. Или же, моё воображение попросту ещё не могло оторваться от накопленных мною материальных знаний.

— Ну, хоть как-то приземлить, увязать с традиционным пониманием материи, атома это можно? — взмолился я, пытаясь приблизиться к полёту мысли Семёныча.

— Долгое время мы считали атом мельчайшим, незыблемым и неделимым, не всматриваясь в его природу. Но сегодня существует иной подход к определению сущности атома, заключающийся в том, что атом — это концентрированная энергия. Вообще, то, о чём мы сейчас с тобой говорим — биохимия, биофизика — это очень близко, а может и существует как-то параллельно с ядерной физикой. Точка — просто огромная концентрация энергии в очень малой массе материи — вот что их роднит. А освобождение атомной энергии может привести к непредвиденным катаклизмам. Об этом знает каждый школьник. Но мы с тобой сейчас, оперируя такими, как ты сказал, астрономическими цифрами, можем вообразить, что человеческий организм — это такое же сжатое пространство с одной стороны — как и атом, с другой — как и Вселенная. И огромные поверхности, заключённые в нашем организме, содержат просто колоссальное количество энергии. А когда максимум энергии заключается в ограниченном пространстве, создаётся потенциальная опасность высвобождения энергии — взрыва, разрушений, катаклизмов…

В моём мозгу, начавшем работать, словно отремонтированный и хорошо отлаженный часовой механизм реставрированного средневекового замка, всплыла чёрно-белая картинка шестидесятилетней давности. Я увидел жуткого бело-пепельного «гриба» атомного взрыва над Хиросимой.

Воображение растормошило свою двоюродную сестру — фантазию. И мне вскоре увиделось дышащее звёздное небо (а с чем ещё мог я ассоциировать Вселенную?). Затем этот кошмарный, но почему-то беззвучный взрыв Вселенной, который выразился в том, что кто-то, будто тщательно вытирая от следов ещё дышащего звёздного неба белоснежную доску, вдруг мгновенно всё стёр. Вокруг осталась только слепящая белизной пустота.

Всмотревшись, я увидел в пустоте один отчётливый контур Человека. Меня охватило просто всесокрушающее желание: «Нет, не дать ему взорваться!». Вдруг нежное земное тепло охватило всё моё естество:

«Мил Человек, пора просыпаться», — я открыл глаза. Меня никто не тряс. Склонившись надо мной, стояли Владимир Иванович и Семёныч, положивший свою руку на моё плечо.

— Ну что, товарищ старший лейтенант, спим на занятиях? — с добродушно-ехидной улыбкой, как ему, наверное, показалось, сострил Владимир Иванович.

— И что снилось? — как-то по-отечески участливо поинтересовался, перестав быть Кощеюшкой, Семёныч.

— Кошмар какой-то, — выдавил я из окаменевшего горла звуки, преображая их пересохшими губами в слова. — Хиросима. Вселенная. Взрыв. Человек…

— Успокойтесь, — нежно-тёплая рука Семёныча смахнула испарину с моего лба. — Не надо смотреть на сны, как на банальное отображение нашей действительности в прошлом или даже в будущем. Сон — это игры вашего подсознания с отдыхающим в это время сознанием, которое что-то вам подсказывает, на что-то хочет обратить ваше внимание.

— А на что?

— Точных ответов не существует. Тем более со стороны. Попробуйте найти ответ на этот вопрос где-то внутри себя. Может, подскажет разум, а может — сердце. — Семёныч остановился, над чем-то размышляя. — Я бы рекомендовал задуматься над тем, чем для вас был вот этот последний образ — образ Человека. Почему вы так отчаянно пытались его спасти?

* * *

— Чешч! — если бы не это чисто польское приветствие, соответствующее нашему «привет», я, возможно, представил бы, что моё воображение опять рисует передо мной сказочные образы «двоих из ларца» из чисто русского мультика. Благо, обстановка в «Русской Чайной», которая теперь стала моим излюбленным местом общения как с самим собой, так и с приятелями, способствовала релаксации на любой вкус. Был здесь вкусный чай (видов пяти — десяти — на выбор), и романтично умиротворяющая музыка… Но пелена развеялась, и не воображение, а банальная чуйка подсказывала, что этот мультик — для взрослых. Два улыбающихся молодцеватых красавца из Люблина, выросшие из ниоткуда передо мной, излучали такую компанейскость, как будто мы только вчера с ними расстались:

— Куда ты пропал? Марек волнуется. Не звонишь, не пишешь. Как жизнь, старик?

Помниться, мой старый кореш Наум после пятилетней разлуки куда меньше был озабочен жизненной устроенностью моей скромной персоны. Казалось, меня спящего подняли, но не разбудили, и я был обескуражен глубиной такого внимания. Но моих визави это отнюдь не обескураживало. Они дружно продолжали лепетать дуэтом:

— А мы, вот, в маленький отпуск — на экскурсию.

То ли я начинал просыпаться, то ли эта ересь задела меня за живое, и внутри ожила клокочущая кипучая мысль: «Какая экскурсия? Да, город наш славный, но исторически примечателен разве что тем, что здесь в своё время Богдан Хмельницкий от души оторвался на ляхах. И даже в лучшие времена польские туристы как-то объезжали наш городок стороной. А вам чё, острых ощущений захотелось?». Но уроки Семёныча не прошли даром. Я не дал внутреннему гневу выйти наружу. По одной из предложенных методик Семёныча я мысленно взгляд обоих глаз направил в центр своего лба, зафиксировал его на секундочку, и всё — гнев как рукой сняло. Я преобразовал его на приятельскую милость и сделал вид, словно от души радуясь приезду милых гостей, излучая лучезарную улыбку.

— Ну, так что, может, традиционного русского чайку?

— А может водочки? — люблинцы многозначительно улыбались, возможно, намереваясь повторить свой фокус.

— Увы, здесь нет ни татарского салата, ни водочки. Есть только русский чай!

— Что-то я не слышал, что чай растёт в России, или, извините, в Украине.

— Водка, знаете, тоже здесь не растёт. Но всё, во что мы вкладываем душу, непременно приобретает свой неповторимый колорит. — Я сам удивился вычурности того, что сказал.

Раньше у меня получалось что-либо неординарное только при увязке с матом, но сейчас, то ли работа накладывала отпечаток на речь, то ли, действительно, как того хотел Владька, с возрастом я стал смиренней что ли, но казалось, вот-вот и я заговорю стихами.

И мы, заказав чайку с жасмином, начали болтать о всякой всячине: последней игре нашего «Динамо», наводнении во Флориде, скандалах вокруг фотомоделей и голливудских звёзд.

Они, видимо, считали, что за чайком как-то восстанавливают слегка призабытое мужское доверие. Я же знал, что в этой игре у меня в рукаве козырный туз. Даже два.

Два туза вошли в чайную, как мы и договаривались — ровно в семь. Но естественно, ни о каком польско-украинском мосте дружбы они и не догадывались.

— О, привет! — я поднялся, словно вдруг увидел своих старых знакомых. — Разрешите представить: это Владислав, а это Николай Семёныч. Знакомьтесь — мои польские партнёры из фирмы «Полград: инновации и инвестиции».

«Двое из ларца» на какое-то мгновение превратились в киногероев «Людей в чёрном». Возможно, это мимолётное преобразование осталось незамеченным для сторонних глаз. Но только не для меня. Всё-таки, я хоть и начинающий, но профи. Семёныч говорит, что вот так, без переводчика, читать намерения человека по его даже мимолётной мимике, в управлении могу я один. Он видно из скромности не посчитал себя.

А прочитал я то, что никакой радости новое знакомство моим польским коллегам не принесло. И это как-то вынуждало их внести некие коррективы в свои планы.

Однако на расстоянии всего одного вдоха-выдоха по-прежнему улыбающиеся «двое из ларца», как бы для завязки разговора, поинтересовались:

— И чем занимаетесь?

О, с этим было просто. Казалось, Владька, чисто в служебных целях, умел юморить:

— Ну, в данный момент хотим испить чайку. А по жизни — я коллега Андрея, работаю в коммунальном хозяйстве, а Семёныч — мой сосед, врач-массажист.

В принципе, это было непробиваемо. Владька, с его интеллигентным видом, сто пудов тянул на исполкомовского клерка, а Семёныч — явно мог делать массаж хоть своими мощными немного скрюченными пальцами, а хоть и безукоризненно выбритой головой — на любителя.

Чай — не водка. Не так сильно сжимает время. И хотя за столиком горным ручейком лилась непринуждённая светская беседа, я чисто интуитивно ощущал, что наши визави имеют определённые временные ориентиры.

Придававшие некую вальяжность «Русской чайной», очевидно, ещё дореволюционные часы, как будто одиноким глубоким ударом колокола, вылитого из сплава, тайну которого унесли с собой в бесконечность монахи-горцы, отмерили девять вечера.

Для нас, по-своему зомбированных ещё в глубоком детстве тем, что в это время мультики, даже с любимыми героями типа «Двое из ларца», заканчиваются, очевидно, где-то на уровне подсознания, поступил сиюминутный надлом. Отнюдь не проблема. Просто через мгновенье сознание, удостоверившись, что обладатель бренного тела уже давно не ребёнок, даёт команду на бодрствование.

«Двое из ларца» вслед за боем часов преобразовались в «людей в чёрном» и выразительно посмотрели друг другу в глаза: «Ну что, пора?». Тут и расшифровывать-то было нечего. Мне казалось, я отчётливо услышал голоса их спетого дуэта. Хотя реально прозвучало:

— Спасибо за чай. Пожалуй, пора закругляться.

К этому времени в чайной, которая и не собиралась конкурировать с ночными клубами, из посетителей кроме нас никого не осталось, и я чётко разглядел внедорожник «Land Cruiser», подъехавший к чайной, как только отзвенели локальные куранты.

Мне стало совершенно ясно, что роскошная карета была заказана этими «туристами» и предназначалась для меня.

Мы вышли как бы прощаться, хотя вечер для всех ещё только начинался. Требовалась завязка, которая оказалась их вторым проколом. Из джипа с водительского места чисто для форсу вылез некто, словно их братец-близнец.

* * *

— А это чё — ваш экскурсовод? — переходя играть в открытую, съязвил я. Никто шутку не поддержал, хотя уверен, что таким веселым ребятам она явно должна была понравиться. То ли до моего острого слуха донеслась эта звенящая пауза, то ли моё воображение заприметило витающий в воздухе «топор войны», но сама душа взыграла по-своему, выдавая во мне живую славянскую натуру:

— А-а, суки! — то ли для устрашения, то ли повинуясь какому-то внутреннему порыву, я, из видов единоборств занимавшийся только бильярдом, очевидно, впервые для себя и окружающих, решил испробовать на непрошеных гостях приёмчик, так понравившийся мне в исполнении Ван Дама. Но не заметил, как в голове моей всё помутилось, а сам я оказался на ухоженном газончике возле чайной.

В дальнейших молниеносных событиях я оказался, увы, засыпающим зрителем, который занял свое место, согласно купленному билету. Владька, очевидно воспользовавшись тем, что я, как мог, отвлёк наших «собеседников», разобрался с экскурсоводом. Молниеносный прыжок — сближение, захват — выкручивание за спину интуитивно выброшенной руки и большой палец левой руки, безукоризненно точно определивший месторасположение «сонной артерии» «экскурсовода». Глубоко вдавливая его, Владька как бы настаивал: «Спокойной ночи, малыш».

Я никогда не видел, чтобы так быстро засыпали, да ещё в таких походных условиях. Просто присев на бордюр и склонив голову на пятисотдолларовое колесо «Тойоты». «Люди в чёрном», не успев совершить и двух шагов в направлении Владьки (совершенно не учитывая, что из стоящих на ногах есть ещё и Семёныч), обескуражено остановились, окликнутые совершенно неуместным «Хэ-эй!». От увиденного у меня волосы встали дыбом, и где-то я, наверное, испугался за наших гостей, которые могут умереть от разрыва сердца, не понимая — это они реально видят или им мерещится. Семёныч, нарочито поблёскивая своим коронным (или коренным) зубом, стоял в стойке не то ушуиста, не то каратиста (я в этом не разбираюсь).

Владька видно тоже обалдел так, что и думать перестал о том, чтобы по-своему атаковать «туристов».

Семёныч явно всего этого не замечал. Он как-то, словно в китайском народном танце, широко расставил ноги, вычурно, будто пытаясь ухватить невидимые нити воздуха. Потом, совершив пару взмахов руками, сделал глубокий вдох и на какое-то мгновенье застыл, словно статуя, восклицая что-то типа «Ай-й-а-а!», казалось, ударил стену пространства, находящуюся от него на расстоянии вытянутой руки.

Последовавшее за этим я не видел ни в одном боевике. Словно от неведомой взрывной волны «люди в чёрном» улетели на капот внедорожника. Семёныч, сделав глубокий выдох, ещё пару раз, но уже куда медленней, взмахнул руками, аки белый лебедь, и скрыл от нашего с Владькой взора свой зуб, однажды чуть не ставший предметом раздора.

Позже я поинтересовался у Семёныча, что это было. Оказалось, энергетический удар. Предположительно, в мире им обладают не более пяти человек. Где они сейчас, Семёныч точно сказать не берётся. Знает только, что двое обладателей такого удара — монахи, обитающие на Тибете.

А сейчас нам предстояло воспользоваться любезно предоставленным туристическим автобусом. Не скажу же я «туристическим джипом» — так не принято. На нем мы должны были совершить экскурсию с нашими гостями в мир весьма познавательного. В том числе и для нас. Благо, с Владькиной ксивой мы хоть всю ночь могли бы колесить на трофейном транспортном средстве, но я запамятовал (видимо от удара недругов), что мы — народ серьёзный, и безукоризненно памятуем: «Делу — время, а потехе — чай».

Генерал ещё и не собирался уходить домой. Примчавшийся к дверям шефа полковник Ефимов был совершенно не удивлён, застав его на месте, несмотря на десятый час вечера. Совершенно неуместные три шага строевых и без доклада полковника Ефимова давали генералу понять, что произошло нечто неординарное.

Но этот, с позволения сказать, доклад, не выдерживал никакой критики. Казалось, он был содран из какого-то юмористического армейского сериала.

— В соответствии с вашим распоряжением, незамедлительно докладываю следующую информацию, которая кажется мне не незначительной, — эти слова преобразовали генерала в Мюллера из «Семнадцати мгновений весны». Более того — после доклада о том, что три польских контрразведчика в бессознательном состоянии доставлены к нам на явочную квартиру, хотелось просто процитировать Мюллера: «Профессионалы так не ошибаются!!!».

И он был прав. В какую логику можно было уместить сюрреалистический союз славянского, ещё вчера забулдыги, и «тибетского» воина? Никакой компьютер НАТО (да и наш) не смог бы этого спрогнозировать, и этим как-то предостеречь своих сотрудников от возможного провала. Но случилось то, что случилось.

Мозги генерала заработали лучше любого биокомпьютера, несмотря на кажущуюся несовместимость с реальным разрешением возникших проблем. Во-первых, как ответственный администратор, генерал абсолютно чётко понимал, что это даже не ЧП, а супер ЧП. Три иностранных гражданина без какого-либо решения суда, с применением насилия задержаны его сотрудниками. Будучи материалистом, он абсолютно чётко понимал, что, несмотря на осознанную им реальность, гражданское общество просто не имеет право на память о существовании данного факта. Во-вторых, всё-таки, удерживали мы их, а не они нас. А это уже много значит. Первый ход белыми — за нами. В-третьих, надо чётко уяснить то, как бы я хотел, чтобы это всё закончилось.

Но нам некогда было ждать циркуляров от генерала. Нам некогда было даже осознать, что при любом раскладе крайними будем мы. Мы просто вошли в кураж. Приковали «кайданами» (наручниками) к отопительным батареям наших милых собеседников. А потом привели в чувства многократным принудительным погружением в ведро с водой. Потом, всунув кляпы в рот, чисто для профилактики немножко «отходили» их от души по всем жизненным системам — печёночно-почечной, мочеиспускательной и желчегонной. Теперь можно было поговорить о деле:

— Ну что, пацаны, будем общаться? — по-деловому обратился Владька, вытирая со лба выступившую от «отработки» испарину.

Из-за кляпов во рту наши «собеседники», ясное дело, были не очень разговорчивы. Двухкомнатная «сталинка» давала некоторые манёвры для «отработки».

— Ок, продолжаем настойчиво молчать, — сказал Владька, как будто не понимая, что что-либо отвечать только с помощью широко выпученных глаз они просто не могут.

— Расстреливать будем по одному, — продолжил он отработку. Психика ошалевших люблинцев была явно подавлена, и Владька, не прочувствовав и намёка на сопротивление, потащил одного из «временно задержанных» на шестиметровую кухню, где на «клиента» уже поджидал Семёныч. Не знаю, зачем ему это было — реальней всего (и я это «прочитал» в едва уловимой ироничной ухмылке) Семёныч шутил. На классической газовой плите, возле которой примкнули к батарее «допрашиваемого», в классическом банном тазике, (и откуда его здесь выкопал Семёныч?), что-то блестело. В кипящей воде из-под пара просматривались наряду с традиционными инструментами (из которых я бы выделил ЛОРовский шприц для очистки от серы ушной раковины и хирургический скальпель) кипятились также формочки для кондитерских изделий и несколько нержавеющих вилок.

Безусловно, у подозреваемого была возможность изучить весь этот нехитрый натюрморт.

После выделенного клиенту времени для «внутренней подготовки» и созидания самостоятельного чувства убеждённости в том, что здесь шутить не будут, Семёныч обратился к Владьке:

— Приступайте, коллега.

Владька, предусмотрительно вынув кляп изо рта иностранца, первым делом врезал в пах, чуть походя — в печень, печень, и ещё раз… в печень. Понятно было, что этими нехитрыми приёмчиками он отрабатывал не этого — здесь, а тех — там.

В комнату к «собратьям» донеслись истошные крики-вопли, сменявшиеся вскоре бесчувственным мычанием.

Следует отметить, что, очевидно, в «свободное от работы время» квартиру арендовали рок-музыканты, предварительно оббившие специальным пластиком и драповой тканью стены, через которые сейчас не могли просочиться никакие децибелы хэви металла.

После психологической бомбардировки поверхности, к телу уже участливо и проникновенно обращался Семёныч:

— Мил человек, есть предложение прекратить прения и сыграть в «русскую рулетку». Вы самостоятельно выбираете орудие пыток.

Есть кондитерская формочка — мы прикладываем форму «розочки» к вашему нежному телу в ожидании ответов на интересующие нас вопросы. Или шприцик — и мы делаем вам укольчик, после которого вы впадаете в галюционный бред, и мы с вами беседуем на любые темы. Вам будет всё равно, о чём говорить, и мы точно знаем, что вы врать не будете — в таком состоянии на вопросы отвечают честно и исключительно честно. Единственная проблема — остаточные явления медициной изучены неглубоко, поэтому возможны расстройства психики — вплоть до аномальных, проблемы с памятью, да и внутренние органы могут вести себя не всегда, мягко скажем, адекватно.

— Например, мочеиспускание может перестать быть контролированным, — чего-то влез не в свою парафию Владька.

Вообще-то, я сильно сомневаюсь в том, что всё то, о чём говорил Семёныч, — стопроцентная правда, но я был на своём месте, а возле батареи и газовой плиты, да ещё и в наручниках, думалось не так комфортно.

Семёныч предложил ещё несколько вариантов со скальпелем, иголками, утюгом и паяльником. Ясное дело, что «звонок другу» для приятия варианта решения, исключался. Наконец-то, был предложен явно «спасательный круг» для утопающего:

— В принципе, мы можем и не усложнять процедуру получения ответов на наши вопросы.

Когда на «квартиру» прибыл генерал с полковником Ефимовым, в зале «для гостей» они обнаружили картину умиротворённости и безмятежности. Иностранные «туристы», казалось, пребывали в глубоком младенческом сне: Семёныч сработал безукоризненно, цитируя героя «Бриллиантовой руки»:

— Без шуму и пыли.

Действительно, ребята оказались очень разговорчивыми, и один за другим исключительно, как мне показалось, по велению души, рассказали всё, не утаивая, что им было ведомо, об интересе их спецслужбы к моей скромной персоне. Нет, право, никакого зла к этим ребятам у меня не возникло. Более того, отец как-то рассказывал, что где-то в третьем колене мы тоже имеем польские корни. Но здесь — как на боксёрском ринге. Сначала лупим друг друга без устали, а затем, после боя, обнимаемся, как бы благодаря за взаимное избиение.

Впрочем, те пара ударчиков, которые совершал Владька, весьма профессионально, не оставляли на теле никаких следов. Но, очевидно, чтобы даже эти неприятные мгновенья не тяготили воспоминания о вояже, Семёныч позаботился о подопечных, введя их в гипнотический сон.

— И что они будут помнить? — полушепотом, очевидно, заботясь, чтобы его отработанный командирский басок не разбудил мирно спящих, поинтересовался генерал, обращаясь к Семёнычу.

— Мы вернули их в чайную на момент нашего мирного расставания. Никаких наших действий по отношению к себе они помнить не будут.

— Ну а не может их гипнотизёр помочь им восстановить реальную картину?

— Во-первых, будучи уверенным в том, что это непременно там произойдёт, я поставил усиленную защиту. А во-вторых, наш стажёр Анисимов — специалист по невосстанавливаемым страницам памяти, поэтому немножко поработал и он. Вероятность положительного результата для нас многократно усилена.

Это и был самый оптимальный вариант выхода из ситуации, которого мысленно так желал генерал.

К сожалению, в «творческом плане» туристы преподнесли маловато креатива. По линии внешней разведки, предположительно, через НАТОвские структуры, к ним поступила вводная на обработку часто бывающего в Польше гражданина Украины Анисимова. Требуемая к получению информация — установление методики устранения вибраций типа полускоростного вихря.

— А уедут они с твёрдой уверенностью в том, что методика Анисимовым безвозвратно утеряна. Ну и славненько, — резюмировал генерал.

Надо сказать, что отчасти созданная мною самим «боевая операция» проходила для меня в состоянии длительного стресса. Действительно, такого «кино» я ещё в жизни никогда не видел. Но не скажу, что не хотел бы вновь пережить эти обдающие голову жаром мгновенья от вырабатываемого в крови адреналина. Появившаяся во мне просто профессиональная потребность в анализе происходящего заставила обратить моё внимание на один небезынтересный аспект. А кто же был главным действующим лицом в этих событиях? Словно выстрел разорвавшейся где-то рядом петарды, меня вдруг озарил, как выражаются тинэйджеры, insight. Всё, что происходило со мной, могло бы пойти совсем иначе, если бы не… Семёныч. Действительно, вся креативность исходила именно от него, и ко мне даже начала стучаться фривольная мысль — а не управлял ли он заведомо осознанно всем процессом, не управлял ли он как гостями, так и нами?

— Управлять надо, прежде всего собой, мил человек, — как-то философски ответил на мои озабоченные волнения Семёныч. — Через познание себя — к познанию мира. А познавая мир, размышляй о себе.

Я уже не считал, как ранее, что Семёныч загоняется, дуркует, уходит от ответа. Скорее наоборот. Начинал осознавать, что ответы на свои вопросы надо банально уметь слышать, а иногда и видеть, ощущать в окружающем мире. — Семёныч, а как быть с этой развитой способностью бесконтактного удара, которой вы владеете так же, как и тибетские монахи? Где вы этому обучились? Неужто вы действительно были в составе тибетской экспедиции?

Опять это обезоруживающее сверкание одинокого зуба и эта, ранее подавляющая мою волю, улыбка Семёныча, казалось, снова и снова забрасывают меня в мир детских страшилок. Но Семёнычу, очевидно, до этого не было никакого дела. Он как будто в медитации говорил о чём-то своём:

— Тайны Тибета не могут быть открыты для всех, но они всегда открыты для достойных. А достойным их познания может сделать только каждый себя сам.

— Но почему такая, назовём её, концентрация возможностей познания расположена именно на Тибете?

— В мире немало необычных мест, особо способствующих человеку в познании, совершенствовании себя. И я считаю, что оптимальным для этих целей для каждого человека является место, где он родился, провёл детство. Создатель мудр. Он даёт шанс каждому реализовать себя, странствуя по пути творения добра или, увы, зла. И всё же, не скрою, Тибет — необыкновенен. Возможно, таковым его отчасти сделали и его обитатели. Они умело абстрагируются от суеты окружающего мира и следуют по пути познания тайн жизни и смерти, безверия и бессмертия…

— Так может, для познания тайны омоложения нужен не полускоростной вихрь в Украине, а какой-нибудь «эликсир молодости» на Тибете?

— Я рад, что ты уже можешь выражать словами то, что интуитивно чувствуешь, — мне стало казаться, что голос Семёныча стал звучать с неким пещерным эхом. Томные веки глаз сомкнулись, и окружающее пространство стал заполнять совершаемый на надрыве полушёпот:

— По тибетским легендам, есть пещеры, в которых застывшие монахи «сидят» по тысяче лет. Они пребывают в САМАТХИ — мифическом состоянии, в которое, по буддистским поверьям, могут впадать некоторые монахи. При САМАТХИ тело монаха, принявшего позу лотоса, застывает, и все жизненные процессы замедляются в миллионы раз, сознание уходит, но оно может вернуться.

— Быть может, это просто красивая легенда?

Ни одна извилина не шевельнулась на застывшем лице Семёныча. Видно, слишком «приземлённым» показался ему мой вопрос.

— Для нашего шефа спецлаборатории пока что, как и для тебя, познанием ИСТИНЫ является практика. Так вот, и он знает о феномене нетленного Ламы Этигелова, умершего в 1927 году. Феномен заключается в том, что он и сегодня выглядит словно живой. Он умер, но смерть его никто не констатировал. Просто он принял позу Лотоса, начал медитировать и перестал подавать признаки жизни. Когда через 75 лет после этого события (которое я не спешил бы именовать смертью) тело далай-ламы перевезли в Иволгинский монастырь, то по просьбе учёных, подобных нашему Владимиру Ивановичу, им предоставили волосы, остриженные ногти и кусочки кожи нетленного ламы. Так вот, спектральный анализ не выявил в его органических тканях ничего такого, что бы отличало их от тканей живого! Внутренние органы тоже оказались целы! Только кровь из жидкой стала желеобразной. Но феноменально то, что она есть… Чего не должно быть у человека, так давно умершего. Потрясает ещё и то, что великий Этигелов, составляя своё завещание, знал о том, что спустя многие годы его тело останется нетленным!..

Больше слов у Семёныча не было. Он, молча, медитировал. Возможно, медитировал и я. Кто знает, быть может, мы давно уже общались телепатически.

* * *

— Итак, поляки отпали. Но вопросов меньше не стало. И главный из них: почему и швейцарцев, и американцев так волнует проблема полускоростного вихря? Только ли исследование проблемы омоложения стоит на повестке дня? Насколько причастны к этому спецслужбы? — генерал Крикун, привычно расхаживая по кабинету, задавался вопросами, размышляя вслух в присутствии полковника Ефимова.

— Возможно, приблизиться к ответу на эти вопросы мы сможем и через Анисимова. Может, он припомнит если не формулы и схемы, то хотя бы некое смысловое позиционирование своей работы. Хотя это маловероятно. С ними, учёными, иногда так бывает. Разрабатывал, разрабатывал, а потом бац — понял, что у него бомба получилась, которая, того и гляди, может разнести в клочья всю планету. Поэтому осознание того, что же кроется за тройным частоколом интегралов — вещь довольно сложная.

— Может, пора задействовать агентурные возможности, прежде всего в направлении поиска причин интереса к тематике именно у американцев? — предложил полковник Ефимов.

Генерал об этом уже давно думал. Но выход на задействование агентуры такого уровня непременно должен был согласовываться и курироваться центром. А туда надо было с чем-то идти.

«Что ж, теперь, после визита поляков, многое прояснилось. Прежде всего, для меня самого. И в дальнейшем вуалирование от центра значимости дела Анисимова, пожалуй, недопустимо», — размышлял генерал.

— У вас есть какие-то конкретные идеи или предложения по задействованию агентуры?

— Да, я размышлял об этом, товарищ генерал. Думаю, значимость вопроса стоит на уровне агента ДИРГНИ.

Это была козырная карта. Три года назад успешное проведение операции «Сенатор» стало одной из составляющих его генеральской звезды. Хотя некоторые эпизоды осуществления операции могут показаться кому-то выходящими за рамки традиционной морали.

Сенатор, который стал объектом разработки наших спецслужб, после осуществления каких-то протокольных политических церемоний прибыл в крупный индустриальный и университетский центр на целых три дня с целью принятия участия в проведении конференции «Перспективы инвестиционных процессов стран СНГ после вступления ряда восточноевропейских стран в ЕС». Несмотря на замысловатость формулировки, в традиционном фуршете, приуроченном к проведению международной конференции, стремились принять участие не только директора заводов, банкиры, профессора, но и их соратники. Речь идет о жёнах и «близких подругах», для которых это был очередной повод выйти в «свет», ибо цедить Martini с апельсиновым соком в столь изысканной компании куда приятней, чем засыпать на этих непонятных премьерах опер. А для кого-то это был шанс установить новые, порой «многозначительные» контакты. Лена Клюева не относилась ни к тем, ни к другим. Она здесь была как на работе. Получить приглашение и на конференцию, и на фуршет для неё не составляло никакого труда. «Обширнейшие» связи с руководством региона это позволяли. Более того, она реально присутствовала на конференции, и не только чётко понимала предмет обсуждения, но и по многим вопросам имела своё собственное мнение. Два красных диплома о высшем образовании (филологическом и экономическом) свидетельствовали о её высоком интеллектуальном уровне. Ну а если к этому добавить несколько цифр — рост 176, вес 52, 90-60-88, плюс нежно ласкающие стройную спинку белокурые локоны, то, как в лёгкой арифметической задаче, получается самый приятный собеседник (разумеется, после губернатора) по вопросам, естественно, об инвестиционном климате и для директоров заводов, и для банкиров, и для профессоров. Вместе с тем, в определённых высоких кругах, Лена имела статус одной из самых высокооплачиваемых и изысканных шлюх не только в регионе, но, поговаривают, и в столице. Только избранные имели честь получить право на ночь общения с ней по тарифу, который, то ли в зависимости от сервиса, то ли от похотливого амурного настроения Леночки, варьировался от 700 до 1000 долларов. И сильные мира сего «выстаивали» в очереди на эту, порой несбыточную, голубоглазую мечту, словно на новый внедорожник, изготавливаемый по спецзаказу, в котором переделывали прямо в самой Японии и без того не хлипкое сиденье базовой модели, расширяя его под широкий славянский зад «начальника значимого эшелона власти».

Сенатор даже не осознавал величественности её жеста, заключавшегося в том, что она сама подошла к нему и осмелилась сделать некоторые критические замечания по поводу его выступления, которое зал принял дружными аплодисментами. Переводчик был не нужен. «Ellen» (как чуть позже шептал в беспамятстве её имя сенатор) прекрасно владела филологическим английским. Впрочем, незаурядные способности своего физического языка она вскоре также с блеском продемонстрировала во время бурной ночи, которую они провели вместе в номере некогда обкомовской московской гостиницы (ныне — отеле «Европа»). Сенатор даже не догадывался о гонорарах, которые за подобные услуги брала Лена Клюева. Он наивно полагал, что вот она — неподвластная ни одному иному народу мира русская (sorry, украинская — они нас всё ещё путают) страсть.

Но он несколько ошибался. Нет, не относительно страсти. Лена действительно безумно входила в образ и душой, и телом. Ошибался относительно гонорара. Действительно, услугу она оказала ему по-славянски — от души. Но в ведомстве перед проведением спецоперации «Сенатор» агент Ингрид затребовала и своевременно получила пополнение на счёте — 100000 зелёных. Сумма была неимоверная. Но и значимость вербовки столь высокооплачиваемого чиновника, имевшего непосредственное и очень серьёзное влияние в бюджетном комитете Конгресса, подкупала. Сомнений в том, что агент Ингрид безукоризненно выполнит свою задачу, у руководителей ведомства, по понятным только им причинам, не возникало.

Если бы сенатор, которого, в соответствии с неписаными правилами агентурной вербовки, нарекли агент сенатор Диргни (в обратном порядке записанное имя Ингрид), мог только предположить, какой высокой ценой, именуемой независимостью, ему придётся заплатить за эту страстную ночь. Тогда бы он, не сомневаюсь, быстрее падающей звезды летел бы прочь от этого отеля, притаптывая голыми пятками палубы тихоокеанских лайнеров. Но, увы, блаженство страсти умиротворяло разум. Единственное возвращение к реальности — выуженный из пустоты окружающего мира презерватив в руках Лены, впрочем, незамедлительно определённый этими же руками на жаждущее клокочущее место. Именно стоимость вскоре заполнившего презерватив содержимого агент Ингрид определила в половину причитающегося ей гонорара. Вторую половину стоимости составили любезно предоставленные ею собственные материнские яйцеклетки, а также услуги суррогатной матери, которая выносила чудненького малыша с материнскими генами агента Ингрид и с отцовскими — сенатора Диргни, который вскоре стал агентом.

Третий секретарь консульства, который пригласил на частную беседу в уютном вашингтонском ресторанчике сенатора через год после конференции, то бегавшими по сторонам глазками, безукоризненно играл обеспокоенность:

— Господин сенатор, прошу извинить, но я вынужден поговорить с вами о весьма пикантной ситуации. В райсуд одного из наших индустриальных и университетских центров некая гражданка Клюева подала иск о признании отцовства ребёнка, отцом которого она считает, извините, вас…

Сенатор вспомнил сначала о презервативе, затем, с американской практичностью, о том, что они не дают стопроцентной гарантии. А уж затем — о жене, детях, Конгрессе, Президенте. Почему-то он вдруг пожалел, что они пьют вино, а не русскую водку.

— Безусловно, уважительно относясь к вам, мы можем затянуть процесс, указывая на юридические шероховатости и отсутствие надлежащего ответчика, но готовы ли вы к проведению генетической экспертизы?

Томительная пауза водоразделом пролетела между всем прошлым и будущим сенатора:

— Я готов. Только давайте это проведём вне рамок судебного процесса, — казалось, самой гортанью прошептал сенатор.

А чё проверять? Сработано было по-европейски безукоризненно, возможно, потому, что всё начиналось в отеле «Европа».

Через несколько месяцев явно поседевший сенатор во всё том же уютном вашингтонском ресторанчике, всматривался сквозь пустоту ничего не видящими глазами на результаты генетической экспертизы. Казалось, он уже не мог различать слова, произносимые всё так же сидевшим напротив советником посольства:

— Господин сенатор, мы, желая помочь вам выйти из этой весьма пикантной ситуации, поработали с гражданкой Клюевой. Она готова скрыть реальное отцовство её ребёнка.

Ленка так и сделала, публично заявив, что у неё сын от популярного российского эстрадного исполнителя. Тот, надо признать, просто обросший всевозможными скандалами, даже не сопротивлялся. К тому же он, безусловно, помнил Ленку и резонно посчитал, что стыдиться такой бабы нечего. Наоборот — даже рейтинг популярности возрастёт.

К сенатору возвращалось сознание: «Неужели всё ещё можно исправить?».

— А чем я могу вас отблагодарить?

Советник, словно преобразившись в «голубого воришку — директора приюта» из «12 стульев» Ильфа и Петрова, как-то неловко передёрнув плечами, не пытаясь скрыть лукавство официозом, ответил:

— Мы просили бы, учитывая значимость вашего статуса, периодически обеспечивать нас некоторой информацией. Безусловно, с некоторой компенсацией ваших издержек.

Сенатор всё понял.

В жизни действительно наступил Рубикон.

Теперь полковник Ефимов как раз и предлагал обратиться к глубоко зашифрованному агенту — сенатору Диргни. Ему нужно было раздобыть информацию о том, чем реально занимается компания, в которой работает Наум Ковальский, а также об источниках финансирования и направлениях исследований.

* * *

Семёныч серьезно за меня взялся — ежедневные тренинги, беседы… В принципе, занимался он со мной по пару часов в день, но ещё не менее 10 часов в сутки я занимался самостоятельно. В заполняемом журнале учёта спецподготовки (всё-таки элементы здорового армейского консерватизма присутствовали и в нашей конторе) это всё обозначалось как «специальная психологическая подготовка, включающая раскрытие и мобилизацию резервных возможностей». В принципе, не ошибусь, если скажу, что мои тренировки осуществлялись круглосуточно.

Я приучился вести дневник сновидений, не боятся того, что ранее характеризовал как кошмарный сон. Теперь я абсолютно спокойно умел фиксировать и запоминать свои сны. Но Семёныч утверждал, что при успешных тренировках в дальнейшем я смогу участвовать в формулировании своих снов. Я уже рассматривал сны как самые интересные фильмы, в которых в любом тексте скрывается бездна подтекстов, а в любом образе — глубина послания.

«Наше сознательное — для всех одно, а бессознательное (в том числе и сон) — у каждого своё», — цитировал Семёныч кого-то из древнегреческих философов.

Просыпался я теперь весьма рано. Но, осуществив свои записи в дневник сновидений, я не спешил вставать с постели, а делал специальные упражнения для глаз. Сначала вращал глазное яблоко справа налево 20 раз, и в обратную сторону — также 20 раз. Затем по 10 раз сильно скашивал взгляд по очерёди то в левую, то в правую сторону.

Люська, однажды увидев мои перекошенные глаза, чуть не обомлела. Решила, что я свихнулся или умер.

Но я жил, да ещё как жил!!!

Я научился давить взглядом.

Это тоже результат длительных тренировок. По нескольку раз на день я садился перед зеркалом и сам себе смотрел в глаза, постепенно усиливая давление взгляда. Безусловно, я не осознавал, зачем мне это надо. Но делал. С одной стороны, из-за глубокой веры в Учителя — Семёныча, а с другой — потому что ощущал какие-то невероятные преобразования в самом моём организме. Какие? Я ещё не всегда мог точно определить словами, но по завершению тренировок ощущал где-то глубоко в себе, наверное, на уровни души, прилив необычайно тёплой и приятной энергии.

После нескольких месяцев таких занятий Семёныч, то ли захотел перепроверить меня (и себя), то ли таки решив банально схохмить, затянул меня в лабораторию к Владимиру Ивановичу. Туда же, то ли для чистоты эксперимента, то ли для отчётности (руководство как-никак) пригласил и полковника Ефимова.

Задача передо мной была поставлена очень простая. Подавляющим взглядом, который я тренировал сидя перед зеркалом, нужно было посмотреть на сосуд, заполненный обыкновенной водой. Владимир Иванович (как потом объяснил Семёныч) утверждал, что согласно теории новых учёных мужей, люди, способные побудить некие резервные силы мозга, в момент этого пробуждения излучают некие электрические заряды. По их предположению, вода, попавшая под мой взгляд, должна была изменить электропроводность. То бишь, по их представлению, я должен был прикладываемым усилием воли изменить электропроводность воды. Когда я, буквально мельком, взглянул на банку с водой, приборчики повели себя как кошка, лизнувшая валерьянки. Охреневший Владимир Иванович даже через часок после «эксперимента» не мог доложить полковнику, что же произошло. После смачно выложенных ругательств, донельзя точно характеризовавших эмоциональное состояние шефа спецлаборатории, на название «приблизительно научной фразы» могло претендовать только одно предложение: «В сосуде сейчас какой-то, пока ещё не понятный раствор, но однозначно — это уже более часа — как не вода!»

Странно. Но мои выявленные и натренированные новые способности отнюдь не превращали меня в зазомбированного шизика. Даже Люська стала приятно и для меня, и для себя отмечать:

— Твои глаза изменились — они излучают доброту и улыбаются!

Полковник Ефимов, мой прямой руководитель (Семёныч — это Учитель) после эксперимента с банкой с водой как-то несмело поинтересовался у Семёныча:

— А на кой нам воду вот так мутить? Есть ли в этот какой-либо практический эффект?

Семёныч знал, чего он, в конечном счёте, хотел добиться от меня, но он также видел в наших занятиях прикладное значение для возможностей службы, о чём и сообщил заинтересовавшемуся полковнику:

— Такие бойцы, каким вскоре после настойчивых тренировок непременно должен стать Анисимов, будут буквально одним усилием воли сваливать противника, не вступая с ним в непосредственный контакт. Они смогут осознанно развить неподвластные обыкновенному человеку инстинкты: способность видеть полёт пули, чувствовать намерение угрозы, исходящее от невидимого противника и многое другое.

Такие диалоги время от времени возвращали полковника Ефимова к мыслям о приближающейся пенсии.

— Семёныч, а как ты считаешь, смогу ли я овладеть бесконтактным ударом? — Моё мнение должно меньше всего тебя интересовать. Если ты твёрдо уверен, что желаешь этого, ставишь перед собой чёткую цель, то всё, что требуется от меня — это обеспечить тебя необходимыми инструментами и снаряжением, с помощью которого ты будешь осуществлять своё восхождение к желанной вершине. А отрабатывается энергетический удар (некоторые, считая, что данный удар — это удар астрального тела, именуют его астральным) в три этапа. Сначала ты должен научиться ощущать энергию звёзд и, мысленно перемещая ее по телу, концентрировать в руке. Затем надо осознанно выводить эту сконцентрированную энергию через ладони рук или ступни ног. И третий этап — концентрация энергии на расстоянии при воздействии на какой-нибудь предмет. Если ты будешь осуществлять эти занятия с чистой душой и добрыми намерениями, то примерно через полгода начнёшь усилием мысли раскачивать подвешенный на нитке поролоновый шарик.

— А как на счет того, чтобы тела противников усилием воли отбрасывать на капоты внедорожников?

Семёныч, несмотря на то, что между нами уже давно установлен чисто дружеский контакт, как-то ушёл в себя, очевидно, находясь в поиске совета. Через какое-то время он приглушённо выдавил:

— В твоих руках может оказаться оружие, на мой взгляд, более сильное, чем атомное. Ведь это, в конце концов, неодушевлённое искусственное творение рук человеческих. Ты же намереваешься овладеть самой природой человека. И научившись владеть собой, ты реально сможешь владеть другими — делать их совершенно безоружными, даже несмотря на находящееся в их руках грозное искусственное оружие.

Истоки голоса Семёныча, казалось, были загнаны куда-то глубоко внутрь, и уже как-то совершенно на надрыве, он, сомкнув веки, скрывая взгляд всматривающихся в бесконечность глаз, приглушённым полушёпотом произнёс, казалось, сокровенное:

— Мы с тобой — воины добра. А война добра со злом заложена в природе существования самого человечества. Не поддайся искушению использовать свою силу с недобрыми намерениями, вопреки своему предназначению. Помни, что любую нечистую силу способна одолеть сила чистая. Природа энергетического удара, который ты должен освоить, заключается в пробивании кокона даже самой чёрной биополярной защиты мощнейшим энергетическим ударом.

Часть 5. Золотое сечение

В Швейцарских Альпах практически нет мест без красивых видов, а также тех, к которым невозможно добраться на поезде. К самым изумительным горным пейзажам здесь ведут более 670 подвесных канатных дорог и фуникулеров. Некоторые из них функционируют уже более сотни лет. Если бы я не знал Сержа около полутора десятков лет, то мог довольно резонно предположить, что он «свалил» в эту страну, отстраненную от мирской суеты величественными Альпами, именно для того, чтобы подрабатывать здесь гидом-экскурсоводом. Благо, здесь было что показать. И нужно отдать Сержу должное — он, могу Вас заверить, достаточно профессионально знал, как это делать.

В первый день приезда не по-швейцарски неутомимый Сергей, не давая мне времени на акклиматизацию, которая здесь сводится к осознанию разумом и телом своего нахождения в земном раю, бодро потащил меня на горное озеро Рифельзее. Оно уютно раскинулось на высоте 2770 метров, откуда мы любовались прелестными красотами горы Маттерхорн. Сами швейцарцы величают ее не иначе как магической. А вид на эту гору из озера считают вообще гипнотическим.

Микроавтобус, любезно предоставленный фирмой, в которой работал Серж, доставил нас к облюбованному туристами со всего земного шара городка у подножия этой легендарной горы Маттерхорн (высота 4478 метра) — колоритного и живописного поселка Церматт (Zermatt). Подножие — это за нашими лесостепными мерками довольно круто сказано. Ведь речь идет о высоте более полутора километров над уровнем моря. Но поколесить по «поселку», пробуждая ревом спортивного глушителя нашего авто милых альпийских буренок Milk, очевидно, не пришлось. Оказалось, что здесь полностью запрещено движение автомобильного транспорта. Правда, при необходимости осуществления «длительных» поездок от гостиницы до ближайшего ресторана или подъемника, можно было пользоваться услугами такси на электрической или лошадиной тяге. Я не Серж, у меня нет талантов без устали говорить о красотах облюбованной им горной Швейцарии, используя при этом литературно-художественные символы. Но когда вернулся домой, а Люська с кумовьями достали расспросами: «Как там, что там? Расскажи о Церматт!», то хоть и кратко, но от души высказался об упоительном горном пейзаже, о головокружительном воздухе, глубокой небесной синеве, ослепительно-белом снегу, живописных деревянных домиках и о величественном виде горы Маттерхорн.

— Ну, а чувствовал себя как?

— Да я там был не тяжелее лебединого пуха. Честно! Казалось, что самый легкий ветерок поднимет вверх и понесет к вершине, до облаков!

— Шутишь?

— В каждой правде есть доля шутки!

Несколько дней Серж ходил вокруг меня, как неродной. Я не стал его провоцировать. Захочет — сам все расскажет. На пятый день нашего путешествия в рай, он как-то по-ленински подняв одну руку в направлении пика Глория, (а во второй почему-то смяв свою спортивную кепку), произнес:

— А вот это место съемок одной из серий фильма про агента 007 «На службе ее королевского Величества».

Я как-то внезапно осознал, что если это и рай, то он земной, а за все земные радости непременно нужно платить. Тем более в стране, где так придирчиво ведут счет всем земным деньгам.

— Серж, а скажи, сохранилась ли в Берне Цветочная улица, на которую направлялся профессор Плейшнер из сериала «Семнадцать мгновений весны»? — не желая покидать райскую иллюзию, сидя в ресторане-вертушке на пике Глория, допытывался я у своего приятеля.

Серж удобно устроился напротив меня. Мы наслаждались панорамой гор, вращающихся вокруг нас…

— Этот вопрос почему-то волнует всех наших туристов, которые прибывают в Берн. Нет, такой улицы нет, да и не было никогда. И не надо винить писателя за внезапно обнаруженные нами несоответствия вымышленных им образов с реально существующим миром. Хотя все относительно, ибо для нас всех, кто воспитывался на отечественном классическом кинематографе, Цветочная улица, пожалуй, останется дорогой для сердца реальностью.

Я был спокойным, как горный пик. Тем временем, Серж сидел со странным выражением лица человека, который вспоминает леса, глушь и пустыни зрелости. Через секунду молчания он продолжил:

— Тем более что для многих наших соотечественников прибытие в Берн для сравнения воображаемого с действительностью является заоблачной мечтой.

Легкий вздох вырвался из его рта, как пар из чайника.

— Всегда нужно оставлять в своем сознании место для мечты. Мечты — не иллюзии, имеют шанс сбыться, — не смолчал я.

Серж своими движениями напоминал ящерицу. Заметная неподвижность вдруг менялась всплесками активности и быстрыми кивками головы. Вот и сейчас мой друг среагировал мгновенно, добавив своим словам ускорения фирменным кивком головы:

— Безусловно. Для создания ощущения счастья мечты иногда должны сбываться. Причем, лучше, чтобы еще при жизни.

— «Жизнь коротка и путь мой труден», — процитировал я вдруг в своем переводе строку стихотворения, что ворвалось в память. Хотелось продолжить эту игру в хождения вокруг да около. Тем более, настроение сложилось соответствующее. Но мне помешал услужливый улыбающийся официант, принесший нам наш заказ в керамических горшках.

— Ты что, решил меня удивить жарким? — эти горшки до боли напомнили мне знакомое блюдо советских столовых.

— Нет! — мой друг демонстрировал сияющую швейцарскую улыбку, которая подтверждала класс дантиста, обслуживающего Сержа.

— Нет?

— Это фондю — фирменное швейцарское блюдо из сыра. Но здесь есть своя местная специфика. Тертый сыр растапливают в вине, и дают этой смеси закипеть.

— Ну, вот тебе и рецепт долголетия — вино с альпийским сыром. Я где-то читал, что долгожители в горной части Грузии до ста лет пьют вино.

— Швейцарские ученые проводили исследования и обнаружили, что через два поколения ожидаемая средняя долгота жизни в успешных обществах при сохранении современных тенденций может достигнуть ста лет. Через шестьдесят лет все изменится, и столетний юбилей будет таким же рядовым событием, как покупка билетов на автобус.

Ящерица в лице друга замерла и стала уделять внимание еде.

Я ощутил назойливое постукивание в виски. Это была пробужденная бдительность, усыпленной швейцарскими пейзажами и дружеской болтовней. Очевидным казалось предположение, что фирма Сержа принимает меня за свой счет явно не для бескорыстного любования прекрасными пейзажами и не для предоставления первых уроков начинающим горнолыжникам. Скорее всего, речь снова шла о вопросе продления жизни, в чем я пока мало что смыслил. От этих мыслей меня обдало жаром. Я будто вдруг вспомнил об оставленном дома включенном утюге. Покой обрушился, как лавина с горного пика.

По идее, на этой трёхтысячной высоте, где снег тает крайне редко, от перепада температур между огнем моих щек и воздухом, окружающим ледники, должно было образоваться густое облачко пара. Наверное, я переоценил свою значимость с точки зрения невозмутимых ледовых вершин. Окружающая среда не разродилась ни паром, ни туманом, ни, тем более, громом или молнией. Вслух я ничего не сказал, только пожал плечами. Может у меня спина зачесалась. Очень удобный жест, который ни к чему не обязывает. Каждый поймет, что такое внезапный зуд.

— Судя по твоей информированности, Сергей, ты сейчас занимаешься проблемами долголетия?

Серж, очевидно, не уловил моих переживаний, и невозмутимо, но уже совсем по-деловому, продолжил:

— Каким-то образом да. Но было бы неверно утверждать, что мы напрямую занимаемся возможностью продления функционирования жизненного цикла человеческого тела.

Я хотел что-то сказать, но почувствовал, что лучше всего промолчать.

— Подразделение компании, в которой я работаю, занимается изучением условий окружающего мира, влияющих, в том числе, и на долголетие. Могу совершенно четко сказать, почему, занимаясь этим, мы столкнулись с проблемой полускоростного вихря.

— И почему?

— Как ни странно будет тебе услышать, мы столкнулись с этой проблемой, занимаясь изучением стабильности красот окружающего мира и возможными катаклизмами — землетрясениями, наводнениями и так далее. Понимаешь, швейцарцы где-то на уровне некого подсознания небезосновательно убеждены, что никакая медицина не даст нам таких результатов в вопросах долголетия, как сохранение первобытности природы тех же Швейцарских Альп.

Глотнув с бокала белого вина, я уставился в туман, который пока что переполнял мои мозги: «Куда он клонит?». Разговор становился все более интересным уже потому, что уводил в какую-то даль.

— Для примера — в окружающей среде горного озера Рифельзее уже и сегодня достаточно много долгожителей, которые приближаются к столетнему рубежу. А вообще-то, вероятность серьезных землетрясений в Альпах считается достаточно низкой, но не исключается, — слова Сержа цеплялись друг за друга, толпились, топтались и толкались, так им не терпелось выбраться на свободу.

— Извини, что перебиваю, но боюсь, что если речь идет, как я понимаю, о геологии, то предупреждаю — я мало что в этом понимаю. Честно говоря, вообще не разбираюсь в этом. Да и не очень я, извини, въезжаю в то, какое ты — профессиональный физик и инженер — можешь иметь к этому отношение?

Сержа мой вопрос нисколько не смутил:

— Дело в том, что передо мной была поставлена задача моделирования процессов землетрясения с точки зрения их влияния на общий планетарный жизненный цикл.

— То есть, тебе предложили смоделировать, образно говоря, как горы, выпячивающиеся на глобусе, могут влиять на вращение земного шара?

— Ну, где-то так, — подарил мне легкую улыбку Серж.

— Приятно иметь дело с оптимистом! — заверил я его.

Ящер-Серж быстро утвердительно кивнул.

— Понимаешь, как правило, землетрясение — это следствие освобождения напряжения от сжатия или растяжения в местах тектонических разломов от движения огромных блоков — тектонических плит в верхней части земной коры. Я образно представил себе этот, как ты выразился, «земной шар», как ротор-внутреннюю часть двигателя вращения, некую вращающую составляющую мощного двигателя, а землетрясение — как энергию, которая высвобождается от возникающих внутренних проблем ротора.

— Ну так как у тебя шарик вращается? — я думал, что шучу, но тут Серж стал предельно серьезным.

— Дело в том, что при моделировании сбоя ротора в режиме землетрясений мы стали наблюдать процессы, которые напомнили мне прежде описанные тобой вибрации полускоростного вихря.

Я словно стоял на берегу потока слов и черпал оттуда золотой песок.

— Ты хочешь сказать, что если бы мы реально реализовали ту мою работу об устранении вибраций полускоростного вихря, то это была бы фактически модель управления землетрясениями?

Серж, думаю, совершенно бессознательно, выдержал слишком большую многозначительную паузу, и, как ящерица, быстро кивнул.

— Есть еще один пикантный момент — наши эксперименты показали, что при определенных сбоях в работе ротора возможны изменения в цикле вращения «земного шара». Так что давай, вспоминай, как управлять этим полускоростным вихрем. Спасай «шарик», — Серж, казалось, впадал в бездумье под гипнотическим воздействием окружающих нас гор, что так неторопливо вращались и вращались. А он все говорил и говорил. Но это уже были не конкретные слова, а некий дымовой занавес. Неудивительно, что я чихнул.

— Здоровья тебе. — глава-ящерица Сержа кивнула мне.

— Спасибо…

* * *

Долгие годы генерал Крикун был этаким воинствующим атеистом. Поход в церковь рабочего КГБ безапелляционно приравнивался «измене Родине». Это вот только в последние годы министры силовых учреждений имели бы за честь и удовольствие попасть в кадр где-то на третьем плане от Президента при телевизионных передачах богослужений на Рождество или на Пасху. Генерал Крикун остался консервативным. Ходить в церковь, чтобы «отметиться по поводу», он так и не приучился. Исключением была старая деревянная церквушка в родительском селе. Ее он изредка навещал, когда приезжал в село поклониться отцовской могиле на старом кладбище, и стыдливо поинтересовавшись, к какой из икон нужно ставить свечку за упокой, неумело и неуклюже крестился, возвращаясь мыслями к тайнам вечности.

Но настоящим храмом души для него была рыбалка. В это он свято верил, и именно этому молился воодушевленно и постоянно.

Однажды шеф специальной лаборатории Владимир Иванович просветил его — мол, проведенные недавно биохимиками исследования позволяют утверждать, что и рыбы, и водоросли, и другие растения — такие же живые организмы, как и мы. Они могут радоваться, испытывать ужас, симпатии и антипатии. Их «ответы» на всевозможное влияние очень схожи с нашими ощущениями. Картофель, например, когда его чистят, «кричит» благим матом, но на недоступной нам, зато доступной другим представителям флоры, частоте.

Другое дело — рыбалка. Вода мелькает в утреннем свете, будто влажные самоцветы. Или летом погружаешь руки в реку, а она течет, щекочет. Вода вся в морщинках, как старческая кожица, но на ощупь — бесконечная юность. Хорошо же как. Именно на рыбалке Крикун словно сбрасывал за борт реальности лишний груз с души. В том числе и груз полезной информации от Владимира Ивановича. Генерал преображался в известного для других рыбаков Санька — типичного рыбака в бело-голубой спортивной шапочке с надписью: «Динамо Киев» и довольно потертом офицерском бушлате цвета хаки.

Перед глазами Санька расстилался голый, как залысина, лед Днепра. Он посмотрел на небо и увидел, что оно чистое, лишь кое-где виднеются повисшие пернатые облака, и довольно хмыкнул: «Норма. Это не то, что в прошлый раз, когда под конец рыбалки в небо, покрытое массивом рваных облаков, начала вгрызаться тьма непогоды. Даже не метель, а буря поднялась!». Он плотнее запахнул тулуп: «Какая здесь, на хрен, Швейцария. Хотел бы я видеть эту карамельную капиталистическую немощь при двадцатиградусном морозе, и чтобы ей пришлось сверлить буром лунку. Это по их меркам — экстрим. А для нас — прекрасные мгновения для широкой славянской души. Вот, например, возьмем зимнюю удочку-мормышку, насадим на крючок несколько червей, мотыль, и вместе с грузилом окунаем в просверленную буром лунку. Лучше всего окунать как можно глубже, ибо на самом дне сидит изголодавшаяся рыба с нагулянным зимним аппетитом. Что делать дальше? Необходимо стать памятником себе, застыть, сидеть и ждать, когда же рыба увидит приманку и решится на клев. Вот тут и придет выдержка на помощь…».

— Привет, Санек! Ну как клев? — в момент размышления Александра Дмитриевича на темы тайны зимнего рыболовства без церемоний влез Васька — давний коллега по совместному хобби.

Благо, на зимнем рыболовстве не обязательно соблюдать тишину, как того требуют все рыбаки летом. Рыба зимой находится глубоко, у самого дна, ее интересуют не люди, а вкусные червячки.

Васька был местным оригиналом. Специально для зимнего рыболовства он прикупил горбатый «Запорожец», вырезал специальный люк в дне на пассажирском месте, и теперь имел возможность смело напевать слова из песенки про зайцев «А нам все равно!». Потому что выезжал на прочный лед при любой непогоде и сверлил лунку, не выходя за пределы этого авангардного «лимузина».

— Вот так, пять окуньков уже имеем! Почин есть! Привет, — радостно воскликнул Санек и указал на улов.

— А у меня все ершики. Видимо, что попал на стремнину. Как насчет «согреться»? — Васька спрашивал для приличия. Он уважал ритуалы. Само собой считалось, что обед в ходе зимнего рыболовства — это неизменное святое дело, которое не признает суеты и быстрого поедания всего, что привезено с собой именно для такой оказии.

Васька и Санек, не торопясь, аккуратно и красиво разложили блюда на заранее прихваченный короб, выпили за рыбацкую удачу, позже — чтобы согреться, потом еще за что-то, и весьма солидно все это закусили.

Александр Дмитриевич употреблял крепкие напитки изредка. И это был именно тот случай, который и подпадал под классификацию «изредка».

Принятые «сто пятьдесят» только согрели кровь в могучем организме генерала и начали упорядочивать в одну четкую логическую схему те хаотичные мысли, что все последнее время царапали сознание опытного аналитика:

«Что же нам дала командировка Анисимова в эту Швейцарию? Впрочем, какая же это командировка? Средств финансового управления мы вообще не задействовали. Формально Анисимов оформил отпуск за свой счет, когда получил приглашение от своего старого друга из Швейцарии. Да и зачем нам было тратиться, если все расходы, согласно приглашению, взяла на себя принимавшая сторона?.. Из «отпуска за свой счет» Анисимов привез информацию, на основании которой можно утверждать одно важное для оперативной работы обстоятельство — нет никакой связи между большим интересом швейцарцев и американцев к проблемам полускоростного вихря. Это тот самый известный науке уникальный случай, когда в разных концах планеты в одно и то же время пишутся похожие стихи и подаются в патентные бюро заявки на тождественные изобретения. Научная мысль, которая будто существует сама по себе, подходит к необходимости преодоления одного и того же рубежа для всевозможных направлений исследований.

В данном случае, таким рубежом стал полускоростной вихрь, к тайнам познания которого совершенно невероятным образом раньше своего времени подобрался Анисимов. Возможно, откуда-то из верхов и пришло указание «Рано!», которое стерло начисто из памяти Анисимова все в такой желаемой для многих сфере».

Генерал запнулся от еретических для его уклада жизни мыслей, внезапно к нему пожаловавшим. Но последующие «пятьдесят» для изгнания возникших опасений принимать не стал: «Норма!».

Второе важное обстоятельство имело уже чисто материалистическое значение: «Подтверждением истины является практика». А практика буквально три дня назад оказалась ужасной. В результате землетрясения в Индийском океане гигантские океанические волны-цунами рухнули на побережье Шри-Ланки, Таиланда, Индонезии, Малайзии и других стран. Они унесли жизни более ста двадцати тысяч человек, а «земной шар» сбился с ритма — скорость вращения вокруг оси вдруг замедлилась, и дни, хотя и на какие-то мгновения, стали короче! Вот тебе и полускоростной вихрь! Единственное, чем генерал мог сгладить столь драматический анализ событий, так это лишь самоутверждением в том, что интуиция в серьезности подхода к «делу Анисимова» его не подвела.

Словно по шеренге вытянувшиеся мысли, приобрели форму четкого распоряжения, адресованного заместителям:

— Доведите в отделы медицинских, военно-медицинских, биофизических, биохимических и других специализированных научно-исследовательских учреждений информацию с грифом «совершенно секретно!» о том, что мы в общих чертах получили при обработке швейцарского и американского направления по «делу Анисимова». Особо следует обратить внимание на то, в какой стадии находятся наши исследования как в вопросах долголетия, так и в вопросах устранения планетарных катаклизмов.

Расчет генерала был достаточно простым. Если и американцы, и швейцарцы в своих раздельных опытах дошли до некоего рубежа, то вполне реально, что к чему-то подобному должна была прийти и отечественная мысль, возможно, что и при других научных поисках.

* * *

— Читал твой отчет. Сильно. Чего там говорить. Тебе бы в туристическом агентстве подрабатывать и заниматься описанием туристических маршрутов.

Семенович необычно по-братски похлопал меня по плечу. К чему это? Что это он — решил приколоться над учеником или все же усмотрел сквозь иероглифы моей писанины то, чего я не высмотрел с высоты швейцарских гор?

— Ты, можно сказать, профессиональный военный маг, так поэтически передаешь тонкий швейцарский народный колорит — «гипнотическое величие магических гор»!

Ну, дает! Семенович сегодня явно лукавил.

— Вот это да! — Семенович послал в пространство вкусный воздушный поцелуй, — Блеск!

Никакой телепатической связи с Учителем я сейчас не чувствовал. Чувствовал только, что он явно надо мной издевается, да еще и удовольствие от этого получает. Я присмотрелся к нему, прежде чем самому задействовать какой-то достойный интеллектуальный отпор. Однако Семенович был далек от всякой насмешки. Ему просто было удивительно радостно на душе от ощущения того, что он приблизился к разгадке чего-то необычайно важного.

— А как, милый мой человек, у тебя с памятью? Под гипнотическим воздействием магических гор ничего не прояснилось? Ну, ладно, я не говорю о тройных интегралах, но ты ничего необычного не увидел у тех, поданных тобой, цифрах горных вершин?

Семенович, зная о моей слабости, расплылся в улыбке, что подарила новый эстетический блеск одинокого зуба.

— Число ты, конечно, помнишь?

— Да. Три целых четырнадцать сотых — отношение длины окружности к диаметру, — наконец я смог хотя бы чем-то перебить эти усмешки Семеновича.

— А число φ? Слабо, кандидат в Евклиды?

Что-то глубоко скрытое под многослойным грузом времени и размещенное где-то на уровне студенческих лет не без колебания подало голосовые признаки жизни:

— Божественная пропорция, — я не узнал собственного голоса. — Одна целая шестьдесят одна сотая…

— Там еще куча цифр после запятой. Ну, да Бог с ними — камешки на вершине горы. А теперь вспомни о магическом виде с озера Рифельзее, которое находится на высоте 2770 метров, на гору Маттерхорн высотой четыре тысячи, почти, пятьсот метров?

Я все понял. Делим высоту горы на уровень местонахождения озера. Один шестьдесят один… Божественная пропорция…

— Гармония является божественной, и содержится в числовых отношениях, — так и сыпал истинами Семенович.

И откуда только у этого знатока человеческой психики возникает необходимость в познании числовых пропорций? Чего это он так мгновенно разошелся?

Но это было сейчас неважно. Важно было то, что еще в давние студенческие годы я несколько увлекся темой философии числовых пропорций. Важно было то, что я почувствовал, что, очевидно, некоторое понимание данной философии существенно помогло мне при разработке теории управления вибрацией типа полускоростного вихря. Люди, вообще-то, странные существа. А я, горячо мною любимый, похоже, самый удивительный из известных мне людей. Мне вдруг стало легко. У меня было впечатление, что я перед дверью открытия и мог открыть дверь, когда захочу.

* * *

Кажется, что только сейчас генерал Крикун впервые признал, что создание аналитического управления в структуре регионального управления — это все же объективное веление времени. Капитан Суслов, докладывая генералу о результатах выполнения поставленной задачи, именно такую значимость возглавляемого им управления, казалось, и собирался продемонстрировать:

— В последнее десятилетие в СССР и СНГ возник бум научных исследований в различных областях знаний. Притом, именно там, где золотая пропорция и ее закономерности использованы как своеобразный методологический принцип, лежащий в основе анализа самоорганизации как природных, так и технических систем и их структурной гармонии.

Генерал внутренне сопротивлялся созданию аналитического управления, решение о котором принималось на верхушке в приказном порядке, так как считал, что каждый «чекист» просто обязан быть аналитиком. Вот и сейчас все сказанное капитаном Сусловым родило в аналитическом мозгу генерала Крикуна дерзкое предположение. Вполне может быть так, что вибрации, которыми так интересуются наши коллеги, в случае с двигателем нарушают постоянство вращения в технической системе, а в случае с земным шаром — в естественной. Вполне возможно, что содержание в состоянии стабильности данных систем можно описать с помощью каких-то подобных или идентичных друг другу числовых отношений.

— А есть еще какие-то примеры приспособления знаний об этом «золотом сечении»? Да и когда мы это открыли? — спросил генерал.

— Ну, открыли это не мы, а еще, извиняюсь, древние греки. А именно — известный нам Пифагор. А золотая или божья пропорция, которая является математическим соотношением, получила широкое применение в произведениях скульпторов и архитекторов еще в Древней Греции. И не только. Например, в чем сила просто таки божьего притяжения красот Парижа, так сказать, его ауры, для туристов со всего мира? Оказывается, что его архитектура и соотношение ширины улиц с высотой зданий подчинены золотому сечению. Именно поэтому, когда гуляешь по Парижу, чувствуешь себя так легко и возвышенно.

Генерал не стал почему-то перебивать молодого возвышенного капитана вопросом о том, откуда такая свежесть впечатлений. Он молчал, но жилы на его висках бились, как барабанная дробь. Александр Дмитриевич Крикун четко помнил основные моменты биографий своих подчиненных. Капитан Суслов — сын известного профессора математики. В школьные годы в качестве поощрения за первые места на многочисленных математических олимпиадах различных уровней он был премирован отцом совместными поездками в Европу. Однако наступил момент оборвать эту романтику:

— Ты мне не об архитектуре и скульптуре, а о науке что-нибудь можешь доложить?

Капитан хоть и сопротивлялся в душе — мол, и архитектура, и скульптура — те же науки, а золотое сечение проявляется как в пропорциях тела человека, так и в телах красивых животных, но уже давно приученный годами службы к порядку, стал докладывать по существу:

— Феномен золотого сечения открыт учеными во многих областях знаний: математике, физике, биологии, биохимии и других науках. Так, учеными установлено, что критические уровни в развитии биологических систем (зачатие, рождение, половая зрелость) находящихся на соседних уровнях, характеризуются числом еⁿ = 15,15. С точки зрения преобразований качественной симметрии, здесь имеет место «золотое сечение». Число φ — также связано с числом 137, которое выводится из фундаментальных констант природы — заряда электрона, постоянной Планка и скорости света. Безразмерное число 137 связано, по сути, с целостностью мироздания, поскольку является отношением фундаментальных констант.

«Целостность мироздания, целостность мироздания, целостность мироздания…» — громким эхом чесалось в сознании Александра Дмитриевича. Но аналитический ум и жизненный скептицизм возвращали его к обыденности бытия: «И чего это меня — боевого генерала, потянуло в эти чащи-дебри какой-то целостности мироздания? Кто бы мне объяснил?»

* * *

В последнее время я просто физически стал ощущать свое бремя ответственности. Мои успехи в занятиях с Семеновичем были неоспоримыми. Но, с другой стороны, я понимал, что определяющим образом ко мне здесь проявили интерес вовсе не по причине крайней необходимости расширения штата ценным сотрудником. Возможно, осознание этого и закрепощало меня и не давало возможности на достижение желаемого результата. Я пробовал пробудить в себе железную решимость, но как раз железа и не хватало. Владик. То, к чему так трудно прийти руководству, мгновенно почувствовало сердце друга.

— Вот твой новый старый «офис»! — уверенным жестом он открыл дверь подрихтованного евроремонтом кабинета, в котором мы молодыми специалистами начинали свой трудовой путь. Его улыбка появилась и исчезла, словно глоток коньяка.

Да, именно Владик своей дружественной душой почувствовал путь к тому, чтобы я поскорее вспомнил вожделенные формулы. Надо было поместить меня в то помещение, где я их постигал. Благо, что супермаркетом был занят только первый этаж дома нашего НПО. Другие этажи были реконструированы новым владельцем и сдавались в аренду под офисы.

— Понимаешь, ты сейчас вроде как «беременный» своим полускоростным вихрем, а роды наиболее удачно принимать в гармонии с самой природой, — пошутил Владик.

Я замер и стоял неподвижно, как желоб, прибитый к дому. Следует отметить, что это действительно настроило меня на то, что все будет хорошо. Это только казалось, что я был лентяем и зевакой. В действительности же я был пчелиным ульем с жужжанием догадок, идей, желаний и неожиданных соображений. Через пару дней Владик пришел в мой собственный кабинет с гостем — профессором, специалистом в какой-то там хирургии:

— Вот, знакомьтесь: Геннадий Васильевич, заведующий отделом сердечно-сосудистой хирургии военно-медицинского института.

— Очень приятно, Анисимов.

— И мне приятно, — Геннадий Васильевич был сама любезность.

— Он также интересуется проблемой полускоростного вихря. Наш Андрей Владимирович — исследователь именно в этой сфере.

— Очень, очень приятно! — профессор, искренне улыбаясь, кажется, и не думал отпускать мою руку.

«Ох уж этот научный народ! Как только увидят кого-то, кто понимает, чем они занимаются, полностью теряют контроль над собой и становятся наивными и доверчивыми, как дети. Еще и от всей души лопочут о сокровенном».

— Я вам кратко расскажу, как мы пришли к той же самой проблеме полускоростного вихря. Дело в том, что мы по-новому взглянули на анатомию, и, соответственно, физиологию сердца. Еще гениальный флорентинец Леонардо да Винчи отметил, что сердце — спиральная мышца, но для чего она, не понял.

Я был само внимание. Владик тоже, казалось, слушал.

— Мы же выяснили, что сердечная мышца — это, практически, лента, которая сжимается по подобию винта. Понимаете, это подобно тому, что мокрое белье мы отжимаем, когда выкручиваем, а не сжимаем. Вот так и сердце — мышца сжимается последовательно. При этом орган меняет свою форму — скручивается и вытягивается. Мудрый механизм создала Природа!

Кстати, тот же Леонардо заметил, что сердце сформировано по принципу золотого сечения. Мы занялись изучением гидродинамических и электрофизиологических параметров работы сердца на основании принципа золотого сечения, как наиболее стабильной системы. Именно изучая гидродинамику, столкнулись с тем, что при определенных отклонениях в работе сердечно-сосудистой системы, мы имеем дело с вибрациями в «гидродинамической системе». Мы сняли эти параметры исследовательским путем, и увидели значительное сходство с аэродинамикой — с вибрациями типа полускоростного вихря. Вот некоторые наработки по этому вопросу, — Геннадий Васильевич доверительно передал мне смятую общую тетрадь, считая меня понимающим его человеком.

* * *

С каждым днем нашего общения, Семенович казался мне все моложе. Возможно, я взрослел или становился мудрее. А может богател добротой и знаниями. Я уже не реагировал на его магический одинокий зуб, да и собственно воспринимал я сейчас Семеновича, то как старого приятеля, то как уважаемого Учителя.

— Я ценю твой неутомимый юмор, но у меня просьба. Не называй нас больше военными магами, — Семенович то ли обращался с просьбой, то ли наставлял меня.

«С чего бы это он?» — на миг повеял вопрос, но поскольку я привык все, что говорил Семенович, воспринимать на веру, то никак не отреагировал.

— Магией невозможно просто так заниматься, как скажем, например, «любовью», потому что это «такое состояние души», а не человеческий способ выживания.

Я молча кивнул головой, чтобы не быть уже совсем статуей.

— Главное, что отделяет магию от почему-то иногда отождествленных с ней умений — колдовства, гадания и прочего, — это то, что она не направлена в этот мир, и то, что превращаясь в мага, ты уже перестаешь быть обычным человеком. Тряются множество человеческих качеств, которые делают человека Человеком.

Здесь я не удержался.

— Семенович, к чему это вы? У меня сейчас такое впечатление, что вы теперь как господин профессор, который читает последнюю лекцию перед экзаменами.

Семенович внимательно посмотрел на меня, как на своенравного или нетерпеливого умника.

— То, чему ты учишься, имеет начало, но не имеет конца. Однако, ты верно угадал. Тебя ждет экзамен. Еще точнее — рубеж…

«Вот так, пошутил, а оказывается — накаркал».

— Я уверен, он тебе по сила…

«Мне бы его уверенность».

— Я хочу, чтобы ты осознал, что будет после этого. Тебя ждет много изменений. Это может коснуться и самого дорогого для тебя. Если ты решишься на это, то уже сегодня ты можешь вернуться в то время, когда ты разрабатывал свою теорию полускоростного вихря. Это даже не самоцель. Ты способен на большее.

Здесь Семенович еще раз внимательно посмотрел на меня.

— Да это непросто, это совсем другое. И время пришло, ты уже готов к этому.

«Так к чему же? Опять шуршание фольгой, где сам шоколад?».

— Ты уже готов не только открыть ворота в то, что не доступно людям заурядным, но и стать активным участником жизни этого другого мира, который… Вот он здесь, рядом.

Хотелось оглянуться: «Где именно?».

— Более того, — Семенович наклонился ко мне и доверительно произнес почти на ухо, — Он здесь повсюду!

На мгновение наступила такая тишина, словно стало слышно дыхание деревьев за окном. Семенович выдержал паузу. Мастак. Прошуршала тишина, и он продолжил:

— Когда внешнее вмешательство — гипноз — не смогло пробить твое табу на воспоминания, я понял, что единственная возможность его снятия — это развитие в тебе врожденных способностей сознательного управления собственной энергией.

Семенович снова посмотрел на меня особенно, как-то так по-отечески. Это уже начинало меня беспокоить.

— Сынок, пожалуйста, не сворачивай с выбранного пути! Ты… Ты выбран. Избранник. Ты нужен нам. Очень…

«Вот так. И это уже серьезно!».

Казалось, что он снова собирается упасть в некий священный транс, но опомнился и уже совсем по военному, деловито продолжил:

— На мой взгляд, одним из неординарных и эффективных средств работы с собственным подсознанием является управляемое сновидение.

«Спать, якобы, отдыхать. Но, чтобы спать и работать? Круто! Ну, Семенович, ну и маг!».

— Пусть тебя это не волнует и не пугает. Это нормально. В первую очередь, чтобы войти в сновидение, нужно осознать момент засыпания. Прежде чем заснуть, сформулируй свои намерения. Скажи себе: «Я — сновидящий».

— Сказать легко, — не удержался я.

— Сынок, помни — ты воин Добра, и ты должен не просто проснуться во сне и осознать себя. Ты должен развить свое внимание до такой концентрации и силы, чтобы самостоятельно вывести себя из состояния абстрактного сна в реальность! Да-да! Тебе встретятся реальные люди, ты увидишь реальные объекты, которые в состоянии бодрствования были на грани твоего восприятия.

Моя челюсть начала падать.

— Невозможно заранее предсказать, чем это все закончится. Не исключено, что там тебе может быть причинен вред. А что ты удивляешься? Так или иначе, там ты столкнешься с миром, в котором следует ждать всего.

— Так прямо-таки всего?

— Просто чего угодно.

«Ни фига. Вот влип!». Вслух я сдержанно опомнился:

— То есть, страховки не будет?

— Почему же. Если уж станет совсем невмоготу, есть давний проверенный и надежный способ — проснуться!

«А получится ли?».

— Но здесь я тебя хочу предостеречь! Помни об этом и несколько раз переспроси себя, готов ли ты к этому и есть ли у тебя такая потребность. Потому что, как только ты когда-то вот так выйдешь из этого реально-нереального мира, ты уже никогда больше не должен будешь на все сто процентов доверять окружающей тебя действительности, поскольку те критерии проверки истины, работающие в обычном сознательном сне, там работают тоже — просто по другим причинам.

Я молчал и был немного ошеломлен.

— Все, что ты там увидишь, будет очень похоже на сон, но это уже будет не сон.

* * *

Когда мне это говорил Семенович? Да и говорил ли? Мне уже сложно сказать, где мы с ним чаще общались — в сознательном или подсознательном мире. И сейчас это не так важно. Важно то, что я сижу в своем родном научном кабинете, как орел после изнурительного полета в своем гнезде на сосне. Сижу и осматриваю прошлое и будущее. Думаю.

Иногда выхожу из кабинета, чтобы размять свои перья белые и военные. Как там — «воин добра»? Круто!

Общаюсь со своими приятелями. Более того, хотя не совсем приятно, общаюсь и с нашим замом по научной работе.

— Добрый день, Андрей Владимирович! — хорька он мне напоминает. Мал, вертлив, опасен, — Надолго вы сюда? Рад, рад. Если надо что-то, обращайтесь.

Вижу я его радость. Если не по зубам, то следует быть предусмотрительно заискивающим.

Иду себе по коридорам и вспоминаю. В руке — общая тетрадь с пером. Не расстаюсь. Пастуху воспоминаний вместо кнута нужна ручка. В тетради почти сто страниц и все почти исписанные. Формулы и еще формулы, мир мудреных закорючек и божественных чисел.

* * *

— Ну как он там? — Генерал Крикун хотел было бросить свой пятак: «Эксперименты, как, в пропасти?». Но сдержался. Может и впрямь время другое, как и жизненные скорости другие. И, возможно, это нормально, что трое суток подряд твой подчиненный находится в каком-то беспамятстве. Но и это неверно, потому что как раз именно благодаря этому к нему вернулась научная память под наблюдением странного Семеновича.

— Да все нормально. Поехали с майором Дерюгиным рыбачить. Так сказать — с природой общаться. Говорят, это необходимо для работы, — бойко отрапортовал полковник Ефимов.

В глазах генерала сразу появилась картинка, как по влажному песку запрыгали хвостатые серебряные ладошки. А волны, как испуганные кошки, шипели, влезая на берег.

— Ну и какие результаты этого эксперимента? — почти прорычал генерал, удивив полковника своим видом огромного кота. Таких котов в местной фауне тот не знал.

— Ну?

— Позвольте! — капитан Суслов положил перед собой две общих тетради. Одну — от профессора Геннадия Васильевича, другую — от Анисимова, с еще горячими чернилами, — Это вполне уникально! Хотя целый ряд математических позиций, особенно на постановочном этапе, в этих «работах» повторяется. И хотя только сам Анисимов сможет до конца расшифровать свои записи, но, вне всякого сомнения, мы имеем алгоритм построения системы, которая устраняет вибрации типа полускоростного вихря.

— В чем? — генерал рыкнул, как тигр, знаменитым голосом диктора Левитана. Было непонятно, то ли он кого-то укоряет в недоработке, то ли его не устраивает результат, то ли ему это все просто банально надоело.

Подчиненные замерли. В действительности же генерал четко и лаконично изложил то, что мешало ему спать в течение нескольких недель:

— В чем будем устранять вибрации — в двигателе на воздушных подушках, в человеческом сердце или во вращении оси «земного шара»?

Тишина надавила на все, на что была способна надавить.

Казалось, что над собравшимися повис, словно Дамоклов меч, вопрос, уровня «быть или не быть?». И тут, словно с неба молния, неизвестно откуда в кабинете генерала материализовался Семенович:

— Целое всегда состоит из частей. Малый, даже малейший объект, по своей сути является системой, и обязательно должен принадлежать хотя бы одной системе объектов такого же рода. Существует принцип «оптимальной конструкции», который ровно относится как к механизмам, так и к организмам. Так вот, природа создала оптимальные конструкции организмов такими, что организм выполняет свои функции адекватно и с минимальным расходом энергии и материала. В попытке копировать природу, мы создаем наиболее гениальные (для человеческого разума) творения. Например, тот же двигатель на воздушной подушке.

Вдруг вмешался капитан Суслов:

— Но что же является частью, а что основной системой — человеческое сердце или «земной шар»?

— Вы верно увидели, эти системы одного рода. И работы военно-медицинского научно-исследовательского института, и опыты швейцарцев, и рукопись Анисимова ведут именно к этому. Я не возьму на себя смелости однозначно утверждать, что именно является изначальным. С одной стороны — земной шар, который вращается подобно ротору двигателя, внешней частью которого — статором, по идее, есть безграничный и неопознанный космос. Но намного ли продвинулись наши познания относительно другой бесконечности — сердца?

Семенович завладел абсолютным вниманием.

— Существует принцип «оптимального вхождения», согласно которому различные системы входа друг в друга создают оптимальную. Вот так и человеческое сердце, и «земной шар», и космос органично дополняют друг друга и составляют «оптимальную систему».

Минувшая тишина показалась легче пуха одуванчика.

— Превратили нормальную контору в невесть что, — разум полковника Ефимова отказывался воспринимать такие высоты мысли.

Генерал мрачно кивнул.

* * *

Укутанный легкой дымкой весеннего воздуха, которая поднималась с лесного озерца, я воспринимал природу как свое продолжение. Весна как-то незаметно прокралась в истрепанные жестокими ветрами леса. На склонах оврагов, где солнце днем становилось все страстней, раскинулся нежный ковер первоцветов. Своим сиянием цветы напоминали разноцветные глаза моей Люськи… Сосны играли невероятно сиреневыми тенями на розовых стволах. Такое бывает только в волшебные часы апреля. В ноздри били ароматы первой зелени. Птички пели, как не в себе. Казалось, будто я слышал, как пыхтят и растут корни под землей. Пара лесных голубей громко ворковала между собой, что пора строить уютное гнездо…

По традиции мы с Владиком не забыли захватить с собой наш проверенный временем старенький кассетный магнитофон. И вот я вдыхаю свежий воздух глубже и включаю музыку. Мои мысли далеко от этих волшебных пейзажей и в то же время они слились с природой:

«Я забыл о буре и о громе,

Мне теперь дороже тишина… «

Это исповедуется мой тезка — молодой Андрей Макаревич. Эдакий песенный сериал на природе из цикла «Старые песни о главном».

— Интересно, сколько лет этой песне? — спросил я Владика, насаживая изворотливого червяка на крючок телескопической удочки.

— Не знаю точно. Пожалуй, лет двадцать. А может, и все тридцать. В крайнем случае, мой малый увидел однажды поющего Макаревича по «телику», и выдал: «Смотри-ка, а этот повар из» Вкуса «запел. Не упустил свой шанс».

Владик начал разные, приятные моему уху и душе, воспоминания-рассказы о «Машине времени», «Динамике»… Я что-то поддакивал на «автопилоте». А мысли мои, казалось, совершенно автономно, продолжали свой путь по дороге, с которой, как прозорливо предсказал Семенович, мне уже не свернуть. Солнце кропило землю горячими углями. Время от времени легкий ветерок шевелил зеленое пламя листвы, так что искры просеивали его насквозь и сыпались на землю и на нас. И я подумал, что все правда, кроме выдумки и воображения.

Мир расстилался предо мной безграничностью дорог. Я снова полной грудью вдохнул давно забытые лесные влажные запахи и пробежал глазами по строю весенних корабельных сосен, то ли оценивая, то ли приветствуя их. «Лес — частица Космоса, живущего непостижимой жизнью». Вспомнил Семеновича. Его бы сюда — все заговорил бы.

Вот такая она живая Природа. Сплошное взаимопроникновение. Это система, в которой энергетически-материальная зависимость от окружающей среды сведена к минимуму. При этом и «золотое сечение», и «число Фибочиани» представляют своего рода «технологический рецепт» оптимизации как живых структур и организмов, так и механизмов. И что скрывается за изданным мною технологическим рецептом управления полускоростным вихрем, этой тараторщиной на много страниц с многочисленными закорлючками формул просроченными интегралами? Полет мыслей сфокусировался на этом вопросе, еще не осознавая его крамолы. Деревья возможных событий так и шумели в воображении. Хотя Леса — это впечатление от вечности, а не от хорошей новости. Но к кому же обращалось с этим вопросом мое сознание? Почему, как джин из бутылки, в воображении всплыл образ Семеновича, который и выдал мне лаконичный ответ: «К подсознанию». Через минуту образ растаял в соснах.

Я засмотрелся вдаль, на сосны, на лес, на тропу голубого горизонта, что неровно сшивала небо и землю. Лес для меня всегда был мерилом выси, прочности, силы и мудрости. Кстати, Лес на магических картах — символ мудрости во все времена. Я, что называется, летал в облаках. Юный тростник обступил озерцо шелестливой стеной. Когда-то это озеро зарастет и покроется неустойчивым зеленым ковром. И вместо доверчивого водяного ока будет на этом месте око мертвое и страшное — болото. И порастет все лодочкой, стрелолистом, татарским зельем, осокой, клюквой, бузиной болотной, черникой и гребешком речным, из молодых сочных листьев которого можно делать зеленый салат… Я плавал взором воображения между камышовыми островками, где, вероятно, плавали среди гибких стеблей пятнистые щуки, охотясь на добычу. В таких озерах встречается и крупная рыба. А есть ли здесь русалки? Я мгновенно попытался их представить. Одна вернулась ко мне. Люська… Пощекотать?. Ощущение единства с Природой начало рябить. Однако о чем это я? И подсознание уже потрудилось на славу. Для меня вдруг стало очевидным, что если мы едины с Природой, а ее, как и созданные нами рукотворные конструкции, «заклинивает» в результате вибраций типа полускоростного вихря, то и сам Человек, очевидно, подвержен этому. Но Природа мудра. О чем она сигнализирует, о чем дает знать такими вибрациями? И может, душа тоже им подвластна?

Подсознание подбросило мне ответ, от которого уже ни внутренней дрожи, ни пота на лбу не возникло. Лишь только ощущение благости и одухотворения. Полускоростной вихрь возникает тогда и там, где возникает дисбаланс во взаимоотношениях между добром и злом. Ранее я обалдел бы от такого ответа. А здесь — ничего. Красиво так. Лес, вообще, неисчерпаемый источник здорового духа. Природа, конечно, что взять? И вот что мне еще подумалось. Полускоростной вихрь — это сигнал, который дается нам с высоты. И он сигнализирует о том, что мы отклоняемся от предназначенного пути, и подталкивает Человека реализовать то, что в него заложено… К сожалению, иногда реализацией такого сигнала являются землетрясение, цунами, системные катастрофы. А почему нет? Я поглядел в высь. Там плыли облака информации над соснами. А почему нет?

«Превращаясь в мага, ты перестаешь быть обычным человеком…». Кажется, что эта фраза Семеновича именно сейчас тем полускоростным вихрем блуждала в лесу моего круто измененного сознания (или подсознания). Притом, я уже подзабыл, что такое состояние хиляка, дундука и нытика.

— Академик, ты как, за своей удочкой поглядываешь? — крикнул мне Владик.

Я вяло помахал ему рукой. Успею еще порыбачить.

Комар впился в плечо. Вот, зараза! Увы, наверное, хотел еще пожить. Извини, друг, машинально!.

Интересно, а как это жить не совсем человеку среди людей? Вы не пробовали? Понимаю, что не всем дано вот так — моментально и сразу. А если этих «не совсем людей» рядом будет много? А если все будут телепатами и ясновидящими. Кошмар.

Многое так хочется не знать.

Люська… Ну и что мне делать с тем, что теперь я все знаю?! Зачем нужно было мне — еще вчера такому безудержному ревнивцу — узнать, о ее изменах? Зачем? Крона качнулась передо мной, как чаша булавок на весах судьбы. Колючих булавок.

Что делать нормальному мужчине, который неделями выпрашивает у жены выполнения ею семейного долга. И вот она (о, чудо из чудес!) дает ему свое разрешение. Просто какое-то безумное счастье! А здесь сверху для этого мужчины прокручивают эротически-романтическое кино. И показывают, как она по купленной мужем путевкой на Золотые пески в Болгарию, проводит с атлетом-брюнетом сериал «романтических» ночей! Притом — прямо на берегу Черного моря. Нет, представьте-ка! Голый берег в лунном свете. Все как на ладони. У нас в поселке, откуда я родом, говорили про такие ночи: «Видно даже, как жабы под луной загорают». Луна, словно серебряный лящик. Сияет. А здесь пески и ласки. И не со мной. Я грустно вздыхаю. Лучше бы этого не знать.

Или вот — после первой встречи с одноклассниками, растормошив свои романтические воспоминания, она в позе наездницы целуется со своей первой школьной страстью прямо возле «гимнастического коня» на школьной спортивной площадке… Ох, Люська, Люська! И зачем мне это было знать? Не зря же говорят, что все тайное неизбежно становится явным. Почему мы носом воротим от посланных с неба знаков и истин?

Как хорошо, что есть лес и озеро, и птицы с растениями, которые никогда не предают. И та же рыба, которая клюет даже! Клюет?! Говорил Семенович: «Не отворачивайся от удачи, а то она капризная Госпожа — отвернется от тебя». Я бегу, подсекаю — есть! А ничего такой карась! Шлеп! Живой, даже слишком! Благодарю тебя, озеро!

— С почином! — кричит внимательный Владик, — Крупный?

Будто он не видел. Я развожу руками по сторонам. Мол, вот такая рыба! Владик смеется. А мне, пока, говорить не хочется. Я насаживаю нового червяка и возвращаюсь к своим мыслям.

А вот мой друг Наум. Может и не совсем друг, но близким приятелем я его считал. А он, что называется, работал под прикрытием. Конспиратор хренов! Был любовником моей жены Люськи! Больше года они встречались для своих сексуальных утех в уютной малосемейной квартире, которую я получил еще будучи молодым специалистом нашего НПО. Приватизировал ее, а впоследствии, когда купил трехкомнатную квартиру новой планировки, решил ее не продавать — сгодиться потомкам. Последний год перед отъездом Наума в Америку они были, действительно, неудержимые, как заигравшиеся дети. Можно ли это было назвать любовью? Думаю, что нет! А было ли это светлое чувство у Люськи ко мне? До сих пор перед глазами стоит командировка в Польшу, которая запомнилась матчем сборной Украины по футболу с поляками, когда наши проиграли безнадежно 1:3, а Люська тем временем гуляла с Наумом по ночным клубам… Тогда же она и залетела, что закончилось срочным абортом. А меня же с таким истерическим пылом гнала прочь из спальни:

— Не могу! Нет никаких сил! Чего ты пристал? Бесчувственный! Отцепись!

Зачем мне часть дара видения, где я вижу как Наум под песню Криса де Бура «Lady in Red» танцует с ней? А позже, в свой очередной приезд, привозит ей эротическое белье фирмы «Triumph» именно красного цвета?.. Я с того времени перебрался спать в свой кабинет, утешая себя, что спокойнее будет! Не знал я тогда, что через три года буду лечить воспаление поджелудочной железы. А все потому, что Люська заразила меня грибком хламидиоза. Ведь Наум, для которого правила половой гигиены закончились с национальной процедурой — обрезанием, не только белье ей подарил, то и на хламидиоз не поскупился…

Сейчас я это все ясно видел. Удивительно! Считал себя ревнивцем. Но сейчас мне было спокойно. А может, безразлично? Да нет. Я и сейчас желал свою Люську. Недаром она мне мерещится меж сосен. Тогда была русалка, а теперь — нимфа. Счастье мое, когда же станешь просто верной Хранительницей? Как таким рулить?..

Закончилась кассета в магнитофоне, под которую все это время, пока я общался с мыслями, немного мурлыкал мой друг.

— Владик, а какой сегодня день? — спустился я с облаков на землю.

Вопрос Владика не впечатлил. «Профессионал»!

— Пятница! — без эмоций отозвался он, не отводя взгляда от поплавка, что замер, как лягушка на берегу.

— Так, — хмыкнул я и выдал правильный вывод, — Значит, завтра суббота.

— Гений! Умеешь, если хочешь, — похвалил меня Владик.

Через минуту я уже договаривался по мобильному телефону с Семеновичем о встрече на завтра в хорошо знакомом, по встрече с поляками, помещении.

Для меня рыбалка закончилась.

До свидания, сосны!

* * *

Так, неделя выдалась бурной. Чуть не сказал бурлящей. Ко мне подкралась пятница, но о традиционном отдыхе думать не хотелось. Я шел на встречу с Учителем.

Весной, если зима неохотно отказывается от своих владений, сил, накопленных летом и теплой осенью, остается маловато. Это я изучил. А если это конец недели, то ощущение земного притяжения становится острее. Мозг иногда включает красный фонарик, сигнализируя о перегрузке, а мы эти сигналы не в состоянии воспринимать. Опытный психолог четко определил бы мое состояние в эти минуты, как транс. Снаружи — тело движется, а взгляд… Взгляд концентрируется на определенной точке. Неудивительно. Мало того, что авитаминоз в душе, да еще столько впечатлений и событий. Одни вибрации типа полускоростного вихря чего стоят! Это вам не простые турбулентные завихрения весны!

Подсознание снова оказалось на высоте. Молодец оно у меня, вовремя передало эстафету управления моим грешным телом сознанию. Я вдруг понял, что уже давно покинул авто (как я им управлял, как доехал?), и стою в местной кофейне перед брюнеткой с очаровательной улыбкой, словно специально предназначенной мне.

— Какому чаю отдаете предпочтение?

Чудо, оказывается, умеет очаровательно говорить. Кажется, что глаза смеются только мне. По привычке я обвел взглядом помещение.

— Ну, так что вам? Есть «Гордость Цейлона», «Загадка фараона»…

— Зеленый, — этим словом я нарушил таинственную грань меж сознанием и подсознанием. Полная погруженность в себя утратила свой абсолют.

— Пожалуйста, мне тоже зеленый, — откуда-то из-за осиной талии официантки нарисовался Учитель.

Девушка поплыла лебедем за нашим чаем, а Учитель уселся напротив и был само внимание. Мою углубленность прорвало окончательно…

— Что делать? Что делать, когда член еще стоит, а сердцу подавай Любовь? Ох, молодежь, молодежь! — казалось, Семенович, как и при первых наших встречах, издевается надо мной.

Но это только показалось. Семенович, убедившись, что чай уже прочно заварился, исправно налил его через ситечко в чашки. Затем, с нескрываемым уважением к напитку, отхлебнул раз, замер, прислушиваясь к собственным впечатлениям, и причмокнул, приговаривая:

— Вкуснятина. Что хорошо, то хорошо! Как тебе? Угадал, угадал с пропорциями. Когда становится ясно, что доброе является добром, непременно появляется зло… Это сказал выдающийся китайский философ Лао Цзы, сынок. Что делать, что делать…

Я наслаждался чаем. Люблю когда он уже не горячий, но еще не теплый. Диалог, как всегда, был наподобие монолога.

— То, что в этот мир пришел ты, да еще с миссией нести Добро, увидели не только мы, но и злые силы. Именно они и пытаются навредить тебе со всех сторон. В том числе и в семье, родне. Душой твоего приятеля Наума руководят именно злые силы. Вот они и вредят тебе через его связь с твоей женой.

Я допивал свой чай и молчал.

— Расчет прост — вызвать в тебе ревность, отрицательные эмоции, подчинить тебя. Это нужно им, но не тебе.

«Если бы нас сейчас слышали нормальные люди, то они, вероятно, уже вызвали бы» скорую «для душевнобольных.

— Но теперь ты наш человек, поэтому должен понимать, о чем идет речь. Подобные вызовы злые силы бросают ежедневно. Хотя этот вызов особенный. И визави у тебя особое. И это хорошо — теперь мы видим реальную фигуру твоего прямого противника. Вспомним банальное «на войне, как на войне».

— А какое у нас соотношение сил? — верить в такое, или не верить — как-то меня не беспокоило. Хотелось информации.

— Вообще, примерно равное. Но крупная победа над злыми силами два тысячелетия назад дает нам некоторое преимущество.

— Моральное?

— Наверное… Однако дремать не приходится. А что делать? Только взгляни на календарь. Сегодня день прощения! Понимаешь?

Я уже хотел было пошутить по этому поводу. Типа: «Конечно! Дурак не поймет, а я на лету!». Но меня вовремя остановило страстно душевное выражение его лица. Сомнение охватило мою душу. А может ли он как следует оценить тонкий привкус моей шутки именно сейчас? А в сомнениях ничто не рождается, кроме новых сомнений… Я снова промолчал. Скоро отвыкну не то чтобы спорить и шутить, а, вообще перейду на язык карасей.

— Наши противники только и ждут от нас гнева и разрыва с нашими близкими. Не подарим им этого!

Семенович был в ударе и требовал, чтобы я разделял его чувства. В голове у меня все шло кругом, но кое-что я еще постигал. Главное, мне не хотелось обижать ни Семеновича, ни Владика, ни Люську. В конце концов, Семенович не требовал от меня симпатий к Науму.

— Я скажу больше! Определенную и ответственную миссию мы возлагаем именно на тебя, чтобы увеличить наше преимущество в этой борьбе.

«Это он что — про меня?»

— Наша сила в том числе в прощении и в смирении.

«Неужели?»

— Человек грешен по своей природе, а мы, воины Добра, должны бороться за души всех людей.

«Семеновича заклинило. Все точно, не буду спорить и шутки забуду».

— Смотри на все земные события с иного измерения. Увидишь, легче будет принимать решения.

Значит — прощение. Я отставил пустую чашку, но какое-то странное тепло было еще долго со мной. А что тут удивительного? Учитель появляется лишь тогда, когда ученик того достоин!

Магия и день прощения… Когда становится ясно, что появляется добро, непременно появляется и зло… Числа Пи, Фибочиани и управляемое сновидение… Как это совместить? Или это все всегда было единым целым? Единым целым на нашем земном шарике… А о чем там в Альпах говорил Серж? Спасать «шарик»? От чего? Или от кого? От людей? А что такое «люди»? Как создался этот мир? И, наконец, что такое, этот мир, о котором мы говорим? Какой мир более настоящий — тот, что частично посещаем в сновидениях (и находим там решения вопросов, на которые не можем найти ответы здесь), или то, что отражают в наших помыслах сигналы антенн наших глаз?

— Не хотите еще зеленого чаю?

Удивительно, но на эти несколько минут я «отключился» не только от разговора с Семеновичем, а и от прямого контакта с окружающим миром. И благодаря этой улыбающейся девушке с «осиной талией» я с удивлением возвращался к «окружающим реалиям».

— Да, попросим и зеленый чай, и на этот раз сушеные «райские яблоки»! — Семенович, поняв мое смущение пришел на помощь.

Опять эта очаровательная улыбка, и я уже смог выйти «на голос», обращаясь к Семеновичу (впрочем, сомнения, что Семенович и «без голоса» следил за моими размышлениями — не было):

— Удивительный мир. И откуда это все?..

— Сначала было слово. И слово было Бог, — кроме Семеновича никого рядом не было, но он ли это мне сказал?

— Неужели нет иного пути… Только вера. А как же наука? Как быть с миллионами ученых, изучающих различные аспекты нашего «шарика»?

— Сейчас уже нет смысла углубляться, кто разъединил этих родных сестер — науку и религию. Но это временно. Наука создается людьми для познания и себя, и шарика…

— А если шарик создал Бог…

— Если?.. Мы лишь изучаем все то, что создано Высшими силами…

— То есть, от нас ничего не зависит в этом мире?

— Ни в коем случае! Всегда есть право выбора пути. И каждый сам выбирает свой путь.

— А если путь ошибочный?

— Каждый имеет право на ошибку. Но каждый имеет право и на осознание своей ошибки, и на возвращение на выбранный жизненный путь…

Семенович и далее что-то доверчиво мне говорил-шептал. А может, и не было ничего доверительного, может он просто способствовал введению меня в нежный транс, когда ты словно здесь — рядом, но мыслями — в безграничном теплом крае. При этом тебе гарантируется возвращение в любой момент. И мысли-размышления шептали-грезили о чем-то своем, сокровенном. Что-то нужно было менять. Возможно, изменяться самому. Нет! Нет! Нет! Только не работать над собой! Наработался! Разбираться в себе? Это с какой точки зрения? Где она — эта точка отсчета? У Семеновича, у Люськи, или где-то далеко во Вселенной, а может бесконечно близко — во мне самом.

— Высшие Силы общаются с нами посредством сновидений, энигмы, знаков… И никакой логики в общечеловеческом понимании этого слова, — сквозь мираж транса донеслись до меня рассуждения в голос Семеновича.

— Ты особенный, — меня почему-то всего передернуло от воспоминаний об этом оценочном суждении Семеновича. Если следовать логике или общепринятым оценкам, то «особенный» должен закончить школу с золотой медалью, университет — с красным дипломом, не пьянствовать с приятелями, наконец, никогда даже не пытаться сравнивать «культпоход» в оперный театр с такой милой сердцу еженедельной воскресной вылазкой… в баньку.

Нелогично. Родители рожают своих всегда обаятельных и лучших в мире младенцев с чистейшими намерениями относительно их жизненного пути. Иностранный язык желательно начать изучать уже с детского сада, в школе — бассейн, музыкальная школа, конечно — дополнительные занятия с репетитором по профильному предмету… И далее больше, глубже, шире… У меня все было иначе. Самое яркое воспоминание из детского сада — первая любовь, без малейшей надежды на взаимность. Единственный человек, которому я доверил свое самое сокровенное — мама. Она не могла понять, что когда ее пятилетний Дон Жуан говорит: «Мама, если бы ты только слышала, какой у нее голосок!», то за этими словами скрывается глубокое, нежное, и самое искреннее в мире чувство.

Школа запомнилась почему-то не занятиями до седьмого пота. В младших классах мы с нетерпением ждали большую двадцатиминутную перемену, на которой можно было успеть сыграть почти полноценный тайм игры в футбол на школьной площадке. В старших классах, кажется, мы с приятелями жили «от субботы до субботы». То есть, в ожидании школьной дискотеки и ее гармоничных атрибутов — жарких поцелуев и драк.

Нелогично…

А где же школьные олимпиады, экзамены? Да, что-то там было… Возможно, этот аспект и был для «обычных». У меня же все происходило по другой программе. Надежной. Разработанной, как теперь выясняется (по Семеновичу), еще где-то в 1307 году тамплиерами, а затем развитой розенкрейцерами…

Я даже уже и не пытался фиксировать детали этого исторически-мистического сюрреалистического пассажа Семеновича относительно моей особенности. С его слов, и тамплиеры, и розенкрейцеры были не только (и не просто) рыцарями меча (а точнее — креста и белой розы), а большими, более чем гениальными математиками, магами числовых закономерностей. Одним из магических чисел розенкрейцеров является число 137. Да, этот один особый, по розенкрейцерам, должен был родиться за 37 лет до второго тысячелетия от Рождества Христова. Семенович как-то особенно чмокнул, казалось бы от особого смакования сладкого специально приготовленного к зеленому чаю «райского яблока».

— То есть, если мне в 2000 году стукнуло 37, это первый признак особенности, — с некоторой иронией парировал я учителю, потянувшись за яблочком.

— Именно так. Ты, наверное, знаешь, как много мистики, ученые, астрологи и нумерологи ожидали от Миллениума… Число антихриста легко и доступно. А у розенкрейцеров, одной из фундаментальных футуристических задач которых было как достижение, так и поддержание гармонии во Вселенной, было фундаментальное число — 3,3333. Как говорят математики, 33 после запятой «в периоде». И пропорция с Миллениумом наступает довольно грустная. Если 2000 поделить на 3,3333, то получиться 600,6006. Грустные три шестерки в результате.

«Золотые же р — сечения нормируют противоположности до единицы.

Это даже признали ученые, которые занимались математическим анализом «золотого сечения». По их мнению, некоторые противоположности, которые в сумме дают единицу, создают «узлы устойчивости», то есть гармонии само организующих систем (в том числе живых). Это соотношение: 0,275 0,725 = 1, 0.318 0,682, 0,382 0,618, 0,725 0,275 и другие.

От моего порыва чашечка с чаем пошатнулась и немного расплескала ароматный напиток на блюдечко.

— Мы можем в этом случае говорить об определенных математических формулах мирного сосуществования добра и зла! — это был даже не вопрос, а констатация понятного нам факта.

Семенович театрально не просто выдержал паузу, он элегантно салфеткой промокнул мои загрязнения окружающей среды вокруг нежной чашечки, отбросил взмокшую салфетку в одинокую безработную пепельницу (мы не просто не курим, а, даже, не переносим когда в чайных кто-то намеревается закурить), и, как главный врач генерального коллоквиума, вынес свой приговор:

— Да! — традиционно чарующая улыбка задержалась на лице Учителя лишь на мгновение, и… исчезла, — Но на 2000 год формулу гармонии было отыскать довольно трудно. Долгие времена исследователи считали, что совершенно невозможно. Ведь гармоничное соединение в единицы числа розенкрейцеров давало деления: 1: 3,33… = 0.303003. Результат при Миллениуме оказался потрясающим: 2000:0.303003 = 6660. Без шансов… Вроде бы… Число зверя всегда довольно близко. Очень просто человеку в обыденной жизни поддаться на искушения пьянства, оскорблений и других человеческих грехов. И очень трудно держать себя на пути гармонии с добродетелью.

— Так мы же Миллениум уже пережили! Может, не так уж страшны были те пропорции?

— Не перебивай. 1307 — год начала конца (возможно и сознательного) ордена Тамплиеров. Все было запланировано и просчитано. Человечество ожидали трудные времена испытаний и войн. Но запрограммировать спасение от Миллениума можно было еще в 1307 году. Самопожертвование ордена тамплиеров, начавшегося в 1307 году, дало возможность запрограммировать неосуществимость определенных ужасных пропорций. Если разделить 1307,8 (восьмерка после запятой указывает на период начала конца тамплиеров) на 0,666, то получаем 1963,6636. Слушай внимательно 1963,66366366… Последние цифры 366 подтверждают действительность программирования — как количество дней в году (кроме высокосного).

— Но как именно определить — кто вам (или им) был нужен (и для чего) из тех, кто родился в 1963 году?

— Математика. Планирование развития жизни. Если умножить 1307 на 1307 то имеем 1 708 249. Все очень просто. Тот, кто нам нужен — один, он должен был родиться 7.08 в 2.49, — при этих словах Семенович из внутреннего кармана своей потертой кожанки достал бережно свернутый и вложенный в портмоне пожелтевший листок — медицинская карта новорожденного. Среди традиционных медико-каллиграфических выкрутасов все же довольно четко можно было различить дату 7.08, и «родился в 2.49», — Сынок это твоя карточка. В эту минуту в мире родилось 137 человек, но мы тебя отыскали.

— И что это значит?

— Твоя жизненная, а возможно и сверхжизненная задача — удержание «узла устойчивости» — такой хрупкой земной само организующей системы. Удержать устойчивость во взаимоотношениях добра и зла…

Не могу сказать, что мою логику таки убедили математические доводы Семеновича. Наконец, к любому семизначному числу можно отыскать любые математически-исторические аналогии, и дойти до нумерологических предсказаний. Но… Я уже давно все от Учителя воспринимаю на веру. И логика здесь пусть отдыхает…

* * *

Заведующему диагностическим отделением региональной ведомственной больницы МВД Юрию Петровичу было не привыкать к приему клиентов, которым попросту нужно было «отлежаться», прячась на больничной койке от каких-то невзгод.

Но генерал Крикун посетил врача по собственному убеждению:

— Юрий Петрович, — генерал без погон, в обычном спортивном трико имел вид действительно истощенного пенсионера, который обращается за врачебной помощью, — Вы знаете, в моем возрасте, хоть раз в пару лет нужно реально проверить свое дело — на что оно еще способно…

— О! Так у меня есть замечательные варианты. Здесь недалеко, в этом же сосновом бору, где наша больница, открыли новое казино. И кухня, и фишки — двадцатилетние, пышногрудые — все на месте! Так, может, там и проверим? — Юрий Петрович подтвердил твердое внутреннее убеждение генерала, что в медицинских университетах где-то таки тайно преподают «курсы остроумных шуток», и «категорический запрет на каллиграфический почерк». Странное обстоятельство — в больничных делах врачи пишут невероятными каракулями, которые «нормальным больным» абсолютно непонятны, а вот для общения и постановки диагнозов между самими врачами относительно каракулей — никаких вопросов.

— Не могу, — генерал что-то хотел объяснить, полушутя или полусерьезно — мол, и жена, и работа, но врачам палец в рот не клади, — и этого достаточно:

— Т-а-а-к… Все понятно. Это довольно серьезно, — на самом деле Юрий Петрович продолжал шутить, — Пишем: «Консультация уролога и сексопатолога». Точка. Что еще привело вас в наше волшебное заведение? Кстати, бронхи лечим естественной ингаляцией. В наш сосновый бор еще с дореволюционных времен приезжала знать и из Петербурга, и из Москвы — подышать этим целебным хвойным воздухом. Лечили бронхиты и даже астму, — казалось что врач не имеет даже умысла дать высказаться своему пациенту.

— Понимаете… Я уже устал. Определенных вещей по работе не могу уяснить по существу. То, что еще лет пять-семь назад давалось мне с легкостью, сегодня почти не могу реализовать и даже постичь. Эта молодежь, кажется, пробегает мимо меня, а я стою как статуя. Что-то я слышал о синдроме хронической усталости. Возможно это у меня? — генерал говорил действительно о наболевшем. Эти «полускоростные вихри» государственной службы уже прочно присадили на «цитрамон», а ночью — на корвалол. А еще лет десять назад бегал пятикилометровые кроссы… Нужно что-то менять в своей жизни.

— Раздевайтесь до пояса, — Юрий Петрович поправив очки и приподняв их к бровям, приступил к основной части своей работы — обследованию и диагностированию.

Осмотрев пациента, врач вынес предварительный вердикт:

— Ну что, товарищ генерал, я в эти высокие материи типа «синдрома хронической усталости «не то что не верю, честно говоря, я как полевой хирург, и мне не до высоких материй. Большое складывается из малого. Вот и давайте за 10–12 дней пройдем капитальное обследование, и выясним, что же вам так мешает нормально работать. Даю направление на анализы мочи, крови, мокроты из горла, сделаете рентген легких, УЗИ печени, желчного пузыря, сонных артерий. Затем на консультацию к пульмонологу, гастроэнтерологу, невропатологу… И давайте не обойдем и уролога, и проктолога… Согласие?

— «Нащо йому про теє знати, що, може, плаче бідна мати. Та побивається, як рибонька об лід: він вовк, він пан. Йому не слід!», — генерал, цитируя Леонида Глебова, дал понять, что и он может шутить, если уже врач перешел к серьезной фазе разговора.

Лечиться — дело лежачее. Александр Дмитриевич прихватил с собой для перечитывания материалы с аналитического отдела, справедливо решив, что аналитика Суслова может конкурировать с захватывающим детективом. К тому же, из-за самых драматических мест этого служебного эссе белокурые медсестры не дадут потерять сознание. Или вернут в надлежащее время в сознание.

Это было недалеко от истины. Выполняя объемное аналитическое задание о возможной связи между исследованиями ученых и спецслужб в США и Швейцарии по поводу полускоростного вихря, Суслов забрел в такие «непроходимые дебри», что генералу ничего не оставалось, как решить, что пришло время уйти «на больничный». Вадик Суслов был всегда внимательным при изучении вопросов, интересующих его. Но никто же не думал, он доберется и до «Аненербе», и до розенкрейцеров, и вспомнит Институт Маятника… Это уже было слишком для здравого смысла руководителя силовой структуры региона.

— Товарищ генерал. Проблематика, которую мне поручено исследовать, встречается в материалах КГБ времен Второй мировой войны. Тематикой пулускоростного вихря занималось секретно-мистическое авангардное подразделение СС — «Аненербе». Материалы исследований только в самой незначительной части попали в советскую контрразведку. Главная же их часть была скрыта немцами в Швейцарии, и вывезена в Америку, Великобританию и Францию нашими союзниками во Второй мировой, а часть исчезла в неизвестном для нас направлении. Позвольте предоставить вам для ознакомления аналитические материалы по этой тематике, — генерал именно после такого доклада капитана Суслова потянулся за валидолом и принял окончательное решение «свалить на больничный».

Совершенно секретно: «Аналитические материалы по вопросу исследования» полускоростного вихря «.

Подготовил:

Капитан В. Суслов.

«Тематика полускоростного вихря нашла свое отражение не только в общефизической теории, а и в метафизике, мистике и оккультизме. В частности, тема упоминается в материалах, попавших в советскую разведку при изъятии в 1945 году незначительной части архивов загадочного авангардного подразделения СС — «Аненербе».

Из истории возникновения организации «Аненербе».

«Каждое государство нуждается в собственной элите. В Германии такая элита — эсэсовцы!», — сказал рейсфюрер СС Генрих Гиммлер. СС была создана в начале 30-х годов 20 века, как привилегированная военная организация. По структуре она была подобна Ордену Иезуитов, созданного в 1534 году. Гиммлер считал, что структура СС должна сыграть в истории такую же роль, как иезуиты в Испанской империи.

Сходство названных организаций поражает. И СС, и иезуиты были сформированы по принципу построения ордена. Каждый член ордена имел значительные привилегии и, вместе с тем, имел безграничную преданность своему владыке. То есть, фюреру и папе. В 17 веке иезуиты в Парагвае создали собственное государство. На базе СС планировалось создать свое государство в пределах великого немецкого рейха.

Как одни, так и другие, были чрезвычайного физического телосложения и занимались алхимией, астрологией и оккультизмом.

Кое-что эсэсовцы позаимствовали и у других средневековых орденов. Например, в качестве эмблемы на военную форму они приняли «мертвую голову», которую позаимствовали у ордена розенкрейцеров. Правда, если в символике братства Розы и Христа обнаженный череп означал победу духа над материей, то нижние чины СС придавали этому символу значение смерти. Особыми знаками принадлежности к СС были кольцо и кинжал. Но если кольцом торжественно (по оккультным традициям) награждался почти каждый офицер СС, то кинжал выдавался лишь посвященным офицерам титула не ниже оберштурмфюрера. Вручение осуществлял исключительно Гиммлер по особо секретному оккультному ритуалу в Весельсбургском замке.

В 1942 году советские контрразведчики получили медальон эсэсовца с эмблемой «Мертвая голова» и кинжал высоко чиновника СС не в качестве трофея после определяющих для второй мировой боев под Сталинградом, а в лесах северной Карелии, где интенсивных боевых действий вообще не было. Бесспорно, факт появления высокопоставленных чиновников элитных войск СС в именно этой части военных действий заинтересовал советскую контрразведку. Было выяснено, что определенные поиски в лесах Карелии (кстати, такие же поиски проводились и на украинских казацких курганах) осуществляло элитное подразделение СС-«Аненербе».

«Аненербе» (Ahnenerbe — «наследие предков», полное название-«немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков») — так называлось элитное подразделение СС, достоверной информации о котором почти не существует.

Идеологические принципы создания организации изложил в книге «Возникновение человечества» (1928 год) Герман Вирт. Он же стал организатором выставки «Аненербе», прошедшей в Мюнхене в 1933 году. Экспонатам выставки было до 12 тысяч лет, и они должны были продемонстрировать доказательства того, что у истоков возникновения человечества стояли две прото-расы — нордическая и гондваническая.

Экспонаты собирали по всему миру — в Палестине, в Альпах, в пещерах Лабрадора… На выставке присутствовал Генрих Гиммлер, который был поражен доказательствами превосходства нордической расы. 10 июля 1935 года была создана организация «Аненербе», которую основали как учебно-исследовательское учреждение по изучению немецкой праистории. Следует отметить, что и создание, и деятельность организации были под пристальным вниманием Гитлера, который с молодых лет был «управляемый» оккультным знаниями.

Общеизвестно, что Гитлер вместе с Рудольфом Гессом находились в тюрьме Ландсберг после неудачного пивного путча, и именно там их посещал известный профессор Карл Хаусхофер, который был посвящен в члены тайного ордена «Зеленого Дракона». Существует версия, что именно этот орден «выбрал» Гитлера оптимальной кандидатурой на «вождя нового мира». Им импонировало, что Гитлер тяготел к мистике, имел явные признаки медиума и был способен воздействовать на аудиторию. А это и есть признаки удачной кандидатуры для подвластности по оккультной триаде: Маг накачивает медиума, а тот вызывает из коллективного сознания толпы демонов войны и крови, слепую подвластность и агрессию…

Известно, что организатором неудавшегося покушения на Гитлера в 1944 году был сын Карла Хаусхофера Альбрехт. После гибели Альбрехта в его куртке нашли окровавленную записку: «Все зависело от того, чтобы оттолкнуть демона в его темницу. Мой отец не разглядел лукавого и выпустил в свет дьявола…».

Когда организация только зарождалась, в нее, кроме Карла Хаусхофера, были привлечены ученые Фридрих Хильшер, Рихард Дарре, Свен Федин, Карл-Мария Вилигут (Вейстхор) и другие. Именно Вилигуту, с которым постоянно консультировался по вопросам оккультизма сам Гитлер, принадлежит идея атрибутики войск СС. Карл фон Виллигут умер после второй мировой войны, не осужденным ни Нюрнбергом, ни любым другим судом. Его потомки из поколения в поколение передавали таблицы и схемы, на одной из которых были изображены потоки вихря каких-то частиц. Существует предположение, что это были эскизы генераторов вихревых или торсионных полей. При этом эскизы сделаны черным цветом. А вот на одном из эскизов выделена красным надпись «полускоростной вихрь», будто противоток основному вихрю.

В 1945 году бойцы Красной армии захватили старинный замок Альтан в Нижней Силезии, в котором хранилась часть архивов Аненербе. Всего было заполнено документами и вывезено в архивы КГБ 25 вагонов. Удивительная вещь, но частью документации по оккультизму и мистицизму до конца 20 века, никто даже не заинтересовался. Документы по этой тематике в архивах не были даже пронумерованы.

Исследование же части архивов технического характера имело большое значение. Стало известно о существовании разработок аппаратуры генераторов торсионных полей. По выводам специалистов, создание технико-магических аппаратов было направлено на «кристаллы воли», находящихся где-то в зоне гипофиза.

Так ученые Воробевский и Богданов утверждают, что аппаратура торсионных полей — это и есть средство воздействия на психику человека в нужном направлении, и что в мозгах человека имеются созданные самой природой кристаллы полупроводниковых структур. Именно с применением указанной выше твердотельной электроники возможна передача в мозг человека кодированной информации, которая, будто в «осознанном» сновидении, вызывает определенный образ, представление, определенные реакции и ассоциации.

Какое же выбрать направление воздействия на массы?

Этот вопрос беспокоил лидеров нацистов на высшем уровне. Сначала свастика, которая, согласно позиции Гитлера, должна была заменить крест во всем мире, была левосторонней. Но после одной из экспедиций аненербивцев в Тибет, «направление» свастики было изменено на правостороннее. Существовало предположение, что правосторонняя свастика была положительно заряженная и имела предназначение для воздействия «на своих». Левосторонняя же — для воздействия на сознание врагов. Но в одном из предположений вспоминается все тот же полускоростной вихрь».

Часть 6. Сорванный ноготь

«Ох и Суслов! Ох и аналитик! Профессор!», — генералу было о чем задуматься. Действительно, капитан Суслов не просто «отрабатывал» зарплату государственного органа, но, и это читалось между строк, искренне нарабатывал материал, который однозначно имел большое значение для безопасности государства.

В дверь палаты как-то неуверенно постучали. «Наверное, кто-то из подчиненных», — справедливо решил генерал. — Да неужели? О волке обмолвка, и он тут как тут!», — генерал даже улыбнулся своему предчувствию: «Вот, вспомнил о Суслове, а он уже здесь «.

— Да заходите, — совсем не по-военному ответил генерал.

— Разрешите, товарищ генерал?

«И такое бывает». Ну, ошибка, впрочем, не слишком существенная. «А как это можно оценить по теории вероятности?», — генерал уже явно шел на поправку, и даже то, что ошибся (в палату, вместо ожидаемого капитана Суслова, вошел его «любимец» — майор Дерюгин), удовлетворило читателя аналитических «рассказов».

— Заходи, заходи, Владислав! — генерал поднялся со старенького табурета (ну, не могут у нас евроремонт в генеральских палатах оставить без элементов совкового реализма), и сделал пару приветливых шагов навстречу гостю.

— Вот так! И ты с «цитрус-пайком»! — генерал, казалось, едва не давился хохотом.

Владик широко открыл глаза. Он так и не привык к генеральским шуточкам, но однозначно понимал, что на этот раз Дмитриевич не смеется, а как-то непривычно шутит.

— Не понял, что такое «цитрус паек»? — генерал по-кошачьи прищурил шутливые глаза.

— Вот, смотри! Сейчас сдадим нашим друзьям из южных республик для перепродажи на рынке! — Крикун, словно на плацу, повернулся через левое плечо, совершил два ускоренных шага (ох, уж эта армейский выучка — никуда не спрячешь) и решительно открыл тумбочку, которая, словно печка, из мультфильма «Двое из ларца», втянула плечи в ожидании того, что же будет. Через мгновение оба от души хохотали. В тумбочке уже было несколько килограммов латиноамериканских лимонов и апельсинов.

— И откуда этот обычай — нести больному цитрусовые? — казалось, генерала действительно интересует этот глобальный стратегический вопрос.

— Хорошо-хорошо, парень. Тащи к себе вон тот табурет, садись уже. Я пошутил. Не буду продавать твои апельсины. В конце концов, рад тебя видеть. Как здоровье, как семья?

— Спасибо, Александр Дмитриевич, все в порядке. Здоровье держу в норме. Каждое утро бегаю кроссы, обливаюсь холодной водой…

— Ну, молодец… Но если вдруг встретишь меня с моей женой, не рассказывай ей о твоих кроссах и обливании, ибо, как насчет кроссов не знаю, а под холодный душ может заставить каждое утро бегать.

— Так вот кто над вами главнокомандующий! А я думал, что все они в столице! — Владик совершенно бессознательно воспользовался случаем товарищеского тона генерала и позволил себе такую шутку «на грани панибратства».

Но генерал и не собирался дистанцироваться. Он искренне ответил смехом на шутку майора. Уже через мгновение дежурные сестрички во второй раз за несколько минут услышали дуэтный хохот.

— Вижу, ты в хорошем расположении духа, а я думал, без меня все показатели заваливаете! — генерал таки не смог не упомянуть о службе.

— Да нет, с показателями и отчетами у меня все в порядке, — Владик на мгновение задумался. Ведь мысли о работе на уровне подсознания комплектуются и во время дружеского смеха. «Пожалуй, сейчас самое время спросить генерала о некоторых моих предположениях».

— Александр Дмитриевич, могу я у вас кое-что спросить?

— Кое-что? Что это за термин? Если о золоте партии, то на это кое-что у меня ответа нет, — «больной» таки не унимался и продолжал иронизировать.

— Да нет, у меня это кое-что немного прозаичнее. Я подумал, если тема «работы с подсознанием» у наших визави существует уже несколько десятилетий, то неужели нашу службу это раньше не интересовало, и не осуществлялись какие-то практические шаги по созданию специального подразделения по исследованию и применению сверхвозможностей человека?

Генерал на этот раз не хотел переходить в режим диалога «ты майор — я генерал». Возможно потому, что китель с погонами находился где-то далеко в уютной домашней комнате. Да и действительно, Дерюгин все правильно спрашивает.

— Ты знаешь, Владислав, я тоже над этим именно сейчас задумывался, когда на две недели оказался вдалеке от административной суеты. Наверное, с довольно высокой вероятностью я могу предположить, что во времена независимой Украины наша служба этим не занималась. По крайней мере, мне об этом не известно. Что касается времен Советского Союза, то существуют определенные архивные материалы, — генерал покосился на папку без надписи, которая лежала на больничной тумбочке, и в которой находился аналитический доклад капитана Суслова, — Это материалы еще о сталинских временах. Я не могу ничего конкретного сказать о том, насколько они имеют практическое значение сегодня, — и тут, словно невидимая молния пронзила сознание генерала. Видимо, дружеский хохот способствовал расслаблению сознания и доступа к нему из потаенных резервов памяти интересного воспоминания. Вот вам и мозговой штурм в действии!

— Ты знаешь, возможно, что-то здесь и было. Но, как всегда, из-за этой административной суеты не доходят руки к «работе с изюминкой»…

— Что вы имеете в виду? — Владик начал чувствовать, что еще немного, и генерал, который таки наверняка нечто интересное вспомнил, может съехать с темы, что-то недоговорить теперь уже не гостю, а банально — своему подчиненному.

Но генерал, неизвестно почему, почувствовал потребность таки проговорить (как и положено, по схеме мозгового штурма) о том, что ему принесла «молния»:

— Однажды, накануне выхода в отставку, один мой давний приятель — полковник, спросил меня, нет ли в циркулярах из Центра уже нашей молодой республики каких-нибудь данных из спецпроекта «Сорванный ноготь». Я тогда не придал этому значения. Здесь с финансированием, штатным расписанием разбираться нужно было, опять-таки, с политической конъюнктурой в Украине, а о каких-то там операциях КГБ пусть думают высокие чины в столице. Так я тогда и ответил полковнику. Кстати, специалистов такого уровня, пожалуй, сегодня в нашей службе на все государство — один-два — не больше. А может и вообще не имеется. Это старая школа, которая строилась десятилетиями, а была разрушена за мгновение.

— И какое отношение к работе с сознанием человека могла иметь эта операция, если она вообще существовала? — полюбопытствовал майор Дерюгин.

— Я не поинтересовался тогда у полковника. Для проформы спросил, о какой операции идет речь. Теперь понимаю, что мой приятель тогда явно съехал с темы. Профессионал! Как и полагается — при увольнении, будто подписывал «обходной» по всем незавершенным операциям, пробил молодого шефа, известно ли ему что-то об этом, и не осталось ли каких-нибудь хвостов по тематике, которую считал важной и которой лично занимался. А если нет, то нет! В операции, возможно, были задействованы люди. Асы! Спецы старой гвардии! А их нельзя трогать ни при каких обстоятельствах! Это аксиома! Но слово, словно птица, было выпущено на свободу, и уже завертелось вокруг, зажило своей жизнью.

Нужно было что-то сказать генералу. Что-то, что не вызвало бы тогда ни малейшего желания заниматься конкретикой. И полковник лишь филологически обыграл название операции. Мол, еще в восьмидесятых годах прошлого века пытались организовать группу из нескольких спецагентов, которые даже такую боль, возникающую при нехирургическом срывании ногтя, могли утолить собственным взглядом за две-три минуты, и залечить окровавленное место водой, направив на нее собственный взгляд. Генерал, начиная немного понимать, глубоко вздохнул. Нет, он себя не оправдывал — мол, действительно, тогда ему было не до этого. Просто время было не для креатива. Как настоящий профессионал, он четко поставил себе «галочку» в личном учете — собственное поражение. И как профессионал справедливо решил: «Это уже история. Нечего вздыхать. Надо отработать, пока есть хоть малейшая зацепка по этой операции».

— И на этом разговор закончился? — прервал молчание шефа Владислав.

— Помню, после этого короткого филологического обыгрывания словосочетания (а не операции!) «сорванный ноготь» мы вместе посмеялись, подшутили над руководством. Дескать, порой и такие бессмыслицы выдумывают. И на этом все, — подвел черту Александр Дмитриевич. Нет, он никоим образом не обиделся на старого спеца полковника. Все вопросы только к себе. «Тогда, видно, я был не готов принять это. Но сейчас я просто обязан исправить эту ошибку».

«Сорванный ноготь, сорванный ноготь…», — уже по-своему обыгрывал это словосочетание Владик, возвращаясь домой из больницы. Когда он подъехал к ярко освещенному МакДональдсу, его вдруг осенило. Дерюгин притормозил свою скромную «девятку» перед светофором. И чуть не въехал в маршрутку.

— Ты что, о….л! — резкий оклик водителя маршрутного такси пробудил у майора спецслужб на минуту потерянное чувство реальности. Дело в том, что он вдруг вспомнил одну занимательную деталь. Такой явно не хирургическим путем сорванный ноготь он неоднократно видел у своего старого приятеля. И возможно, этот приятель неким образом имел отношение не только к словосочетанию, но и к операции. Майор нажал на педаль газа, и лишь благодаря крепким выражениям второго сорта, которые возвращают к жизненному тонусу любого славянина, избежал нежелательного ДТП.

* * *

Суббота. Конечно же, банька. Только здесь вместо любых приветствий «добрый вечер» или «добрый день», можно услышать «с легким паром». Мы как всегда пришли втроем: я, Владик и Петрович — наш старый приятель. Владик в этот раз был какой-то неразговорчивый и настороженный, как мне показалось. Ароматы мяты, эвкалипта и лаванды, разговоры о футболе и политике — все было, вроде, как всегда. Но Владика что-то явно тревожило.

— Ну что, заходим последний раз? — спросил Петрович. Хотя обычно мы больше семи раз в парную не заходили, а этот раз и был седьмым.

— А как тебе твой сорванный ноготь — не припекает? — на мой взгляд, странно повел себя Владик. Никогда ни я, ни он не допрашивались у Макса о его явно сорванном ногте. Было непонятно, зачем нужно было именно сейчас об этом спрашивать.

И Петрович почему-то мгновенно нахмурился. Далее парились практически молча.

— Ну что — по пиву? — традиционную процедуру решил объявить Владик.

Я обратил внимание, что эти слова Петрович процедил нехотя.

Владик предложил поехать на «утверждение процедуры» к нему. Как раз отправив жену с дочерью в Алушту, он «холостячил».

— Максим Петрович, а ты не хочешь в таком тесном кругу прояснить некоторые детали твоего таинственного прошлого, — без особой разминки Владик таки решил под пивко поговорить о «чем-то важном», обращаясь к приятелю как-то чересчур официально. — Или нам лучше поговорить в присутствии твоего бывшего шефа-Николая Семеновича?

— Таки докопались, — Макс, казалось, погрузился куда-то в себя.

— Ребята, процедуру почитания бани портим, — на этот раз и я решил вмешаться в непонятные мне вопросы-ответы.

— Да ничего. Уже не испортим. Это жизнь, — в словах Макса не было ни тени каких-то претензий к Владику. — Я знал, что рано или поздно, придется об этом говорить. Так уж лучше перед друзьями, чем перед «оторванными» солдафонами.

Я только пожал плечами и посмотрел на Владика. Но тот, опустив-приподняв взгляд, без каких либо словесных комментариев дал мне знать: «Пусть говорит. Пусть говорит лучше нам».

— Если вы знаете о Николае Семеновиче и обо мне, то больше нам некому помешать. Нас осталось только двое из бывшего спецподразделения КГБ. Не уверен, что могу рассказывать детали даже вам…

— Расскажи хотя бы о том, изучением каких именно чрезвычайных возможностей человека вы занимались, как это использовали на практике? — допытывался Владик.

— О, так вы очень далеки от деталей. Знаете, это тайна другого государства, которому я присягал. Его уже нет. Претензий к тому, что оно разрушило мою жизнь, у меня тоже нет. Знаете, скажу вам, как близким друзьям. Думаю, вам лучше и не знать о том, о чем я пытаюсь каждый забывать. А если говорить с вами, как с работниками СБУ, то даже не знаю… Не думаю, что я хотел бы возвращаться на путь, с которого сошел.

— А может, пришло время, и именно твои знания, твой опыт может стать той необходимой цепочкой для развития военно-научного направления не только нашего государства?..

— Остынь, — хотя официально, как мы знали, Макс был младшим сержантом запаса ВВС, но без напряжения остановил Владика — офицера СБУ. — Ты чего от меня хочешь? Исповеди? Наука, государственность… Солдафонство даже в вашей структуре не только осталось, но и вышло на новый виток развития. Чего ты от меня хочешь? Признания об участии в тайных военных операциях? Или в убийствах «по приказу», даже без использования огнестрельного оружия?

На мгновение воцарилась тишина. Каждый думал о своем, и о совместном. «Возможно, когда-то такие дилеммы стояли перед друзьями мушкетерами. Что имеет больший приоритет — интересы короля, королевы, или крепкая мужская дружба?»

— Хорошо, — опять младший сержант запаса, опередив двух офицеров, прервал молчание. — Я так понимаю, что на сто процентов съехать с темы уже не удастся. Но это жизнь. «Конторе» я не открою и десятой части. Вам же, если сам буду видеть, что это действительно нужно, пригожусь…

«Один за всех!», — почему-то мелькнуло в моих мыслях.

* * *

— Заходи, Николай Семенович, — генерал Крикун встал с кресла и направился к ветерану «органов».

— Александр Дмитриевич, ты словно помолодел, такой шустрый!

— А что ты думаешь? Наших врачей все бранят, а они таки свое дело знают!

— Так, может, секрет не во врачах, а в медсестрах?

— Ну, от тебя скрыть ничего невозможно! — поддержал остроумную шутку генерал, — Видишь, дело наше такое — работать с секретами…

Николай Семенович понял, что генерал не просто так пригласил его на «чашечку кофе».

— Чай или кофе?

— Спасибо-спасибо, Дмитриевич. Я как раз на «Карсил» перешел, так что без кофе.

— Ну, «Карсила» у меня нет. А есть один вопрос. Дружеский. О «сорванном ногте»…

Полковник в отставке тему понял. И четко спросил в ответ:

— Архивы?

— Нет, воспоминания. Просто припомнилось в больнице, что ты сказал при увольнении. Я тогда промолчал. Только сейчас дошло, — будто шутил генерал. Но обоим было понятно, что это не шутки.

— Ну, а если нет никаких архивов, то в чем интерес? Кто-то что-то натворил?

— Начали заниматься подобной тематикой, а у нас по ней только один «молодой специалист». Вот я и решил обратиться к тебе — не поможешь ли с кадрами.

Пауза. Полковник понимал, что, с одной стороны, есть верность профессиональному высказыванию «Мы всегда в строю. У нас пенсионеров не бывает «. А с другой — он помнил о заповеди «не навреди».

— Еще тогда, в КГБ Советского Союза, полномочия относительно того, при каких обстоятельствах можно кого-то из группы засветить, были возложены на меня. Я мог сделать это только офицеру генеральского чина. При этом — мог бы! Но не обязан…

Крикун ждал…

— К тому же, это положение распространялось как раз в рамках КГБ. Хорошо, товарищ генерал. Принимаю решение. Я могу предоставить ограниченную информацию касательно спецпроекта «сорванный ноготь». Но только из уст в уста. Нигде ничего не буду подтверждать. Просто тебя я знаю как порядочного действующего офицера. Убежден, что то, что ты узнаешь, будет использовано исключительно с полезными для развития государства намерениями. Да. Есть один человек. Но из нашего подразделения живым остался только он. Может выйти на контакт только по моей просьбе. Но границы информации определит он сам.

«Вот это уже настоящая работа», — резюмировал значимость события внутренний голос генерала Крикуна.

На следующий день генерал Крикун уже жал руку с «сорванным ногтем» временно рассекреченному спецагенту Максу. А еще через пару дней запыхавшийся полковник Ефимов докладывал генералу Крикуну:

— Есть оперативное донесение от агента Диргни из США: Наум Ковальский выезжает в Бельгию, в Брюссель. Формально — на конференцию по вопросам долголетия. Агент Диргни утверждает, что Ковальский обязательно заедет и к Монсу, где расположен генеральный штаб НАТО. Именно там, по его данным, находится одно из отделений лаборатории по исследованию исключительных способностей человека.

— Хорошо, есть сдвиги. Это все?

— Нет, товарищ генерал. Вчера Ковальский звонил Анисимову. Пригласил в Бельгию. Мол, он там будет по делам, но с радостью посетит баскетбольный матч, в котором наша команда будет играть с бельгийской «Дексией».

— Так они страстные болельщики не только НБА! — генералу уже нравились эти сдвиги.

— Как считаете, отправляем Анисимова?

— Конечно! Однозначно! Это прямой контакт. Только нужно надежное прикрытие. Отправим под видом болельщика на баскетбольный матч.

— Хорошо. А прикрытие будет. Школа еще та, — генерал, конечно, уже планировал операцию прикрытия с Максом.

Владик, человек не верующий ни в какие суеверия, на этот раз выдал: «А возьми с собой в карман рукопись своего изобретения. На счастье!».

Часть 7. Когда плачут ангелы

Декабрь без метелей, снегопадов и сильных морозов не соответствовал статусу зимнего месяца. Прошли времена, когда палатки, напоминающие утиный пух, громоздились до горизонта. Теперь декабрьская слякоть все никак не могла определиться, чем же ей стать — дождем или снегом. На что-то большее зимы не хватало. Ученые уже давно сетовали на изменение климата, общее потепление на планете и озоновые дыры. Следовало ли ожидать, что в этом году все станет на свои места? Я не ожидал. Пришло время действовать. К изменениям в климате это не имело ни малейшего отношения. Просто мне были необходимы перемены. Надо было лететь. В Бельгию, в Брюссель, в Монсу.

«Боинг» хоть и был «не первой молодости», но я в него верил. Возможно, эта вера, как и доверчивость других пассажиров рейса «Киев-Брюссель», вдохновляла его, и он задорно пронизывал облака, словно пытаясь достичь чего-то чрезвычайно важного. И вот, за несколько минут такой самоотверженной работы, я почувствовал, что что-то изменилось. Да, именно почувствовал.

Ассоциация опередила понимание того, что долгожданное солнце с неслыханной силой словно отблагодарило самолета-труженика за его вдохновенную борьбу в достижении цели, и заиграло всеми цветами нежно-золотистых лучей, заглядывая в иллюминаторы самолета. На душе сразу стало как-то легко и весело.

Сердце Европы. Лозунги, которые извещали о том, что ты прибыл в нужное место, были на каждом шагу международного аэропорта Брюссель. Хотел сразу созвониться с Люськой. Мол, любимая, все хорошо, прилетел туда куда надо. Но в трубке моего мобильного не очень нежный женский голос что-то лепетал, не давая возможности занять свое место в эфире обычным телефонным гудкам.

Хорошо, что нашу небольшую группу болельщиков баскетбольного клуба, который впервые добрался до евро кубков, встречала гид-переводчик. Сначала и она не смогла найти общего языка с этой «механической женщиной» из телефонной трубки. Видите ли, здесь, в Бельгии, три государственных языка: французский, фламандский и немецкий.

«Она говорит на фламандском. Я владею французским. Даже не знаю, что посоветовать. А вам куда звонить? В Украину? Так это очень просто: +3 и набирайте номер вашего абонента».

Удалось. Впрочем, Люська, как мне показалось по голосу, не слишком волновалась. Это хорошо. Вера близких в то, что с тобой ни при каких обстоятельствах ничего дурного не случится, придает уверенности тебе самому.

Я входил в роль некоего фаната — спортивного туриста. Предложили часовую экскурсию по Брюсселю. Почему бы и нет?

— Посмотрите направо. Это здание Европарламента, — что-то там бормотала гид, — Каждый бельгиец мечтает работать в этой институции. Это престижно, кроме того, зарплата не облагается налогом, поэтому получается в среднем около пяти тысяч евро.

— Да, Брюссель — это столица Европы и столица Европарламента, и столица НАТО, — продолжил я шутя.

— Нет, — мгновенно отреагировала гид, — столица НАТО — это Монс. Мы туда направляемся. Там расположилась штаб-квартира Евроатлантического альянса.

— А какие у вас национальные блюда наиболее популярны? — подключился обычно не такой уж и разговорчивый Макс.

— Прежде всего, блюда из морепродуктов. Я рекомендую вам попробовать мидии с картофелем фри.

Сказано — сделано. Желудки в стране с атлантическими ветрами настойчиво просили позаботиться и о них.

— Нам ракушки с фри! Мерси! — сделал заказ один из членов нашей «делегации», не понимая до конца, что именно заказал.

Продолжение было словно по сатирику Задорному. Сначала перед каждым из нас поставили по эдакому горшочку емкостью литра три. Можно было бы предположить, что в него впоследствии нальют воду для мытья рук. Но нет — на дне таинственной посудины лежали упакованные салфетки с запахом лимона. Что-то здесь не то. Заказ в Бельгии не спешат приносить, справедливо полагая, что обед — дело серьезное, и клиентам нужно часа два попотеть над произведениями шеф-повара.

— Месье, а курить здесь можно? — школьным французским спросил кто-то из наших фанатов.

— Нет, в Бельгии полный запрет на курение в ресторанах, — ответил улыбаясь официант.

Спустя двадцать минут нам уже было не до смеха. То, что мы заказали, принесли. Ракушки подавали в необычном виде. Каждому досталась некая двухлитровая кастрюлька с мидиями, которые были в панцирях. Вот почему поднос с салфетками и был поставлен к этому блюду. Как выяснилось, он имел назначение исключительно для сброса панцирей. Салфетками, конечно, мы должны были вытираться.

— Деревня! Вкусно. Но сало лучше! — так резюмировал наш шумный болельщик Тоха.

Приятный обед и познавательная экскурсия задержали наш переезд в Монс до самой темноты. Впрочем, темноты на дорогах с односторонним движением я не заметил. Через каждые два десятка метров усердно светили почему-то вполне исправные фонари.

— А что в этом Монсе есть прикольного, такого мистического? — не унимался никогда не пьяный Тоха.

— О Монсе рассказывают удивительную историю, — наша переводчица заговорила с нескрываемой таинственностью. — В августе 1914 года, в начале первой мировой войны, французские и британские войска заняли позиции вблизи Монса с намерением разгромить части немецкой армии. Но немцы в этих боях были значительно сильнее. Сражение состоялось 26 августа 1914 года. Крохотное подразделение британских сухопутных сил, имея численность почти втрое меньше атакующих его подразделений немецкой армии, удивительным образом уцелело. По свидетельствам как офицера подразделения, так и «военных» с обеих сторон, произошло невероятное. В то время, когда британская рота отступала от Монса, их настигала немецкая кавалерия. Офицер-британец пытался найти такое место, где бы его рота смогла остановиться и принять бой. Но все же кавалеристы их догнали. Ожидая неминуемой гибели, англичане повернулись к врагу лицами и увидели изумительное. Между ними и врагом появилось войско ангелов. Лошади немцев — животные с незаурядными ощущениями! — испугались и разбежались в разные стороны. Это было удивительно! Затем руководитель немецкой разведслужбы Фридрих Герценвирт официально признал, что все солдаты германской армии, участвовавшие в этой битве под Монсом, утверждали, что они действительно видели ангелов. Британцы же твердили, будто среди ангелов они видели одного из своих покровителей — святого Георгия. Медсестры, на чьих руках умирали британские солдаты, получив смертельные ранения в битве под Монсом, рассказывали о некой удивительной экзальтации умирающих.

— Мистика, — удивленно резюмировал Тоха.

— Въезжаем в Монс, — чтобы разбудить дремлющих туристов любезно сообщила наш гид.

— А это что за «красная звездочка» над зданием, словно над московским Кремлем? — спросил я, разглядев, что над шикарным зданием какого-то офиса сверкает в сумерках настоящая родная для взгляда пятиконечная звезда.

— Не знаю, какое оно имеет отношение к московскому Кремлю, но это и есть главный штаб войск НАТО.

«Вот так! Это присвоение нематериального актива!»-мысленно начал шутить я. Но на этом шутки закончились. Подал сигнал телефон. Звонил Наум.

— Приветствуем в Европе!

— Это я тебя, заморского ростовщика, приветствую! — не дав ему развить свой монолог, я перетянул на себя инициативу европейца.

— Когда встретимся?

— Слушай, сегодня устали с дороги. Давай, может, завтра — в центре старого города. Пообщаемся. Не против?

— Ok.

Поселились мы в уютном загородном отельчике.

Мы с Максом, разумеется, чтобы не вызывать никакого подозрения, разместились в разных номерах. Я сразу же отдался свободе сновидений…

Утренние газеты сообщили, что на военных складах НАТО, очевидно, по небрежности, возник пожар. О чем думал Макс, я не знаю. Но у него были еще старые собственные счета, по которым нужно было платить. Это так, факультативно. Произвольная программа…

По моей же программе в одиннадцать, как и договаривались, мы встретились с Наумом на центральной площади старого города возле катка. Встретились. Как и положено, обнялись. Неудивительно, что тут говорить — славянская душа. Прощать «на прощение» — надежное средство. Но я простил Люське. Да и бывает ли прощение узконаправленным? Впрочем, здесь я по назначению.

— Ну, как тебе Европа, европеец? Смотри, какой удивительный каток! И так почти в каждом городке — перед католическим Рождеством на центральной площади «старого города» заливают каток на радость детям и взрослым…

Слушая приятное дружеское бормотание Наума, я поймал себя на мысли, что уроки Семеновича научили меня доверять большей гамме чувств, чем та, которой обычно пользуются органы слуха и зрения. Я, почти по Станиславскому, «не верил». Было очевидно, что слова моего визави являются лишь средством, и звучат для того, чтобы отвлечь меня от истинной цели этой встречи.

И что же? Будем играть роль, то бишь — выполнять задание? Впрочем, какое задание? И генерал Крикун, и полковник Ефимов, отправляя меня на эту встречу, точно понимали, что ни о каком четком задании не могло быть и речи. Идем на контакт и действуем по обстоятельствам. Главная установка такова — наши визави занимаются изучением той же проблематики, что и мы — чрезвычайных возможностей человека. Вот только неизвестно, в каком контексте. Речь идет о создании новейшего психотропного оружия, о геополитических намерениях или о чем-то другом? Будем контактировать — будет шанс понять это. Вот такой расчетливый подход.

А сейчас:

— Да, здесь прекрасно! Действительно чувствуется предновогоднее настроение — и каток, и наряженная елка. Впрочем, у нас елки тоже повсюду, если помнишь. А вот первый предновогодний каток уже открыли в центре Львова…

— Хорошо-хорошо! Патриот! Я здесь уже несколько дней. Давай покажу тебе старый город!

Пошли… На мгновение вспомнился Суслов с его рассказом об энергетике вдохновения, которая возникает при прогулках по старым улочкам Парижа. Отсюда в Париж чуть больше двухсот километров. Архитектура подобная. Не знаю как вдохновение, но мое подсознание работало на максимальной мощности. Я не мог ошибиться. Именно подсознание подсказывало, что за нашей милой прогулкой по старому городу следила не одна пара глаз…

— Захватывает, завораживает, — отозвался я, вместо банальных кивков головой на бормотание Наума относительно волшебной архитектуры.

— О, чувствуешь? А знаешь, теоретически возможно переместить эту животворящую энергетику в любой уголок Земли! Ученые нашей фирмы смоделировали эту ситуацию и относительно пространства, и относительно времени. Да-да, можно! Вполне реально можно перемещать пирамидальные вихри и перемещаться в пространстве и времени! Кстати, это и есть самая безболезненная борьба со старением — человек возвращается физически в то состояние, в котором был 30–40 лет назад.

— И что же вам мешает реализовать такие проекты?

— Полускоростной вихрь, — неизвестно откуда за моим плечом вынырнул некий интеллигентный дедушка, возрастом моего учителя — Семеновича. Акцент, даже по одной фразе, выдавал, что это бывший австриец, швейцарец или немец.

— О, господин Бренер! — поздоровался Наум. — Позвольте, я вас представлю. Господин Бренер, это мой приятель еще по работе во времена Советского Союза, господин Анисимов. А это господин Бренер — руководитель нашей лаборатории.

Господин Бренер был сама изысканность и уверенность. Я немного удивился такому внезапному появлению, хотя и ожидал чего-то, но все равно было впечатление, что прохлопал ушами. Мой мозг заработал быстрее компьютера. Где я уже слышал эту фамилию? Да-да: генерал Крикун давал мне для ознакомления доклад капитана Суслова. И там говорилось, что именно Вольф Бренер, который был учеником аненербовца Зигфрида Клайна, перед смертью в 1997 году, сделал сенсационное сообщение относительно изучения в лабораториях ЦРУ наследия «Аненербе».

— Прошу прощения, а не приходитесь ли вы родственником Вольфу Бренеру, который был учеником Зифрида Клайна? — моя атака произвела впечатление взрыва. По крайней мере — на Наума. Дедушка сконфузился лишь на несколько секунд.

— Да, господин Анисимов. Я Хайнц Бренер, ученик Зифрида Клайна. А известный вам Вольф Бренер — это мой двоюродный брат, — его глаза впились в мои. Пришло время держать удар. Я сделал вид, что саморазоблачение аненербовца Хайнца Бренера не имеет для меня существенного значения, и перешел к своему вопросу:

— И вы здесь…

— Да, не случайно. Я приехал на встречу с вами, — Бренер, не давая даже полностью сформулировать вопрос, продолжил давить на мою психику. Но после тренинга Семеновича моя психика не запиналась.

— Какая монументальность! — меняя тему разговора, я обратил внимание на католическую церковь.

— Это церковь Святого Вудро. Именно с нее начинался Монс. Понадобилось более двухсот лет, чтобы ее построить, — подал свой уже второстепенный голос Наум, выполняя роль гида. — А вон там — 87-метровая колокольня Beffroi — единственная в Бельгии, которая выполнена в стиле барокко…

— Я предлагаю прогуляться этим волшебным городком. Здесь хватает памятников истории, — снова перехватил инициативу Хайнц, как-то пренебрежительно улыбаясь. Эта улыбка проговаривала, что ее владелец видит всех насквозь, и я для него лишь большой обломок хрусталя.

Не люблю быть должником перед такими мудрецами. Я мило вернул ему его улыбку:

— Ну что ж, фотографировать я умею!

И замолчал надолго, закрывшись фотоаппаратом. Господин Бренер не сдержался.

— Удивительно, как вам это удалось? Впрочем, у к кому-то таки должно было прийти просветление. Но почему именно к вам?

— Вы о полускоростном вихре? — я не дал продолжить монолог.

— Да-да. Наука уже не раз цеплялась за такие необходимые математические модели управления потоками вихрей. Но все останавливалось в шаге от открытия. Создатель с чем-то всегда был не согласен. А вот вам открыл… Только, как я понимаю, Бог дал — Бог отнял. Вы ничего не помните об этом судьбоносном для всего человечества открытии, — Бренер вдруг разразился безумным хохотом. Пожалуй, здесь смутился и я, и Наум, и многочисленные прохожие.

— Эскузи, пардон, — после неудержимо-истерического полуминутного хохота, Хайнц, казалось, очнулся, и продолжил:

— Прошу прощения, простите, господин Анисимов, но вы не можете себе даже представить, в каком мире сейчас жило бы человечество, если бы то, что без всяких оснований открылось вам, открылось бы нам лет 50–60 назад. Мы бы знали, как этим воспользоваться. И речь идет не только о решении проблем старения. Это и аппараты в виде летающих тарелок, и новые виды энергетики — управление солнечным и лунным светом. Мы бы руководили вихревыми торсионными полями самого человека, мобилизовали бы реально заложенные в нем потенциальные возможности…

— Для вывода одной высшей расы? — казалось, мой вопрос ударил в само солнечное сплетение моего визави. Он так и застыл с открытым ртом, будто у него, как у маленького мечтательного мальчика, отобрали его сказку.

Мое удивление уже прошло. За изысканной оболочкой я душой чувствовал ледяной холод его души. Интересно, что-то теплое там еще есть?

— О, посмотрите, это памятник королю Бельгии Леопольду второму. Можем сделать фото на память, — Науму таки хотелось показать, что в своей лаборатории он хлеб ест не зря и принимает участие даже в таких фундаментальных дискуссиях.

Я, демонстрируя управляемость ситуацией, навел объектив цифрового фотоаппарата на памятник королю Леопольду, на расцветающее в декабре деревце, и еще на что-то… Вдруг, словно электрический ток пронзил меня из-за увиденного в объективе:

— А это что, Наум? — спросил я, указывая на какой-то офис, который красовался в непосредственной близости от памятника Леопольду второму. Но главным для меня было не соседство с памятником истории, а число, написанное на этом здании — 1307!

— Это отделение лучшего бельгийского телекоммуникационного оператора Belgocom. Ну и что с того, что его номер 1307? — не скрывал удивления Наум.

И судя по всему, было видно, что инициативу я перехватил. Заставил моего настоящего визави задуматься не только о моих высказываниях, но о том, что интересовало меня:

— 1307! Потрясающе! — сказал Бренер. — Это же число розенкрейцеров! И к чему оно здесь? И почему именно сейчас?

— Возможно, это знак. Я здесь впервые. И я все же вхожу в число розенкрейцеров! Может, поэтому мне далось открытие полускоростного вихря, как и сегодняшнее открытие числа 1307. Оно должно было открыться именно мне! — я был безжалостным. Бренер не выдавал безнадежности, но как действовать дальше, казалось, не знал, словно он на мгновение потерял управление обстоятельствами.

— Да. Я об этом и спрашивал в самом начале нашего разговора. Почему именно вам это дается? Странно. Очень странно. Мы измеряем все до миллиметра, рассчитываем планы до миллисекунд, упорно работаем, а вам, представителю этого варварского края пьянства и небрежности, дается все просто — на основании каких-то знаков! — казалось, еще мгновение и Бренер вцепится мне в глотку.

Впрочем, такое же желание тотчас возникло и у меня. Ну, что — соперники достойны друг друга? Это же только миг эмоций.

— Господин Анисимов, предлагаю вам сделку, которую в бизнесе относят к сфере партизанского маркетинга — выход из масштабных ситуаций в одиночку. Стоимость контракта даже вы себе не можете представить. Нарисуйте на бумаге бюджет вашей бедной страны, и, поверьте, мы готовы будем пойти на то, чтобы оплатить вам такую сумму за математическую разработку модели по регулированию вибрациями полускоростного вихря. Поверьте, я знаю цену этому изобретению. Убежден, это открытие нельзя сравнивать с открытием Эйнштейном теории относительности, атомной бомбы и других. Кстати, вам известно, что при разработке физической модели устройства мира, он в определении гравитационной модели пришел именно к этим, как их… полускоростным вихрям. Перемещение в пространстве и времени будут управляемы. Мы вернемся в 1939 год, учтем свои ошибки. Мир изменится, — словно безумный, не останавливался ученик лидера Аненербе.

— Нет! — кажется, это прозвучало, как выстрел из моих уст. Где-то совсем рядом отозвалась колокольня. Взлетела вверх стайка голубей. Два взгляда двух мировоззрений пересеклись.

— То есть, что значит «нет»? Вам не нужен бюджет целой вашей страны в обмен на то, что вы, возможно, таки вспомните изобретение, вылетевшее из памяти?

Менее волевого человека такое давление могло бы пошатнуть. Гибкий человек зашел бы своей психикой в тупик. Меня это все не ошеломило, наоборот — вдохновило.

— Нет! Во-первых, как вылетело, так и прилетело…

— То есть вы восстановили свое изобретение? — Бренер, уже не управляя собой, схватил меня за руку.

Что за совиные когти? Я выдержал паузу. Не по Станиславскому, а словно задумался о вечном.

— Да! Открытие возобновлено, и только Творцу, а не мне, неучу, регулировать отношения между нашими мирами — между Шамбалой и Агарти, между Атлантидой и Потопом, между добром и злом. Да и…

— Что? — якобы за последний вздох надежды ухватился последний аненербовец.

— Да и я никогда не смогу простить вам гибели обоих моих дедов во второй мировой…

— Дикари, — прошептал Бренер. — Прощайте. Идите в свою вечность. Господин Ковальский, далее проведите вашего приятеля сами, я тут посижу на лавочке возле короля.

— Хорошо-хорошо, — пробормотал Наум.

Метров сто мы шли молча. Казалось, каждый думает о своем. Впрочем, у Наума были какие-то свои планы:

— Слушай, тут за углом скверик, рядом паркинг такси. Извини, что так случилось. Сам доберешься?

Я только кивнул в ответ. Что-то мне подсказывало, что мы еще увидимся.

За углом действительно был скверик. Паркинга я не увидел. Опять какая-то улочка. Церковный двор с колокольней. Безлюдный двор. Здесь, в центральной части старого города, и церквей, и колоколен более десятка.

— Хело-у, — с двух сторон безлюдного дворика ко мне уверенно приближались двое парней — крепких орешков:

— Не хотите с нами на экскурсию? На нашу базу отдыха? — они шли уверенно и нахально.

— Отель «пятиконечная звездочка»? — я изучал ситуацию.

— Можно аккуратно. Легкий укол, и вы засыпаете, а пробуждение уже на базе! — я увидел, как блеснул шприц у одного из нападающих. До меня осталось лишь несколько шагов с каждой из сторон.

— Эй, кролики! — это уже был Макс. И почему именно кролики — мелькнула мысль. Но ситуация уже изменилась. Для нападающих я — такой себе предприниматель. А для Макса я был и старым приятелем, и работа обязывала. А еще инстинкт. Инстинкт убивать. Через секунду Макс был рядом с тем, кто держал шприц. За эту секунду он проделал сальто и лупанул злоумышленника по сонной артерии. Клиент моментально отключился.

Видно, этот удар был коронным, а «сорванный ноготь» в свое время им положил не одного противника. Через мгновение другой «орешек» уже успел выхватить пистолет. Снять аппарат с предохранителя он не успел. Из-за воротничка Макса в его горло вылетел точно направленный боевой нож… Макс впервые на задании защищал приятеля. Раньше была ситуация мести за Джека — друга детства. И тогда его не было рядом. Сейчас я — старый приятель — был рядом. Макс улыбнулся.

— Все норм, — он не договорил. Взгляд что-то перехватил. Ошибку! В этот момент он вспомнил урок Николая Семеновича. У «сорванных ногтей» не может быть две ошибки. Первая — всегда последняя. Эта ошибка возникла из-за меня. Я мгновенно посмотрел в ту же сторону, куда через мгновение перевел взгляд мой друг. Макс прыгнул в мою сторону. Я встретился глазами с Наумом. Пуля из пистолета с глушителем уже летела в мое сердце. Но ее приняло на себя сердце Макса… Я подхватил его на руки. Этот взгляд, взгляд вины, отпечатался в моей памяти навсегда…

— Прости, — последний вдох он использовал на то, чтобы извиниться передо мной. Дескать, недоглядел. А простишь ты меня, друг мой? Эти вихри…

— Не-на-ви-жу! — Наум это прорычал, отделяя каждый слог. Пистолет дрожал в его руках.

Мои глаза встретились с глазами Наума.

— Знаешь ли ты, подонок, что я всю жизнь ненавидел тебя! Знаешь это? Я завидовал тебе! Ибо тебе все давалось легко! Ты был на шаг впереди!

Я молчал. Скулы трясло от сжатых челюстей. Сердце замерло. Если оно у меня еще было…

— Даже жена-красавица! Почему она досталась тебе?! Слушай…

Наума просто трясло. Это было извержение человеческой черноты.

— Слушай! Из ненависти и зависти к тебе я ее таки добился! Вот так! Хоть в чем-то я победил тебя! Победил! Ты слышишь — победил! И сейчас — все в моих руках!

Я понял, что такой возможности у меня больше не будет. Все надо делать вовремя.

— Ты проиграл! — выдохнул я, и почувствовал непреодолимую мощь ярости, которая накапливалась во мне, а также силу над сомнениями и немощным оружием, придуманным людьми.

Сила моего взгляда возрастала с каждой секундой. Звериный крик вырвался, нет — не из горла — со всего моего тела. Именно в этот момент зазвенела колокольня! Именно в этот момент и произошел выброс земного вихря. Удалось: энергетический удар взглядом!

Полускоростной вихрь моей внутренней энергии, умноженный на «энергию» осознания гибели моего напарника, нанесли по Науму неистовый энергетический удар. Вихрь закрутил противника на высоту до полусотни метров, и опустил бесчувственное тело на шпиль таинственной старинной колокольни.

Все кончено. Я невольно опустил руки, давая телу Макса сползти на землю…

И здесь я увидел (или это было видение?) почти прозрачных ангелов. Они, покружив возле шпиля колокольни, спустились к нам. Покружили над телом Макса, и через мгновение, озаренные чудным светом, поднялись ввысь…

Подняв руки к небу, я начал молиться: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий! Если ты слышишь меня! Наверное, не нужны людям эти знания, если за них столько гибели, войн, цунами, землетрясений, катаклизмов…».

Вдруг вспомнил, что в моем кармане рукопись, из-за которой я только что потерял товарища. Я выхватил ее из кармана. Вокруг поднялась страшная пыль. Я отпустил бумаги. Полускоростной вихрь сначала поднял их высоко вверх — на высоту сотен метров. А потом засосал в бездну, на несколько секунд открыв таинственные двери земной коры.

Я не мог сдерживать рыдания…

Загремел гром. Гром в декабре. С самого неба на землю полились обильные капли — слезы… Наверное, ангелы тоже плачут…

Вместо эпилога

– Что, во Христа веруешь?

– Верую! — отвечал приходивший.

– И в троицу святую веруешь?

– Верую!

– И в церковь ходишь?

– А ну, перекрестись!

Пришедший перекрестился.

Н. Гоголь, «Тарас Бульба»

От опрятной, но судя по всему, довольно старой избушки, до ближайших сосен на опушке было не более пятидесяти метров.

— Это здесь, — даже не глядя в сторону хижины, с какой-то обреченностью вороном проскрежетал Семенович.

Последние шаги, отдаляющие нас от лесного домика, мы прошли молча. Вдруг со сказочно-выразительным скрежетом открылась дверь. Казалось, это был фирменный скрежет, и сейчас навстречу нам выйдет или Бабушка Яга, или леший… Но то, что я увидел через мгновение, отбросило на расстояние вселенной все мои неуклюжие шутки. Навстречу нам сделал уверенный шаг настоящий… Кощеюшка, то есть двойник Семеновича.

— Здоров, брат! Лет сто не виделись, — Семенович-двойник придирчиво вглядывался в глаза «моего» Семеновича, уныло опустившего голову, — И что, тянет в родной дом? Увидел мир? Как там другие веры — лучше нашей?

Мне было непонятно, шутил ли «двойник» или вычитывал «моего» Семеновича. — Это мой брат — Петр, — только и выдавил из себя Семенович. Казалось, с реальностью его связывало лишь понимание того, что я нахожусь с ним рядом.

Не спрашивая, кто я, и что здесь делаю, «новый» Семенович указал на открытую дверь:

— Заходите в мою избушку. Я уже давненько на вас жду. И что, сынок, много людей на свете, которые посягают на сокровища и хотят властвовать над другими? — Петр Семенович улыбнулся улыбкой своего близнеца, которая не раз сводила меня с ума, — Странные люди. Занимаются сребролюбием. А это грех. Кто-то какую-то ямку в лесу найдет, мелочь в ней заметит, и давай придумывать и сочинять! Сокровища Богдана вспомнили… — в какой-то момент «новый» Семенович превратился в мага-правителя, приговаривая:

— Да. Я здесь сокровища охраняю. Сокровища гетмана Скоропадского, — Петр на мгновение о чем-то задумался, — Не удалось нам тогда использовать это сокровище на благо Украины. Пожалуй, ни мы, ни Вкраина-матушка не были готовы к таким подаркам судьбы.

— А теперь? — вмешался я в монолог Петра Семеновича. Он медленно поднял глаза, в которых можно было увидеть всю бездну Вселенной.

— К сожалению, мы и теперь еще не готовы. А сокровище нуждается в опеке. Вот и ты пришел…

Множество вопросов неистово стучали в мои виски. Это что же получается — Петр Семенович охраняет сокровища еще со времен гетмана Скоропадского? Как они «разошлись» с моим Семеновичем? Что значит «еще не готовы».

— Ответы рядом, — прервал стук моих мыслей дед Петр, — Еще совсем молодыми казаками нас с Яковом благословила судьба стать ординарцами у гетмана Скоропадского. Так уж случилось, что в свое время гетману некому было довериться. Вот и обратился он к нам с приказом спрятаться в этих лесах и сокровище для государства сберечь. Знал ли я тогда, что придется выполнять этот приказ почти сто лет?..

— То есть, вам уже… — не успел я спросить, как молчаливый Яков нарушил свой «обет молчания».

— Вот тебе и вопрос долголетия. Настоящий казак может быть в строю веками.

— Вопрос был в том, как долго мы можем оберегать это сокровище, — старик тихо вздохнул, словно выпустил что-то волю, и продолжил:

— Яков узнал о Тибете, о том, что там содержатся тайны бессмертия и долголетия. Не уговаривал я его остаться. Каждый человек выбирает свой путь.

— Долгий путь поиска тайн долголетия вернул меня из Тибета к родной хате, — поддержал брата Яков.

— Да. В разных уголках нашего шарика есть разные мудрецы. Кстати, пять тысяч лет назад в этих местах существовала довольно развитая трипольская культура — строили даже двухэтажные дома, пока на территории развитой сегодня Америки люди с каменным топором бегали за дикими зверями… Наш род еще издавна происходил от волхвов. Впоследствии менялись старейшины родов, вожди, князья, гетманы. А кто-то из нашего рода всегда был рядом с государственными деятелями и пророчествовал, предсказывал, оберегал славное казачество. Не лучшие времена выпали на нашу долю. Но что есть — то наше. Это наш крест.

— А что значит «еще не готовы?» — снова вмешался я.

— Не суетись. Я все помню. Тебя интересует сокровище? Но разве это сейчас самое главное? Всему свое время. Получишь ключи от казны. Но тебе придется оберегать что-то намного более важное — веру.

Вдруг поднялся неистовый ветер. Раскаты сильного грома, видимо, пытались кого-то напугать. Гремело так, что земля содрогалась под домом. Молнии, которые резали небеса, горели неземным светом. Лес будто двигался. Скрип сосен напоминал жалобный скрип телег. В море неба качались темные лодки крон. Но для меня это не имело никакого значения. Где-то в глубине сознания или подсознания я начал понимать, к чему шел.

— Веришь ли ты в Отца и Сына, и Святого Духа? — будто сам гром с небес обратился ко мне устами Петра.

— Да, верю, как никогда, — искренне и твердо ответил я.

— Вот где, сынок, ключи к бессмертию. И это ключи от главного сокровища! Именно это сокровище нужно оберегать больше всех остальных. Кажется, что сегодня люди возвращаются к вере. Но это не совсем так. Развитие церквей — это далеко не возвращение народа к вере. Очереди перед храмами в пасхальную ночь — шаг навстречу вере. Но с другой стороны — это лишь дань традиции и определенная мода.

Природа несла свои безумные струи и ударяла ими в лесную хижину. В отблесках ослепительного света было видно, как небесные струйки, ударяясь о сосны, превращаются в водяной молочно-белый дым. Вдруг вспыхнуло и ударило со страшным рвением где-то совсем рядом.

Петр Семенович неторопливо кашлянул в кулак:

— Святые отцы предупреждали, что наступит время, когда церкви начнут ремонтировать, восстанавливать, реставрировать… Это будет продолжаться до самого пришествия антихриста. И везде будет роскошь невиданная. Действительно, церкви строят. Но ходить в них православному христианину нельзя, поскольку там не будет приноситься Бескровная Жертва Иисуса Христа. Маятники сосен считали грозовое время в окне с таким напряжением, что, казалось, считаются особые часы великих испытаний.

— И вот из-за такого беззакония земля потрескается. Даст такие ущелья, что человек может упасть. От разломов земли под океаном возникнут гигантские волны, которые принесут людям много горя. Везде начнутся воздушные вихри, ведущие к катаклизмам…

— И какой же выход? — мой голос, как маленький корабль в бурном море монолога Петра, нашел свое пристанище.

— Должен появиться тайный монах, который будет оберегать святую православную веру. Ты избран, тебе открылась тайна этих «полускоростных вихрей» — борьбы добра и зла. Но никому не дано одержать победу в борьбе. Мы можем только тщательно готовить эту победу. Никому не будет известно, что именно ты являешься тайным монахом. Однако всеми своими делами и помыслами ты должен охранять главное сокровище.

Петр подошел к образу Творца.

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных…

Ветер утих. Ливень уже не хлестал тугими струями, а просто лил, будто пытаясь очистить землю. Стало светлее. Я внезапно подумал о том, как там Владька и Люська. Два Семеновича смотрели на меня, как родители. Я улыбнулся:

— А что, может, нам, казначеям, за чай взяться?

* * *

В кабинете генерала Крикуна было как-то необычно. Сотрудники презентовали ему на день рождение музыкальный центр «Panasonic». Сейчас с него приглушенно звучала песня с последнего концерта группы «Машина времени»:

«Только помни — ты будешь один,

И на самом краю…

Только помни, что правда всегда победит,

Даже если погибнет в бою…»

— Позвольте? — как-то подавленно нарушил лирическую атмосферу генеральского кабинета Владька.

— Заходи-заходи, подполковник. Ну что, со звездочкой тебя! — генерал щелкнул дистанционкой, остановив пение Андрея Макаревича, но в работу так и не смог включиться, — Буду на тебя подавать представление на повышение. Мне в заместители.

Александр Дмитриевич говорил как-то обыденно, не спрашивая Владьку о его позиции. И не дожидаясь какой-либо реакции со стороны подчиненного, продолжил свое:

— Сам я собирался на пенсию, но сейчас вижу цель. Хочется поработать с вами над этими новейшими арсеналами… Как там Семенович говорил? «Запасом жизненных сил руководит цель». Так? Теперь она у меня есть. Надо продолжать это чрезвычайно важное дело.

— Александр Дмитриевич, я хотел бы обновить подразделение такого типа, в котором в свое время работал Макс… Думаю, это будет лучшая память о нем. Кроме того, это и для государства крайне необходимо.

— Как там, памятник заказали? — Да, заказали.

— А какая будет надпись?

— Да эту надпись и сделаем: «Только помни, что правда всегда победит, даже если погибнет в бою».

Content

Валерий Макеев
Тайный монах

Часть 1. В одиночестве na samoti

Часть 2. Вихри враждебные

Часть 3. Люди в черном

Часть 4. Полускоростной вихрь

Часть 5. Золотое сечение

Часть 6. Сорванный ноготь

Часть 7. Когда плачут ангелы

Вместо эпилога