Роберт Холдсток

«Поверженные правители»

Новым аргонавтам:

Джошу, Матильде, Коллуму, Луису, Рори и Тоби.

И трем аргонавтам постарше:

Кейву, Келли и Бену.

Бурных морей и счастливых дней!

Благодарю Абнера, Говарда, Джо, Малькольма, Патрика, Энн, Даррена и Сару, помогавших направить Арго в безопасную гавань.

Неведомое поглощает подобных мне. Мы в нем рождены. Нам никогда не познать его пределов. Мы исчезаем в нем.

Приписывается Ясону, сыну Эсона и капитану Арго. «Аргонавтика»

Пролог

СНЫ О ПРАВИТЕЛЯХ

Под конец дня последняя из пяти колесниц вылетела по ущелью к условленному месту встречи. Из легкого плетеного кузова выпрыгнул высокий молодой человек, одетый в алые и шафрановые одежды с узором, говорящим о его ранге и клане. На плаще с пурпурной каймой скалилась волчья морда. Светлые волосы уложены в замысловатую прическу: коса обернута вокруг головы, подобно короне. Тяжелое золотое ожерелье на шее яркими отблесками встречало последние лучи закатного солнца.

То был Дурандонд, старший сын верховного правителя маркоманнов, одного из пяти союзов, набиравших силу в лесах к северу от великой реки Рейн. Он криком приветствовал побратимов, уже успевших напиться допьяна, и забросил оружие в повозку. Колесничий осторожно развернул коней и присоединился к другим возницам, сидевшим поодаль. Они ели, пили и делились пережитым за долгий путь к южным горам.

Рослый юноша с наслаждением окунулся в запах тушенного в вине жирного мяса.

— Ты опоздал, — укоризненно заметил один из четверых.

— Надеюсь, не настолько, чтобы вы без меня управились с этим греческим вином, — отозвался Дурандонд.

Он взял лицо брата в ладони, а потом наклонил ту из двух изящных глиняных амфор, что была полегче, и плеснул в свою чашу терпкого красного вина.

— За судьбу, за провидение — и за славную жизнь и достойную смерть наших отцов! — провозгласил он, и его товарищи со смехом подхватили тост.

Дурандонду передали козлятину и толстый ломоть черствого хлеба, и он принялся есть, по его собственному выражению, «с довольством и с добрым вздохом». Кончились голодные дни. Он похлопал себя по животу. Конец путешествию. Провидец — тот, кого называли странником и кто жил немного дальше по ущелью, — подождет, пока благословенное вино расслабит члены и обострит ум.

Но это рассказ не о Дурандонде и не о его четверых побратимах. Не торопитесь привязываться к этим бесшабашным хвастливым персонажам. Они лишь призраки. И все же их тени скользят по строкам моего рассказа, особенно тень прибывшего последним на тот скромный пир: последнего бахвала, последнего из тех обаятельных юношей. Обладая здравым смыслом и видя, как умирают старшие, он почувствовал, что мир меняется.

Они один за другим вошли в узкую извилистую лощину. Дурандонд шел впереди и с опаской оглядывался у каждого поворота или изгиба. Вдоль тропы журчал ручей. Терн и утесник цепляли их за плащи. Позелененные мхом, спутанные корни вязов, склонявшихся над проходом, бугрились, как спящие змеи, одетые в чешую лишайников.

В укрытой зарослями лощине долго было темно. Дурандонд первым вышел на открытое место перед входом в темную пещеру. С уступа над входом скалы свисал рыжий занавес из оленьих шкур, но теперь он был откинут и позволял заглянуть внутрь.

Из пещеры вышел высокий мужчина. Его возраст оставался загадкой, потому что лицо незнакомца пряталось за густой черной бородой и спутанной копной черных волос до плеч. В гриву волос были вплетены камни и раковины. Но глаза казались яркими, молодыми, и во взгляде, устремленном на пришедших, светилось любопытство. Одет он был в омерзительно грязные кожаные штаны и куртку; плащ из потертой медвежьей шкуры облегал плечи и доставал почти до земли, а спереди был стянут бронзовыми пряжками.

Вместо посоха он держал короткий лук и колчан со стрелами. Когда гости отстегнули пояса с мечами и бросили оружие наземь, он тоже швырнул свой лук и стрелы в пещеру.

— Ты — странник? — спросил Дурандонд.

— Да.

— Это пещера странника?

Он не скрывал пренебрежения.

— Странник. — Мужчина указал на себя. — Пещера странника. Да.

Дурандонд невольно выказал разочарование.

— Я столько о ней слышал! Думал, она большая и наполнена магией и чудными вещими штуковинами, добытыми тобой в странствиях.

— У меня много пещер. Иначе мне нельзя. Я странствую в далекие дали. Я иду по Тропе, огибающей мир. Я иду по ней так давно, что нахожу перемены на лике самой луны. Мне жаль, что я разочаровал тебя. Вы за этим пришли? Потолковать о моих «вещих штуковинах»? Обсудить мое жилище?

— Нет. Вовсе не за тем.

— Тогда назовите себя.

Дурандонд представил себя и спутников. Запах тухлого звериного сала и немытых волос оскорблял обоняние этих наследников правителей, неукоснительно соблюдавших чистоту, безупречно опрятных и подтянутых. Но они сдержали отвращение, глядя, как молодой старец садится на трехногий табурет, упираясь локтями в колени, и кивает, предлагая юношам тоже сесть.

Они не сели: садиться им не приличествовало. Каждый преклонил колено, и один за другим они выложили перед странником немудреные дары. Провидец оглядел пищу и напитки, гарпун, бронзовый нож и зеленый шерстяной плащ, поднял голову и улыбнулся. Зубы у него были здоровые и белые.

— Спасибо вам. Я рад жаркому и вину. И остальное очень даже пригодится. Что я могу для вас сделать? Должен предупредить: я не заглядываю далеко в прошлое и не помогаю изменить будущее. Я просто смотрю в будущее — и только. Я направляю, предостерегаю, помогаю подготовиться к переменам. И только. Все прочее обходится слишком дорого. Не для вас. Для меня.

— Да! — воскликнул Дурандонд. — Я слышал, что ты предпочитаешь хранить свой дар, а не использовать его. — Он говорил с высокомерным безразличием к последствиям своих слов, свойственным герою и будущему правителю. — Это не важно. У всех нас один и тот же вопрос.

Странник слегка улыбнулся, слушая его. И поднял руку с растопыренными пальцами, приглашая гостей воспользоваться его даром.

Пятеро наследников разыграли очередность, и Радаг, которому выпало идти первым, поднялся на ноги.

— Разбойничьи шайки с востока, малочисленные порознь, собираются воедино для набегов на крепость моего отца на Рейне. Мой отец и я намерены выступить против них во главе отборного отряда воинов. Мы первыми метнем копья и столкнемся щит о щит с рядами этих трусов. Когда окончится битва, буду ли я правителем или сыном правителя?

Странник покачал головой, встретил упорный взгляд Радага своими холодными, как сталь, глазами.

— Ни тем ни другим, — сказал он. — Твои земли будут разграблены. Ты станешь побитым псом. Запуганный и в крови, с воем побежишь ты на запад в поисках скалы, чтобы забиться под нее, пещеры, чтобы заползти в нее, дупла, чтобы червем пролезть в него. И таков будет твой путь, пока ты не достигнешь другой земли.

На миг Радаг остолбенел.

— Ничего этого не будет! Ничего из сказанного тобой. Умрет ли мой отец или же останется жив, я не буду тем, что ты увидел! Ты ошибаешься. Вот! — рявкнул он. — Возьми свой нож!

Он пнул оружие в сторону сидящего мужчины. Странник склонился, поднял и отшвырнул дар себе за спину. Радаг повернулся и, как буря, понесся назад по лощине, выкрикивая бранные слова.

Версиндонду выпало быть вторым. Зажав в правой руке вышитую кайму пурпурного плаща, он встал и спросил:

— Когда я одолею соперников за право наследовать моему отцу и стану править цитаделью Ведилици, как долго продлится мир с вождями мелких племен моей страны?

Сидящий снова покачал головой.

— Первое, что ты сделаешь, воцарившись в Ведилици, — это побежишь на запад, оставив за спиной дымящиеся развалины своей крепости и таща за собой на веревках дорогие твоему сердцу мертвые тела. Тебя ждет боль. Ты будешь скорбеть, пока не достигнешь другой земли.

Версиндонд смотрел прямо перед собой, мучительно размышляя, а затем перевел взгляд на старика.

— Я так не думаю. Видение обмануло тебя. Кроме того, на мне от рождения лежит гейс: отправляться на запад только в колеснице и в сопровождении пяти рыжеволосых женщин. Иной сказал бы, что этому запрету суждено быть нарушенным! Либо так, либо меня ждет самый долгий путь: путь к смерти, дорога в Царство Теней Героев. Не говоря уже о трупах на веревках. Нет, ты ошибся. Но все равно, ешь свое жаркое. Пусть оно прояснит тебе зрение.

Он говорил совершенно спокойно, но был очень сердит. Вслед за Радагом он вышел из пещеры странника.

Кайлум взглянул на Дурандонда, чуть нахмурился и встал, держа в руках гарпун со зловеще зазубренным наконечником из слоновой кости. Минуту он разглядывал снасть, щупая пальцем ее острые зубья. Потом взглянул на странника.

— Я собирался задать не такой вопрос, как другие. Но чутье и мудрость, заложенная в меня наставниками-друидами — сколько я смог усвоить, — говорят, что ты все равно предскажешь мне путь на запад в поисках другой земли. Видно, такова уж канва узора. Потому я спрошу: что могу я сделать, чтобы остаться на востоке?

— Ничего, — отвечал странник. — Твоя судьба на западе, твоя судьба — поражение. Землю, оставшуюся у тебя за спиной, уничтожит пожар. Твоя цитадель откроет ворота перед хищниками и стервятниками.

Кайлум шагнул к нему и низко склонился, морщась от вони, исходящей от предсказателя. Он положил гарпун на колени страннику, и взгляды их встретились.

— Никогда, — тихо сказал Кайлум. — Никогда я не уйду на запад так, как тебе видится. Крепость — мое наследство, мой дом, моя родина, мое надгробие. Скорее этот гарпун для форели пронзит потроха луны, чем я покину тот холм и город. Взываю к доброй сильной руке Белиноса и к жестокосердной Ригадуне, да разовьется твое пророчество и обмотается тебе вокруг шеи.

Он резко отвернулся. Странник опасливо пощупал шею, потом усмехнулся в бороду.

Дурандонду выпало спрашивать последним, поэтому теперь поднялся Орогот, протягивая флягу южного вина. Он встряхнул ее и, улыбаясь, подал провидцу.

— Оно только затуманит тебе зрение, — сказал он, — так что, пожалуй, я не стану задавать свой вопрос. Как и мой побратим Кайлум, я уже догадываюсь, каким будет ответ. Кстати, как пройти отсюда на запад? Я вполне могу сразу пуститься в путь.

Он засмеялся, дернув себя за усы — дерзкий жест, — и пошел назад по лощине с кривой усмешкой на обожженном солнцем лице. Выходя, он подмигнул Дурандонду.

Тогда встал пятый из отважных юнцов и поднял зеленый шерстяной плащ, принесенный в качестве дара. Странник бесстрастно смотрел на него. Дурандонд спросил:

— У тебя есть имя?

— Я очень стар. Давно живу. У меня много имен.

— Тропа, что огибает мир, сказал ты. Должно быть, до конца ее долго идти.

— Долго. А я прошел по ней много раз. Местами — особенно на севере — она мучительно тяжела. Я не люблю и никогда не любил холода. Иногда я уклоняюсь в сторону, чтобы побывать в интересных местах; иногда остаюсь в этих краях на поколение или более того. Все это помогает разогнать скуку. Я пришел из мира лесов и равнин, где охота, о какой ты можешь только мечтать, и где непостижимое твоему разуму волшебство, из многослойного мира, населенного духами и теми, кого ты назвал бы богами, в странных и дивных образах. Теперь эта Тропа невидима, но сброшенные мной жизни возвращаются туда. Однажды я вернусь ее навестить. Впрочем, земли, которыми я прохожу, с каждым кругом становятся интереснее. Старые жизни должны ждать, в то время как новые выходят из кузницы.

Дурандонд вдумался в сказанное. Он, конечно, недоумевал, но и был доволен, что довелось соприкоснуться с такой тайной. Немного погодя он мотнул головой, поднял свой зеленый дар и вручил страннику. Он отступил прочь, поправив завязки плаща на левом плече, завернулся в него и заколол. Он уважительно потупился, поднял меч в ножнах и закрепил его на поясе.

Теперь настала очередь странника удивляться.

— Ни одного вопроса?

Но Дурандонд кивнул, сощурив светлые глаза. Он погладил подбородок, склонил голову набок, быть может вслушиваясь в будущее.

— У меня есть вопрос. Когда я окажусь в той, другой земле… на западе… — Он помедлил и тихо договорил: — Что сделаю я прежде всего?

Странник рассмеялся, встал с деревянного сиденья. Бросил взгляд на плащ, который держал в руках, и сказал:

— Ты отыщешь холм, такой же зеленый, как краска на этом одеянии. Ты взберешься на него. Ты объявишь его своим. И ты начнешь строить.

— Крепость?

— Больше того. Гораздо больше того.

— Гораздо больше того, — задумчиво повторил юноша, глядя вдаль. — Гораздо больше того. Мне нравится, как это звучит.

Его взгляд стал блуждающим, но лишь на миг. Он вопрошающе взглянул на меня. Ему было любопытно, его мучили сомнения и волнение, видимая глубина пророчества.

— Мы еще встретимся?

Что я мог ответить ему? Я никогда не заглядывал в будущее, чтобы увидеть там самого себя. Слишком, слишком опасно. Что я до конца его жизни останусь в его мире, сомнений не вызывало. И в мире его сыновей, и сыновей его сыновей. Без сомнения.

Века спустя я отыскал тот зеленый холм, что являлся в моем видении, и прожил несколько лет в великой крепости Альбы, созданной молодым, осмотрительным, любознательным человеком из праха своей жизни. В Тауровинде.

Мой приход на Альбу отмечал конец долгого пути по Тропе. Альба приняла меня в себя, и призрак будущего правителя стал преследовать и изменять меня. Это другая история и для другого раза. Меня еще влекли те, кого я вновь полюбил, но и старая любовь — одна из тех, кого я когда-то любил, — была красива, поистине очень красива. И это столько же ее история, сколько и история страны, куда она, посрамленная, однажды тихо вернулась.

Однажды холодным летом…

Часть первая

ВОДА ИЗ КОЛОДЦА

Глава 1

ЗНАМЕНИЯ

Арго, волшебный корабль Ясона, вернулся в Тауровинду, крепость Белого Быка, через год после отплытия. Вернулся по реке, известной как Извилистая. Я всегда втайне подозревал, что он вернется. Однако о нем не слышно было целый оборот времен года, пока он отдыхал в подземных руслах под крепостным холмом: в ручьях, реках и потайных притоках, связавших Тауровинду с царством, принадлежащим Иному Миру, — с Царством Теней Героев. И я не сразу ощутил его присутствие.

Ясон и оставшиеся аргонавты спали в его объятиях под палубой, близ сердца корабля. Арго защищал их: своего капитана и команду, призванную из земель за пределами изведанного мира или за пределами самого времени. Быть может, он видел в них своих детей.

Но для чего он вернулся? Как только я осознал, что он здесь, он закрылся от моего бережного прикосновения, замолк от носа до кормы, затворил от меня свой дух, едва отозвавшись приветственным вздохом. Зачем он вернулся из теплых южных морей?

Странные перемены в святилищах самой крепости должны были бы подсказать мне ответ.

Ниив, северная волшебница, дочь шамана, — проклятие моей жизни с тех пор, как я впервые свел ее с Ясоном, — прибилась к женщинам, охранявшим колодец. Теперь их стало четыре: все юные, дикие, растрепанные, способные испускать самые поразительные и ужасающие вопли — то смеха и изумления, то страха и отчаяния. Вопли «далеко видящих и глубоко чувствующих», которыми подобные стражи святынь охраняли и отделяли себя от людей, живущих вокруг.

К тому времени Ниив стала моей любовницей. Она делила со мной тесную комнатушку в крепости, но не жалкую хижину в сердце вечной рощи у реки, где я жил среди прославленных мертвецов.

Каждый день на заре, когда она пробиралась ко мне в поисках удовольствия, от нее веяло тайной. Запах старой земли и кислого сока наполнял наше жилище. Мы поселились рядом с запретным садом, где проводили свои обряды Глашатаи Земли, Прошлого и правителя — люди дуба, как их называли. Наши с ней обряды производили больше шума. Ниив была жадна и откровенна. Она светилась восторгом. Иногда она сияла ярче луны.

Она шарила по моему телу, вскрикивая от удовольствия и пробуждая эхо недавнего воспоминания: когда она так же обшаривала мир духов, проводя время у колодца. Наконец она обессиленно опускалась на меня, глубоко вздыхала, и в этом расслабленном вздохе было больше от нового понимания моих чар, чем от моего слабого присутствия в ее теле.

Я ее любил; и я ее боялся. Она научилась обращаться со мной с легким пренебрежением, привлекавшим меня еще сильнее. Она сознавала, что я понимаю ее уловки. Ни для меня, ни для нее это ничего не меняло. Она умело дразнила и распаляла страсть, и страсть вспыхивала с новой силой.

По всем признакам холм под Тауровиндой оживал, указывая на опасность с запада: из-за священной реки Нантосвельты — Извилистой, — из Царства Теней Героев.

Для Урты, Верховного правителя корнови, для его Глашатаев и женщин-старейшин знаки были нежданными и поразительными: грозовые облака, сначала застывающие над крепостью в неестественных формах, а затем внезапно рассеивающиеся; затем громовой топот животных, хотя стада не было видно; другие явления, пугающие и очевидные. Однако они лишь слабо отражали происходящие изменения, которые я отмечал уже целый лунный круг.

Первой приметой стало движение живых существ задом наперед. Когда в темнеющем небе проносилась стая птиц, видна была лишь тень движения, но не то, что птицы летят хвостами вперед. Опушка леса поглощала оленя, словно не он отступал назад, а его втягивало в зеленые дебри. На рассвете, при первых проблесках солнца, собаки, даже огромные гончие Тауровинды, жались к земле, точно готовясь встретить невидимого врага, и пятились на прямых лапах в тень, из которой выскочили в поисках пищи.

Эти мгновения, когда нарушался порядок вещей, проходили так же быстро, как и наступали, но у меня не оставалось сомнений, что прошлое и будущее сплелись в смертельную сеть.

А затем появились загадочные речи. Они исчезали так же быстро, как и возникали. Короткое приветствие, словцо, брошенное кузнецом подмастерью, но в словах не было смысла, разве что для самого говорящего. Для уха слушателя они не значили ничего: простой набор звуков, гортанное бормотание. Но говоривший загадками легко себя понимал. Словно он на миг овладевал забытым языком. И именно так оно и было.

Все это мне было хорошо знакомо.

Заметив шутки Времени, я стал искать источник, через который оно проникало в крепость. Первым делом я прошел в сад, в рощу, охраняемую Глашатаем правителя, в плотное сплетение плодовых деревьев, орешника и ягодных кустов, скрытое за изгородью из колючих ветвей. Оно было столь густым, что внутрь не могло пробраться даже самое юркое животное. Сад цвел, протягивая ветви к заходящему солнцу.

Потом я посетил колодец.

Колодец скрывался в каменном лабиринте с высокими стенами, за маленькой каменной оградой в рощице карликовых дубов, покрытыми ярко-зеленым мхом.

Вокруг широкого устья колодца стояли скамьи, сделанные из розового зернистого камня, знакомого мне не по Альбе, а по странам жаркого, сухого, душистого юга: Массилии, Крита, Корсики. То были земли ма-за-рай — охотников за снами, — бродивших ночами по лесистым холмам, разнося и раздавая проклятия. Подобно ма-за-рай тех далеких островов, женщины, служившие колодцу Тауровинды, часто разгуливали ночью при луне. Они, как зайцы, носились по склонам, поедая букашек и мелких зверьков, подпрыгивая, точно бешеные псы, чтобы схватить птицу на лету, принимали странные обличья, хотя к рассвету снова становились озорными пятнадцатилетними красавицами. Новая женщина-у-колодца появлялась только тогда, когда одна из старых уходила: без сомнения, вниз, в потоки под крепостью. Но однажды к ним присоединилась четвертая. Было три — стало четыре, и чары не разрушились.

Новой женщиной была Ниив.

С появлением первых же знаков движения Теней Героев я каждый день подсматривал за женщинами. Они по большей части проводили время, сидя на каменных скамьях, вглядываясь в широкое горло холма, временами подбрасывая в его пасть вымазанные в крови камни или жгуты из цветов и трав и выпивая снизошедшие на них, как они говорили, «видения славы» — видения странные, сны далекие. Если вода отзывалась, игриво булькая пузырьками на поверхности, начиналось дикое торжество. Я смотрел на них без удовольствия: достаточно сказать, что женщины подчиняли себе воду и извлекали из нее образы. Все это было обычно. Такая водяная магия существовала задолго до возведения крепости на холме.

А вот теперь…

Я наблюдал за женщинами из укрытия. Сознавали они мое присутствие? Ниив — возможно. Но Ниив мне доверяла, убедившись, что я доверяю ей. Они в волнении заглядывали в колодец и явно были чем-то озадачены.

На сей раз подземные воды вырвались на поверхность мощным яростным потоком, с ревом поднялись из глубины, ударив и разбросав призвавших его нимф. Он изгибался и мерцал, затем замер в ожидании, жидкие мышцы раскачивались, как дерево, тянулись к дрожащим женщинам.

Постепенно они собрались с духом, быстрее всех Ниив, и позволили струям обнять себя, вытянулись, разогнулись в их сплетении. И едва они влились в кровь земли, глубинный мир холма стал подниматься, открывая сокрытое в нем.

Люди из прошлого, более далекого, чем Тауровинда, щерились, выглядывая из воды, их немигающие взгляды гасли, едва им открывался сущий мир.

Эти некогда живые образы, эти воспоминания о мужчинах и женщинах стали стихийными духами. Распад плоти оставил от них одни видения, тени, обитающие в камне под холмом. Но теперь их освободили. Иные бежали — бестелесными птицами вырывались из воды, чтобы раствориться в воздухе. Другие уходили обратно в глубину, избрав покой.

Кони рванулись из колодца вскачь, с развевающимися гривами, и хранительницы с визгом присели, а серые тени над их головами мелькнули и скрылись в каменном лабиринте. За ними — собаки всех пород и размеров, разгоряченные охотой, с оскаленными зубами, со вздыбленной шерстью, с телами, переливающимися в стремительном беге через стены. Их яростный лай становился горестным, когда они исчезли в мире людей, — тени, но снова живые.

Лошади и собаки, погребенные с правителями, искали теперь призрачный след дикой охоты.

И тут я впервые увидел эхо древнего человека, лежавшего там, — основателя самой крепости. Дурандонда.

Он поднялся, нагой и безоружный: водяной призрак, принявший облик человека средних лет, — старше, чем тогда, когда он выслушал мое пророчество столько поколений назад, но все еще отделенный многими годами от ожидавшей его жестокой смерти.

Он взглянул на восток, в сторону родины, потом — на небеса. Встретил ли он мой взгляд, обернувшись, чтобы осмотреться? Не могу сказать. На лице Дурандонда лежала печать печали, потом печаль сменилась гневом, словно этот дух, этот жидкий призрак предвидел, какая ужасная судьба вновь ожидает его гордую крепость.

Вода опала. Дурандонд вернулся к своим сокрытым под холмом костям.

Мгновение минуло.

Глава 2

СЫНОВЬЯ ЛЛЕУ

На рассвете третьего утра солнце словно взорвалось — внезапная ослепительная вспышка в ночной темноте. Блеск померк так же быстро, как разгорелся, но снова и снова искра вспыхивала в лесах, отделявших крепость от священной реки и неведомого царства за ней.

Когда настал истинный восход, стаи птиц взвились с деревьев, а та огненная искра все приближалась и наконец вылетела на равнину МэгКата — Воронов Битвы — в облике блистающей колесницы с двумя орущими юнцами, которые погоняли пару красногривых коней.

Один из этих буйных парней склонялся вперед, держа поводья; второй стоял на колеснице, обняв ступнями металлические борта. Нагой под коротким алым плащом, с золотым ожерельем на шее, в одной руке он держал тонкое копье, а в другой — бронзовый рог. Когда золотую колесницу подбросило на булыжнике, он свалился на дно повозки и затеял яростный спор с возничим. Тот хохотал, нахлестывая скакунов, и его длинные желтые волосы развевались на ветру.

Колесница летела по равнине: низкий зов рога заставил собравшуюся толпу броситься по стене к северу вслед за дикими ездоками. Они промчались между холмом и вечной рощей, а затем повернули на восточную равнину, к извилистой дороге, ведущей к пяти тяжелым воротам. Ворота одни за другими открывались перед издававшими победный клич юнцами и закрывались за ними.

Уже в Тауровинде они проделали три круга, постепенно остужая пыл дикой скачки. Они спрыгнули с колесницы, застегнули на себе плащи, распрягли задыхающихся коней, держа усталых животных под уздцы и поглаживая им морды. Они словно не замечали стоявших рядом Урту и его воинов, готовых приветствовать гостей.

— Хорошая скачка! — сказал один.

— Хороший погонщик! — заметил другой.

Новый рассвет зажег золотую колесницу новым слепящим пламенем.

Эти шальные юнцы были Конан и Гвирион, сыновья великого бога Ллеу. Похитители колесниц. Я уже встречался с ними. Полубоги-полулюди, они были величайшими в мире ворами и постоянно спасались бегством от гнева собственного отца и дядьев, в особенности Ноденса. И действительно, бородатый лик самого Ллеу мрачно глядел с борта колесницы — образ его словно кривился от нахлынувшей ярости и безмолвного обещания воздать по заслугам.

Эти мальчишки наделены были безрассудством и абсолютным бесстрашием, пока чужой суровый суд не пробуждал в них почти смертельный ужас. И все же они неизменно объявлялись вновь, столь же весело, как и прежде.

Они низко поклонились Урте. Потом Конан заметил меня и ухмыльнулся:

— А, Мерлин! Видишь, мы все-таки сбежали от этого старого ублюдка, нашего отца. Хотя на сей раз не без потерь.

Он поднял правую руку. Брат Гвирион повторил его движение. У обоих мизинцы были отрублены и заменены деревянными.

— Это растопка, от которой он подожжет наши тела, если поймает еще раз, — сказал старший из парней, — но за свободу это недорогая цена.

— Пока мы свободны, — добавил Гвирион.

— Ну, он не скоро заметит потерю своей повозки и пары лошадок. Он нынче столько спит! А мы можем обогнать само солнце!

Урта напомнил, что они гнали навстречу солнцу. Молодые люди взглянули в небо, потом на восток и погрузились в короткий, но яростный спор, обвиняя друг друга в глупости, потом вдруг замолкли и громко расхохотались.

Гвирион повел лошадей в конюшню; колесницу закатили под навес, и Конан подступил ко мне. Он постарел на несколько лет. В уголках глаз виднелись морщины, а в коротко подстриженной бороде среди огненно-рыжих мелькали седые волоски; он похудел, хотя и не утратил силы. Когда я встречал эту взбалмошную парочку в прошлый раз, они были на десять лет моложе, хотя для меня с той встречи прошло примерно два года. Такова прихотливая природа Страны Призраков, в которой они оказались заперты.

— Мерлин, — заговорил он, — мы переправились через брод Щедрого Дара. Но теперь там пристанище. Пристанище возникло снова. Его не видели с тех пор, как на равнине вокруг Тауровинды выросли леса. В этом что-то не так. Конечно, мы туда вошли. Мы задержались там ненадолго в комнате Копий Дерга. Нас туда пригласили. Пристанище стоит на острове посреди реки. Неплохое место. Там полно еды и игр. Но это между прочим. Там один заявил, что знает тебя. Он желает, чтобы ты пришел к нему на пир. Он сказал: «Передайте: Пендрагон. Он знает это имя». По его словам, в пристанище сейчас безопасно, но там в разных комнатах уже несколько сотен воинов, и многие из них безмолвно держат совет. Мы с Гвирионом спешили и ничего больше не узнали. Все это очень подозрительно.

— Чем подозрительно? — спросил я.

Покосившись на меня, он пробормотал:

— Они переправляются не с той стороны. — Весьма благоразумно, даже для полусмертного, не говорить о пристанищах открыто. — Или это, — добавил он, — или им там не место. Мы с Гвирионом можем переправляться в обе стороны. Тени Героев не могут.

Я начинал понимать, к чему он клонит: некоторые пристанища на реке — включая и то, которое мы обсуждали, — были выстроены, чтобы принимать путников из Царства Живых в Царство Мертвых. Таков обычный порядок вещей. Хотя другие служили местом встречи для беглецов из Царства Мертвых в Царство Живых. Тех следовало опасаться. Конан полагал, что пристанище Щедрого Дара уже ненадежно.

Я вдруг ощутил руку Конана на своем плече. Лицо юноши подергивалось от усилий. Я уплыл в сновидение, и он призывал меня обратно.

— Спасибо за известие, — сказал я, но он с сомнением покачал головой.

— Этот Пендрагон. Будущий правитель, каких я еще не видел. Он знает тебя. И при том он из Нерожденных. Ты понимаешь?

— Спасибо, — повторил я. — Да, я понимаю.

— Он знает о тебе и то, чего еще не случилось. Ты это понимаешь?

— Меня это не удивляет.

Он погасил свой острый взгляд, снова став буйным и бесстрашным, зеленые глаза сверкнули затаенным до времени озорством. Он не стал добиваться ответа на свои вопросы.

— Странный ты человек, Мерлин. Не думаю, что сумею понять тебя, пока не придет для меня время повзрослеть и стать владыкой вместо моего отца Ллеу.

— Те же слова можно сказать и обо мне, — ответил я.

— Да! Но тебе не придется сражаться с собственным братом. — Его лицо омрачилось. — Не радует меня далекое будущее, Мерлин, в котором мы с братом должны будем драться за колесницу, а не красть ее.

Он отвернулся и ушел искать место для отдыха в доме правителя.

Глава 3

ПРИСТАНИЩЕ

Только смертным отпрыскам богов дано пробежать или проскакать в седле или в колеснице через мир преходящих теней — мир людей — в блаженном безразличии к встречам с созданиями Иных Миров. Для Конана пристанище на реке Нантосвельте было лишь очередным привалом в пути: возможностью попировать, выспаться и провести несколько дней за игрой, небольшое приключение на пути, который приводит и еще приведет его ко множеству подобных мест в этом или в том мире. Для корнови, народа, возделывавшего земли близ крепостного холма, для простых людей, построивших большую, неприступную крепость, появление пристанища должно было стать ужасным знамением.

Как я понял, сменилось более пяти поколений со времени последнего возникновения пристанища на броде Щедрого Дара.

Но пока я готовился к путешествию на реку, чтобы разведать причины появления Пендрагона — Нерожденного Владыки Всадников, — в тот же день, ближе к вечеру, со сторожевой башни на западной стене закричали, что дети правителя возвращаются с охоты и скачут, словно спасаясь от погони.

Когда их уже можно стало окликнуть с Бычьих ворот, охранявшие их воины-утэны отделились и направились в крепость. Кимон и Мунда привстали в стременах, высматривая на высоких стенах человека, с которым хотели поговорить.

Этим человеком был я.

Мунда увидела меня и помахала рукой, маня за собой. Затем они с братом тихо проехали по скрытой тропе через невозделанную равнину к вечной роще, к ближайшему изгибу реки Нантосвельты.

Я последовал за ними и застал их за ссорой. Они яростно спорили. Девочка так и пылала, ее лицо разгорелось от жаркого спора и бешеной скачки.

Пока я шел к ним, огибая камни и низкие курганы, укрывавшие мертвых, я улучил момент, чтобы присмотреться к детям издалека. Кимон мерил шагами землю — маленький вождь в одежде охотничьих цветов, в коротком плаще и в тесно охватывающей голову ленте венца. Ему еще не дозволяли носить ожерелье, но на его окрепшей шее на шнурке из бычьей кожи висел маленький амулет Тараниса, Громовника.

Он быстро рос. Ему едва ли исполнилось десять лет, но по стати и повадке можно было дать все пятнадцать. Волосы он все еще носил распущенными, а в уголках губ нарисовал красным завитки, обозначив усы, которые вскоре предстояло растить и с гордостью холить. Он любил охоту, скачку и проявлял ловкость в играх — возможно, не лучший из игроков в мяч в крепости, но юноша, заслуживающий внимания.

Кимон был на удивление суров. Он многое унаследовал от Урты, но вот спокойного юмора отца ему не досталось.

Девочка тоже выглядела старше своих лет. Она еще не достигла, по очаровательному выражению женщин-старейшин, «расцвета луны», но ждать оставалось недолго. В одежде и прическе она подражала мачехе — скифской охотнице Улланне, ставшей женой Урты после смерти его возлюбленной Айламунды. Волосы были связаны в три хвоста, скрепленные на концах, причем средний оказался длиннее остальных. Мунда высоко подбривала виски и красила их охрой. Носила она свободную рубаху, перевязанную поясом и украшенную яркими заплатами, и узкие штаны до щиколоток с разрезами от колен. Когда случалось делить трапезу с отцом и мачехой, она надевала бледно-зеленое платье, более приличествующее девочке, из которой вырастет женщина-старейшина.

Мунда желала знать решительно все предания и историю крепости. Но прежде, пока она не достигла нужного возраста, ее заставили освоить пять приемов Героев, точно так же как Кимон сперва должен был усвоить пять уроков Предвидения. Он от природы не был склонен к учению, но все же сумел затвердить поэтические строфы и родословную правителей. В лекарской науке Кимон выказал меньше способностей, а танцевать отказывался наотрез; он обратился к моей помощи, чтобы понять глубинное движение самой земли, а также лежащие под нами и порой открывающиеся пути духов.

Первым достижением Мунды стало управление колесницей и бег по ее короткому дышлу, чтобы направлять запряженных цугом лошадей. Полезный прием. Она обучилась играм копья и играм щита. Позднее она приобрела искусство охотницы. Как раз с охоты на кабанов и возвращался в таком смятении отряд: утэны и дети правителя, которых те охраняли. Кимон вез привязанного к седлу кабанчика; Мунда — выводок куропаток, пойманных, надо полагать, когда от нее ушла другая добыча. Не в том суть. Просто детям правителя полагалось выполнить определенные задания. А потому, пронзив наконец копьем кабана, девочка, скорее всего, никогда больше и не вспомнит о своем умении. Точно так же Кимон, продекламировав предания корнови за срок, необходимый зимней луне, чтобы пройти по небосклону, вероятно, тут же выбросит их из головы — с первой до последней строки.

Увидев меня, Кимон поднял перед собой кулак, глаза его вспыхнули:

— Мерлин! То была дурная встреча, я знаю!

— Вовсе не дурная! — перебила его Мунда, открыв ладони и встретив мой взгляд. — Пристанища вернулись. Что тут плохого? Нам пришлось больше поколений, чем нашим дедам, ждать случая подкинуть дров в их очаг и поучиться у их постояльцев.

— Там все не так! Там опасно! — настаивал юноша, чуть ли не брызжа слюной. — Это пристанище с брода Всадников Красных Щитов, Мерлин. Спроси любого. Это пристанище только Мертвых выпускает в наш мир. Спроси любого. Если придут Мертвые… Мы еще не так сильны.

— Мертвые не придут, — твердила Мунда.

Она не сводила с меня глаз, быть может, в поисках одобрения и с неудовольствием заметила, что я хмурюсь. Впрочем, я мало знал о пристанищах.

Кимон выкрикнул:

— Там человек не из нашей земли. Он ждет. Он называет себя Царем Убийц…

Впервые я был потрясен. Кимон заметил и торжествующе улыбнулся. Его сестра пренебрежительно покачала головой:

— Когда поднимаются пристанища, их всегда наполняют духи. Так нас учили. И вообще, всего-то одно пристанище.

— Два! — негромко поправил я, и она осеклась.

Я рассказал им о пристанище у брода Щедрого Дара.

— Я же говорил, — пробормотал Кимон, больше сам себе. Сестре он послал, как выражаются друиды, «угрюмый взгляд». — Я говорил. Я тебе говорил!

— Как вы узнали, что тот человек зовется Царем Убийц? — мягко спросил я детей.

У девочки в глазах стояли слезы. Кимон тоже уставился на меня, кажется только теперь немного встревожившись.

— Он сын Ясона, — прошептала Мунда. — Ясон! Твой друг-дикарь. Хотя он лишь тень сына. И он ждет.

— Ждет?

Она задрожала.

— Брата из кости и крови, который мог бы отпустить его.

— Как ты узнала? — спросил я, отлично понимая, откуда в ней такое отчаяние.

Она скрестила руки на груди, опустив глаза.

— Я входила внутрь, — произнесла она слабым голосом. — Я нарушила запрет. Я вошла внутрь. Я сожалею. Что я скажу отцу?

Брат выразил презрение к ее мукам, но только взглядом, не словом. Это было нечестно. Если она нарушила запрет, то, как дочь правителя, должна будет расплатиться за это, а такая расплата могла быть жестокой.

Но как понять ее слова «брат из кости и крови»?

Я шепотом спросил Кимона, как он понимает это выражение. Тот почесал свой гладкий подбородок, задумчиво разглядывая меня.

— Думаю, — сказал он, — тот призрак — тень человека, который еще жив.

— Да, полагаю, ты прав.

Тезокор! Старший сын Ясона, молодой человек, перенесенный в чужое время, принявший имя Оргеторикс. Царь Убийц (или иногда Царь среди Убийц), пытавшийся убить родного отца по злобному наущению матери, Медеи. Призрак Тезокора! Неужели его брат из плоти и крови тоже здесь? Если так, его могли привести в Альбу только поиски отца, Ясона.

Над этими западными землями корнови собиралась не просто небесная гроза. Вот-вот разразится нечто более страшное.

Я утешил Мунду обещанием заступиться за нее перед Уртой и принять на себя всю тяжесть расплаты. Девочку, казалось, поразило мое предложение, и я напомнил ей, что я чужак в крепости, что иду иным путем, чем она и ее родичи, и что Урта у меня в неоплатном долгу. Я не раз спасал ему жизнь.

Кимон оскорбительно фыркнул:

— Всего один раз! Не хвастай. Только один раз. Я слышал, как отец рассказывал о тебе.

— За один раз тоже надо платить, и плата должна быть достойна правителя. Ты не согласен?

Он пожал плечами и сварливо кивнул.

— Что с тобой, парень? Какой волк тебя укусил?

Взгляд его был резкий и гневный. Волчий укус уязвил его гордость, и слова были столь же резкими, как и взгляд.

— Мое имя Кимон! Я — сын вождя! Не забывай об этом! Не так приличествует задавать вопрос!

— О да. Ты действительно сын вождя. А я — друг вождя.

— Сын ближе к вождю, чем любой друг. Твой вопрос неприличен!

Он свирепо сверкал взором. Здесь таилось нечто большее, чем простое ребяческое желание, чтобы с ним обращались как со взрослым. Мне стало любопытно. Я должен был бы вглядеться в ауру его ярости, чтобы увидеть осаждавших его демонов, но мне хотелось поладить с этим вспыльчивым дерзким юнцом. Когда-нибудь ему предстоит возглавить корнови, и однажды, когда он станет старше меня, ему, быть может, придет нужда воззвать ко мне: к Мерлину, Антиоху, к человеку с сотней имен, живущему не меняясь, к другу, который ближе ему, чем любой побратим. И по своему долгому опыту я знаю: ему скоро предстоит узнать, что сын вождя не значит друг вождя.

— Я задал тебе простой вопрос, — тихо сказал я. — Что встало между нами?

Он послал мне «собачий взгляд»: прищуренный, угрожающий.

— Я тебе не доверяю. Вот что встало между нами. Только и всего. Мой отец стареет, а ты нет. Моя сестра обращается к тебе, когда ей следовало бы обратиться к отцу. Я нахожу странным такой поворот дел. Короче, я тебе не доверяю. Ты опасен для нас.

Мунда уставилась на меня. Слова брата словно окатили ее холодной водой. Она опасливо следила за мной. Как сильно брат влиял на сестру!

Я никому не угрожал, но и не был уверен, какое место занимаю в сердцах этих юных искателей приключений. Я выбрал единственную возможность, помимо применения чар, что было бы предательством, и ответил:

— Ты всегда знал, что я из иного времени, из Иного Мира. Как вышло, что ребенком у тебя хватало ума понять, а теперь, повзрослев, ты отверг собственные воспоминания?

— Я слышал, что говорили о тебе старшие, — отвечал маленький гордец. — Ты мог бы совершить удивительные дела для нашей семьи и клана. Но ты отказался использовать десять чар, чтобы не ослабить себя. Ты ставишь свои нужды выше нужд других.

Верно. Он был совершенно прав.

Я никогда не скрывал, что скупо трачу свое искусство. Применение волшебства, или, как он говорил, десяти чар, — единственное, что, кажется, заставляет меня стареть. И я воистину отмеривал свой дар очень бережливо. Однако меня встревожили эти говорившие обо мне «старшие». Значит, нарастает недовольство. Это само по себе было любопытно: ведь уже очень долго в крепости царили довольство и согласие, не нарушаемое ничем, кроме обычных набегов за скотом, конных состязаний, охоты и Трех Радостей Пира — смеяться, любить и делать детей, — известных также как Три Истощающие Страсти.

Я расспрошу об этом Урту, но в свое время, не сейчас.

Внезапное появление пристанищ заинтересовало меня. У меня были вопросы, и друид Катабах, ближайший друг Урты и Глашатай правителя, наверняка представлял, что происходит. Он сможет ответить.

Катабах был жрецом по рождению, но из-за какого-то случая в молодости — он никогда об этом не рассказывал — его лишили права на обучение, и он стал утэном — одним из избранных воинов Урты. Среди героев он числился одним из лучших. Однако девятнадцать лет спустя он перечеркнул ножом знаки воина на своем теле. Он стал человеком дуба: не столько жрецом, сколько провидцем и хранителем памяти. Теперь он состоял в близкой, подвластной луне связи с женщиной-старейшиной Риантой, хотя им воспрещалось оставлять в живых потомство, если таковое родится.

Катабах охранял сад, лежавший в сердце Тауровинды. В нем под защитой высокой изгороди из глины и терна скрывались глубокие погребальные колодцы правителей и правительниц, останки первых строителей Тауровинды, а также множество яблонь, дававших кислые яблоки, заросли орешника и боярышника и чаща крошечных дубов с ярко-зеленым мхом на ветвях и стволах. Хранителями этого сада назначались два человека, причем оба немые. Катабах жил в нем у самой изгороди в маленькой хижине, но его часто видели стоящим за воротами и озирающим небеса.

При нем был начищенный до блеска и отточенный короткий меч, служивший для мести и жертвоприношений. У Катабаха хватало сил и решимости использовать его. Он обратил бы меч против самого Урты, попытайся тот войти в сад. Катабах вправе был убить даже правителя за попытку проникнуть в священную рощу в недозволенные дни или ночи.

И меня он тоже убил бы (если бы смог, конечно). Но между нами установилось некоторое взаимопонимание: не более чем совместный опыт юношеских безрассудств (хотя моя юность затянулась на несколько тысячелетий) и простые радости бесед об обширном мире природы, о тайнах, недоступных нашим благородным сотоварищам, на короткое время заселившим холм и наполнившим его бесчинствами и весельем своих душ-однодневок.

Нас с Катабахом связывала дружба умов, а не только сердец.

Я отыскал его. Он был, как обычно, угрюм и опирался на свой посох. Он ждал меня и бесстрастно смотрел, как я подхожу. Когда я вступил за внешнюю ограду, он попятился в сад, приглашая меня за собой. Едва я оказался в роще, он затворил ворота. Яблони цвели, и на земле лежал цветочный ковер. Длинные ветви ягодных кустов были подвязаны, чтобы не сломались под тяжестью будущих плодов. Узловатые дубы простирали широкие кроны, давая тень и убежище в своей чаще. Этот лес подходил для ползучих созданий, но мы спустились в лощину, укрытую от солнца, и по ней добрались до хижины, служившей Катабаху для отдыха. Небольшая, с рослого мужчину высотой и такая же в ширину, она вмещала полукруглую деревянную скамью, была завешена волчьими шкурами и разделанными тушками воронов. Здесь не было очага, никаких удобств. Хижина годилась только на то, чтобы человек мог отсидеться, отдыхая от размышлений и службы правителю, от всех обрядов, которые должен был проводить Глашатай.

Здесь пахло мужским потом и мгновенно узнаваемым звериным жиром, сожженным, правда, не в хижине: перетопленным салом Катабах мазал тело.

Это был дом без дома: моя пещера странника, только чуть менее спартанская.

— Я осведомлен о новом появлении пристанищ, — произнес он без предисловий. — Расскажи, что пережили дети правителя. И остальные болваны.

Я поведал ему все, что знал.

Обдумав услышанное, он рассказал мне о пристанищах.

— За восемнадцать лет учения я узнал, что существует много рек, подобных Нантосвельте, рассекающих земли Живых и Мертвых. Мы считаем Нантосвельту величайшей, но среди них нет великих и малых: все эти реки связаны через места, которые ты называешь полыми.

Я предостаточно рассказывал ему о своих странствиях по Тропе, огибающей мир.

— Нижние пути. Да. Я все время хожу по ним. Там протекают странные реки, часто очень опасные. Но о пристанищах я ничего не слышал, пока не попал на Альбу.

Его это удивило, и он, нахмурившись, подумал с минуту, а затем продолжил:

— Согласно Речи Мудрости, которую мы учим в рощах, на каждой из тех рек пять пристанищ, хотя они различны и недоступны живущим на их восточных берегах. Один отрывок в Речи намекает, что каждое пристанище скрывает сердце поверженного правителя. Одни из них гостеприимны, другие нет. В каждом множество комнат, в иных множество ловушек, и все они могут нести смерть.

Большинство комнат пусты, или так видится. Другие открываются на одну из Семи Пустошей.

— У всех Мертвых есть свои пристанища. А у Нерожденных свои. И они поднимаются над бродами, когда призраки переходят реку. Так?

— Да. У нас есть пристанища Щедрого Дара, Всадников Красных Щитов, Последнего Прощания, Промахнувшегося Копья и Колесницы Балора.

— Мертвые и Нерожденные переходят из мира в мир, когда нет пристанищ. Так что означает их появление?

— Не знаю.

— А которые из них опасны?

— Балора и Всадников Красных Щитов — наверняка. И еще какое-то. Но, как мне помнится, все они могут нести угрозу. Происходит нечто большее, чем тот набег.

Тот набег… Силы Иного Мира осадили Тауровинду и завладели ее стенами: убили жену правителя и его младшего сына; заставили скрываться другого сына и дочь; опустошили землю и удерживали крепость, пока их не вытеснили молодой Кимон и его отец. Им тогда немного помогли бык из Нижнего Мира… и молодой старец, бредущий по Тропе.

Если то был простой набег, что же назревает теперь?

Заботы Катабаха и его неведение будущего были написаны на морщинистом лице друида. Я подметил, как он поглаживает одну из лиловых татуировок, украшавших его тело: ту, что на горле, изображавшую двух прыгающих лососей. Лосось — дух Мудрости.

Катабах — сейчас лишенный мудрости — невольно взывал к духу прошлого.

Глава 4

РУКИ С ОРУЖИЕМ И КРЕПКИЕ ЩИТЫ

Не в первый раз — как здесь, в Тауровинде, так и в прошлом — я оказался в центре событий и должен был искать ответы и вести переговоры. Мунда тихо провела свою серую лошадку в ворота и удалилась в дом женщин терпеливо ждать, пока я переговорю с отцом и тот призовет ее. Кимон остался где-то у реки, пользуясь правом сына правителя на вход в вечную рощу (как-никак там были похоронены его предки), и — я глянул на него глазами крапивника, прыгавшего по ветвям ивы, — уныло стоял над струей Нантосвельты. На отмели играла рыба, хватала мошкару: спускались сумерки, и речной берег кишел кормом. Однако молодой человек был сыт своей злостью.

Сам Урта со своими утэнами где-то на юге охотился на оленей, кабанов — и даже на диких лошадей, попадавшихся иногда на полянах. Разумеется, они ищут пропитания, но и не упустят случая заручиться помощью кланов, живущих за лесами. Слишком много приходило вестей о маленьких отрядах вооруженных охотников. Их видели на берегах рек, текущих к югу от твердыни Урты.

Он все больше внимания уделял границам своих владений, как и его скифская жена Улланна, ведущая род от великой Аталанты.

Улланна со своими людьми охотилась на севере, через реку от вечных рощ.

Долгая ночь прошла, а на рассвете со стены протрубил рог. Вдали в рассветном тумане появились всадники. Они ехали рысцой по равнине с юга и вели за собой вьючных лошадей, нагруженных тушами оленей и трех темно-бурых кабанов.

Спутники Урты разъехались в стороны, а к нему навстречу направились двое всадников при оружии и со щитами. Они сопровождали его к двойным воротам дома правителя. Перехватив мой взгляд и нахмурившись, он на ходу поманил меня за собой в тепло дома, на стенах которого в ряд висели щиты.

За три зимы, выстудившие его земли, Урта мало переменился, только борода совсем поседела да на лице остался страшный шрам от скользящего удара топором после схватки с отрядом дхиив арриги, мстительных воинов-изгоев, отвергнутых своими племенами и прозябающих, как вши на коже земли. Их численность возрастала. Впрочем, удар пощадил левый глаз, и взгляд его был по-прежнему острым и проницательным.

Мы вошли в главный зал, где в очаге горели поленья и свет вливался в отверстия крыши.

— Хоть ты и искусен в волшебстве, Мерлин, я всегда знаю, когда тебя что-то гложет, — сказал Урта, сбрасывая плащ и пояс с мечом и опускаясь в крепкое дубовое кресло. Он вопросительно взглянул на меня. — Новые знамения?

— И еще более странные, — согласился я, и он склонился ко мне. Я сел на одну из скамей у стены.

Когда я закончил свой отчет, он поскреб щетину на подбородке, снова откинулся назад — усталый человек, — потянулся за кубком и осушил его одним глотком.

— Пока я рос, — сказал он, глядя в никуда, — о пристанищах знали из героических преданий. Вот в этом самом зале я сидел среди других мальчишек и слушал, как Глашатай Прошлого рассказывает забавные и удивительные истории этих земель со времени возведения первой крепости. Очень захватывающие. Но с тех пор я не часто вспоминал о пристанищах. Ими впору детей пугать. Из Царства Теней Героев есть пути через броды на Извилистой реке, но ведь к Нантосвельте никто не ходил. По крайней мере, пока в моей жизни не появился ты. Так ты говоришь, Глашатай правителя не понимает знаков?

— Нет.

— А Глашатай Прошлого?

— Скрылся в рощах, готовит преемника.

— Но Катабах считает, что они предвещают опасность, какой нам не вообразить?

— Мне так кажется.

Урта кивнул с умным видом, хотя ясно было, что он пребывает в полной растерянности.

— Очевидно, нам следует усилить оборону Тауровинды и западных укреплений. И расставить голубиных вестников в виду пристанищ.

Он подразумевал новый вид связи: посредством голубей, всегда возвращавшихся домой в Тауровинду, в свои маленькие клетки.

— И надо мне договориться о вооруженной поддержке с Вортингором. Верховный правитель Коритании запросит высокую цену в быках и ответных услугах. Но, думается, после того, как все кончится, я сумею уговорить его взять большую часть платы конями. Лошадей у нас в избытке!

В его глазах вдруг блеснула ярость.

— Мне понадобитесь вы с Катабахом… и Манандун тоже, а может, и твоя красотка-любовница…

— Ниив?

— Почему бы и нет? Она пожинает твое знание, пока ты спишь. — Он издевательски усмехнулся. — Скоро станет мудрее тебя!

Я улыбнулся, но в улыбке была горечь. Верно. Ниив все еще старалась извлечь мою волшебную силу. Такова была ее природа. Кто бы, родившись, подобно ей, дочерью северного колдуна, не стремился обогатить свое умение, прикрывая любопытством беспощадную решимость сорвать символы и знаки с того, кто носит их на своих костях? Урта, естественно, не сомневался в успехах Ниив, так как я не признавался ни ему, никому другому, что постоянно направляю ее внимание к менее уязвимым местам своего тела, скрывающего волшебную силу.

К десяти чарам я ее и близко не подпускал.

— Если ты настаиваешь, — ответил я. — Хотя у нее есть привычка больше путаться под ногами, чем помогать.

— Ну что ж, решай сам. Но ты должен разведать, что творится на бродах Нантосвельты. — Он послал мне долгий пристальный взгляд. — Да, пожалуй, ты увидишь больше, чем Катабах, каким бы мудрым он ни был. А я тем временем добуду у Вортингора «руки с оружием и крепкие щиты».

Он вздохнул. Он и вправду устал. Он стоял на перевале жизни: от жажды битв — к желанию мира.

— Справа знамения… слева знамения, — бормотал он. — Куда, во имя богов, мы скачем, Мерлин?

— Куда бы мы ни скакали, кто бы ни скакал нам навстречу, думается, неплохо бы принести дар Громовнику. Перетянуть Тараниса на свою сторону, пока его не уговорили помочь врагу.

Он махнул рукой:

— Тараниса? Я не имею дела с богами. Это для жрецов в их провонявших кровью рощах.

— На твоем месте, я освежил бы рощи и не забыл бы там побывать.

Он оскалился:

— Значит, нужны головы. Я в свое время насобирал достаточно. Наскучила мне эта забава.

— Тогда настало время Кимона. Время великого испытания для твоего сына.

Мгновение он глядел мне в глаза пылающим взором. Я думал, он убьет меня за такое предложение, но потом обнаружил, что глаза его пылают восторгом.

— Да! — выкрикнул он, хлопая ладонями по ручкам кресла. — Я сам должен был догадаться! Время великого испытания Кимона! Двух куропаток одним камнем! Мальчик станет мужчиной, и мы за один раз соберем к себе и богов, и воинов Вортингора. Отличная мысль, Мерлин. До такого не додумался даже Манандун, мой мудрый советник. Что за минута для него! И для всех нас! Я сам поговорю с парнем. — Потом он замялся, лицо омрачилось. — А сейчас, сдается, мне следует поговорить с моей непослушной дочерью.

Весь его вид говорил о том, что это было самое трудное дело за последнее время.

Глава 5

КРАПИВНИК НА СТРЕХЕ

Крапивники, малые птахи, почитаются за умение вернуться на свою территорию, куда бы их ни завезли. Объявлялись они внезапно, и никто никогда не видел, как они прилетают. Друиды и женщины-старейшины ценили их в равной мере. Но еще много раньше их применяли, чтобы заглядывать далеко вперед. Одним из первых уроков моего детства было умение овладевать и управлять духом крапивника.

Теперь крапивник скакал под застрехой длинного дома, где собирались женщины и где Мунда дожидалась, пока ее отец не вернулся с последней стычки с большим отрядом дхиив арриги, которых видели едущими с юга к реке. Урта как был, усталый и грязный, прошел прямо в дом.

Все женщины, кроме Рианты, вышли. Будь жива Айламунда, мать девочки, она тоже осталась бы, но Айламунда умерла и странствовала под своим курганом. Улланна, несмотря на отношения с правителем, не могла входить в женский дом. Никто не слышал, чтобы Улланна — охотница и светлая душа — жаловалась на этот запрет.

Урта уселся на волчью шкуру лицом к Мунде. Та опустилась на колени на такой же подстилке, сцепив руки. Она волновалась и ерзала, дожидаясь, пока отец удобно устроится. Я представлял себе, о чем он думает, принимая подобающую позу.

Вот он подогнул правую голень под левое бедро. Левая нога слегка согнута и вытянута в сторону девочки. Он наклонился вперед, оперся правым локтем о колено правой ноги, а левой рукой — о пол позади себя.

То была одна из трех поз «дружеской встречи» — та, что предназначалась для семьи и друзей, что касается двух других, то первая предназначалась для врагов, выпрашивающих мир, чтобы сохранить головы, а вторая — для животных, если ими завладел один из Мертвых и предстояло выслушать, достойно ли обращаются с ними друиды.

Последнюю, весьма сложную позу Урте никогда не приходилось принимать, и он втайне радовался этому. Он признавался мне, что понятия не имеет, что стал бы делать, возникни такая нужда.

Все три позы порой именовали «позами, предназначенными замучить вождя до смерти». Так шутили те, кому никогда не приходилось принимать их. Урте эта шутка не казалась смешной.

— Сегодня мне сказали, — обратился правитель к дочери, — что ты освоила прием «вращение в седле».

— Да, с нескольких попыток, но я справилась.

«Вращение в седле» требовало, отступая галопом от врага, развернуться в седле и швырнуть дротик или камень из пращи, тут же снова повернувшись вперед. Весь прием выполнялся одним плавным непрерывным движением.

— Когда-то и я это умел. Теперь мне трудно даже оглянуться, не то что вращаться. Суставы болят. Надо думать, я старше, чем мне кажется.

Молчание.

— Хорошо. Сегодня, — сказал отец, — я вернулся из леса Поющих Пещер. Я разогнал нескольких стервятников, засевших там. Отчаянных. Мстительных изгоев. Семеро спаслись. Семеро — нет. Они дрались как бешеные.

И снова молчание. Урта сделал неловкое движение.

— Я привез тебе подарок. Его нельзя потрогать, съесть или увидеть. Но все же он твой.

Девочка подняла взгляд:

— Расскажешь?

Урта заговорил теплее:

— Мы тихо ехали по светлому лесу и выехали на широкую поляну. Там были лошади: кобыла с жеребенком. Шкура матери была необычной масти, в рыжих и серых пятнышках. Никогда такой не видел. Жеребенок был рыжим с черной гривой и белым пятном на шее. Он хромал на заднюю ногу и очень страдал. Кобыла кружила вокруг него, то и дело бросала на нас яростные взгляды и фыркала. Клянусь Таранисом, она была бы не прочь отрастить бычьи рога, чтобы броситься на нас.

Мунда молча, распахнув глаза, глядела на отца.

Урта сказал:

— Конечно, я оставил их там. Думаю, в том месте в старину было святилище. Но я отыскал кусок березовой коры поровнее и нанес на нее знаки: Суцелл риана немата…

Мунда улыбнулась, закивала:

— Роща лошади-целительницы…

— Не знаю, сумеешь ли ты когда-нибудь отыскать ее, но если сумеешь, думаю, это место исцелит не только лошадей. И защитит тоже. Вот тебе мой подарок.

Снова молчание. Через минуту его нарушил Урта.

— Какие два гейса были наложены на тебя на восьмом году?

Мунда, мгновенно встрепенувшись, ответила:

— Я никогда не должна плыть по Извилистой на запад, даже если увижу, как брат или друг тонет и зовет на помощь. И если я увижу собаку в беде, охромевшую, голодную или раненную кабаном, я должна бросить все дела, чтобы прийти ей на помощь.

— Более или менее верно, — признал Урта.

Женщина-старейшина с улыбкой покачала головой. В тех правилах всегда крылось больше, чем значили их простые слова.

— Ты знаешь, почему тебя связали такими обязательствами?

Мунда рассудительно кивнула:

— Меня спас от врага твой пес Маглерд и унес в убежище за рекой. Так же уцелел и Кимон. Всадники зарубили моего брата Уриена и пса, который пытался защитить его. Меня приютили на том берегу, а затем дед пришел за мной и забрал обратно. Но то был дар нянек — матерей Мертвых, — спасших мне жизнь. Я вступила в Иной Мир прежде назначенного мне времени, и потому мне нельзя возвращаться в него, пока воистину не настанет мой срок.

— Хорошо запомнила. А теперь тебе придется объяснить: почему ты решилась нарушить гейс?

Молчание. Отец и дочь долго, пытливо вглядывались друг в друга. Наконец Мунда потупила взгляд:

— Из любопытства. Меня тянуло к дверям пристанища. Когда я вошла, мне стало страшно. Но все же я прошла по мосткам внутрь. Это на середине Извилистой реки.

— Что влекло тебя? Отчего тебе стало любопытно?

— Голос из сна. Песня. Я вспомнила счастливую пору под опекой нянюшек, когда я пряталась на том берегу. После прошлого набега на крепость. Я думала, они меня зовут. Я чувствовала: там мой дом. Потом мне показалось, что я ошиблась. Пристанище было коварным местом. Лица, что глядели на меня, запахи, звуки, этот смех… Плохое место. Я бежала в ужасе. Но бежала от странного и неизведанного. Брат испугался больше меня. Едва мы вернулись на свою землю, я поняла, что бояться было нечего.

Крапивник на стрехе выслушал все это с большим вниманием.

Молчание.

Потом Урта заговорил:

— Как я хотел бы, чтобы здесь была твоя мать. Она гордилась бы тобой.

— Гордилась?

— Гордилась бы твоей отвагой. Ты прошла непростое испытание, но, как знать, может быть, полезное. Ты решила, будто допустила большую ошибку, и вот ты здесь, в горе и унынии. Но отчего? То была минута вдохновения, храбрости, а не предостережения. И ты не нарушила гейс.

Она не понимала.

Урта пожал плечами, что нелегко далось ему в позе «дружеской встречи».

— Гейс нельзя нарушить наполовину. Мне придется спросить Катабаха, но я уверен, что не ошибся. Нарушить целиком — да, но не наполовину. Гейс не похож на золотой полумесяц, луну, которую можно разрубить пополам, так что одна половина висит у тебя на шее, а другая — у твоего брата.

Мунда потянулась пальцами к амулету на кожаном шнурке. Солнечный металл блестел на свету. Обломок амулета, древнего, как само время, ее сокровище, отцовский дар, половинка знака, хранимого ее родом со времен Дурандонда. Амулет связывал девочку с братом. Правитель, вручая свое достояние уцелевшим детям, надеялся, что дар накрепко свяжет их.

— Разрубив надвое этот кусок золота, — тихо сказал он, — я разделял и одновременно связывал вас двоих. Легко располовинить золото. Нельзя располовинить запрет. И вот мой приговор. Ты сказала, что пристанище стоит на середине реки. На полпути. Но полпути не путь. Вот мое решение, дочь: ты ничего не нарушила.

Мунда бросилась к отцу, взвизгнув от радости. Урта опрокинулся навзничь и покосился на женщину-старейшину, но та только плечами пожала. Ей, вероятно, было что сказать, но она предпочла промолчать.

— Слезай с меня, девчонка! Ты слишком тяжелая!

Мунда встала, изобразила знак почтения перед распростертым на шкуре правителем, повернулась и вприпрыжку выбежала из женского дома.

Крапивник на стрехе заметил, что Рианте пришлось помочь правителю подняться на ноги.

Глава 6

НЕРОЖДЕННЫЙ ПРАВИТЕЛЬ

Какое счастье, что Урта не поверил ни единому слову из рассказа дочери. Он, конечно, любил девочку и сознавал, что устами ее говорят темные силы. Он пощадил ее. Он понимал, что она одержима.

Он тут же обсудил со своими военачальниками и Глашатаями, как лучше разделить силы, чтобы встретить угрозу со стороны реки. Порешили на том, что пастухам следует быть начеку, чтобы немедленно отогнать скот и табуны в случае набега, а кузнецы, скорняки и горшечники должны, если нужно, им в этом помочь. Тем временем следует изготовить побольше длинных округлых щитов, крытых толстой бычьей кожей, а также коротких крепких копий. Никакой особой отделки, чтобы не жаль было потерять. Каменотесов приставили к извечному ремеслу: обкалывать длинные тонкие кремневые наконечники, часто более действенные, чем железо, хотя на старейших Мертвых железо оказывало ужасающее действие.

Сам Урта со своими людьми направлялся к Вортингору — правителю Коритании, чтобы нанять сотню временных защитников. Паризии, живущие на севере, хуже поддавались уговорам, зато их земли лежали дальше от границ Страны Призраков, а потому они могли заключить договор, хотя в отплату запросили бы многого. Помимо угрозы, нависшей со стороны Извилистой, опасность представляли и мародерствующие отряды дхиив арриги.

Глашатаям предстояло заняться тайной защитой: деревянными изваяниями и резными столбами, зверями из соломы и кости, а еще личинами деревьев — оградой, которую сумеют преодолеть не все Мертвые.

Труднее всего было противопоставить подобную линию обороны Нерожденным: многие из них не узнавали оберегов и преспокойно ехали мимо. Однако Нерожденные обычно проявляли меньше враждебности, чем их предки, и это тоже следовало учитывать.

Мне выпало ехать к реке в сопровождении Ниив, личной стражи из четырех воинов и Улланны во главе собственного отряда молодежи. Я был рад ее обществу. А обученный ею отряд, набранный из женщин Тауровинды, мог поспорить с утэнами Урты.

Нантосвельта текла с запада, из глубины лесов, из вечного сияния заходящего солнца. Она вилась по каменистым долинам и туманным болотам, через чащобы и мимо заросших холмов. Местами в ее излучинах попадались каменные руины и изъеденные ветром и дождем статуи. Несколько притоков впадало в нее из Царства Теней, и воды их пенились красным, сливаясь с главным потоком священной реки. Исток Нантосвельты скрывался в Царстве Теней Героев.

Терялась она у северных рубежей владений Урты в лесу, известном как Непроходимые Дебри Видений. Из чащи слышался грохот водопада, срывающегося с невидимой скалы. Появлялась же она снова на пути к далекому морю, во владениях коритани. Она протекала мимо вечных рощ, столь же волшебных, но уже не таких недоступных, хотя воды ее оставались опасными и здесь. Она огибала Коританию, обнимая земли, защищая их и питая духовной силой, как питала народ Урты. Ее берега отяжелели от алтарей и святилищ былых народов, общавшихся со своими богами.

Все пять бродов через реку располагались западнее, и на каждом из них теперь возникло пристанище, распахнутыми дверями словно бы приглашавшее гостей.

Первым на моем пути было пристанище Щедрого Дара.

Улланна поначалу отстала, да и кобыла ее с испугу заартачилась. Пристанище не оправдывало своего имени и выглядело довольно мрачно: дубовое строение с большим тяжелым карнизом над низкой дверью. Опоры по сторонам входа изображали гримасничающих козлов, поднявшихся на дыбы и сцепившихся рогами, словно пронзавшими оскаленное лицо женщины. Шаткие мостки тянулись от ближнего берега к илистому островку, где стояло жуткое здание. Обломки мечей свисали с крыши и скрежетали, сталкиваясь под порывами ветра. На высокой крыше, сложенной из жердей, не было соломы или дерна. Между грубыми стропилами пробивался дым.

Низкий вой несся из открытой двери. Он напугал лошадей, да и у меня на загривке волоски встали дыбом.

Ниив жалась ко мне, съежившись в седле и надвинув на лицо капюшон.

С мостков глядел на нас высокий человек в темно-красном плаще, с волосами до плеч. Лицо его было чисто выбрито. Человек был молод, с ясным взглядом, без оружия. В руке он держал поводья могучего черного коня.

Я узнал облик Пендрагона — призрака, постоянно преследовавшего меня во сне. Еще не рожденный, он несколько раз возникал в моей жизни, хоть и не ненадолго.

Он поманил меня, и я спешился, доверив поводья Ниив. Когда я, старательно удерживая равновесие, ступил на узкий мост, Пендрагон повернулся, привязал коня и нырнул в стонущую дверь.

Я пошел за ним.

На минуту я замер в дверях. Страна Призраков кружит человеку голову. Узкий коридор, казалось, расширялся и уходил вдаль. Стон перешел в негромкий гул голосов, звуки неземного смеха. Пристанище словно покачнулось у меня под ногами. Воздух здесь загустел от дыма очагов и запаха жареного мяса. Металл звенел о металл ударами огромного бронзового гонга, какие я слышал на востоке, но вскоре я узнал звон железных клинков. В пристанище шел пир и проходили военные состязания.

По обе стороны коридора тянулись комнаты. Пендрагон скрылся в чреве пристанища.

Я стал обыскивать комнаты.

В первой я нашел людей в клетчатых плащах, мрачно смотревших на меня со своих скамей. Между ними исходил паром стоявший на огне медный котел, а на коленях у них покоились костяные и деревянные рукояти оружия. Они встретили меня злобным оскалом.

В другой я увидел четверых мужей с лицами изуродованными шрамами, голых до пояса, с нарисованными на груди волчьими мордами. У каждого на шее красовалось серебряное ожерелье, а на голове — венец из кабаньих клыков, прижимавший густые черные волосы. Они испуганно, смущенно, но с любопытством глядели на меня и все же войти не пригласили. Мужчины сидели вокруг большой доски в клетку, на которой стояли фигурки из кости или темного дерева. Они по очереди двигали фигурку острием меча. В игре не видно было ни смысла, ни правил, но при каждом ходе остальные вскрикивали в отчаянии и гневно следили за следующим движением меча.

В третьей комнате в огромном открытом очаге горел огонь, и старик медленно поворачивал на вертеле бычью тушу. Он оказался беззубым, и когда взглянул на меня, я обнаружил, что глаза его так же пусты, как и рот. Он улыбнулся и кивнул, почувствовав мое присутствие. Двое молодых мужчин в клетчатых килтах и костяных нагрудниках прыгали навстречу друг другу через жарящегося быка, кувыркаясь в воздухе. То была не драка, а просто игра; на их голых руках и плечах краснели пятнышки ожогов от брызнувшего жира. Помнится, все это показалось мне смутно и тревожно знакомым.

В четвертой комнате, оказавшейся меньше других, я нашел Пендрагона с его малой свитой и на этом прекратил исследовать пристанище. В просторном зале стояли столы и скамьи. Здесь толпились самые разные люди: вооруженные и безоружные, коротко стриженные и с волосами, собранными в пышные конские хвосты; у некоторых головы были выбриты наполовину, у других — на четверть, тела покрывали татуировки, столь многоцветные, что невозможно было под узором различить человека. Ровно гудели голоса: люди отдыхали. На столах стояли глиняные кувшины с вином и деревянные бочонки с медовым элем; мужчины, черпавшие напитки рогами и чашами, были совсем пьяны. Шесть или семь закутанных в плотные плащи фигур разносили подрумяненных поросят и дичь на вертелах.

Только Пендрагон со своей четверкой оставался трезвым, и на столе перед ними не было еды.

Я подсел к ним, но, проголодавшись и чувствуя жажду после долгой скачки, взял себе мяса и вина: кислого вина с сильным привкусом сосновой смолы. Я не сомневался, что его делали в Греческой земле. Как видно, даже Мертвые обращались за удовольствиями к югу.

— Выпьешь и останешься здесь навсегда, — буркнул мне Пендрагон.

— Я уже бывал в Стране Призраков и вышел обратно, — отвечал я. — Бывал я и в греческих тавернах и гадал, доживу ли до утра, не то что до конца мира.

— Съешь это, и свиньи Нижнего Мира предъявят на тебя права, — пробормотал один из его спутников, когда я вонзил зубы в мясо.

— Я едал в тысяче запретных мест, — огрызнулся я. — Если что и удержит меня здесь, так это желание доесть все без остатка.

— Ты надеешься дожить до конца мира? — спросил второй воин.

Он был молод, с пушком на подбородке, и с откровенным любопытством рассматривал меня, как и третий — с виду прямо его двойник.

— Мой мир кончался тысячу раз, — загадочно ответствовал я. — Разбитое сердце, разбитые надежды, разбитые радости. Но если ты в силах забывать так, как умею я, то благодари тех богов, что опекают тебя. Потерять воспоминания — значит начать жизнь заново.

— Кислая жизнь, и довольно печальная, — с сомнением заметил четвертый из свиты Пендрагона, старше других, с покрасневшими глазами, с тяжелым дыханием. — Но кто я такой, чтобы пререкаться с тобой? Я еще не жил. Мое время придет. Надеюсь, оно придет скоро.

Я спросил его имя. Как и Пендрагон, он слышал свое имя лишь во сне: Морндрид. От этого имени меня пробрал озноб. Я недоумевал, отчего он предстает в зрелых годах, а не юным, как его товарищи. Но сейчас не время было предаваться праздному любопытству.

Утолив голод и жажду, я стал расспрашивать Пендрагона о пристанище и о людях в других комнатах:

— В одной семеро, с виду очень несчастных…

— Воистину несчастных. И не без причины. Это семеро родичей, сыновей и братьев правителя, который окажется перед лицом нашествия с востока. То восточное войско будет грозной опасностью: легионы воинов, вооруженных невероятным оружием. Этих семерых, например, они убьют еще детьми! Потому-то они так унылы и гневны: они знают из снов, что никогда им не стать мужами, чьи тела они занимают в ожидании жизни.

— А кто те четверо за доской в клетку?

— Четверо сыновей Брикриу, два поколения владевших своей землей. Они — игроки поневоле. Они разозлили друида, тоже еще не рожденного, и, вместо того чтобы предсказать им судьбу, тот наложил на них это заклятие: играть девятнадцать раз по девятнадцать раз девятнадцать лунных кругов. Последняя игра определит их будущее, но они сбились со счета. А остановиться слишком рано или сыграть лишний раз для них губительно.

— Сложное число лун.

— Действительно!

— А соперники, прыгающие через жарящегося быка?

Пендрагон пожал плечами:

— Это тайна за семью печатями. И для всех здесь. Ими овладел юный дух иного времени. Они прыгают не по своей воле. Когда изнемогут, спят несколько дней, потом жадно пожирают быка. Когда обглодают его до костей, на вертеле появится новый бычок и прыжки начинаются заново. В них есть тайна — во всяком случае, мне так кажется. Но даже они сами не знают, откуда пришла эта тайна.

Я не сказал ему, что их занятие показалось мне знакомым. Они забавлялись танцами с быком, но в местах, где такие танцы неизвестны.

Тогда я сказал Пендрагону, что слышал, будто он ждет меня. Ответ его меня удивил. Я не ожидал столь унылого отклика. Он заговорил торжественно, скорее тоном Глашатая Будущего, нежели будущего правителя.

— Нам ведомо — нам, кому в назначенный час предстоит ступать по земле и править ею, — что мы должны ждать здесь. Нам ведомо, что сны наши не значат ничего. Мы никогда не жили, мы лишь духи жизни, что однажды возникнет на этих землях, в лесах и на равнинах, в ущельях и лощинах, морских проливах, на реках, высокие холмы с древними укреплениями, рухнувших стенах, дожидающихся, когда их отстроят заново.

И мы станем строить на мертвецах и на том, что оставили после себя мертвецы.

Мы — тени без прошлого. Мы живем среди теней, вспоминающих и осуждающих несправедливость их предков. Мы — заложники, мы — Нерожденные в Царстве Мести. Вам, наслушавшимся рассказов друидов о чудном мире, ожидающем вас после смерти, скажу, что в Стране Призраков вас не ждут радости. Жизнь после смерти не менее жестока, чем до нее. Не скажу, что не существует больше радостей забытой жизни. Они существуют. Но для Мертвых и еще не рожденных нет времени — и нет пощады. Мы не меняемся, не стареем, нет для нас испытаний, преодоление которых дает миг покоя — миг, которому мы завидуем, глядя на мир за рекой. Миг перехода. Миг чистой свободы.

Краткая жизнь человека, окончившего дни своей охоты, ведет к долгой жизни призрака, охотящегося без конца.

Товарищи Пендрагона кивали в такт этим словам, разделяя его тоску.

Выждав минуту, я подсказал:

— И ты ожидал меня, чтобы?..

— Я собирался присоединиться к собравшимся в этом пристанище, где, быть может, небезопасно. Но я чувствую, опасность грозит тебе и правителю, на благо которого ты трудишься, а также его родичам и приближенным.

— Ты говоришь, что Царство Теней Героев готовит повторный набег на крепость?

Пендрагон смешался:

— Сложно сказать, но не похоже на то. Хотя должно быть так. Перед прошлым набегом на Тауровинду у бродов собирались войска, проводились военные учения, готовили к битве себя и лошадей, собирали провиант. На сей раз нас призвали собраться в этих мрачных пристанищах, а о военном столкновении не слышно. Мы просто ждем, хотя Морндрид высмотрел в землях за нашей спиной воинские силы, продвигающиеся по долинам. Но они идут не к реке.

В этом пристанище собрались Нерожденные. Мы все в сомнении, хотя иные больше других. Мы пребывали в довольстве на своем острове — Острове на Краю Рассвета. Хорошие равнины для охоты верхом, хорошие леса, чтобы выслеживать зверя. Хорошие холмы и долины. Хорошие воды. В рощах волшебные видения, утешительные и нередко захватывающие. Когда море отступает, оно открывает путь. Я, случалось, проходил им, чтобы пробраться в Тауровинду. Право Нерожденных — ступать по тем землям, где им предстоит жить. Несколько раз ты видел меня, когда я пользовался своим правом. Но тогда шепчущее святилище в сердце острова повелевало выехать на разведку, слушать голоса ветра и дождя, примечать заботы живущих. И не задерживаться. Вернуться домой.

Теперь нам велено собраться в этих гостиницах и ждать. Чтобы увести нас с Острова на Краю Рассвета, явились лодки. Обычно на наши вопросы дают ясный ответ, теперь же их словно не слышат. Это не набег. Что-то другое, более зловещее, опасное, вовсе лишенное благородства. Вторжение? Если так, его природы не предугадать.

Я снова услышал гомон за спиной: шумное веселье, гневную перепалку, кашель и отрыжку тех, кто слишком бурно коротал время ожидания.

— Есть ли источник у этого зловещего, неблагородного деяния? Исходит ли опасность от кого-то одного?

Пендрагон покачал головой. И его спутники явно не знали, что сказать.

— Ответ лежит за пределами этой Страны Теней. Вот почему я хочу уйти за реку. Но если я при этом потеряю тебя, Мерлин…

Он произнес мое имя с запинкой, будто оно значило для него больше, чем просто слово. С первой нашей встречи и я, и этот предводитель воинов, светлый духом и со светлым взглядом, — мы оба знали, что встретимся вновь, в настоящем мире, в далеком будущем.

И действительно, Пендрагон закончил свою речь так:

— Если я потеряю тебя на этот раз, ищи меня в грядущих годах. Загляни вперед, если умеешь, если посмеешь. В землях, где правит твой друг, неспокойно. Когда-нибудь тот мир перейдет к другому правителю. — Он наклонился ко мне и с улыбкой шепнул: — А когда я приму его, то он должен быть свободен от всякой порчи.

Я покинул пристанище и присоединился к Улланне и Ниив. Почти вслед за мной Пендрагон и четверо его спутников, пригнув головы, с грохотом пронеслись по мосту. Плащи развевались за их спинами. Призрачное серое облако, протянувшееся за ними, могло быть и дымом от очагов, но мне привиделось в нем гневное лицо; и пять ширококрылых птиц взвились над уносящимися на восток всадниками, над бегущими Нерожденными.

Глава 7

ТЕНЬ СЫНА ЯСОНА

До пристанища Всадников Красных Щитов было два дня езды по трудной дороге. Здесь у брода река широко разливалась; мы подъехали цепочкой, лошади сбивали копытами шаткие камни, спотыкались о бревна, оставленные паводком. С каменистого берега виднелись пороги, а за ними — мрачное жилище, отступившее от косматого леса на той стороне.

На входе располагалась фигура женщины из темного дерева: грудь обнажена, ноги скрыты под длинной юбкой. Глаза — зияющие дыры, темные как ночь. Руки женщины лежали на головах двух ощерившихся псов. Казалось, они готовы растерзать ее, но она их сдерживает. По обе стороны между женщиной и псами находились двери.

— Необычная статуя, — сухо заметила Улланна, — хотя в ней есть что-то знакомое.

У меня было такое же чувство. Эта сложная резьба воспроизводила более древний образ, не имевший отношения к миру Урты, да и к мирам до него. Но какой именно?

Из этого самого пристанища бежала в смятении беспечная дочь правителя, понимая, что нарушила запрет, но унося с собой предчувствие перемен к лучшему.

Здесь была охрана. Оставив Улланну на берегу, я выехал на отмель и стал осторожно пробираться меж скользкими от водорослей валунами. И тут они выдвинулись из тени: двое мужчин с неприятными взглядами, крепкого сложения, одетые в кольчуги и заплатанные штаны. В руках были тяжелые овальные щиты без всяких знаков и пучки дротиков.

Едва я выбрался на сушу, один вышел вперед и, точно невзначай, перехватил поводья моего коня. Он что-то пробормотал, внимательно посмотрев на меня. Нахмурившись, повторил свои слова. Я на несколько мгновений вошел в дух языка и узнал северное наречие. Он спрашивал, принадлежу ли я к новым Мертвым или же являюсь еще одним проклятым призраком, дожидающимся плоти.

Я отвечал, что я ни тот ни другой, но в пристанище меня ждут. Между тем его вопрос свидетельствовал о том, что пристанище открыто с двух сторон.

Они пропустили меня в сумрак за дверью, и я снова очутился в лабиринте коридоров, по обе стороны которых виднелись жалкие клетушки. Вдалеке — хаос звуков, хор голосов и шумные споры. За одним из стражей я пошел на свет. Я вел за собой коня, и тот нервно вздрагивал, когда по узкому коридору мы направлялись в сердце пристанища — сад под открытым небом. К своему удивлению, я нашел на этой залитой солнцем площади островок Греческой земли, а не Альбы: оливы и сосны, побеленные известкой домики с красными черепичными крышами. Воздух гудел и жужжал нездешним летом. Хаос остался позади. В тени, сонно переговариваясь, сидели мужчины и женщины. Кто-то пил, кто-то поддерживал огонь. Под яблоней, прислонив щит к коленям, отдыхал знакомый мне молодой человек. Он постарел на несколько лет — судя по его виду, весьма трудных лет. Правый глаз был выбит ударом меча, и волосы над шрамом побелели. На левой руке недоставало пальца. На ногах и руках веревками вздулись жилы. Одет он был просто: свободная узорчатая рубаха, штаны до колен и сандалии. Но в его позе чувствовалась настороженность, а за спиной сложено было оружие.

Он, разумеется, ждал меня. Едва я вошел в сад, он чуть заметно улыбнулся. Я привязал лошадь, подошел и сел рядом, в тени.

Кстати о тени. Оргеторикс, едва вымолвив приветственные слова, добавил:

— Да, ты прав. Я только тень человека, которого ты знавал. Ты, конечно, Антиох. Ты видел, как я пытался убить отца. Для меня те события — как сон. Я все вижу словно в темном сновидении, глазами живого человека, для которого я — тень. Я чувствую его боль, на мне остаются его шрамы. Я чувствую, как он растерян. Я расту с ним, но я — тень. Я называю его братом из кости и крови. Я существую лишь до тех пор, пока он не найдется.

Кажется, призрак Оргеторикса был таким же унылым, как и молодой воин, бродивший по холмам и долинам Греции.

Мне, пожалуй, следует написать несколько слов о судьбе Оргеторикса. Он был старшим из двух сыновей Ясона от Медеи, родившихся много веков назад, после похода за золотым руном. Имя его Тезокор, но более он известен по прозвищу Маленький Быкоборец. Его брата Киноса называли Маленьким Сновидцем. Когда Ясон изменил Медее с другой женщиной, Медея — повелительница дикой, стихийной силы — на глазах мужа убила сыновей. Ясон впал в отчаяние, от которого так никогда и не оправился, и в результате умер от горя. В действительности же Медея коварно отвела ему глаза, лишь изобразив убийство. Двух мальчиков вывезли из Греческой земли. А потом — поистине чудом — она перенесла их через самое Время, в будущее, в котором и разворачивается этот рассказ. Мальчиков разлучили, но Медея создала для каждого «призрачного брата», не пожалев на то жизни и сил. Со временем призраки стали существовать сами по себе. Кинос трагически погиб, а Тезокор, известный ныне как Оргеторикс — Царь Убийц, — присоединился к кельтским наемникам, грабившим земли за рекой Даан, повстречался с отцом. Они сразились в тени Додонского оракула в Греческой земле, и Оргеторикс тяжело ранил отвергнутого им отца.

Но как же Ясон вернулся к жизни в будущем — столь отдаленном, что сумел разыскать затерянных во времени сыновей?

Тому помог сговор между старыми друзьями: кораблем (Арго, разумеется) и мной. Тогда-то, помогая поднять греческого героя из места его упокоения под палубой Арго, на дне северного озера, встретился я с божественной и ужасной Ниив, неумолимо вторгавшейся в мою жизнь, в мои мысли и под мои меховые одеяла. (И под самую кожу!) Но пока довольно об этом.

По поводу плотского сына Ясона: он, как видно, теперь усомнился в своем решении — отказаться от отца, — и тень его разделяла с ним его боль.

В то время я понятия не имел, где находится живой Оргеторикс. Знал только, что где-то на Альбе.

— Ты — Антиох? — настойчиво спросил призрак.

— Да, — подтвердил я. — Известен также как Мерлин. Это мое детское прозвище. У меня было много имен.

— Кажется, вспоминаю: ты ведь очень стар. Ты не выглядишь старым.

— Верно, я оставил немало следов. Теперь их стерли ветры и дожди.

Ответ мой, видимо, позабавил его, но лишь на минуту.

— Мой брат из кости и крови поступает почти так же. Его следы, в отличие от твоих, еще висят в воздухе. По ним бегут гончие, за ним следят орлы. Он рядом. Скоро ты найдешь его. Это место… — Он обвел взглядом площадь между низкими прохладными стенами. — Я — он — дожидался здесь, пока меня допустят в святилище. В жаркой стране. Я сидел под этим деревом. Со мной были товарищи. Грубые, но гордые люди. Тогда я и видел тебя. — Тень пристально всматривалась в мое лицо.

Воспоминание для него было ярким и все же исходило не от него. Хотел бы я знать откуда.

Сидя рядом с ним, я гадал, далеко ли за пределы пристанища может простираться это место. Когда я впервые своими глазами увидел старшего сына Ясона, то было в Македонии, где он готовился взойти на холм вместе с маленьким отрядом спутников, чтобы спросить оракула, как ему узнать правду о своем прошлом. В святилищах всегда хватало и правды, и лжи. В том Македонском оракуле поселилась его мать Медея. Опять же возможно, что она присматривала за сыном, ждала его, ждала и меня, ждала случая снова управлять им.

Что мы теряли от попытки?

Я сказал ему:

— Если это место истинно отражает то, где я впервые увидел тебя — тебя живущего, я хочу сказать, — то позади нас на холме есть оракул.

— Знаю. Меня послали привести тебя к нему. Я уже давненько жду.

— Отвести меня? Чтобы встретиться?..

— С моей матерью.

— А!

Я был прав.

Пока мы отвязывали лошадей, Тезокор спросил:

— С девочкой все хорошо? Ей, видно, было не по себе в пристанище. Но влияние моей матери сильно. Она дошла до самой площади. Я постарался утешить ее, передавая послание для тебя.

— С девочкой все отлично. Она — дочь правителей. В ней немало отваги.

Я уже не сомневался, что эту жаркую, сухую, наполненную небесным благоуханием сцену создала Медея. Оргеторикс медленно ехал по обвивавшей холм тропе, склоняясь под низкими ветвями узловатых олив. Его конь цокал копытами по сухим руслам, протискивался в расщелины скал, покрытых сложным переплетением резьбы: явственным признаком близости оракула.

Далеко под нами маленькая площадь плавала в ленивых волнах зноя, беленые стены домов расплывались в сиянии, а за ними широко раскинулось пристанище: просторное жилище на реке, ставшей почти неузнаваемой, и за ней в тумане — мир Урты. Из Страны Призраков пристанище виделось иным. Уютным и гостеприимным.

Словно он уже бывал здесь прежде — а он и бывал в снах, — Оргеторикс уверенно миновал наружную стену оракула и свернул на заросшую лесом тропу к растрескавшейся серой скале, в которой, за завесой искривившихся от жары дубов и олив, скрывалась вещая пещера. Все здесь в точности повторяло Македонский оракул на севере Греции. Это называется «уловить дыхание Времени». В расщелинах скал призывно шептал ветер. Для этого звука мне не подобрать лучшего описания, чем «зов Земли». Оргеторикс, передав мне поводья коня и слегка оттолкнув меня от себя, шел как во сне.

— Иди спрячься в скалах. Я сам буду говорить. Скорей!

Он стоял как зачарованный и ждал, пока я спрячусь над уступом, откуда несколько лет назад подслушивал предсказания его судьбы, не ведая, что ему отвечает Медея.

Я стреножил коней и затаился в тени. Оргеторикс шагнул к самой широкой из пещер, чуть наклонился, вглядываясь в темноту. Руки его бессильно висели вдоль тела. В них не было угрозы.

— Мать?

Он долго стоял неподвижно, и ветерок шевелил его волосы. Я думал, что он повторит призыв, и его затянувшееся молчание обеспокоило меня: он замер, словно зверь, освещенный среди ночи огнем факела, ошеломленный внезапным светом, обездвиженный недоумением.

Наконец он снова подал голос, и я расслышал его шепот:

— Он пришел. Я отыскал его, и он пришел. Мать?

Ветер усилился. Оргеторикс выпрямился. Движение воздуха словно заткнуло ему рот. Миг спустя из широкой расщелины показалась свирепая круторогая баранья голова. Черные рога, морда цвета крови, круглые неморгающие глаза. Чудовище. Оно в два прыжка вырвалось из-под земли и надвинулось на молодого человека, сбило его рогами и ударило копытом в грудь. Баран опустил голову, выставив рога, и гневно, отчаянно заблеял. Рог вонзился в открытый живот лежащего и молниеносно вспорол его. Оргеторикс завопил. Из глаз его хлынули слезы страха и смятения. Второй рог вошел ему в горло, и тело скорчилось в смертельной судороге. Одна рука взметнулась вверх, словно умоляя о пощаде. Животное помочилось на умирающего, обернулось, бросив взгляд на мое убежище, и с блеяньем скрылось в гуще дубов, окружавших оракул.

Я ощущал его движение в зарослях, слышал, как он пышет жаром, трется рогами о стволы, стирая кровь. Жрица Овна, убийца из Колхиды; жена Ясона. В знакомом обличье.

Ожидавшая меня — человека, который в сыром еще мире был ее первой любовью.

Медее всегда нравились такие игры со звериными личинами. Мне пришла мысль последовать за ней в облике волка, но она — тем более в теле барана — без труда справилась бы и с волком. Выбрать медведя? Она окажется проворней. Такого же барана? В Медее всегда оставалась скрытая тайна, и я сомневался, что одержу верх в подобном состязании. Это была ее игра. Я напряг память и понял, что она не собирается вредить мне, а просто хочет — как и подсказывал мне внутренний голос — повидаться со мной.

Впрочем, я тоже мог сыграть в свою игру, хотя она дорого обошлась бы мне. Преследуя по редколесью созданное ею чудовище, я вызвал облик Ясона и взял лук, подобный луку Одиссея: с костяными накладками, с двойной тетивой.

Увидев, что ее настигает крадущийся по следу охотник, она в досаде ударила копытом о землю, фыркнула и отступила в глубину рощи, забившись между камней.

На кровавой морде сверкали глаза.

Личина — дешевое волшебство. Настоящий выстрел стоил бы дороже: сильнее стрелы ее поразило внезапное появление ненавистного мужа, Ясона, из давно прошедших дней в Иолке, после плавания Арго в Колхиду.

Баран пропал. Я осторожно приблизился к пещере, нагнулся, чтобы войти, и подождал, пока глаза привыкнут к темноте.

Теперь сама Медея, завернувшись в баранью шкуру, сидела на холодном камне и следила за мной горящими глазами.

— Напрасно ты это сделал. Жестоко.

Я едва не расхохотался в ответ на ее упрек.

— Не так жестоко, как то, что сотворила ты со своим тоскующим сыном.

— С этим? Он не был моим сыном, и тебе это известно. Просто игрушка для его брата.

— Игрушка, способная дышать. Игрушка, способная чувствовать. Испуганная игрушка. Потерянная игрушка.

— Нас этому учили. Для этого мы созданы. Разве ты забыл? Столько времени прошло, Мерлин. Нас учили недобрым вещам. Нам говорили, что самые наши кости изрезаны знаками и тайнами, от которых мы стали жестче скал. Нам говорили, что нам никогда не знать покоя, что мы должны сохранить свой дар, свои чары, свое волшебство. Нам было велено «идти по Тропе». Но один за другим — ты помнишь других? — один за другим мы сворачивали с нее. Обретали плоть. Обретали любовь. Один за другим. Все, кроме тебя. Игрушки? Мы все — игрушки. Если говорить о жестокости, ты куда хуже меня. У меня было два сына от Ясона. Я спасла обоих сыновей от этого чудовища, твоего друга, того самого Ясона. Я дала каждому сыну «игрушку» — призрак брата. Игрушки были знаком моей любви к сыновьям. Мне пришлось прятать мальчиков от этого чудовища, твоего друга, Ясона! Мне пришлось разлучить их. Но они не перенесли бы разлуки. Вот я и сделала для каждого игрушку: брата из тени, мальчика-призрака, образ, без которого они не могли жить. Утешение. Игрушки, как тебе прекрасно известно, ничего не значат. Речь только о сыновьях. Один из них уже мертв. Другой… жив. Вот почему ты был нужен мне здесь. Мы должны поговорить о Тезокоре. Мне нужна твоя помощь. И мы должны поговорить о том, другом мужчине. О твоем друге. О Ясоне.

В голосе и повадке Медеи настолько перемешались напор и неуверенность, гнев и раскаяние, что я на миг растерялся. Мы сидели в молчании. Сперва она глядела в пространство, потом обратила на меня смягчившийся взгляд.

Баранья шкура распахнулась, и я заподозрил, что она нарочно позволяет мне увидеть тело под ней.

Я снова обрел голос.

— Зачем ты это делаешь?

— Что делаю? — нахмурилась она.

— Зачем сидишь здесь, дразнишь меня? Одетая в овчину?

— А… наверное, чтобы показать тебе свои шрамы.

Она шевельнулась, подалась ко мне, поплотнее завернувшись в руно. Склонилась ко мне, насмешливо взглянула:

— Мои шрамы, Мерлин. Шрамы долгой, трудной, отчаянной жизни. Хочешь увидеть их?

— Зачем тебе показывать их?

Она снова села, скрестив ноги, поправила шкуру так, чтобы прикрыть наготу.

— Ты прожил долго, но мало жил. Знаешь, почему я так говорю? Потому что ты забыл причиненный тобою вред. Я никогда, никогда не забывала, что натворила. И на моем теле остались шрамы. Здесь есть мужчины, — насмехалась она, тыча себя пальцем в грудь и живот. — Много мужчин. Много Ясонов, хотя шрам, оставленный им, глубже других. А твоя царапина? — Медея хихикнула. — Она где-то там, под руном, если тебе захочется вспомнить. Ты был первым, Мерлин. Мальчик вырос, но так и не научился завязывать шнурки на башмаках. Не это ли означает имя Мерлин? «Не умеет завязать шнурки». Но твоя метка на мне. Сколько на тебе меток?

— Мои отметины глубже. Я прячу их.

— Еще бы! — зло усмехнулась она. Потом, казалось, смягчилась. — А может быть, они выцветают, как царапины от шипов и синяки. Как твоя маленькая снежная розочка, которую ты дерешь в свое удовольствие. Сколько снежных роз, Мерлин? Сколько роз потеряли свой цвет, потому что повстречались с мужчиной, не способным свернуть с пути, не способным полюбить. Он все идет, стряхивая прикосновения жизни, как собака стряхивает брызги дождя. Мне жаль тебя!

— И мне жаль тебя. Вот к чему привели твоя великая любовь, твои сыновья, останки твоих детей, все эти драгоценные прикосновения жизни!

— К чему привели?

— Потери, одиночество, разлука, отверженность. Жалкое уныние, безнадежная погоня, ужасный танец со смертью. Ты умираешь, Медея. Ты слишком много потратила силы. Сделать себе свежее личико — большого ума не надо, но ты не сумеешь вернуть свежесть сердца.

— Вот как? — медленно протянула она, покачивая головой. — Хотела бы я знать, какой незадачливый поэт напел тебе в уши?

Мы помолчали немного, каждый ушел в собственные воспоминания. Сердце, казалось, оттаивало. Резкие слова Медеи воскресили былые страсти и места, где мы — пусть ненадолго — отдавались этой страсти.

Я сказал кое-что, о чем лучше было бы умолчать:

— Было время, когда я вытащил бы тебя даже из погребального кургана. Ради последнего любовного действа.

— В самом деле?

— Да. Быть может, ничего не изменилось.

— Тогда я позабочусь, чтобы мое тело сожгли! — Ее смех напоминал воронье карканье. — Можешь слепить из пепла мое подобие на ложе.

— Ты жестока!

Она баюкала голову в руках, и вздох ее был вздохом отчаяния.

— О, только не это. Не начинай сначала. Нет, Мерлин, не жестока! Я устала. — И в ее внезапно брошенном на меня взгляде была усталость. — От жизни устаешь. Это ты мертв, Мерлин, а не я. Ты давно уже мертв. В сущности, уже с мальчишеских лет. Никакая снежная роза, выкручивающая тебя умелыми ручками, вливающая в тебя утренний и вечерний сок, чтобы потом выжать его из тебя по своей прихоти, никакая прилипчивая ледяная шлюха не изменит того, что ты умер, когда сделал ту дурацкую лодочку…

— Какую дурацкую лодочку?

— Ты назвал ее «Странница». Отпустил плыть по реке, на берегах которой мы росли, когда были детьми. Сказал, что она вернется к тебе, потому что все реки возвращаются к своему истоку. Ты должен помнить, Мерлин. Даже у Мертвых есть воспоминания. Та лодочка была для тебя всем. Когда ты отпустил ее, твое сердце отправилось с ней. Мы, остальные, оттачивали свое искусство, твердили уроки, играли в игры, проходили испытания и уходили предначертанным нам путем. Но ты… О Мерлин, постарайся же вспомнить! Ты сам уплыл с той дурацкой лодочкой. Ты, единственный из нас, не ухватился ни за одну из дарованных нам возможностей.

«Странница» вспоминалась мне как сон. Мне пришлось долго трудиться над ней. Однажды мой первый челнок ускользнул от меня, попал на стремнину реки и навсегда затерялся в лесных дебрях среди гор. Что, забытое мной, знала о нем Медея?

Я теперь видел ее яснее. Она сидела передо мной на корточках: стареющая женщина, седая, со впалыми щеками, с пронзительным взглядом, с сильным запахом благовоний и тела. Она опустилась передо мной на колени, словно служанка, но в этом не было ни унижения, ни мольбы; я же сидел дрожа, неуверенный, возбужденный, с пересохшим горлом. Она удерживала меня взглядом. И взгляд этот требовал быть нежным и сильным.

— Ты хочешь меня, Мерлин? Хочешь меня, как когда-то хотел? Или ты забыл, как когда-то хотел меня?

— Я забыл, — без обиняков сказал я и успел заметить, как разочарованно сдвинулись ее брови — мгновенно, словно удар крыла. Как быстро менялось ее настроение! — Зато я не забыл, что мы уже разыгрывали это прежде.

— Разыгрывали? Мы опять возвращаемся к игрушкам?

— Мы уже разыгрывали сцену соблазнения. Ты проделываешь это не в первый раз. Даже не в сотый.

— Сто раз, — повторила она, снова заворачиваясь в руно. — Уже сто раз. И ты, надо думать, запомнил все сто?

— Я знаю, что ты хитрила со мной прежде.

— Тебя легко перехитрить. Перед тобой трудно устоять. Но каждая хитрость — это больше, чем просто хитрость. Хитрость дразнит. Раздразнив, ведет к удовольствию. Ты, похоже, запомнил уловки, но не страсть. Какой ты странный человек, Мерлин! Ты так же стар, как и я, вопреки своей кажущейся молодости. Но ты стар, как само Время. Подобно плодам, мы созрели и наполнены сладостью. В сущности, мы так ужасно стары, что должны были уже сгнить на ветке. Но ты остался кислым. Юность сохраняет в тебе кислоту. И мне этого не понять. Я помню тебя молодым, и ты был тогда сладок, как рыба в меду. Ты говорил то же самое обо мне. А ты должен был знать. Я никогда не вкушала себя, как ты вкушал меня. Но с возрастом ты набрался такой горечи!

— Я от тебя ничего другого и не ожидал.

— Другого, кроме чего?

— Кроме старых уловок. Мы это уже проходили. Ты знаешь. Что бы ты ни говорила, тебе не скрыть, что чего-то добиваешься.

— Признаю, что хитрила с тобой прежде. Но не сейчас.

— Я помню те же слова. С прошлых раз.

— Я о многом стала думать по-другому, Мерлин. Не скажу, что стала мудрее. Я устала. Устала вызывать в себе гнев и ярость против мужчины, который некогда был скотом, а теперь так же потерян, как и я. Нет, я говорю не о тебе — о Ясоне. У меня было два сына, Мерлин, и я оставила себе двоих. Многих я отпустила, не дав им глотнуть воздуха. Мне приходилось так делать. В них было слишком много человеческого. Но двоих я оставила и я любила их. Маленький Сновидец и Маленький Быкоборец: тихий мальчик и бойкий мальчик. Каждый по-своему радовал меня — и Ясона, конечно. Украв их у Ясона, я убила его на месте. Убила все, что он знал, всякую жажду его сердца, всякую мечту о покое в его душе. Теперь я понимаю, что такую же рану я нанесла и себе. Тезокор жив и ищет нас. Я говорю то, что думаю, Мерлин. Этот мальчик — нет, мужчина — заслужил право на обоих родителей.

Я промолчал. Медея изнемогала: каждое движение ее тела говорило о хрупкости и дряхлости. Я бессилен был определить, сколько в этом игры; по ту сторону реки мои способности к провидению усыхали, сжимаясь.

Я не слишком ей верил и не забывал, что точно так же убедительно она лгала мне в прошлый раз, в этой самой Стране Мертвых, на этой же стороне реки, в долине, что гудела и откликалась отзвуком места, где мы росли. Как легко я поддался ее чарам! Но, конечно, не впервые. С каждой новой встречей с Медеей я отчетливее вспоминал минувшие века, когда мы были друзьями, любовниками и искателями, робко вступавшими на Тропу, что огибает мир, в трепетном предвкушении чудес и открытий.

То была неудобная мысль. Медея, расплескивая свои чары, быстро старела, но сберегла намного больше воспоминаний, чем я, и эти воспоминания привязывали меня к ней. Я же, накапливая свое волшебство и сохраняя молодость, расплачивался потерей собственной долгой жизни.

Только старея, я мог бы понять и испытать боль и радость встреч, испытаний, приключений и безумной погони, тысячелетиями наполнявших мою жизнь. Словно ветеран, получивший удар по голове в жестоком сражении, я мог вспомнить зараз лишь несколько лет, а порой и несколько дней. Я был закрыт от самого себя. В некой отдаленной области восточного мира, где деяния царей и подвиги героев, приговоры преступникам и приданое невест записывались на глиняных табличках, возможно, сохранилось больше сведений о моей жизни, чем я сумел бы припомнить за сто лет. Моя жизнь была глиной. Как мало я помнил…

Медея это понимала, и что-то в ее загадочной и соблазнительной позе подсказало мне, что она осознает свое преимущество.

— Помоги мне, Мерлин! Ты мне поможешь?

— Чего именно ты хочешь, Медея?

— Чтобы Тезокор примирился с отцом. Примирения между Ясоном и мной. Трудно, я знаю. Трудная задача. Потому-то мне и не справиться одной.

Я присмотрелся к ней. Ее помыслы сложно было разгадать. Хотел бы я встретиться с ней за рекой, где ей пришлось бы строить более надежную преграду, чтобы помешать мне проникнуть к ней в душу.

— Из двух задач какая важнее?

Попытаться стоило, но столь очевидный вопрос Медея могла предвидеть, даже находясь на луне.

— Примирить Тезокора с Ясоном, — сказала она, — хотя я каждой жилкой моего тела буду стремиться снова войти в семью. Но прежде — отец и сын.

— Где теперь Тезокор? Настоящий?

— Не знаю. Близко. Не в Стране Призраков. Но скрывается. Если найдешь его, просто перескажи ему все, что я сказала.

Помедлив минуту, я согласился. Потом попросил ее помочь мне с возвращением.

— Что происходит на реке? Почему появляются эти пристанища? Они предвещают большие перемены. Друиды из Тауровинды уверены в этом.

— Не знаю. Правда, не знаю. Но нельзя отрицать: что-то готовится. Уже не первый день. Острова опустели. Океан окутан туманом, но в нем порой видны странные корабли. Дремучие леса скованы зимой. Над горами бушуют страшные грозы. Что-то меняет облик земли. Некий Мастер переделывает ее. Я чувствую, что здесь действует старая сила, Мерлин, — старая, как мы. Если я узнаю больше, клянусь жизнью сына, расскажу тебе.

Уловив издевку в моих глазах, она улыбнулась и пожала плечами:

— Больше мне нечем поклясться, так что хочешь — бери, хочешь — брось. Я помогу тебе. Помоги и ты мне.

Во мне нет и не было ни силы, ни мудрости. Ни теперь, когда я пишу эти строки, ни тогда, когда Медея следила за мной нестареющими глазами и постигала меня разумом, помнившим времена, когда мы были любовниками. Она не могла не видеть, что я хочу ее и одновременно боюсь возобновления близости. Но устоять я не мог.

Когда баранье руно соскользнуло с ее плеч, я вошел в грезу. Мы долго держали друг друга. Помнится, я плакал. Помнится, она утешала меня. Мы играли. Мы любили друг друга по-гречески. Я думал, сердце мое разорвется от напряжения.

Позже я выплыл из неглубокого сна без всякой радости, заранее уверенный, что откроется новый обман, что она раздразнила и обокрала меня, как пыталась раздразнить и обокрасть меня Ниив. Я ожидал, что проснусь в холодном одиночестве, все тем же дураком, как всякий мужчина, сопротивляющийся естественному течению Времени.

Но она была здесь: маленькая, обмякшая, грустная фигурка, съежившаяся внутри собственной кожи. Она тихо спала. На щеках высохли слезы. Она бормотала что-то, вздыхая. Она свернулась клубком, как испуганное дитя.

Я хотел разбудить ее, но она сонно замычала и свернулась еще плотнее.

Сон помогает разгадать загадки, но, кроме того, он — гавань для отчаявшихся. Только не на рассвете. На рассвете псы врываются в сон и рвут покой в клочья.

Я ласково поцеловал ее. Не проснется ли она теперь? Нет. Потерялась где-то. Я покинул пещеру, спустился по косогору навстречу разгорающемуся свету, вернулся в пристанище и вышел из него.

Я быстро вернулся к Улланне с ее бритоголовыми подругами. Воздух на рассвете был свеж. Три женщины из ее отряда сидели на лошадях, со скрещенными руками и закрытыми глазами, желая урвать хоть минуту сна. Две другие, присели под бережком, болтая и хихикая. Сама Улланна лежала на спине темной, как дубовая кора, кобылы, уронив голову на шею мотавшей поводьями лошади. Завидев меня, она ударила кобылу пятками и вскачь направилась мне навстречу.

Она была недовольна.

— Ниив вернулась в крепость. Я послала с ней двух моих всадниц. Что-то ее встревожило.

— Очень глупо с ее стороны.

Только теперь я заметил, как рассердилась Улланна.

— Ты хоть знаешь, сколько мы тебя ждали?

— Нет.

— Три дня! А знаешь, что мы ели?

— Диких гусей? Лосося?

Она хлестнула себя поводом по ноге: резкое движение, но скорее с досады, чем от гнева.

— Мы не ели ничего! Охота здесь — мертвое дело. Ни птицы, ни рыбы, ни зверя, а трава воняет! Что-то здесь не так, Мерлин. Все выглядит прежним, но это обман. Здесь все вымерло. И еще далеко отсюда, на холмах. Я согласилась дождаться тебя, но теперь ты вернулся. Можешь уйти или остаться, как хочешь. А мы уходим! По коням! — прокричала она.

Спящие проснулись, остальные вскочили в седла, и, вскрикивая по-птичьи, — они, кажется, измучились меньше своей предводительницы — дикие всадницы помчались на восток, непрестанно оглядываясь, словно ожидая погони или опасаясь того, что осталось позади.

Я поехал по их следам, но не так поспешно.

Догнал я их уже ночью. Они раскинули лагерь в развалинах, развели костер. Неподалеку тихо стекал в колодец ручей. Рядом сидела Улланна, зачерпывая воду и переливая ее в устроенную на скорую руку водопойную колоду для лошадей.

Женщины пели, вращая на вертелах мелкую дичь. Похоже, мы выбрались из мертвой зоны.

Улланна увидела меня и поманила к себе, жестом приказав сесть рядом. Она зачерпнула чашу свежей воды, но не вылила, а держала перед собой, вглядываясь в нее.

— Что происходит, Мерлин? Что творится?

— Не знаю.

— Я так мало пробыла в его жизни: я не хочу потерять его. Я так мало прожила в этой стране: я не хочу потерять ее. Если я выгляжу сердитой, так только поэтому: я не хочу потерять то, что полюбила. Урту. Эту страну. — Она обернулась ко мне. — Что ты видел за последние месяцы? Все неправильно.

— Отзвуки прошлого, — честно отвечал я. — Лица из колодца. Воспоминания — и иные из них нездешние.

— Что-то меняет облик земли, — угрюмо пробормотала она.

Меня поразило, что она повторила слова Медеи.

— Да.

— Как, по-твоему, что это может быть? Что ты увидел в тех лицах из колодца?

— Подсказки. Наблюдения. Но не ответы. Я начинаю думать, что все это тесно связано с Ясоном. Не могу объяснить, но я просто нутром чувствую…

— Ясон… — повторила Улланна, покачивая головой. — Время перекошено. Но ведь так было всегда? Вот… — Она подала мне кожаную чашу, которую собственноручно наполнила из ручейка. — В моей стране подать страннику воды из источника — знак гостеприимства, потому что у воды всегда и везде один вкус. И мы пьем ее в память о хорошей жизни, старых и новых друзьях. — Она присела на пятки. — Сдается мне, ты встретил кое-каких старых друзей. И я тоже. Здесь! — Она постучала себя по голове. — Однако новые важнее.

Ее глаза блеснули в свете костра, когда она взглянула на меня, и по ее губам скользнула тонкая, но соблазнительная улыбка. Мы одновременно коснулись краев наших грубых чаш.

Не знаю, что творилось в уме Улланны. Она была скифкой. Я — Древним.

Но мы вместе испили воды из колодца.

Часть вторая

ВЕЛИЧАЙШИЙ, БЛАГОРОДНЕЙШИЙ, УЖАСНЕЙШИЙ

Глава 8

НОЧНАЯ ОХОТА

Пока я занимался слухами вокруг пристанищ, Урта с воинами, в числе которых был и его заносчивый сын Кимон, двинулись на восток через леса, в земли коритани. Там, на берегу Нантосвельты, близ места ее впадения в широкое море, вздымались высокие стены крепости правителя Вортингора. Холм, на котором она стояла, был ниже, чем холм Тауровинды, но круче и неприступнее.

Уже несколько лет коритани жили в мире с западными соседями. Вортингор ребенком воспитывался как приемный сын у отца Урты в Тауровинде. Он был двумя годами старше Урты. В то время, когда они вместе жили в доме правителя и охотились на равнине Воронов Битвы, оба на равных «насчитывали удары», что означало коснуться противника в, казалось бы, смертельной схватке, не нанося ран. Хотя старшего мальчика это равенство, вероятно, унижало, их связала крепкая дружба, сохранившаяся и во взрослой жизни. Дружбу эту разрушил спор из-за стада, пасшегося у реки между их землями, так как неясно было, кому она принадлежала. Война — обычная череда стычек — продолжалась два года и унесла несколько жизней. Но дружба одержала верх. Междоусобицу разрешили единоборством лучших воинов и обменом щитов, коней и рабов равной ценности. На сей раз мир удалось сохранить.

Но сейчас в землях коритани царила тревога на грани паники.

Когда военный вождь Бренн призвал героев из владений кланов помочь ему свершить акт возмездия — в великом набеге на Дельфийский оракул в Греческой земле, — воины Вортингора, как и Урты, дружно откликнулись. Они преодолели море, чтобы влиться в войско, расположенное на реке Даан. Войско это готовилось двинуться к югу, чтобы захватить и разграбить все земли на своем пути. Великий поход, как его впоследствии назвали, оказался победоносным, но победители обнаружили, что манившие их сокровища Дельфийского оракула разграбили задолго до них. Большинство вернулись домой разочарованными и израненными в боях.

Однако самый их уход, когда надежда еще звучала песней радости, привел к переменам в их землях — переменам пугающим и странным, а в случае с Уртой — горестным.

Урта, вернувшись домой, нашел свою страну опустошенной: покинутой и разграбленной. Его твердыню захватили и сожгли, многие из его друзей — и один из сыновей — погибли.

Перемены в стране коритани оказались столь же безрадостными, но более загадочными. Все живое пропало из лесов, вся рыба — из рек и ручьев, одни только птицы собирались все более густыми стаями. Вороны гадки на вкус, зато даже ребенок может стрелой сбить одну из этих падальщиц на лету. Природа такого запустения сама по себе представляла загадку.

Но далее, по мере того как герои и простые воины удалялись к востоку, чтобы пересечь океан и земли в устье реки Рейн, в рощах стали появляться деревянные подобия ушедших. Несколько ночей они завывали, ужасными звуками отпугивая Глашатаев, когда те приближались к святым местам, после чего рассеивались под покровом темноты по всем землям: одни застывали на опушке леса, другие — в чаще, иные — в узких ложбинах, а иные — на вершинах скал. Здесь они опускались на одно колено, прижав к торсам оружие из древесины дуба, и вновь застывали холодным деревом.

Эти изваяния были точным подобием людей, участвовавших в набеге на Дельфы.

Урта кое-что слышал об этом, но хотел бы знать больше. Теперь, когда он приближался с отрядом к восточным склонам крепостного холма, любопытство его разгоралось все сильнее.

Истуканы выглядывали из зарослей, уже обвитые вьюнком, порой покосившиеся, помеченные и изрезанные крестами и спиралями, увенчанные увядшими цветами или рваными красными платками. То же обнаружилось под прибрежными ивами у реки. Здесь было меньше изваяний, и вороны и прочие птицы отметили их по-своему, так что на некогда гордых лицах виднелись густые белые потеки.

И все же чья-то безумная, неумелая рука продолжала трудиться над этими коленопреклоненными людьми.

Урте прежде всего пришло в голову, что они превращены в памятники погибшим и что родные приходят отдать им последний долг.

Он был лишь наполовину прав. Вортингор нарисовал более полную картину. Но сперва он приветствовал гостей, накормил их и напоил крепким сладким вином, найденным среди обломков торгового судна с востока, разбившегося у берегов его владений, и усладил их слух песнями и стихами старейшего и славнейшего певца — бритоголового, безбородого человека по имени Талиенц. Талиенц пришел из-за серого моря, откуда-то с юга, и попал в плен. Вортингор избавил его от смерти на переломе зимы ради его талантов, разнообразных и часто забавных.

Талиенц занимал место на одной скамье с Вортингором, советниками вождя и женщинами-старейшинами. Урта подметил, что, слушая речь Вортингора, бард, прикрыв глаза, шевелил губами, вероятно заучивая беседу наизусть.

— У тебя хороший сын, — сказал Вортингор, поднимая чашу с вином за мальчика. — Глаза его говорят мне, что он видел смерть и что он сошелся с нею. И победил ее, коль скоро он здесь.

Урта тоже поднял чашу.

— Мальчишке немало досталось…

— Я могу говорить за себя! — вдруг перебил Кимон, вскочив на ноги и гневно глядя на отца.

Урта удивился такой грубости, но сдержанно ответил напрягшемуся всем телом сыну:

— Нет, не можешь!

Кимон, разрываясь между юношеской гордыней и пониманием своего места, не сразу сумел заговорить. Наконец он сказал:

— Я знаю, мне еще предстоит принять вызов, но никто не оспорит, что я совершил уже достаточно, защищая свою крепость, и могу говорить.

— Нет! Не можешь. Сядь.

Кимон помедлил ровно столько, чтобы показать свое недовольство словами отца, и сел. Он скрестил ноги и склонился вперед, уставившись на спящего мастифа у ног Вортингора. Вортингор с минуту разглядывал мальчика, затем кивнул.

— Я сам очень охотно послушал бы тебя, Кимон. Но твой отец, мой добрый друг, прав. Посуди сам. Не сомневаюсь, тебе есть что сказать и есть что предложить. Но в пристойное для того время и подобающим образом.

— Ты очень любезен, — пробормотал Кимон.

— Да. И у меня есть племянник — такая же горячая голова, как и ты. Его нет здесь сейчас, но вы скоро встретитесь. — Он откинулся назад. — Родных сыновей я потерял, всех троих. Они были старше тебя, но не намного. Убиты тогда же, когда погиб твой брат Уриен. Ты помнишь его?

— Уриена? Конечно. Он сражался как мужчина и пал под ударами меча. Меня же, скулящего, собаки уволокли в безопасное укрытие.

— Благодари за то Доброго Бога, — сказал Вортингор. — Теперь перед тобой долгая жизнь.

— Но не собачья жизнь!

— Те собаки, — с упреком обратился к сыну Урта, — были моими любимцами. Один погиб, пытаясь отбить у убийц твоего брата; две другие спасли тебя и твою сестру. Псы, мальчик! И отважные, как герои. Если я завтра умру, они станут твоими.

— Я приму их с радостью, — проворчал Кимон. — Они стары, но я приму их с радостью.

Минуту отец и сын мерили друг друга взглядами.

Кимон заговорил:

— Я буду псом, столь же добрым, быстрым и бесстрашным, как твой пес Маглерд, спасший меня, и Углерд, спасший Мунду. Я стану псом своего отца и стану гордиться этим.

Тогда Урта сказал с горделивой улыбкой:

— У тебя еще будет случай показать себя, Кимон. Слишком много случаев. Еще долго после моего ухода.

— Я с нетерпением жду того времени! Случая, — поспешно добавил он, — а не времени, когда ты уйдешь.

Вортингор расхохотался, расплескивая вино из чаши.

— Потратить столько времени — и проделать такой дальний путь — только ради семейной ссоры и примирения? Ну, если тебе больше ничего не нужно, Урта…

Мир был восстановлен.

Разговор перешел на предвестия перемен: явления из прошлого, возникающие в последнее время.

Вортингор тихо сказал что-то одному из своих советников, и тот вышел из зала, чтобы вернуться несколько минут спустя с помощником. За собой они волочили низкую тележку с распластанным на ней исковерканным деревянным истуканом. Фигура в предсмертном крике одной рукой вцепилась себе в грудь, другую сжала в кулак. Воистину изображение умирающего воина в смертной муке: глаза полуоткрыты, рот разверст, голова запрокинута назад, оружие еще висит на поясе и за спиной.

— Это Морвран, — понизив голос, проговорил Вортингор.

— Один из ваших Мертвых?

— Нет. Один из наших живых. Морвран вернулся из Греческой земли, от пустого оракула в Дельфах.

Кимон в ребяческом ужасе уставился на статую. Урта провел ладонью по отполированному деревянному лицу.

— У него лицо и вид человека, павшего в битве. Ты уверен, что Морвран тот же человек, что уходил?

Тогда Вортингор описал события, последовавшие за уходом в набег и возвращением его меченосцев и копейщиков.

Они возвращались малыми отрядами — от четырех до сорока человек, — гребли на лодках по реке или ехали на украденных лошадях. Многие шли пешком. Все изнемогали от усталости, многие злились, немногие торжествовали победу, хотя принесли с собой лишь те трофеи, что добыли в сражениях на обратном пути.

Родные с радостью принимали мужчин. Вортингор велел развести десять костров по окружности своей крепости, на каждом зажарить быка и свинью и принести глиняные кувшины с пряным терпким элем.

Вортингор всегда любил подарки и праздники и всегда щедро делился.

Несколько дней спустя из леса снова послышался вой, на сей раз на рассвете.

Закутавшись в плащи, несколько воинов и двое Глашатаев выехали к реке сквозь утренний туман. Впереди они увидели изваяния, которые двигались, подняв над головами щиты и выставив вправо мечи. Нагнав деревянных истуканов, они узнали в них подобия тех, кто вернулся живым. Дубовые воины выли по-волчьи, но звук затихал по мере того, как они достигали реки и ступали в воду. В воде их облик сразу расплывался: по реке плыли просто деревянные обрубки, а блеск кожи сменялся шершавыми морщинами дубовой коры.

Мертвые бревна уплыли к морю. Воцарилась долгожданная тишина.

День за днем повторялось то же явление, сопровождавшееся тем же воем. В дубовых воинах теплилась своего рода жизнь. Быть может, они оплакивали свое возвращение к теням.

Тогда из любопытства и в надежде узнать что-нибудь о природе этой жизни в дубе друид — Глашатай Земли — уговорил Морврана, недавно вернувшегося из похода, позволить ему перехватить его копию по дороге к реке. Морвран, пребывавший в неведении, с готовностью согласился. Истукан боролся с Морвраном и четверкой других, но под конец испустил ужасающий вопль и упал, застыв в той позе, которую принял.

Морвран поначалу радовался трофею. Он помог перетащить его за ограду из камня и терна, где ему предстояло храниться, затем одел в собственные боевые доспехи, килт и с удовольствием рассказывал любопытствующим о своих ратных подвигах в Греческой земле.

Вортингор и Глашатай Земли терпели его шумное бахвальство, пока на пиру в день огня, отмечавший первый сев, тот не заявил, что истукан изображает «победу над уловками Иного Мира».

Едва он произнес эти слова, как правитель осудил его. Глашатай Земли во всеуслышание проклял Морврана прямо за пиршественным столом и вернулся в яблоневый сад, чтобы посоветоваться с черепами о значении события.

— Вскоре после того, — рассказывал Урте Вортингор, — тот человек стал вести себя странно. Жена его, просыпаясь, не находила мужа в постели. Но вскоре он возвращался и приносил с собой запахи ночного леса. Рот бывал перемазан в крови, а порой от него разило волком. Он засыпал, но тут же просыпался в слезах. Часто он называл имя кого-то из жителей селения, но потом избегал встреч с тем человеком. Заметили, что тот, чье имя он выкрикивал в отчаянии, потом или заболевал, или ломал кости, или умирал. И так скоропостижно скончались четверо, чьи имена он называл. И все они были из тех, кто вернулся из похода к оракулу в Греческой земле.

Я точно знаю, что у вас, как и у нас, в обычае ночная охота под волчьей луной…

— Верно, — признал Урта, — и под оленьей луной тоже. Странные олени показываются в такую пору. Странных цветов…

— Так это общий обычай. Ночная охота началась с восходом волчьей луны. В роще Длинных Курганов видели затаившуюся стаю волков. Мы расставили ловушки и капканы, устроили потайные засады, приготовили пахучие приманки и держали под рукой факелы, дожидаясь, пока выводок покажется из укрытия.

Вымазав лица сажей, мы сидели скорчившись, не позволяя луне отразиться в наших глазах, как вдруг гордый серый зверь, матерый самец, выскочил на опушку леса, остановился и принюхался. То был достойный противник и стал бы достойной добычей, достойной шкурой. Но при этой мысли нас прошиб пот, и зверь, учуяв человека, бросился на нас. Он оскалил клыки, длинные как кинжалы, серебристо-белые в свете луны. Нам пришлось нападать быстро, подвергая себя опасности.

И тогда невесть откуда возник человек в развевающемся плаще, с горящими глазами. Волк обернулся к нему, злобно завыл и прыгнул. Человек перекатился через спину зверя, перекувырнувшись, встал на ноги и повернулся навстречу новому броску. Те зубы одним щелчком могли перекусить две шеи. И вновь призрачный человек метнулся навстречу врагу и, перекувырнувшись, перескочил через его спину.

Когда же волк снова бросился на него, он нанес ему тяжелый удар по голове, сразу убив. Потом оседлал труп волка, перевернул его и вгляделся в морду, держа за челюсти тяжелую голову. И вскрикнул совсем как человек, совершивший ужасное деяние.

Так же быстро, как появился, человек в плаще скрылся, затерявшись в тени. Мы осторожно приблизились к трупу: в лесу ощущалось тяжелое дыхание стаи, а мы бы не выстояли против всех сразу. Мы не запалили факелов. Только луна осветила нам мертвую морду с черно-белыми отметинами и остекленевшими глазами. И на миг мы увидели в ней человеческие черты — лишь на мгновение. И все мы согласились, что знаем этого человека.

— И вскоре после того тот человек заболел.

— Он умер в ту же ночь. Он был победителем в битвах и состязаниях. Человек хорошего круга и знатный. Мы все горевали о нем.

— А тот в плаще? Морвран?

Вортингор сурово кивнул.

— Он плакал в своей постели, выкрикивая имя человека, которому предстояло умереть. Он пропах ночью и волчьим мускусом. Он не отрицал того, что сделал, хоть и твердил, что это был просто сон. Когда наш друг умер, Глашатаи и жрецы собрались для суда и приговора. Они забрали Морврана в рощу на пять дней и пять ночей. Они не могли решить, кем он был, кем он стал или что овладело им. Поэтому они отослали его. На том и кончилось.

Отослали! Это означало, что его повесили головой вниз, с кляпом во рту, крепко связанного, на жерди, положенной поперек устья глубокой шахты. Затем его отгородили от мира круглой деревянной крышкой, придавив ее камнями, землей и приношениями пищи и питья, ягод и мозговых костей, чтобы удовлетворить голод всякого «нисходящего духа», какой мог бы заинтересоваться висящим, и склонить его оставить труп в покое. Обереги из металла и камня на крышке запечатывали шахты. Поверх печати наваливалась земля.

От Морврана благополучно избавились.

Вести быстро разлетелись по городкам и селениям земель коритани. Народ начал пугаться собственных снов. События были непостижимы для них, их провидцев, друидов и Глашатаев. Женщины-старейшины, наделенные силой имбас фораснай — светом прозрения, — тоже не знали ответа.

Урта пристально наблюдал за своим старым другом: Вортингора, казалось, растревожил собственный рассказ.

— Почему вы не пришли в Тауровинду, когда все это происходило? Может, мы сумели бы помочь?

Старик ответил с еле скрытым презрением:

— Ты думаешь, я об этом не думал? Но чем бы вы помогли? Памятуя о местоположении твоей твердыни, я догадывался, что у вас хватает своих забот.

— Забот хватало! И загадок. Поэтому я и здесь: чтобы позаимствовать несколько лучших твоих людей. Я привел своего советника и Глашатая правителя, чтобы договориться о справедливой оплате.

Вортингор, каким его помнил Урта до похода в Греческую землю, должен был навострить уши и спросить: чем будешь расплачиваться? Лошадьми? Скотом? Быком на случку? Колесами для колесниц?

Но, к отчаянию Урты, Вортингор покачал головой:

— Твои загадки — о Царстве Теней Героев? О Стране Призраков?

— Разве не всегда это так?

— Тогда, даже если бы я согласился обойтись без своих людей, сомневаюсь, чтобы они согласились ступить на твои земли, Урта. Народ живет в страхе. Разве я недостаточно ясно объяснил?

— Но если угроза для нас так велика, как полагают наши Глашатаи, то и в твоих землях может оказаться небезопасно. Ты однажды уже помог мне, Вортингор. Сотни твоих всадников, вылетающих из леса на равнину МэгКата, когда мы отбивали Тауровинду у войска захватчиков, — это описано во многих стихах и песнях, что звучат в наших стенах. То был славный подвиг. И вот этот мой сын сражался рядом с твоими героями.

— Помню, — пробормотал Вортингор, окинув Кимона теплым взглядом. — Умелый возничий. Ты хорошо правишь лошадьми. Но тогда все было по-другому.

Кимон порывисто вскочил на ноги, правой рукой сжимая костяную рукоять маленького железного меча, висевшего у него на поясе. Ему одному позволили не снять меч, входя в дом правителя. Урта успел заметить негодование мальчика, но тот отреагировал так быстро — язык Кимона мог поспорить с разящей стрелой, — что отец не успел остановить шального юнца.

— Может, мужчины тогда были отважней! Но если мужи не придут нам на помощь, как насчет мальчиков? Я мог бы возглавить их.

Теперь и Урта поднялся, побагровев и кипя гневом. Он отстегнул золотую пряжку плаща, и уронил одежду с плеч — знак извинения перед хозяином дома. Он в упор посмотрел на сына, и тот холодно встретил его взгляд.

— Ты поплатишься за эти слова. И решать, чем ты заплатишь, будет Вортингор. Теперь покинь этот зал.

Вортингор поспешно вмешался.

— Урта, я хочу, чтобы он остался. Меня ничуть не оскорбили его слова. Речи неучтивые, но это вовсе не означает, что сказанное — неправда. Кимон прав. И не только страхи владеют нами. Сказывается и недостаток отваги. Из лесов стало попахивать дхиив арриги — отверженным поколением, — вернувшимся для мести. Они, видимо, знают, что мы ослабели.

— Дхиив арриги докучают и нам. Они составляют часть загадки.

Вортингор потянул себя за длинный завитой ус.

— Мертвые собирают новое войско?

— Подозреваю, что так. Сейчас, когда мы говорим с тобой, странник у реки оценивает их силу. Вновь появились пять пристанищ. Мы считаем, что они предвещают вторжение, которое превзойдет все прежние.

— Странник? Твой друг-волшебник?

— Да, Мерлин.

— Ну, это кстати. Он может перебираться через реку, видит вглубь и вдаль.

Урта покачал головой:

— За Нантосвельтой его силы иссякают. К тому же он делится своими чарами, как старец — своим элем: по капле.

— Не так, как оделяет своей благосклонностью жена правителя, — вздохнул Вортингор.

Урта, пораженный столь неприличной для его высокого достоинства шуткой, притворился, будто не расслышал. Айламунду, его жену, не в чем было упрекнуть до самой смерти. Улланна — дикарка, делившая с ним кров, — убила бы любого мужчину, дерзнувшего обнимать или очаровывать ее. Вортингор, как видно, заметил, что позволил себе лишнее, и, кашлянув, поспешно вернулся к предмету разговора.

— Пять пристанищ, — повторил он. — Давно я не слышал даже рассказов о них. — Он повернулся к своему барду Талиенцу, и тот, склонившись к уху правителя, что-то прошептал ему. Говоря со своим повелителем, Талиенц не сводил взгляда с Урты, который охотно узнал бы, что известно чужестранцу Талиенцу о пристанищах. Впрочем, у всех бардов общая память. Не стоило сомневаться, что Талиенц уже впитал в себя историю страны, в которую его занесло, и окрестных земель.

— Я должен поразмыслить над этим делом, — сказал наконец Вортингор. — Согласен, что положение серьезное. Я выделю тебе помощь, какую смогу. Но сперва я должен обсудить это с моим советом.

— Понятно.

— И познакомить Кимона со своим племянником. У меня такое чувство, что эти двое отлично поладят.

Кимон улыбнулся и склонил голову. Дошел ли до него насмешливый ропот воинов, собравшихся в зале правителя?

— Во всяком случае, до шрама на подбородке, — добавил правитель, усилив веселье.

Вортингор поднялся и сжал запястье Урты.

— Кстати, несмотря на все, о чем я тебе поведал, мы не отказались от обычая лунной охоты. Ее срок подходит, и, если согласится Глашатай Земли, мы можем выехать через ночь от этой, когда взойдет луна.

— За вепрем?

— За оленем, чей рев рассказал нам, что он — четвероногая награда победителю.

— После всего, о чем ты рассказывал, благоразумно ли это?

— Благоразумно ли? Нет. Но охота у нас в крови. Вы с сыном должны присоединиться к нам. Я выделю вам лучшую часть туши, хотя, по обычаю, нам придется бороться, если ты захочешь получить шкуру и рога. — Он рассмеялся. — Что скажешь?

— Скажу «да».

Темнолицая пушистая сова вдруг закружила под крышей и вылетела в луч света, проникший через дымоход.

Проводив тяжелым взглядом птицу, заставившую его вздрогнуть, и пробормотав: «Ты повсюду за мной подсматриваешь?» — Урта прошел в гостевой дом, где расположился вместе с сыном и отрядом своих воинов. Усталые, настороженные, они долго не могли уснуть.

Мне следовало обдумать ответ на его вопрос, когда придет время.

Глава 9

ШРАМ НА ПОДБОРОДКЕ

Вечером накануне лунной охоты, по уговору и с согласия двух правителей, Кимон и племянник Вортингора Колку встретились в круге для состязаний, на широкой площадке между украшенных перьями столбов. Площадка была усеяна обломками ржавого оружия, деревянных мечей, копейных древков, веревками и «прыгалками»; на ней в определенном порядке были размещены пни и колоды из серого камня. Здесь оставили расти несколько терновых кустов, а посредине стоял дуб, побитый и обломанный в результате жестокого, не щадящего его ветвей обращения.

Кимон осмотрел круг и пренебрежительно буркнул:

— Никакого блеска! Ни блестящего железа, ни острой бронзы, ни щитов. Здесь только детям играть.

Урта подобрал один из брошенных клинков и начал сгибать, пока не переломил. Он сразу увидел, что представляет собой этот круг. Не детскую площадку, но подобие поля Воронов Битвы. Это оружие, даже деревяшки, принесено было с места сражения. Урта взглянул в гаснущее небо над головой. И конечно же, там кружила птица: спускалась к земле и взмывала, исчезая из виду. Одна из дочерей Морриган, которой та поручила малую задачу, в то время как сама она будет собирать души, когда закаленное в крови железо вновь погрузится в кузницу жизни.

Но сегодня убийств не будет. А птица была молода и кружила в облаках, чтобы лишь наблюдать и учиться.

Колку с другими выезжал расставить ловушки для лунной охоты. Теперь он рысцой возвращался к главным воротам на белой лошади с блестящими бронзовыми наглазниками, украшенными красными и черными перьями. Ноги его свисали почти до земли.

Он проехал вслед за дядей прямо к кругу состязаний и спрыгнул с узкого седла, оказавшись лицом к лицу с Кимоном. Юнцы холодно созерцали друг друга, в то время как старшие смеялись и переговаривались. Колку был на целую голову выше сына Урты и мучился, как видно, оттого, что ему предстояло «показать себя» в схватке с этим «младенцем» корнови.

Хотя Кимон благоразумно держал язык за зубами, но его встревожил вид лиловых «головок ожерелья», наколотых с обеих сторон на шее Колку. Этот знак всегда предварял получение золотого ожерелья — знака власти, но также и отнятия жизни. Колку подметил чуть встревоженный взгляд противника, и губы его тронула усмешка.

Бледнолицый, светлоглазый Колку выглядел воином, каким стремился стать: волосы выбелены мелом и стоят торчком — для устрашения. На нем были легкие кожаные боевые доспехи, серо-зеленая юбка с красной вышивкой по краю и короткие черные сапожки из бычьей кожи. Рукоять меча у правого бедра украшена ониксом и слоновой костью и обвита белой кожей. Колку медленно вынул оружие — разумеется, правой рукой — и протянул его Кимону.

Ни слова не было сказано, но Колку не отводил от противника угрюмого взгляда.

Кимон тоже вынул свой меч. Опекуны забрали их, и противники разошлись к своим скамьям, чтобы подкрепить силы и выслушать наставления.

Кимон волновался.

— У него знаки ожерелья на шее, — сказал он отцу. — Что они означают?

Урта уже поговорил с Вортингором.

— Разбойники перехватили охотничий отряд в волчьем логе на юг от холма. Это было довольно давно. Несколько всадников Вортингора столкнулись с шайкой дхиив арриги. Среди охотников был Колку с двумя товарищами, и, хотя они отступили под натиском нападавших, Колку выстрелом из пращи убил вожака мстительных изгоев. Он хорошо выбрал время для броска и был причислен к воинам.

— Тогда зачем ему бороться со мной?

— Для приличия ему положено пройти все испытания, предписанные юношам. Для тебя это хорошая возможность, Кимон, — если ты победишь в состязании.

Мальчик молчал, опешив, на лице его, обращенном к отцу, потрясение сменилось яростью. Урта беспокойно потянул себя за седеющий ус.

— Для приличия? — сдавленным голосом произнес Кимон и тогда уж дал себе полную волю. — Для приличия?! Я — не для приличия. Никогда! Это нестерпимое оскорбление!

— Ничего подобного, — одернул его Урта. — Это отличная возможность. Сколько раз тебе повторять: сдерживай свой гнев до времени, когда от него будет польза. И в любом положении ищи для себя преимущества.

Где-то очень далеко прозвучал смех. Колку со своими бледноликими друзьями-сверстниками услышали вопли Кимона и теперь откровенно насмехались над ним. Это мигом остудило ему кровь, позволив обуздать гнев.

— Он высокий и с виду очень силен, — бормотал Кимон. — Нелегкая будет игра. Трудно будет оставить ему шрам на подбородке, вырвать у него победу.

Урта оглянулся на высокого парня с выбеленными волосами, который расхаживал теперь босиком, в боевом снаряжении.

— Верно. Все против тебя. Но помни: то, что для Колку — пустая обязанность, для тебя — вызов, который поможет тебе заслужить строку в истории года. На нас смотрит бард. Он совсем молод и, может статься, рад будет сочинить хороший стих, или хорошую дразнилку, или насмешливую песенку. Глумление или хвала? Теперь все зависит от тебя. Используй свой шанс. Как бы то ни было, свой шрам на подбородке ты получишь. Потом игра, быть может, пойдет всерьез. Но в любом случае — не забывай! — всегда найдутся и другие барды.

Урта обнял сына и стал помогать ему одеваться для схватки.

Разрез на подбородке Урты был таким чистым и так хорошо затянулся, что я мог заметить его только по блеску при лунном свете, когда мы вместе с ним гостили в заснеженных лесах севера. Но тогда я решил, что это рана, полученная в бою. В действительности же он получил ее, когда был еще моложе Кимона, хотя сперва пометил шрамом своего противника.

Шрамами предстояло обзавестись и Кимону, и Колку, но победителя в игре — первого оставившего свою метку — помнят долго. Запомнят и того, кто нанес вторую рану, знак проигравшего: Колку пройдет последнее юношеское испытание, а Кимон утолит свою страсть к взрослым и почетным делам.

Урта знал все заранее. Кимон явственно показал отцу свои опасения — то ворча, то пререкаясь, то вспыхивая, то чуть не плача.

Урта отстранился от него, приняв равнодушный вид, даже позволил себе слегка поддразнить мальчика. Но тут же добавил:

— Колку не долго будет хвастаться. Собственное бахвальство его погубит. Всякий, кто вот так волком смотрит на соперника в игре, вскоре сам завоет по-волчьи.

Смотреть волком — плохо, непозволительно.

Кимон плюнул себе в левую ладонь и сжал кулак. Урта накрыл руку сына своей ладонью и взглянул в небо: оно темнело, а с запада стремительно надвигались тучи. Сильный ветер нес запахи его родной земли.

— Режь чисто, — сказал он, все так же глядя в небеса. — Оставь ему памятку о себе. Завтра нам предстоит охота на оленя, а там снова начнем выпрашивать у них подмогу.

Молодые и старые воины встали в круг, опершись на щиты и оградив поле состязания. Здесь никто не болел за своего: строгие воины молчанием отдали дань уважения мальчикам, когда те сошлись на середине, обнялись и отступили обратно к своим коням.

С той минуты, как они выехали через молчаливое кольцо воинов на устланную оружием арену, сердце Урты болезненно сжималось: ясно было, что соперник не по зубам его сыну.

Двое подростков звонко прокричали друг другу вызов, затем каждый нагнулся с седла, чтобы подхватить оружие: Колку подвернулось обломленное копье, Кимону — затупленный железный меч. Первая яростная стычка ничего не решила, но Колку оказался проворным и гибким: он ловко изворачивался, бросался камнями, пользовался обрывками веревки, чтобы зацепить ноги чужого коня и заставить его споткнуться.

И умением, и силой Колку превосходил молодого корнови. Хотя Кимон изловчился нанести отчаянный удар, воспользовавшись промахом Колку, который открылся на возвратном движении левой руки, тот мгновенно учел ошибку, закрылся и стал снова наступать.

Когда они сошлись пешими — кони устали и сбежали из круга, едва их отпустили, — Колку ошеломил Кимона двойным прыжком и, хотя юный корнови отскочил назад, достал его голень обломком копья. Он опрокинул мальчика наземь, положил древко ему на горло и встал на него коленями, принудив Кимона сдаться.

Наследник Вортингора достал бронзовый клинок и с торжеством надрезал Кимону кожу на челюсти. Позволив ему подняться, он подставил лицо, чтобы и Кимон оставил свой знак на подбородке победителя.

Оба обрели шрамы на подбородке.

Теперь юноши трижды обнялись — молча, торжественно, не замечая струящейся крови, — и один из них был воистину несчастен.

Проходя сквозь молчаливый ряд взрослых воинов, Кимон гневно вздрогнул, услышав дружный смех товарищей Колку.

Он прошел прямо в гостевой дом, где Урта беседовал со своими советниками. Правитель не стал смотреть на унижение своего сына, незаметно ускользнув после первого обмена ударами. Кимон это заметил и был поражен до глубины души. Он весь дрожал, но все же дерзко обратился к отцу:

— У меня есть вопрос.

Урта оглянулся на сына:

— Да?

— А сам ты получил шрам на подбородке как победитель или как побежденный? Я не догадался спросить прежде.

— Как победитель.

— А я нет.

— Я знаю.

— Должен ли я чувствовать стыд? Гнев? Унижение? Что я должен чувствовать?

— А что ты чувствуешь?

— Злюсь. Злюсь внутри. Я страшно зол. Злость вот-вот прорвется у меня сквозь кожу.

Воины негромко рассмеялись, хотя, постукивая ножами по дереву, ясно дали понять, что не насмехаются над мальчиком. Урта вернулся к прежнему разговору, напоследок добавив:

— Тогда все в порядке. Жаль мне оленя, которого мы загоним завтра. — Он взглянул на своих людей. — Думаю, тебе привидится лицо Колку даже под хвостом убегающего оленя. И не хотел бы я быть этим оленем.

Снова тихий, одобрительный смех.

Кимон ушел в растерянности и забился в угол. Сперва он сверкал оттуда глазами, а потом расплакался, стараясь, чтобы его никто не услышал.

Я не присутствовал при лунной охоте. К тому времени я уже занялся другими делами. Я услышал о ней от Кимона позже, и его рассказ поразил меня. Если бы только у меня хватило ума понять значение случившегося!

Глава 10

ЛУННАЯ ОХОТА. СТАРЕЙШЕЕ СУЩЕСТВО

Звон бронзовых колокольчиков созывал охотников. Урта и Кимон в зале правителя заканчивали приготовления. Они нанесли на лица полоски черной краской и привязали к плечам кусочки черного овечьего руна. Когда они вышли наружу, то увидели, что кони уже ждут их: конюхи заменили металлическую сбрую кожаной. Луна стояла низко и была не совсем еще полной. Она загоралась и тускнела за проплывающими через ее лик облаками.

На лунную охоту собрались двадцать воинов. Они кольцом окружили Глашатая Земли, а тот, завернувшись в плащ из черных вороньих перьев, присел на корточки. Он выглядел встревоженным, как и Вортингор, который кивнул Урте и тут же снова обратил лицо к взбудораженному, суетящемуся друиду.

Кимон ввел в круг своего коня и бросил короткий кислый взгляд на Колку, но вспомнил, как следует себя вести. Короткое насмешливое прикосновение к шраму на подбородке, и Колку тут же отвел глаза.

Глашатай вслушался в голос земли, затем семь раз хлопнул ладонью по сухой траве. Урта шепотом задал вопрос стоявшему рядом охотнику и узнал, что друида удивляют размер и природа оленя. Звуки его рева представлялись знакомыми, но топот его ног — нет. Животное находилось на краю леса, прямо под луной, и неумолимо приближалось к крепости. Но земля отзывалась не так, как должна была отозваться на подобное существо. Что-то здесь было неправильно.

Глашатай Земли поднялся на ноги и обратился к Вортингору. Следует отказаться от охоты, советовал он. Олень уловил ветер задуманной охоты и теперь созывает стихийные силы для своей защиты. Было еще что-то, но он не сумел увидеть это так ясно, как надо бы. Следует отказаться от охоты.

— Чушь, — прозвучал ответ правителя. — У нас гости. Пусть охотники принесут домой добычу в десять раз больше или меньше, чем рассчитывали, но лунная охота состоится.

Между спутниками правителя завязался спор, и правитель с заметным раздражением прислушивался к нему.

— Мы едем или остаемся? — нетерпеливо буркнул Кимон и почувствовал на своем плече мягкую хватку отцовской руки.

— Думаю, едем. Стой смирно, не забывай: мы здесь гости.

— Я не забыл, как со мной обошлись, — мрачно ответил мальчик, испепеляя взглядом Колку. — Мое копье пронзит шкуру оленя раньше, чем его, обещаю.

— Смотри, как бы его копье не пронзило твою шкуру в темноте!

— Благодарю за совет.

— Клянусь дыханием героев… кажется, решились!

Вортингор забрался в седло и повернул к воротам. Остальные охотники сели на коней, построились и, не особенно соблюдая строй, выехали на равнину, в сторону луны и далекого леса.

Едва покинув крепость, Кимон почувствовал себя одиноким среди охотников. Земля нашептывала ему. Луна словно разбухла. Его конь, стуча копытами по твердой земле, мягко раскачивался в галопе, как деревянная лошадка, с которой он играл в раннем детстве. Другие всадники скрывались в темноте как во сне, растягиваясь в цепь вдоль края леса. Звук копыт затихал. Кимон почувствовал, будто его окутало пеленой. Он поискал глазами отца, но и тот исчез в мглистой дали.

Это нездешнее ощущение вдруг прервалось с появлением Колку, который поскакал рядом, высоко держа копье над головой и ухмыляясь во все перемазанное краской лицо.

— Мой порез уже зажил. Надо было тебе резать глубже. Или взять клинок поострее!

Он ударил пятками коня, обгоняя Кимона. Копье он опустил и скакал прямо на луну. Оскорбление, нанесенное клинку, привело Кимона в бешенство, как и было задумано. Первым его движением было свернуть в сторону и охотиться подальше от мучителя, но после короткого раздумья он поскакал вдогонку Колку.

Земля вокруг крепости так же, как и вокруг Тауровинды, была расчищена на пять копейных бросков. Лес стоял ровной стеной, мерцающей в свете срезанной с одного бока луны. Охотники уже ступили на опушку.

Языком охоты были отрывистые звуки рогов и совиное уханье. Вести рябью разбегались по цепи, невнятные для Кимона — как, без сомнения, и для его отца, — но полные смысла для коритани.

Внезапно дрогнув, весь ряд всадников повернул к северу и быстро двинулся вперед. Они снова растянулись, но после резкого поворота углубились в лес, низко пригибаясь под ветвями. Охотились без гончих, так что не было ни лая, ни рычания — только шум скачки, стук копыт и сигналы рогов. Вспугнутые птицы взмывали в небо. Зверьки фыркали и разбегались по зарослям. В темноте Кимон сбился с пути и старался ориентироваться на шум погони впереди. Однажды перед ним промелькнул Колку, ужалил знакомым оскорбительным взглядом и тоже скрылся.

Земля содрогалась, словно под ногами разгоняющегося гиганта. Охота повернула на юг через лес, всадники с воплями объезжали растерявшегося Кимона. Урта узнал сына — один Гернос знает как — и позвал его за собой.

— Там олень?

— Там что-то, — ответил отец, — хотя для меня тайна, как оно умудряется пробираться сквозь эту чащу.

Кимон снова отстал. Со всех сторон он слышал шум охоты в зарослях, но сам попал на открытое место. Не на равнину, а на прогалину. Перед ним вздымался голый косогор, наполовину скрывший луну. Земля снова вздрогнула. Конь забеспокоился, попятился к лесу, и Кимону стоило большого труда удержать его.

Испуганный шелест ночных крыльев сказал мальчику все, что ему нужно было знать: сотрясающий землю находится по ту сторону пригорка — и он приближается.

Высоко подняв копье, готовый ко всему, он ждал, пока на лике луны очертятся рога. Но вместо оленя по склону пронесся всадник. Всадник остановился, развернулся и поднял коня на дыбы. Это был Колку. Он тоже занес копье, чтобы встретить надвигающегося зверя, но неожиданно издал крик тревоги.

Рогов не было. Огромная тень прижалась к земле, сверкнули маленькие глазки, блеснули белые клыки гигантского вепря. Чудовище вылетело на гребень и одним движением головы вспороло бок коню, выбросив Колку из седла. Подросток попытался метнуть копье, но под таким углом броска не вышло, и оружие лишь скользнуло по боку огромного зверя, не причинив ему вреда.

Вепрь гортанно зарычал и насел на племянника Вортингора. Тот вскрикнул, когда зверь опустил копыто ему на грудь и нагнул голову для смертельного удара.

Кимон испустил крик ярости. Он погнал лошадь к месту боя и что было мочи метнул свое копье. Наконечник ударил зверя в ухо, и вепрь поднялся, злобно заворчав. Кимон уже привстал в седле, прыгнул прямо на поднятую морду, едва уклонившись от встретивших его клыков, и, перекувырнувшись, вскочил сначала на спину вепря, коснувшись рукой острой щетины. Он развернулся и вогнал меч в нежную кожу за ухом зверя, ногами обхватил шею, левой рукой ухватился за острый как бритва клык. Клинок поднялся и опустился, вепрь вздрогнул, зарычал… и вдруг наступила тишина.

Зверь снова заворчал. В этом звуке была боль.

— Только не в ухо. Вынь клинок, — умоляюще прогудел он. — Только не в ухо. Слишком больно!

Изумленный Кимон разжал руку и в тот же миг был сброшен наземь. Мальчик растянулся во весь рост, а зверь подскочил к нему и приблизил воняющую землей морду к самому лицу жертвы. Сердце Кимона понеслось вскачь, и он воззвал к Аверну, приготовившись к смерти и лишь прося легкого пути в Страну Призраков.

Но смертельного удара не последовало. Вепрь вдруг поднялся на задние ноги, тяжелой тенью против блистающей луны. Человеческой рукой он выдернул из щеки клинок, оглядел его, хотел было сломать, но передумал и отбросил оружие в сторону. Блестящие глаза оглядывали Кимона. В животе у зверя урчало.

— Отличный прыжок и отличный бросок, — сказал вепрь. — Мне будет больно до этого же часа завтрашней ночи. А может, и дольше.

— Кто ты? — нерешительно спросил Кимон, осторожно поднявшись на ноги. — Человек или вепрь?

— Я Урскумуг. То и другое. Старейшее существо. Один из многих. Что-то пробудило нас, и мы осматриваемся по сторонам. Не часто нам выпадает роскошь свободы. Славный прыжок. Славный бросок.

Высокая фигура вновь подступила к Кимону. Смрадное дыхание и страх заставили мальчика отшатнуться. Он пятился, пока не уперся спиной в ствол, и так застыл. Ноздри вепря раздувались, лоб морщился складками. Морда его казалась почти человечьей, и на ней мелом нанесены были человеческие черты.

Урскумуг сказал:

— От тебя несет одержимостью. Что-то вселилось в тебя. Ты не просто мальчик. Ты опасен. Мне будет проще жить, если я убью тебя. Или дам тебе слово. Что ты предпочитаешь?

Прижатый к дереву Кимон не замедлил с ответом:

— Слово!

— Многого я не могу обещать, но назови мое имя в любом из моих святилищ, и я проворчу тебе. У меня их не так много, но они хорошо скрыты.

— Что толку в ворчании?

— Что толку в прыжках? — огрызнулся Урскумуг, потирая окровавленное ухо. Потом он поднял рыло и втянул воздух. — Кислый запах. Запах другой земли. Ты его чуешь? Что-то странное творится в этой доброй земле. Что-то серьезное. Старейшие существа пробуждаются. И старые духи. Что-то происходит. Берегись!

Зверь отвернулся, опустился на все четыре ноги, заворчал, взрыл клыками землю и пропал.

Чуть позже лошадь страдальчески вскрикнула и умерла, избавившись от мучений. Звук вывел Кимона из столбняка. Под косогором поднимался исполнивший печальный долг Колку. Он вытирал клинок и бормотал призыв к Рианнон, собирательнице боевых коней. Потом подошел к дереву и смело взглянул в лицо Кимону:

— Я не боялся тебя на поле боя и не трепетал перед тобой. Я не боюсь тебя и теперь, но теперь я трепещу. Та тварь убила бы нас обоих. Я жив благодаря твоему меткому удару и ловкому прыжку. Ты жив, потому что зверь пощадил тебя. Я очень мало понимаю в случившемся, Кимон.

— И я тоже, Колку.

— А впрочем, толкование оставим друидам. Нам, остальным, приличествует действовать. У меня есть двадцать добрых наездников, все моего возраста, все обученные приемам. Я приведу их твоему отцу. Я возглавлю их. Ты понял? Можешь ехать с нами, если хочешь. Но поведу их я.

— Это приемлемое условие, — согласно обычаю ответил Кимон.

Колку замялся, встретив его пристальный взгляд.

— То создание… Он сказал, что ты одержимый.

— Я знаю.

— Что это значит, как ты думаешь?

— Не знаю.

— Ты чувствуешь одержимость?

Кимон поднял взгляд на пригорок, потом перевел его в темноту леса, где исчез Урскумуг. Помедлив, он ответил:

— Я не знаю.

Разговор давался им с трудом. Колку в первый раз улыбнулся без насмешки.

— Неудивительно, что наш бедный Глашатай Земли был так озадачен, — сказал он. — Думаю, нам надо собрать остальную охоту. Отозвать их. Луна нынче неподходящая.

— Согласен.

Колку еще не все сказал. На лице его выступил пот, а в глазах мелькнула робость.

— Я стану верховным правителем, когда уйдет мой дядя Вортингор. Я засеял землю чарами, чтобы добиться этого. Будешь ли ты верховным правителем, когда твой отец пересечет реку?

— Думаю, что так. Но в свое время. Не теперь. И у меня нет чар, чтобы посеять их.

— Твое положение прочнее. Ты сын, а не племянник. Хотел бы я знать: будем ли мы друзьями или врагами? Что думает одержимый?

В Колку была сила, подавлявшая собеседника. Кимону, не испугавшемуся старшего мальчика в схватке, теперь стало не по себе. Колку показался вдруг смертельно опасным, а в глазах его сверкнула беспощадность зверя. Кимон выбрал тот ответ, какой, по его мнению, выбрал бы отец.

— Теперь друзья, — ровным голосом произнес он, — это наверняка. В будущем? Не знаю. Я не знаю.

— Это приемлемый ответ, — тихо ответил Колку. Согласно обычаю.

Глава 11

ДИТЯ ОСТРАННЫ

В то самое время, как Кимон встретился с человеком-вепрем, с его сестрой Мундой тоже происходили перемены.

В яростном волнении, с руками, испачканными своей первой кровью, она выскочила из дома женщин, подбежала к высокой стене крепости, взобралась по лесенке и встала там, уставившись на запад. На ней была подаренная ей женская одежда — первая в ее жизни, но не последняя. Две опекавшие ее женщины бежали следом, но им, неповоротливым, не догнать было легконогое дитя. Они уговаривали ее вернуться, но Мунда не слушала. Ее, казалось, охватило отчаяние.

Луна стояла низко, чуть срезанная с края. На западе было темно. Страна Призраков выглядела спящей, но никто в Тауровинде не верил этому.

Двух женщин перехватила старейшина Рианта, звавшаяся также Заботницей.

— Оставьте ее в покое.

— Она поручена нам.

— Оставьте ее, — настаивала Рианта. — В ней свет прозрения. Она либо останется, либо ускользнет от нас. Для дочери правителя настало время умереть или стать взрослой.

Мунда кричала и выла со стены:

— Я вижу мрак.

Я вижу потоп.

Я вижу луну и глаза зимы.

Я вижу ночной прилив мертвецов. Мой брат встает против нашествия старой земли, старой жизни.

И совсем по-детски она вскрикнула:

— Но я все еще вижу! Я все еще вижу!

Она широко раскинула руки, словно приветствуя возникшее из темноты видение.

Она снова закричала: в страдании и в страхе. Спустя какое-то время она сошла со стены и бросилась в материнские объятия Рианты.

— Мой брат нас погубит, — шептала она. — Мой брат захочет этому помешать. Я должна остановить его. Его надо как-то остановить.

Тут она увидела меня, стоявшего в тени, и просияла. Подбежала ко мне и обхватила за пояс. Она тут же вспомнила, что с ней происходит, и застенчиво отступила, держа перед собой окровавленные руки, как дохлых крыс.

— Теперь я дитя Остранны. Это надолго.

— Да. Надолго.

— Во мне вырастет жизнь. Сырая, грубая жизнь.

— Да, это так.

— Но я все еще вижу, Мерлин, — радостно прошептала она. — Почти все женщины думали, что это уйдет. Умение видеть. Сам свет. Даже Рианта так думала. Скажи, это теперь навсегда?

— Пойдем со мной, — предложил я. — К колодцу. Там ты сможешь вымыть руки, и я тебе кое-что покажу.

Три женщины, что охраняли колодец, подняли глаза при нашем приближении. Первая волна их гнева на непрошеное вторжение прошла, когда они рассмотрели мою спутницу. Рядом с каждой горел факел, освещавший бледные лица и глубокий отблеск воды. Ниив с ними не было — она, несомненно, затевала новую каверзу.

Когда Мунда отмылась, то есть отмылась настолько, насколько позволяли обстановка и общество, я заставил ее вглядеться в мерцающую поверхность.

— Что ты видишь там? В глубине?

Она старательно вглядывалась, потом покачала головой.

— Ничего. А разве там что-то есть? — добавила она, покосившись на меня. — Что видишь ты?

— Старого друга, — сказал я ей. — И не только, по правде сказать. Не только старого друга. Там внизу целый мир, дивное место, раскинувшее подземные потоки, ведущие к Извилистой и от нее. К твоей дорогой Нантосвельте.

И снова Мунда прилежно всмотрелась, так сильно перегнувшись через каменную ограду, что одна из троицы предостерегающе заворчала.

— Ничего, — с досадой повторила девочка. — На что ты намекаешь, кроме того, что у тебя глаза и ястреба, и рыбы?

Три женщины рассмеялись ее словам.

— Когда Ниив, одаренная большой силой в чарах и волшебстве, впервые заглянула вниз, то тоже многое увидела. Не так много, как я, но многое. Теперь не может, разве что потратив большую часть своей силы.

— Так ты говоришь, оно померкнет? Мое зрение померкнет?

— Я говорю, что так может быть. А может, и нет. Я говорю, что этим даром надо пользоваться разумно, такой дар и способность не разбрасывают зря. Поступай так, словно он может исчезнуть в любую минуту! За время, проведенное на Альбе, я узнал, что редко сразу две женщины обладают имбас фораснай. Дар, как уже давно мною проверено, истощается от использования.

Мунда глянула на меня с озорными искорками в глазах:

— Все говорят, что ты очень скуп на свои чары.

— Так говорят уже не первый век.

— Ты бы мог сделать моего отца вождем вождей, стоило тебе только захотеть.

— Я не могу. Это правда. А даже если бы и мог, не стал бы. Не слушай разговоров утэнов Урты. Они только дразнят тебя. От них больше бед, чем от Ниив. Или от тебя, если на то пошло.

Тут она торопливо спросила меня:

— А кто тот старый друг там, внизу?

Вопрос застал меня врасплох, и я открыл рот прежде, чем обдумал, стоит ли отвечать:

— Арго.

— Арго? Тот красивый корабль? — обрадовалась она и снова заглянула в глубину колодца, высматривая мачту, дубовую палубу, хоть что-нибудь, и отошла, разочарованная.

— Хотела бы я знать, что именно он там делает?

Я отвел девочку подальше от внимательно прислушивавшихся женщин. Мунда тихонько продолжала:

— Прямо там, под нами?

— Нет. Прячется где-то в реках. Он сердит и чем-то растревожен. Думаю, он собирается с мыслями — насколько корабль может собираться с мыслями.

Девочка три раза хлопнула в ладоши, сосредоточенно раздумывая.

— Проделать такой путь, чтобы спрятаться! У него есть тайна. Плохая тайна.

— Я думаю, ты права.

— Ты собираешься рассказать моему отцу?

— Придется теперь, раз уж я проболтался перед этими женщинами. Но не раньше, чем я сам найду Арго и задам ему несколько вопросов.

— Я тоже буду молчать. Клянусь своим зрением! — добавила она, проказливо улыбаясь.

— Спасибо.

Перемены витали в воздухе: мощное присутствие, невидимое, неощутимое, но несомненное. И надвигались они не только с запада. Тауровинда была окружена со всех сторон, однако в крепости все шло как обычно. На рассвете поднимали шум собаки и петухи. Принимались пыхтеть и визжать меха кузниц, с первым светом над холмом разносился звон молота по железу, беспорядочный неземной звон.

Вокруг холма равнина шевелилась, вздымалась, растягивалась от крепости и снова съеживалась. Или так лишь казалось в обманчивом утреннем свете? Темный лес на востоке виделся ближе обычного, но, когда вставало солнце и проступала зелень, лес оказывался на прежнем месте.

Я провел ночь на восточной сторожевой башне, размышляя над словами Мунды:

Мой брат нас погубит.

Что она хотела сказать? Что видела?

Я вижу мрак. Я вижу потоп.

Мой брат захочет этому помешать. Я должна остановить его.

Я не видел смысла в этих словах, и никакое прозрение не позволило бы мне испытать то, что она испытала. Нельзя отрицать, что она спорила с братом. Очевидно было, что они идут по разным тропам. Но почему «погубит»?

Когда они вдвоем вернулись, испуганные и озадаченные, от пристанища Всадников Красных Щитов, именно Мунда объявила, что призраки не угрожают землям ее отца. Кимон негодовал и опасался. Но он однажды уже помог отправить их восвояси и сделает это снова. Так он держался. Тауровинда была его и только его наследием. Он был высокомерным и гордым. Конечно, он понимал опасность, но готовность к бою была в его сердце, если не в крепости с ее малочисленными защитниками. Он и не думал губить собственную твердыню.

Меня отвлек шум, поднятый всадниками. Снизу кричали, требуя открыть восточные ворота. Я увидел внизу Мунду, выезжавшую из крепости под охраной двух копейщиков. Она, верно, знала, что я на башне, поскольку взглянула вверх и как будто улыбнулась.

Она тоже преобразилась. Волосы были уложены в замысловатую прическу, какую я видел у ее покойной матери Айламунды, когда помогал — как давно это было! — доставить тень этой великой женщины из Нижнего Мира. И для поездки верхом девочка надела материнскую одежду, ушитую и укороченную, чтобы подогнать по маленькой худой фигурке: штаны и длинную рубаху с разрезами по бокам, ярко-зеленого цвета, с богатой вышивкой, а поверх — короткий темно-красный плащ, сколотый на плече и на поясе. Охранявшие ее копейщики были вооружены короткими дротиками и овальными щитами, висевшими у них за спиной. Оба выглядели недовольными. Они беспокойно переглядывались, спускаясь вслед за Мундой по дороге, ведущей к нижним воротам и дальше, на равнину. Там она выехала на тайную тропу, скрывавшуюся в вечной роще.

Что такое?

Меня соблазняла мысль послать ястреба, который сел бы ей на плечо и выклевывал бы ее мысли, но вместо этого я где съехал по крутой башенной лестнице, где соскользнул с нее и отправился мимо домов к саду посреди крепости, скрывавшему за высокими стенами святилища и священный колодец.

Я как раз подходил к нему с севера, когда с юга подбежала Рианта, увидела меня и еще издали крикнула:

— Мерлин! У девочки лунная горячка! Ее жизнь в опасности!

Рианта рассказала мне, что Мунда собралась войти в вечную рощу и искупаться в реке.

— Сказала, ей приснилось, что так надо. «Шепот воды» скажет ей, как защитить Тауровинду от брата. Что все это значит, Мерлин? Что в нее вселилось?

— Гадай сама. Мои догадки будут не лучше твоих.

Строго говоря, это была не совсем правда. Шепот воды?

Скорее, шепот из воды.

Катабах, Глашатай правителя, не слишком обрадовался, когда я, разыскав его, сообщил, что дочь Урты снова собирается нарушить запрет.

— Маленькая дуреха!

Он подхватил плащ и витой посох из рябины, превращенный в оружие посредством вставленных в наконечник кремневых лезвий. Катабах предпочитал металлу не подвластный ржавчине камень. Нам подвели лошадей, и мы поскакали вслед за шальной девчонкой, рассчитывая остановить ее. Но опоздали. Навстречу нам выехали копейщики, провожавшие ее до опушки рощи. Входить в нее им запрещалось, а удержать Мунду они не сумели. Она проехала между деревьев и скрылась за рядом серых камней с глубокой резьбой, что стояли вдоль опушки. Стражи были вне себя, но Катабах словно не замечал их.

— Подождите нас, — сказал я, и они спешились, провожая взглядом меня и друида.

Вступить в вечную рощу было все равно что перейти из жестокой, продуваемой ветрами действительности в святилище, осиянное прошлым и будущим. Для таких, как я, настроенных в лад времени, стоило нам только позволить себе остановиться и прислушаться, голоса давно ушедших и еще не пришедших звенели эхом, далекими криками, слабым ропотом, смехом и болью многих веков. Они продували рощу серых камней, молчаливого дуба и терновника, уже которое тысячелетие росших здесь неизменно.

Я любил вечные рощи. Я привык к их святилищам, обращенным к Кроносу и Хтону, ко Времени и Глубине. Воистину они трогали и меня. Рано или поздно из такого вот лесистого круга я вернусь к своему началу.

Я и сейчас уловил короткий обрывок знакомой и утешительной песенки из начала моих дней, однако прямиком прошел к берегу, хотя уже не надеялся помешать Мунде войти в Нантосвельту, реку, текущую из Страны Призраков. Воды этой реки несли ей опасность.

Она сбросила с себя одежду и плавала как рыба, ныряя и в восторге выныривая, закрыв глаза и откинув голову назад.

Я позвал ее на берег.

— О Мерлин, Мерлин! — отозвалась она. — Если бы ты только слышал, что слышу я!

— Выходи на берег!

Она опять нырнула, дрыгнув ногами, и скрылась так надолго, что у меня перехватило дыхание. Показалась она далеко вверх по течению, ближе к Стране Призраков, что поразило и меня, и Катабаха. Чтобы проплыть так далеко, она должна была быть проворной, как угорь. Течение возвратило ее нам — бледное тельце, спокойно плывущее по середине реки.

— Выходи на берег! — снова поторопил я.

— В них нет угрозы, Мерлин. Мы ошиблись. Он заверил меня, что мы ошиблись. Мы неправильно истолковали появление пристанищ и того, что в них происходит. Готовится что-то чудесное, Мерлин. Что-то блестящее. Будущее такое светлое!

Безусловно, ее искушали. Но кто?

Не успел я позвать в третий раз, как Мунда снова нырнула. Мы с Катабахом тревожно уставились вверх по реке, а девчонка выплыла к берегу за нашими спинами, прокралась к своей одежде и облачилась. Она дразнила нас и радовалась своей хитрости, выжимая из волос струйки речной воды и тяжело дыша.

— Ты накажешь меня, Катабах?

— Это место запретно для тебя, если нет дозволения, а дозволить может только Глашатай.

— Я знаю. Я входила с тобой в вечную рощу, когда Тауровиндой владели Мертвые.

— Я помню, — подтвердил Глашатай правителя. — Вы с братом подъехали к воротам и бросили вызов захватчикам. То усилие едва не убило вас. Вы действовали безрассудно тогда, ты ведешь себя безрассудно и сейчас.

— Тогда безрассудно, сейчас безрассудно, но в обоих случаях успешно! Ты друг моего отца, Катабах. Ты должен убедить его, что он неверно судит о Мертвых и Нерожденных. Они ищут только союза с нами, хотят разделить с нами земли, а не завладеть ими.

Мы с Катабахом переглянулись. Слова были ни к чему. Завладеть? Что-то завладело девочкой…

Голос шептал ей, изменял ее, овладел ее рассудком и извратил зрение. Хотя Нерожденные, ожидавшие новой жизни за рекой, не были ни друзьями, ни врагами живущим, весь опыт многих поколений, населявших земли корнови, говорил о том, что Мертвые ведут открытую войну с людьми — своими соседями.

Мунда тонко улыбнулась, разгадав выражение наших лиц.

— Мерлин, — тихо произнесла она, — мы с тобой еще поговорим об этом. Ты знаешь так много! Но и ты не знаешь всего.

Это было сказано уверенно и властно, а потом девочка быстро отвернулась и покинула вечную рощу.

Преображение. В воздухе.

Холодное объятие, зловещая ласка. Не я один ощущал это. Собаки и лошади беспокоились. Дети Тауровинды, прежде участвовавшие в драках или незатейливых праздниках с цветами и переодеваниями, теперь присмирели. Они больше сидели по домам, а малыши часто плакали. Радость покинула их, сменившись страхом.

Вернулись грозовые облака из Иного Мира: дул холодный, порывистый ветер. Вечерами, когда солнце скатывалось в Царство Теней Героев, пожар в небе еще долго пылал и тлел без огня.

Мунде предложили дождаться возвращения отца и уж тогда говорить с Глашатаями, но она отказалась. Совет Глашатаев собрался на следующий день в святилище Ноденса, за стенами сада в сердце Тауровинды. Мунда впервые шагнула за высокую плетеную изгородь, и держалась робко, настороженно, но твердо. Она была одета в простенькое платье и короткий прямой плащ, из украшений — только плетеный поясок и лунула из солнечного металла — ее главное достояние — на шее.

Святилище Ноденса представляло собой простое каменное строение, крытое дерном, с широкими окнами. Алтаря не было. Редкие приношения опускались в закрытую яму перед нишами с изображениями богов и там гнили или, сожженные, тихо дымились.

Рядом с самим бородатым Ноденсом, который, прищурившись, рассматривал наше маленькое собрание, были еще четыре ниши. Справа от него стояла деревянная статуя Нантосвельты, державшей в руках маленький домик, с которым она ассоциировалась. Ее волнистые волосы олицетворяли струи реки. Слева от Ноденса располагалась фигура супруга Нантосвельты Суцелла. Мрачное изваяние, грубо вырубленное из дуба, с молотом и чашей в руках — с чашей крови, которую он по своему желанию извлекал из тел или возвращал в них. Его называли Добрым Убийцей. Цветы покрывали только статую Нантосвельты: венок из лилового водосбора на шее, вьюнок обвивает тело, символизируя речные водоросли.

Присев в темном углу, я заметил, что домик в ее руках очень напоминает святилища, поднявшиеся из реки. И то верно: Нантосвельта принадлежала к обоим мирам: хранительница домашнего очага и страж врат в страну духов.

Не эта ли богиня нашептывала советы Мунде?

Глашатаи подвергли девочку краткому допросу: обычай, носивший древнее имя, означавшее «Справедливость закона гейсов». Эту нудную череду вопросов составили те, кто, витая между двумя мирами и используя свое слабое зрение, а порой яркие и точные сновидения, старался узреть истину. Каждый Глашатай имел при себе маленькую плетеную клетку с крапивником. Девочка говорила, а мужчины вглядывались в стремительные порхающие движения птиц. Мунда отвечала легко и бесстрашно. Я несколько удивился, узнав, что к походу в священную рощу и купанию в реке ее склонила явившаяся в сновидении бабушка, Риамунда, похороненная между камнями. Призрак женщины — серебряная сова с крыльями цвета ореха — позвал ее. Мунда приняла явление ночной птицы как знак, что все хорошо и ей ничто не грозит.

Нет, не река шептала ей, пока она плавала, а кто-то, чей голос приносило течение. Нантосвельта была лишь посредницей, но послание было ей ясно.

Тауровинде не угрожает опасность из Страны Призраков. Два мира должны объединиться, и сделать это необходимо по возвращении правителя, в стенах крепости.

К концу допроса трое друидов были до глубины души взволнованы рассказом девочки. Они задержались в святилище Ноденса, чтобы совершить «беседу с крапивником», то есть принести птицу в жертву и изучить ее внутренности. Я, как никто другой, знал Катабаха. Это был деловитый и трезвый человек, который девятнадцать лет провел среди утэнов Урты и был лучшим из его воинов, а затем возвратился к обязанностям жреца. Я не мог понять, как столь земной ум может заниматься гаданием авгуров. Что можно прочесть в распластанных кишках крапивника?!

С другой стороны, во всем мире, вдоль всей Тропы, по которой я проходил, сверхъестественное действовало тогда, когда умы жрецов и волшебников — пусть невеликие — были целиком устремлены к колеблющимся границам Нижнего Мира.

Сейчас малое, но живое умение Мунды обманывало ее. Я на время потерял ее из виду, потом снова увидел на западном склоне холма. Ей было велено нанести красной охрой знаки на створки трех высоких ворот. Девочка трудилась на редкость увлеченно, а Заботница Рианта с угрюмым видом следила за ней.

— Разве она не знает, что красный — цвет Мертвых? Должна бы знать. Она рисует знаки гостеприимства. И что это она там строит?

Немного поодаль от внутренних ворот, над дорогой к сердцу Тауровинды, Мунда помогала сооружать шаткую хижину. Пятеро мужчин выполняли тяжелую работу. Двое воинов Урты с любопытством поглядывали на них, опираясь на щиты. Никто не знал, вправе ли она это делать, да и не понимал зачем. Постройка была такой хрупкой, что сильный порыв ветра повалил бы ее, так что о нарушении законов крепости не стоило и говорить.

Только спустившись к занятой работой девочке — она связывала концы жердей, которые должны были поддерживать крышу, — я узнал в ее постройке подобие одного из речных пристанищ. Уже наметился двойной вход, и средняя опора была неумело раскрашена. Фигура женщины с раскинутыми руками, которая отталкивала от себя два столбика из вяза, очищенных от коры и готовых принять на себя изображения животных.

— Зачем это?

— Для приема гостей. Для посланцев Страны Призраков.

— Места маловато. Не много посланцев поместится внутри.

— Им и не надо там оставаться. Это только для приглашения. — Она с улыбкой смотрела на меня.

— Не могу представить, чтобы твой отец пригласил их. Ты забыла Уриена? Его убили Тени Героев.

— Я не забыла Уриена — конечно, не забыла! Но как ты не понимаешь, Мерлин? Их цели переменились. Я видела, я слышала. Голос так настойчив. Нас не должно тревожить то, что происходит на реке. Мы должны подготовиться к великому событию. К союзу между мирами. И страна моего отца станет более великой, чем все остальные, вместе взятые.

Она засуетилась вокруг своей игрушки. Слова, слетевшие с ее губ, были сказаны ее голосом, но то были не ее слова. На западе все было тихо, но небо надвигалось на нас, беззвучно, без движения воздуха, как буря, отраженная в тихой воде пруда.

Я смотрел на нее и дивился. Любопытство одолело меня, и я призвал малые чары, чтобы заглянуть в девочку, пока она трудилась, ничего не замечая вокруг.

Невинность и увлеченность — вот все, что я увидел поначалу, но затем решился проникнуть чуть глубже. И передо мной предстало нечто древнее: путь мне преградила окутанная грозовыми тучами фигура, исполненная могущества и губительной ярости. Я отступил быстро, словно от удара, но успел заметить, как вспыхнули глаза — яростные глаза, гневные глаза.

И лишь потом я осознал, что видел не старого врага, но старого друга. Пришла пора навестить его.

Ниив помогла мне собрать припасы. Я уговорил ее остаться и присмотреть за Мундой.

— Ей понадобится забота мудрых. — Этими словами я удержал свою жадную до жизни любовницу, рвавшуюся сопровождать меня.

Я предпочитал встретиться с ним один на один.

Как обычно, я выпросил двух добрых лошадок из маленького табуна. Я отобрал таких, которые пройдут и лесом, и болотом. Боевые кони были мне совершенно ни к чему. И я уехал из Тауровинды, провожаемый соколиным взглядом Мунды, стоявшей на башне ворот. Ниив, взобравшись на стену, как обычно, махала рукой. На ней был плащ из белых перьев, а уезжал я на восходе, так что солнце превратило ее в плавно взмахивающую крылом птицу, махавшую мне, кричавшую мне. Моя дева-лебедь.

Я двинулся на северо-восток и въехал в лес. Через несколько дней я понял, что земли корнови остались позади. Изменились метки на деревьях, резьба на камнях. Я приближался к Нантосвельте, но Арго прятался от меня.

Он послал за мной гонца: двойника, живой дух. Тот не говорил и не узнавал меня: он вдруг появился на дальней стороне поляны и поманил за собой.

Я не стал мешкать. Я последовал за старым другом Ясоном, зная, что он приведет меня туда, куда я хотел попасть.

Глава 12

КАК СТАР, КАК ПРЕКРАСЕН КОРАБЛЬ

Арго укрылся в клочке позднего лета. Он примостился в ручейке, среди густого камыша и старых ив. Все было окутано теплым туманом, звучали голоса раннего утра, сочетая беспокойство и сон.

Темный образ Ясона маячил передо мной на извилистой потайной тропинке вдоль берега реки. Ноги его увязли в грязи. Две цапли с черными хохолками взлетели перед нами, испуганно забив крыльями, и скрылись в сумраке над широкой рекой. Только теперь я увидел Арго — одни глаза, нарисованные на носу. Они словно бы растерянно глядели на меня, пока я приближался, пробираясь сквозь высокий тростник.

Прежде чем уйти, Ясон оглянулся на меня. Я смотрел, как он исчезает вдали, так что заметил и внушительную фигуру старого друга и товарища по Арго Рубобоста, могучего дака, который разглядывал меня теперь из-за высокой травы, словно не узнавая. Он выглядел изможденным, запавшие глаза обвело темными кругами, черные волосы и борода уже не блестели, как в прежние наши встречи, а висели неопрятными нечесаными космами. Он медленно опустился на корточки, заворачиваясь в тяжелый плащ.

Я поднял руку, приветствуя его, но он не ответил.

Меня встретил дух запустения и отчаяния. Что сталось со светлым кораблем, с нашим прекрасным кораблем, с живой скорлупкой из березы и дуба, плававшим по морям и самым узким ручейкам, выползавшим даже на землю между истоками рек, сияющим сокрытой от простого глаза магией, преображенным согласно древнейшим законам природы? И что сталось с его командой?

Арго чуть накренился к берегу. С борта свисал веревочный трап. Радовавшая глаз, когда-то яркая роспись по бортам, символы прошлого: медузы, гарпии, циклопы и еще более странные создания, — поблекли, потускнели, так же как дух жизни корабля потускнел для иных чувств.

— Можно ли мне взойти на борт? — прошептал я, и мой голос почти затерялся в шорохе камыша.

Мгновение длилось молчание. Потом богиня — покровительница корабля, Хозяйка Северных Земель Миеликки отозвалась:

— Это печальный корабль, Мерлин. Разбитый корабль. Посрамленный корабль. Но… Да, ты можешь взойти.

Я повис на веревочном трапе. Арго покачнулся под моей тяжестью. Все в нем представлялось непрочным. Заглянув через низкий борт, я увидел свирепые черты Хозяйки Северных Земель на корме — богини вечной зимы и вечного лета северной земли Похйолы, породившей Ниив. Лесной дух Похйолы пристально взглянул на меня раскосыми плутовскими глазами, березовая голова ощерилась мне навстречу. Струящиеся пряди ее волос, искусно вырезанные строителями, были перевиты плющом, осыпаны желтой пыльцой ив. Ее, как и корабль, вновь засасывал лес.

Из трюма несло затхлой водой и тухлой пищей. Бочонки, канаты, кипы тканей и кости животных валялись повсюду, словно корабль не причалил здесь, а его выбросило на берег бурей.

Арго, мой дорогой корабль, мой дорогой друг, был в самом прискорбном состоянии.

Я спустился в зловоние под нижней палубой и пробрался в узость на корме, где, как мне было известно, скрывался Дух корабля. Миеликки — березовая бестия, как прозвал ее Рубобост, — высилась надо мной. Я уловил чуть слышный скрип дерева, когда она повернула голову, чтобы следить за мной взглядом, хотя знала, что во мне нет угрозы для Арго; к тому же я ей нравился, насколько может кто-то нравиться Хозяйке Северных Земель. Как бы ни было холодно ее сердце — сердце застывших лесов, снежных пустынь, промерзших до дна озер, — но она, как и ее друг Арго, любила своих капитанов, старых и новых.

Я был первым капитаном Арго.

Какое-то чувство, не имевшее ничего общего с чарами, подсказало мне, что сейчас я нужен Арго, что он страстно ждал меня, но не смел позвать.

Дух корабля — порог между мирами, между нижней палубой и миром вне времени, единым миром, где все моря проплаваны, все берега изъезжены, все святилища разграблены или признаны, все лета одинаковы, хотя летние праздники отличаются по-разному в разных мирах. Я шагнул через порог в вихрь воспоминаний корабля.

Миеликки, теперь под прозрачной вуалью, в тонких одеждах, стояла среди летнего леса: в юном обличье, тонкая и тихая, она приветственно подняла руку. Злобной ведьмы как не бывало. Ее подружка рысь присела перед ней, навострив уши и вздыбив шерсть на спине, и следила за мной круглыми глазами.

Миеликки поманила меня вперед. Я шагнул глубже в Дух Арго и…

Волна разбилась о борт, бросив хрупкий корабль к утесам.

Небо хмурилось, ветер выл, бушевало холодное море. Рвались канаты, скрипела палуба, просмоленные узлы, скреплявшие части этого простого судна, растягиваясь, взвизгивали от натуги. Едва ли не все весла были разбиты о камни в узком проливе, а те, что остались, чуть не трещали. Капитан с помощником что было сил налегали на рулевое весло.

Капитан был не Ясон, и корабль был не Арго, каким я его знал. Этот корабль был старше, и приключение сохранилось в памяти корабля, но не в моей. Один из команды окликнул капитана: Акратон — знакомое имя. Великий искатель приключений: Ясон, опередивший Ясона.

В этом морском сновидении я видел огромные белые скелеты на скалах. То был пролив Петрос, и теперь я знал, куда направляется Арго, но мне оставалось неясным, почему он вспоминал именно тот шторм.

Глазами Арго я видел, как кости обрастают плотью, обретают цвет: переливчатую зелень и багрянец морских созданий. Они скатывались с утесов, вспенивая океан, и принимались рвать и терзать Арго гигантскими зубами, уставившись на жертву безжизненными, немигающими глазами.

Метали гарпуны и втягивали их снова на борт. Людей смывало в море, зубастые челюсти левиафана хватали их и заливали кровью кипящие волны.

Лишь когда громадная змеиная голова поднялась из воды за кормой Арго — голова величиной с дом, с глазами как исполинские щиты, — корабль начал свой долгий путь к спасению, ускользая из костистых зубов судьбы, уносимый поднятой чудовищем волной.

На мачту быстро натянули новый парус, и западный ветер, которого позабавило бегство из лап смерти, благосклонно подарил свой порыв ловкому суденышку, которое опасно накренилось на правый борт, но тут же поймало шквал и понеслось вместе с бурей на восток к острову — странному и таинственному клочку гористой суши, так хорошо изведанному мною в свое время. Акратону, как и Ясону после него, предстояло разграбить этот остров, но об этом я знал лишь по сказаниям.

Мне некогда было осмыслить, почему Арго решил поделиться со мной именно этим воспоминанием, а в его выборе явно был особый смысл. Арго, несмотря на то что в нем, казалось, билось человеческое сердце, не склонен был предаваться бессмысленной ностальгии. Вскоре я возвратился вместе с кораблем в мир настоящего.

Лес светился насквозь; из пещеры в скале, образовавшейся из окаменевших стволов, подул легкий ветерок. Под ним затрепетала трава. Рысь беспокойно шевельнулась, и Миеликки направилась ко мне: глаза ее блестели из-под прозрачной белой накидки, губы были плотно сжаты.

Она обняла и поглотила меня, и в плавном падении женские руки, обнимавшие меня, словно превратились в просоленные морем балки корпуса Арго. Я вдыхал соленый бриз и запах вара, гниющих канатов и тесаного дерева.

Дух корабля, древний разум, обращался ко мне через свою хранительницу.

— Он стыдится и боится, Мерлин. Он виновен в давнем великом предательстве, и тень Немезиды протянулась к нему. Корабль не просто дерево и канаты.

— Я знаю. К чему напоминать мне? Я его выстроил!

— Ты строил его в невинности и отпустил по водам мира с гордостью. Ты рос и взрослел, медленно, на протяжении веков, и Арго тоже вырос в славный корабль, на коем плыл Ясон. Чтобы расти, змея сбрасывает кожу: Арго сбрасывал дерево. Мастера-корабельщики из года в год меняли его облик. Теперь он сильнее, быстрее, поворотливее и хитрее того челнока, что ты выстроил, но сердце ребенка — щепка дуба — еще осталось в нем.

Я был озадачен. Я хорошо знал, что Арго хранит в себе осколок каждого судна, каким он был, частицу сердца каждого из капитанов, направлявших его по рекам или через океан. Известно мне было и то, что мои детские потуги в кораблестроении под бдительным оком десяти масок за десять тысяч лет от сего дня или более того положили начало этому бороздящему моря существу, этому миру, скользящему по волнам.

К чему такие усилия, чтобы напомнить мне?

Грусть и тревога густой горечью стояли у меня в пересохшем рту, когда я позволил Миеликки передать мне чувства и сны корабля.

И я снова был в мире детства, среди ревущих бурунов.

То был миг восторга, вспышка памяти столь мощной, столь живой, что она ошеломила меня. Не сам я воскресил прошлое. Это Арго тратил силу своей жизни, чтобы отослать меня назад, показать мне минуту, когда я вкладывал в лодочку свои чары и жизнь.

Я стоял по пояс в широкой заводи под скалой, нависшей над святилищем, и смотрел на падающие по сторонам от меня струи. Заводь под водопадом кипела. Небо над головой казалось светящимся лазурным кружком в обрамлении летних ветвей. Там, куда не попадали серебряные струи, пруд зарос густой зеленью кустов и мха, а десять ликов следили, как я разрисовываю свое творение.

Десять раятуков, моих хранителей и вдохновителей, дожидались окончания строительства.

Я нарисовал глаза по бокам округлого носа: глаза Серебрянки, рыбьи глаза, чтобы благополучно провести ее по реке; соколиные глаза Фалькенны, чтобы лодка летела по воде; собачьи, Кунхавала, чтобы чуяла путь к неведомой суше и в тайные воды.

И создавалась моя Странница под бдительным оком Скогена, тени лесов, а вдохновляла меня Синизало, дитя на земле. Я призвал Габерлунги, чтобы вложить в суденышко приключения, великие истории, увлекательную судьбу. И величайший из раятуков, Пустотник, наложил на нее чары, позволявшие проходить по невидимым рекам в глубинах мира, под самой землей, стать кораблем многих миров.

Себя я вырезал как деревянного человечка, маленького капитана, и спрятал неуклюжую поделку за одно из ивовых ребер. Я помню, как взобрался на борт и взял весло, смеясь и силясь овладеть вертким, обтянутым кожей челноком. Потом нас подхватило течение и потянуло прочь из заводи, через отмель, в поток, что, извиваясь, убегал из моей долины.

Когда меня развернуло в последний раз, я, еще с трудом удерживая равновесие, заметил, что семеро раятуков исчезли. Остались три, их личины из коры скорбно вытянулись, провожая меня взглядом прищуренных глаз.

— Вы мне не нужны! — крикнул я им. — Я вернусь, когда вы понадобитесь!

Первой удалилась Скорбь, за ней — Лунная Греза. Последним остался Морндун, призрака на земле.

— Ты мне не нужен! — снова крикнул я, но теперь, оглядываясь назад, припомнил миг сомнения.

Надо было нарисовать на лодке все маски. Тогда ты всегда был бы под защитой.

Слова моей матери. Слова всех матерей, кто когда-либо прощался с детьми. «Послушались ли другие? — спросил я себя теперь. — Нашли ли другие способ принять на свой челн печаль, луну и смерть?»

Вы мне не нужны. Я вернусь, когда вы понадобитесь.

Хвастовство. Чистое бахвальство. И все же я действительно так думал. В то время я не видел смысла в Смерти и Скорби, не говоря уже о Лунной Грезе, но и не думал умалять их значение. Меня переполняла жизнь, и мой верткий челнок обладал собственной жизнью и сурово испытывал меня в борьбе за власть над ним: река уносила скорлупку суденышка, а свисающие ветви ив и вязов стегали меня, потому что я несся все быстрей, бросаясь в гущу их прядей, отталкиваясь от илистых мелей, смеясь, когда вода захватывала меня и уносила от дома к началу жизни на Тропе.

Откуда мне было знать, что я потеряю челнок и годы стану бесцельно блуждать, прежде чем отыщу наконец Тропу и пущусь в путь по ней своими ногами или на спине подвернувшихся по дороге ездовых животных. Я был не готов.

Яркое воспоминание погасло, и я снова оказался в Духе корабля, дышал воздухом лета, смешавшимся с зимней свежестью Хозяйки Леса, и ощущал возле себя ее теплое покойное присутствие, одновременно утешительное и обескураживающее. Рысь ее мурлыкала, но держалась настороженно, словно готовясь к прыжку.

И пусть зримые образы погасли, осталось эхо отчаяния и страха, созданное, быть может, моим же разумом, которому нежданно-негаданно открыли его исток.

Я так и не научился править той простой лодочкой, тем корытцем из лозы, дуба и кожи, что бежало по реке вопреки моим усилиям и повиновалось мне только в тихих водах, на отмелях и в заводях, встречавшихся на нашем пути.

Разразилась буря, зимний кошмар: в воздухе звенел лед, нагие деревья, доказывая, что их никак не назовешь безжизненными, избивали ветвями реку, тянулись ко мне — испуганному закоченевшему мальчишке в беззащитном крутящемся корытце.

Я выбрался на берег, привязал челнок, скорчился между корнями и плакал, глядя, как темная снежная стена надвигается по ветру с запада. Я все старался пробить взглядом тьму на севере, разглядеть огонь костра, что развела моя мать в родной долине, где рисунки отца в глубине расселины оставались такими же свежими и яркими, как в день, когда он сделал их, прежде чем уйти в землю, заблудиться во чреве этой второй матери и уже не вернуться.

Закружились снежинки, поначалу невинные, ласковые, потом — словно мошки, замерзшие мошки, существа из науки преданий, память о более древнем народе, разведавшем земли вокруг нашей долины.

Маленькое суденышко отчаянно подпрыгивало на волнах. Я не завязал узла, а просто обмотал веревку вокруг ствола и заклинил свободный конец в щели между двумя ветвями. В бурю этого мало.

Теперь я сражался со шнурками на башмаках, но пальцы мои были неловкими, и кожаные шнурки выскальзывали из них, как живые. Я расплакался от злости: потом пальцы у меня так онемели, что я оставил все попытки, откинулся на спину, закрыв лицо плащом, и слезы мои пахли то отчаянием, то гневом, то одиночеством, то страхом.

Я услышал движение рядом и похолодел, решив, что меня учуял зверь. Но кто-то уже возился с моими башмаками: ловкие пальцы зашнуровали их, туго затянули. Я открыл лицо и взглянул, увидев сперва капюшон, маленький капюшон, а потом, когда он упал, — пронзительные, чудные глаза. И желанную, насмешливую улыбку.

— Пора бы тебе и научиться! — сказала Пронзительный Взгляд.

— Я не умею завязывать шнурки. Не умею! И не стыжусь этого. Я придумаю башмаки, к которым не нужно шнурков!

Она притулилась ко мне, плотно завернувшись в свой плащ, но высунув руку, чтобы сжать мою. Снег засыпал нас, ложился нам на носы.

— Я такого не ждала, — сказала она.

— И я тоже. Что ты здесь делаешь?

— А ты?

— Вытащил лодку на берег. Река слишком поднялась.

— Я свою потеряла. Она перевернулась и сбросила меня в воду. Я старалась ее удержать, но ее унесло от меня. Так что теперь я пешком.

Я оглядел лодочку, сомневаясь, выдержит ли она двоих, но мысль ускользнула. У нас внезапно отобрали наши жизни; все, что я знал, ушло. Я и Пронзительный Взгляд были не единственными. Были и другие. Я стал забывать о них. Я стал забывать и эту девочку, дразнившую и мучившую меня, любившую меня и смешившую меня столько лет, неспешных лет в долине, где время проходило вокруг нас, но не внутри нас. Долгое, полное игр и борьбы детство, которое вложило нам в головы мечты о будущем, вырезало еще не испытанные силы на наших костях, хрустевших и напрягавшихся в наших бледных холодных телах.

Ее появление было лучшим из даров, и я жался к ее теплу. Наши пальцы снова переплелись. Мне показалось, что ее потревожило это бережное прикосновение, но минуту спустя я понял, что она плачет, и я смолчал, замер, не отпуская руки.

И тут переломилась ветка!

Ствол зимнего вяза треснул, и моя негодная привязь стала распускаться.

— Моя лодка! — заорал я, вскочив.

Пронзительный Взгляд увидела, в чем дело, и, пока я ловил разматывающуюся веревку, скатилась по берегу, чтобы удержать сам челнок.

Она взвизгнула, споткнувшись, и я замер, а веревка как раз в этот миг размоталась окончательно и поползла от дерева, легко, как скрывающаяся в норе змея. Пронзительный Взгляд рухнула в реку. Голова ее скрылась под водой, руки торчали. Сквозь вьюгу я с трудом разбирал, что случилось, но челнок вдруг развернулся, намотав на себя веревку. Я увидел, как руки моей подружки ловят ее конец, потом она всплыла, словно нимфа из глубины, насквозь промокшая и орущая. Она ухватилась за борт челнока и повисла на нем, обратив ко мне бледное перепуганное лицо, а река, буря, ночь и невидимые руки снова уносили ее от меня, отдавая темноте и разлуке, оставляя мне только крик, прилетевший по ветру, — крик, в котором, казалось, звучало мое имя.

В таких простых снах, в такие холодные непримечательные ночи запускается ход великих историй, прокладываются дороги судьбы. Откуда мне было знать? Долго после той огромной потери я знал лишь звук собственного ужаса и заброшенности.

И вот теперь в Арго тоже чувствовались ужас и заброшенность. Он стал несчастным кораблем. Он жил с тайной, вросшей в дуб и березу его бортов. Тайной была вина. И, как дитя, он торопился признаться, но в то же время всеми силами хотел скрыть свою вину.

Я забился, выпутываясь из объятий Миеликки. Хозяйка Северных Земель посторонилась — чары общности нарушились. Ее рысь припала к земле и зашипела на меня: ее дыхание смердело. Миеликки шикнула на кошку, и та попятилась, приседая: встревоженная, недоверчивая, дикая.

Миеликки откинула покрывало, скрывавшее ее лицо. Впервые я увидел его открытым, если не считать, конечно, лица свирепой ведьмы, оберегавшей корабль.

Лицо поразительной красоты, и она рассматривала меня с любопытством и сочувствием. Взгляд был лукавым, как я и ожидал, но кожа — бледной, молочной белизны, лишь слегка тронутой румянцем. Лицо словно вылеплено из снега. Даже губы, полные и чувственные, были бескровны, хотя и полны жизни.

— Я иначе изваяна, — пояснила она, шутливо кивнув на выход из этой страны духа, за которым скалилась деревянная скульптура. — Те люди, которым понадобилась фигура покровительницы для корабля, изваяли меня в страхе, а не в любви.

— Да. Заметно.

— Я не самая сильная из покровителей Арго. До меня была богиня Греческой земли…

— Гера. Да.

— Одно из ее имен. Всего лишь одно из имен. И ее дочь Афина тоже. Она отбрасывает длинную тень сквозь время и на жизнь корабля. Она затонула вместе с Ясоном после того долгого странствия, после его смерти от отчаяния. Во всяком случае, часть ее. Малая часть, обломок жизни, осколок духа-защитника утонул в северном озере вместе с любимым своим капитаном. И у корабля, и у покровительницы имеются любимцы, и Ясон, несомненно, — первый среди них. Были и другие. До Ясона — человек по имени Акратон; до него, в грубые времена, жестокие времена, — муж огромной храбрости, великой ярости, звавшийся Аргео Коттус; до него — женщина с бледным лицом, но с сильной волей. Ее запомнили как Геан-анандору. Было много и между ними. Первым был ты — мальчик-капитан, вдохновенный строитель. Первый Мастер. Первый Мастер из многих.

Мастер. Опять это слово. Опять это слово.

— Арго в тревоге, — сказал я. — Он сильный корабль. Он не дал мне знать, что именно тревожит его.

— Ты мог бы применить свой дар, чтобы расколоть его борта, его оборону, как чайка раскалывает ракушку.

— Мог бы. Но не стану. Слишком дорого и слишком опасно для меня. Кроме того, я не хочу спрашивать о том, чего он не хочет мне сказать.

— Его настигло предательство, — тихо сказала Миеликки. — Минута жизни, когда он пошел против того, чему был научен, — изменил человеку, сделавшему его таким, каким он был: великим кораблем, с сердцевиной из лодочки, которую ты некогда смастерил из лозы и шкур.

— Кто он был?

— Не знаю. Этого он еще не готов открыть. Но он здесь, на Альбе, из-за того, что сделал тогда. И я уверена: он желает, чтобы ты снова отплыл с ним. Тебе не безопасно в Тауровинде. Никому не безопасно в Тауровинде. Ты все еще не там ищешь источник бед, которые скоро захлестнут землю.

Этот загадочный разговор бесил меня. Я попробовал проскользнуть в душу Миеликки и распутать ее мысли, но рысь показала зубы, и мимолетный образ красавицы из ледяных пустынь Похйолы оказался пустой скорлупой. Большая часть богини, духа деревьев и снегов, все еще оставалась под северным сиянием, на мерзлой земле, породившей ее. Проникать было некуда, распутывать нечего.

Моя попытка позабавила богиню, но не рассердила ее.

— Я не в силах тебе помочь, — настаивала она. — Я могу быть голосом Арго — и больше ничем, — но этот корабль тоскует.

Я понимал: Арго предпочел бы открывать причину своего отчаяния понемногу. А пока что он всеми силами старался отпугнуть меня от Тауровинды.

— Я знаю, что ты пробыл там долго, — обратился я к нему через Хозяйку Северных Земель, — поэтому тебе известно, что за рекой поднимается Страна Призраков; на реке появляются пристанища, где Мертвые собираются, чтобы пировать перед битвой. Скажи хоть что-нибудь, хоть что-нибудь из того, что помогло бы нам защититься. Нерожденные тоже собираются, но они не столь воинственны, как Мертвые. Что происходит, Арго? Что ты можешь мне сказать? Помоги хоть чем-то!

Помедлив, Миеликки ответила:

— В стране Урты всем грозит опасность. Об этом позаботились поверженные правители. Земли Урты соскальзывают в сумрак. Ты бессилен помочь.

— Поверженные правители?

— Каждый из них невиновен. И каждый из них виновен. Я могу назвать только одно имя: Дурандонд. Он основал Тауровинду. Арго чувствовал его под холмом. Он думает, что ты его помнишь.

Дурандонд! И его спутники.

Как быстро возвращается память. Как просто открыть внутренний взор, что закрылся не от страха, но от скуки. Почему из всего случившегося со мной за века я должен был запомнить пятерых отчаянных юнцов, пять простых даров, пятерых разочарованных и рассерженных молодых мужчин? С какой стати меня занимали бы обиды, издевки и жалобы дерзких прохожих, задетых откровенными предсказаниями будущего?

Я зарабатывал на жизнь, честно предсказывая будущее, и не раз расплачивался своей шкурой, когда неповоротливое тело не поспевало за острым умом, спасающимся от чужого гнева. Но те пятеро мальчишек, навестивших меня в моем «доме рядом с домом», в маленькой пещерке на прогалине, где я часто отдыхал и набирался сил, проведя на Тропе срок жизни двух или трех поколений… Они исчезли из памяти так же стремительно, как колесницы, уносившие их домой, к поражению.

Но я всегда помнил Дурандонда. Поверженный правитель? Не мешало бы узнать о нем побольше.

Мне было ясно, что дрожащий корабль ничего больше не скажет мне. Впрочем, я напомнил ему, что Урта с сыном возвращаются из восточных земель коритани. Последним повелением моего старого друга было:

— Удержи их там! Не позволяй им вернуться! Оставьте крепость!

Я не мешкал. Я мог бы задать еще сто вопросов, но отступил из той скрытой страны, с теплого порога лета внутри корабля. Я прошлепал по скопившейся в трюме дождевой воде, взобрался на гребную палубу и через борт соскользнул в грязь под тростниками, а оттуда выбрался на твердую землю.

Арго потерянно смотрел на меня.

Вечерело, спускалась темнота, в воздухе висела сырость. Дальше по реке какое-то движение взбаламутило воду: утки, не более того.

Я окликнул Ясона, и мне ответил шелест ветра в камышах. Приблизившись к лесу, я снова позвал. Арго уже остался позади, скрылся в сумерках. Не пробралась ли команда на борт замершего в бесчувствии корабля?

Краем глаза я уловил легкое движение, и Ясон появился передо мной. Он и теперь казался живым трупом: тощий, с пустым взглядом, с лицом, не выражавшим даже любопытства, хотя глаза его смотрели прямо на меня. За его плечом я увидел дака Рубобоста. Как мне хотелось, чтобы его знаменитый хохот осветил эти мрачные черты! Но в нем не было никакого чувства, только жизнь плоти.

Чудеса на этом не закончились: ко мне подходил худой и смуглый критянин Тайрон, один из тех, кого Ясон набрал во вторую команду Арго для Дельфийского похода.

Тайрон был охотником лабиринтов. Он родился на Крите, на земле лабиринтов. В нем была некая странность, заставившая меня предположить, что он старше своих лет. В нем, как в Ясоне и его спутниках, сквозила та же отчужденность от мира: мыслями он был далеко, хотя его тело, несомненно, присутствовало. Просто… эти глаза! Он был ближе к пробуждению, чем другие.

Конечно, я видел такое и прежде. Этот свет, даже в глазах трупа, свидетельствует о бодрствующем разуме. Искра, выдающая «бдение». Пусть Тайрон спал вместе со всей командой, в нем жил дух, который подвигнул его ко мне.

Я заговорил с ним:

— Думал, ты вернешься домой после приключений в Дельфах.

— Я так и сделал, — ответил человек со светлым взглядом.

— Тогда почему же ты здесь?

— Я снова заблудился. Арго нашел меня. Арго позвал меня вернуться. Я способен помочь в том, что должно быть сделано.

Он помолчал с минуту, хмуро глядя на меня, словно вспоминая что-то. Затем продолжил:

— Я могу дать совет в том, что некогда было совершено.

— В чем?

— Прошлое Арго — лабиринт из лабиринтов. Думаю, потому он и вызвал меня к себе. Нечто ужасное случилось с ним. Не спрашивай меня что. Я не знаю, только подозреваю. Когда я проснусь, тебе придется напомнить мне об этом разговоре. Малая часть меня помнит тебя, Мерлин. Я рад тебя видеть. Я думал, ветер времени уже унес тебя в будущее.

— Я нашел скалу, чтобы за нее уцепиться.

— Держись крепче. Я скоро увижу тебя.

Теперь дух улетел из его взгляда и глаза потухли, как глаза Ясона и его спутников. Они стояли передо мной — несколько жалких фигур, оборванных и пустых, ожидая моего ухода.

Я ушел.

Я собрал свои пожитки и поспешил назад через лес. Лошадей там, где я оставил их стреноженными, не оказалось. Очевидно, я стал безлошадным. Но мое искусство открывало мне доступ в мир живых тварей, и я мог полететь, поплыть, побежать или поскакать с любым животным по своему выбору.

Я отыскал одну из кляч, кружа над лесом на вороньих крыльях. Опустился на нее и заставил повернуть. Она вернулась ко мне, волоча поводья, с измочаленными удилами, со стыдом в глазах.

Я сразу простил ее.

Однако во время полета я высмотрел Урту, который с разросшимся отрядом возвращался на земли корнови. Они двигались по сухому руслу, разделявшему владения коритани и корнови, к двум огромным валунам, известным под названием Камни Одного Прыжка. Теперь я знал, куда ехать, чтобы перехватить их. Покормив лошадку и дав ей немного передохнуть, я немедленно поспешу им навстречу.

Глава 13

КРИПТА

Я по возможности держался возвышенностей, потратив малость прозрения, чтобы высмотреть старую и тайную тропинку через густой лес. Через два дня я ощутил, что Урта близко. И еще — что за мной следят издали.

Заподозрив, что меня преследует Ясон — вероятно, на потерянной мною лошади, — я послал крылатого соглядатая. Но едва птица и всадник сблизились, лес сомкнулся вокруг преследователя подобно плащу, окутав и скрыв его. Я оторопел: такого странного насилия над природой я ожидал бы скорее от одного из одаренных способностью менять облик, чем от старого увальня-моряка. Тот, кто преследовал меня, был чем-то подобен мне, но приближался с северо-востока, от оставшегося позади Арго.

Я выбросил загадку из головы. Слова Арго «не позволяй им вернуться» тревожили мои мысли. Повсюду ощущались надвигающиеся перемены, и странностей в этом в общем-то обыкновенном мире драчливых и воинственных племен оказалось многовато для меня.

Я ослабел. Пришлось признаться в том самому себе. Зов Тропы становился сильней. Скоро наступит время идти своей дорогой, вернуться на старый след, перейти в новый мир, еще более необычный, шагнуть в более широкое и глубокое Время, правившее моим бытием.

Я не желал откликаться на зов.

Ниив вошла в мою кровь: мысли о ней, ее утешительная близость пересиливали все иное. Да еще была Медея — воспоминание детской любви. Покинув Альбу, я должен буду отказаться от этой обновленной, пусть и мучительной, связи с женщиной, так много значившей некогда в моей жизни.

Я ехал вперед в смятении, подгоняемый сомнениями, давая отдых только своей лошади, но не себе.

Я нагнал Урту в тот же день ближе к вечеру. Я скакал под светившей в спину половинкой луны, по дороге из земли коритани во владения Урты. Перевалив безлесный гребень, увидел под собой костры. Урта разбил лагерь в сухом русле реки, разделявшей владения. Огни горели между валунами и обломками стволов; палатки стояли вокруг большого шатра, укрывавшего, как я догадался, правителя с приближенными.

Я издалека заслышал гогот отдыхающих мужчин, веселый гомон подростков. Если в воздухе и пахло едой, ветер не дал мне насладиться ее ароматом.

Один из утэнов Урты остановил меня, узнал и провел в лагерь. Урта вышел поздороваться:

— Мерлин! Отбрасываешь лунную тень, как я вижу! Надеюсь, это доброе знамение. Входи в мою крепость!

Я поднырнул под кожаный полог шатра. Там сидели несколько мужчин, среди которых некоторые были мне знакомы. Одеяла постелили прямо на землю. Урта протянул мне глиняную флягу с холодным вином, присмотрелся с любопытством:

— С севера? Что у тебя за дела, старый друг?

— На севере?

— Да. Я оставил тебя в Тауровинде, а встречаю возвращающимся с севера.

— Ну, я если уж снимаюсь с места, то двигаюсь быстро. Я хотел поговорить с Арго. Он здесь и очень встревожен.

Сидевшие в шатре недоуменно переглянулись, и Урта сделал мне знак помалкивать.

— Отложим пока. После поговорим. А я тем временем набрал этих нескладех на подмогу… Вот они, лучшие силы моего доброго друга Вортингора, хотя самому ему пришлось остаться и охранять свои владения.

Меня наскоро познакомили с начальниками коритани, после чего Урта рассказал о своих успехах в их землях.

Самое главное: он вел с собой почти сотню добрых бойцов.

— Люди против Теней Героев?

— В прошлый раз помогло! А на что еще я могу опереться?

Последние слова он прошептал. Я понимал причину. Все, что он делал: каждый поступок, каждое действие, каждый вызов иному миру — совершалось с показной уверенностью. Решимость и твердость часто оказываются сильнее железа и колесниц.

Его повествование о деревянных изваяниях, возвращавшихся к жизни, об их последнем шествии к реке давали, впрочем, пищу для размышлений. И опять какие-то мыслишки, обрывки воспоминаний, свили гнездо в моем сознании.

Следующая история оказалась еще интереснее.

Прослышав, что я в лагере, Кимон выбрался из палатки, которую делил с семью молодыми коритани, и явился в шатер отца. Между прочим, он пришел не один. С ним вошел мосластый бледный паренек, мальчик со шрамами на лице, предвещавшими победы, с голодным взглядом, с надменно поджатыми губами. Однако при виде меня он насупился и тихо сел с краю, скрестил ноги и приготовился терпеливо ждать.

Кимон приветствовал меня, вздернув голову, чтобы показать свежий шрам.

— Я получил шрам на подбородке! — поведал он. — Вот от этого мальчишки. Его зовут Колку, и мы с ним договорились, как поделить главенство и почести.

— Похвально. Я не понял ни слова из того, что ты сказал.

Кимон тотчас же заметил, что отец его тихо посмеивается про себя, но мальчик был так занят собой, что не обратил внимания. Он подробно описал мне свою схватку с Колку в борьбе за шрам на подбородке. Я подметил, что Колку пару раз покачал головой и сжал кулаки. Стало быть, отчет Кимона был не так верен, как полная луна. Но по каким-то своим соображениям Колку позволил молодому корнови подправить события в свою пользу.

Они с Кимоном пришли к «товарищескому» соглашению, что на полгода Колку возглавит отряд из пятнадцати юношей: пять корнови и десять коритани, затем на полгода власть перейдет к Кимону. После того они станут бороться за первенство. Соглашение их было столь же ненадежно, как первая случка телки с быком, но, как видно, действовало: условия обдуманы, приняты, и надо выполнять, как бы трудно ни пришлось.

Тут мне представили Колку, и я обнаружил, что парень мне нравится. У меня возникло сильное предчувствие, что они с Кимоном — во многом противоположности — когда-нибудь станут сильными союзниками и преданными друзьями.

Пока их скудные годы, их малый возраст испытывали их, и они хорохорились друг перед другом. И все же в них было все необходимое для единства и силы.

Сейчас между ними стояло лишь Царство Теней, и оба признавали это, хотя и не вполне понимая. Кимон ребенком был вырван из страны своего сердца, и боль разлуки запомнилась ему. Колку, не отягощенный такими воспоминаниями, тем не менее, как видно, оценил опыт товарища и доверился ему.

Колку с Кимоном и остальными подростками сбились в отряд, во многом схожий с отрядом утэнов Урты. Они назвали себя «крипта».

— Это ведь греческое слово?

Кимон нахмурился, но Колку ответил улыбкой:

— Древнее Греческой земли. Я слышал его во сне: сны вольно текут по этому острову, разве ты не знаешь?

— Нет.

Конопатый юнец снова улыбнулся и заговорщицки кивнул.

— Так и есть. Это остров сновидений. Они слетаются отовсюду, и куда им дальше лететь? За Страной Призраков нет ничего, кроме заходящего солнца. Я слышал рассказы об утесах, бурном море и об островах, что появляются и исчезают. Но что с того? Здесь край мира, а сны залетают не дальше, чем птицы. Мы живем в сонном пруду, миры и жизни приходят сюда, чтобы остаться, и кое-кому из нас удается их поймать, как и я поймал сон: сон мальчика из земли, древнее Греческой. И он произнес слово «крипта».

Колку говорил словно во сне или словно кто-то другой говорил за него.

— А что он понимал под криптой?

— Хороший вопрос. Я думаю, он понимал «скрытое»; думаю, он хотел сказать: «Я знаю, но пока не открою». Думаю, он хотел сказать: «У меня есть тайна». Во сне, — продолжал он, — я видел орех, еще целый, но в нем не было съедобного ядрышка, а только нечто, ожидавшее, пока о нем узнают. Со временем скорлупа ореха должна стать хрупкой, и тогда тайна выйдет наружу. Вот так. — Он самоуверенно ухмыльнулся.

— Незрелые орешки?

— Готовые открыть все, когда созреют.

— Тогда почему бы не назвать себя орешками?

Мужчины засмеялись, но мальчик оставался собранным и сосредоточенным.

— Странные слова, странный язык, старый язык… Ты их должен знать, если Кимон рассказал мне правду. В сказаниях они звучат лучше. В сказаниях поэтов. Старые слова, а смысл еще старше.

— Крипта? Да, звучит хорошо.

Кимон сказал:

— Мы теперь связаны. Связаны неведомой истиной и неведомым исходом.

Он оглянулся на отца. Урта с большим интересом разглядывал сына.

Мальчик вытащил из-за ворота половинку золотой лунулы.

— Она связывает меня с тобой и с крепостью. Никогда не забывай об этом, отец.

— Как я могу забыть. Другая половина у Мунды.

— Да, — нахмурившись, проговорил Кимон. — Надеюсь, она дорожит ею.

Воспользовавшись случаем, улучив минуту откровенности и единства между отцом и сыном, между братом и побратимом — а таковы, как я понял, были теперь отношения между Кимоном и Колку, — я протянул руку к символу полулуния, висевшему на шее мальчика. Урта разрубил это старинное украшение на две неровные части. Я до сих пор никогда не присматривался к ним. Я повидал немало таких подвесок. Но жест Кимона, как будто стремившегося защитить свой оберег, и внезапный огненный блеск чеканного золота привлекли мое внимание.

Испытание доверия: позволит ли мальчик волшебнику рассмотреть свое наследство?

— Мне хотелось бы взглянуть поближе, — сказал я. — Сними, будь добр.

Кимон покосился на отца, опустил взгляд на золотую игрушку и мгновенно, почти не раздумывая, снял талисман и подал мне. Я был польщен. Узы доверия еще не порваны.

В моих руках оказалась золотая четвертинка луны, отлитая из солнечного металла с чеканным звездным узором: созвездие из семи звезд, солнце в частичном затмении, несколько фаз луны, полоска падающего с небес огня. Половинка, принадлежащая Мунде, естественно, должна была изображать другие части небес. Только сейчас я осознал, что этот древний диск, передававшийся по наследству из поколения в поколение, был превращен неизвестным Мастером в послание, в котором мог крыться определенный смысл.

Тогда, в тот миг в старом речном русле, в предштормовой тишине вечера, я ощутил себя открытым очагом, дверью, в которую стучится каждый путник.

Собиралась не просто буря, нечто большее. Воздух колол, точно иголками. Как там сказал Колку? Странные слова, старый язык.

Старый и странный. Тайна, готовая прорваться, истина, готовая открыться. А я все еще не мог различить ее.

Горели костры. Кислое вино орошало усталые глотки, старые шутки все еще вызывали смех. Старые воины грезили о юношеских победах. Юноши грезили о будущих победах, которые станут вспоминать под прокисшее вино.

Нас собрали вместе. Нас поймали. Ловушка расставлена.

Но едва я начал обдумывать эту тревожную мысль, как Кимон зашептал мне в ухо о своем странном приключении, о встрече с человеком-вепрем, с Урскумугом — старейшим существом.

— …Я не дал ему убить Колку, я ткнул его копьем. Я считал себя уже мертвецом: зверь был такой громадный. Но он встал, выдернул копье из груди и отбросил его. Он был похож на человека, которого застали врасплох и он не знает, что делать. Он сказал: «Это был хороший удар». Потом он нагнулся ко мне и сказал еще: «Что-то странное творится в этой доброй земле. Что-то серьезное. Старейшие существа пробуждаются. И старые духи. Что-то происходит. Берегись!» Потом он ушел.

— Ты испугался?

— На минуту, — неохотно признался Кимон. — Потом страх прошел. Совсем прошел. Вепрь был мне другом. Он, казалось, сам не знал, зачем вышел в эту ночь. Растерялся так же, как я, когда пришлось сражаться с вепрем в человеческом облике.

— Быть может, это оттого, что ты — крипта.

Эта мысль была слишком велика для него. Он со своим отрядом нарождающихся героев творил мир скорее играя, чем с серьезными намерениями. Но откуда-то взялось это имя: имя меняло мальчика и его друзей, а не наоборот, и я задумался, не был ли человек-вепрь частью этих перемен.

Кимон в ответ только пожал плечами:

— Возможно. Должен ли я попытаться понять? Ты можешь мне помочь? Можешь посмотреть для меня?

— Посмотреть? Ты хочешь увидеть, что произошло на самом деле?

Он кивнул:

— Так что?

— Если я стану смотреть, что там было на самом деле, то увижу, как ты борешься с созданием древней земли, скатываешься по откосу, колешь, швыряешь копье, отступаешь… и остаешься жив. И выслушиваешь откровения смрадно дышащего существа из своих кошмаров. Иными словами, все, что ты испытал сам.

Кимон пристально наблюдал за мной, переваривая сказанное, затем тихо спросил:

— Но он сказал, что пришел в мир без причины. Ты можешь поискать причину.

— Чтобы меня утянули в Нижний Мир за волосы и за бороду? На земле есть способы видеть, и они порой приносят пользу. Заглядывать в Иной Мир для меня так же опасно, как для тебя или твоего отца. Так что нет: я не стану слишком старательно выискивать причину, заставившую Урскумуга поднять свою клыкастую щетинистую голову.

— Пусть так, не важно, — дернул плечом Кимон. — Я победил в схватке. И зверь выказал мне уважение. Я больше не боюсь Урскумуга. Я просто спросил.

Кимон оставил меня в покое. Я задумался: кто еще из старейших существ поднимается? Сперва пристанища, теперь эти… Кто или что вызывает их?

Урте хотелось поговорить о жене и дочери, которых он уже давненько не видел. Обсуждалась стратегия, расстановка скудных сил: воинов, колесниц и героев-одиночек против сил Теней Героев, когда те перейдут броды Нантосвельты и двинутся на Тауровинду.

Я слушал. Я был сам по себе. Я чувствовал, как смыкаются вокруг меня зубья ловушки. Все было не так, и странная дружеская встреча Кимона с Урскумугом только поставила печать на простейшее обстоятельство:

Иной Мир одурачил нас, отвел нам глаза, застал нас врасплох.

Я вышел из холодной палатки и встал, глядя на луну над голым гребнем. На нем в серебристом сиянии вдруг показалась крошечная фигурка человека, ведущего под уздцы коня. Он крикнул:

— Мерлин! Убирайтесь от реки! Убирайтесь сейчас же! Все до одного. Река поднимается. У вас нет ни минуты! Бегите!

— Ясон? — окликнул я, узнав призрачный голос.

Завернутый в плащ человек указал рукой на юг и властно повторил приказ:

— Вы на пути потопа. Выбирайтесь наверх!

Земля подо мною дрогнула. Я взглянул на юг сквозь ночь и увидел, как неестественно свиваются в жгут облака. Потянуло водяной свежестью. Урта услышал крики, а теперь и я поднял тревогу.

— Уводи лошадей! Остальное все бросайте и скачите за деревья.

— Что случилось?

Словно в ответ ему вздувшаяся река, скрытая еще деревьями и расстоянием, налетела на валуны. Я увидел, как взлетели и опали брызги. Грохот потока разнесся, как стон из Нижнего Мира.

Теперь ожил весь лагерь. Забились испуганные лошади. Мужчины и мальчики разбегались во все стороны. Одни бросились к гребню, другие — назад, в земли коритани. Я заметил, что Ясон начал спускаться к сухому руслу.

Некогда было вызывать свой колдовской дар, да и что я мог сделать? Перегородить реку? Возможно, но маловероятно. Впрочем, почти не раздумывая, я простер свое дальнее зрение к накатывающему валу и увидел главное: Нантосвельта текла здесь прежде и теперь возвращалась в старое русло! Когда этот пересохший забытый приток вновь станет рекой, владения Урты будут отрезаны, как уже были когда-то встарь.

Катабах рассказывал мне о тех временах. Я позабыл.

Иной Мир двинул на Тауровинду не войско — он переделывал облик самой земли.

Я побежал к востоку, пробираясь через каменные завалы, карабкаясь по заросшему склону, угадывая рядом с собой Урту с сыном. Кимон окликал Колку, своего победителя, а ныне соратника, лошади ржали и спотыкались, их тянули в безопасное место бранящиеся люди, одной рукой путавшиеся в упряжи, другой сжимавшие оружие и щиты.

И вот показалась река, словно лоснящийся зверь. Она извивалась, огибая валуны и деревья, заглатывая старое русло, поглощая его, затопляя, возвращая его себе.

Я вижу мрак… Я вижу потоп…

Я вижу ночной прилив мертвецов…

Пророческие слова Мунды вспомнились мне, как во сне. Девочка во власти своего малого прозрения увидела событие, которое ускользнуло от меня только потому, что я не додумался взглянуть.

Я услышал, как заполошно вскрикнул Кимон. Высокий подросток, конопатый и высокомерный Колку оступился, уцепился за ветку, но рука сорвалась. Приливная волна ударила его в спину и превратила тропу в месиво. Подросток забился, перевернулся на спину, съехал к реке. Второе изогнутое щупальце Нантосвельты протянулось к нему, обвило, заплеснуло пеной, когда под нами с ревом пронеслась вода.

И тут, к моему ужасу и, конечно, к ужасу отца, Кимон добровольно прыгнул со склона вслед за племянником Вортингора. Он обвязался поводьями вокруг пояса, и я увидел, как растягиваются кожаные ремни, когда сила течения захватила его и утащила под воду.

— Маленький дурень! — выкрикнул Урта.

Один из его утэнов, силач по имени Боллул, отшвырнул правителя назад и хотел было броситься за мальчиками, но я поймал его за локоть и покачал головой.

Я вызвал малую крупицу чар, рыбой проплыл по зачарованным водам и увидел, как Кимон и Колку обнялись и на миг пошли ко дну. Всего на миг, потому что оба парня барахтались что было сил, цепляясь за поводья. Они выплыли на поверхность, уже невидимые в темноте, ударились о дуб, наполовину вывернутый течением из земли, но еще крепко державшийся корнями.

Они еще дышали, жили и полны были яростного стремления выжить.

Незатянувшиеся порезы на подбородках открылись и окрашивали воду кровью.

— Куда? — услышал я задыхающийся голос Колку.

— Обратно к твоей земле, — пропыхтел Кимон. — С моей что-то неладно.

Они так и держались там, противясь стремлению Извилистой оторвать их хрупкие тела от опоры.

А потом появился дуб иного вида. Он сиял собственным светом. Полузатопленный, он кренился от наполнившей его воды, но еще держался на поверхности, пересиливал эту гневную буйную реку, двигаясь против течения, мимо мальчиков. Развернувшись в потоке, он надвинулся на замерших ребят, навис над ними разрисованным носом, отшвырнул их. Кимон задергался, стараясь поймать свисавшие с палубы намокшие веревки. Рядом барахтался Колку. Первый дуб вывернулся из земли и обрушился в реку, Арго же выровнялся, унося с собой две молодые души. Собственные чары направили его к восточному берегу, он вылетел на мель и задрожал под ледяной яростью третьего приступа Нантосвельты, которая обрушила на маленький корабль ревущую пену, но оказалась бессильной оторвать Арго от его пристани.

Думается мне, Кимон никогда так не благоухал. С его волос смыло масло и известь. Ободрало даже рассчитанную на годы краску с тела.

Я заметил, как он взглянул на Колку. Мальчишки смеялись, хохотали от изумления и радости. Они понимали опасность, но не думали о смерти. Щедрый дар неведения: две жизни, уже отмеченные болью потери, рассеченные гордостью, но не тронутые жестоким резцом лет.

Река подняла их, подняла корабль, развернула и понесла дальше. Корабль раскачивался на взбаламученной струе. Его мягкое свечение, внимательные глаза на носу — уже не скорбные, а хитрые и лукавые — исчезли вдали. Корабль на равных сошелся с яростными силами Страны Призраков и быстро развернул киль так, чтобы обуздать течение.

Я покинул реку, чтобы вернуться к обезумевшему от страха и горя Урте.

— Арго благополучно подобрал их, — заверил я его.

— Кораблю конец.

— Нет. Ничего подобного. Ему не будет конца.

— В таких-то водах? Его засосет.

— Только не Арго. Он видывал воды и пострашнее.

Его, казалось, успокоили мои слова, но не надолго. Странный свет освещал его лицо, отражаясь в расширенных от изумления глазах.

Я часто и не без оснований сомневался в своем даре прозрения, но никогда так, как в тот час, когда перед глазами людей, спасавшихся на восточных лесистых склонах, происходило окончательное вторжение Страны Призраков.

Едва Нантосвельта вернулась в старое русло, отрезав владения корнови от мира смертных, как этот клочок земли стал окраиной Царства Теней Героев. Лес обернулся высокой, густой, дремучей чащей, потемнел и зарос. Свет замерцал и стал разгораться на полянах и в узких прогалинах, ведущих в его глубину. Оттуда неслись завывания, лай и клики диких созданий. Вечернее небо затмили стаи ворон, круживших и устремлявшихся к земле подобно коршунам, высматривающим добычу не среди себе подобных, а в рядах отступающего в смятении и страхе войска. Их острые глаза служили тем, кто вторгался во владения Урты.

А река все продолжала подниматься! Как живая, проламываясь сквозь леса на склонах, она норовила схватить нас за пятки, отгоняла выше в горы. Наконец она успокоилась и, обманчиво прекрасная, потекла мощным потоком, серебрясь под луной.

Потом будто солнце загорелось на западе. Леса были залиты огнем. Заунывно завыл вихрь, донося к нам отдаленные звуки мириад человеческих голосов и чуть слышный победный клич, нараставший, подпевавший грохоту коней и колесниц. У нас на глазах лес и пламя обретали форму. Там возникло одно из пристанищ, струившее свет из распахнутой двойной двери. Пристанище Всадников Красных Щитов. Направо и налево, прочесывая глазами реку, мы видели пристанища Иного Мира с уродливо ощерившимися ликами созданий из подземных страшных снов Аверна. Они как будто явились следить за нами.

Я с ужасом ожидал того, что должно было вырваться из распахнутых дверей пристанищ, отделенных рекой от склона, к которому жались мы, потрясенные преображением. Урта бормотал нечто, сперва неразборчивое, но затем, по моему желанию, сделавшееся более отчетливым:

— Мунда… Мунда… Она пропала. Великий Бог, не забирай ее. Только не Мунду, не мой маленький мир…

Боллул был крепким человеком, он собрал десяток утэнов и несколько коритани. Они толпой подступили к правителю, обнажив мечи, но держали их острием вниз.

— У нас есть веревки, Урта. Мы сумеем переправиться через этот мутный ручеек… — Он задиристо махнул мечом в сторону широкой реки. — И захватить силой тот домишко. Что толку сидеть здесь, наслаждаясь зрелищем.

— Ты хоть представляешь, что случилось? — заорал я на воина в надежде предупредить его об опасности.

— Ни малейшего представления, — ответил он. — А разве надо?

— Эта река — Извилистая, как вы ее называете. Она пробила старую плотину, перегородившую ее в старину, и возвратила себе земли, принадлежащие Царству Теней. Ты не сможешь переправиться, пересечь ее могут только Мертвые.

— Только Мертвые?

— Только Мертвые!

— Тогда я умру, но не откажусь от попытки! — рявкнул Боллул, глядя на меня как на шарлатана, каким, без сомнения, меня и считал.

Не все воины доверяли мудрости друидов. Боллул принадлежал к тем, кто верил только собственному рассудку да тому, что говорили им их несовершенные чувства. И, как все подобные люди, не слушался ни того ни другого.

— Спрячь клинок, — мрачно приказал ему Урта, повелевая вложить оружие в ножны.

Воин ожег его взглядом:

— Я следую за вождем, я защищаю вождя, но вождь должен действовать!

Слова разгневанного, закаленного в битвах утэна прозвучали болезненным напоминанием о тех временах, когда дети Урты были много моложе, а крепость Тауровинда пала — всего несколько лет назад. Тогда Боллул с помощью тех же слов вырвал Урту из лап скорби по жене и заставил собраться для боя.

Урта сгреб горсть палой листвы, крепко сжал ее, вглядываясь за реку.

— Действовать будем, когда окончится этот кошмар. Тогда ты будешь мне нужен рядом, Боллул. Эти мертвые листья засыплют наши трупы, когда мы вернем нашу землю.

Он мог бы сказать больше, да и спор бы на этом не кончился, но край Иного Мира осветился дневным светом, ложным рассветом, рассветом с запада, призрачно подсветившим небо над холмами и лесами у Тауровинды, хотя нас еще окружала ночь.

Впечатляющие чары!

В этом новом свете над лесистыми склонами поднялись тени гигантов. Дико лаяла свора гончих, которых они держали на поводках. Каждый сдерживал пять бронзовых зверюг. Каждый — в три раза выше Боллула — сам был изваян из бронзы. Я насчитал двадцать таких талосов, гигантов минувшего века. Они были изношены столетиями и изломаны сражениями. Они видели много битв. Зеленая кровь сочилась из глубоких ран в броне их тел. Под шлемами вместо лиц виднелись маски. Они были выкованы по образам проклятых душ, отбрасывающих перед смертью свои кошмары и отдающих свой ужас создателю этих ужасных машин.

Они стояли на гребне холма, сдерживая обезумевшую от ярости свору. Как жаждали они пересечь Нантосвельту и обрушиться на нас!

— Мне известны эти создания, — прошептал знакомый голос у меня за спиной.

— Мне тоже, — ответил я.

Ясон тяжело дышал, дыхание его было зловонным. Я оглянулся на него и увидел, что свет в его пустых глазах стал сильнее, но сам он оставался по-прежнему восковым, мертвенным. Он не отрывал взгляда от той стороны реки.

— Они нездешние.

— Да, нездешние.

Урта вскользь взглянул на него, потом, нахмурившись, — на меня.

— Вы знаете, откуда они?

— Из страны в южном море. С острова. Они обходили дозором тот остров, охраняя его, уничтожая корабли врагов или наемников вроде Ясона, наказывая изменников, высекая пещеры в стенах глубоких расщелин, где скрывались духи беглых богов. Сам Зевс возродился там после одной из своих первых смертей. Остров давал укрытие самым странным гостям: горы были изрезаны лабиринтами. А талосы не рождены землей, а изготовлены человеком. Именно так: их сделал человек. Изобретатель, Мастер…

— Хотя он не из этого мира и не из одного из известных нам миров, — выдохнул мне в спину Ясон. — Дедал. Его звали Дедал. Я что-то о нем помню. Но Дедала давно нет. Он давно мертв. Откуда же здесь эти чудовища?

— Что, наш мир улетел на Луну? — прошипел вдруг Урта. Он был очень зол. Лицо раскраснелось. Из-за его спины меня прожигали свирепыми взглядами Боллул и еще двое. — Мой сын пропал! — продолжал правитель. — Моя дочь на той стороне. На той! И моя жена на той стороне! А мой ближайший советник говорит загадками, словно умирающий друид. Изобретатель? Давно мертв? Машины? Что все это значит?

На его вопрос ответил Ясон.

— Месть, — тихо выдохнул он. — Расплата за пиратство. Расплата за колдовство. Месть, долго ждавшая своего часа.

Для правителя его слова были бессмыслицей, но меня они заставили содрогнуться, затронув что-то в медленно пробуждающейся памяти. Зазвучало эхо прошлого; и все же… слишком смутно для отзвука моего собственного прошлого (во многом скрытого от меня). Слова напомнили что-то, быть может, услышанное раньше или рассказанную историю, встречу с легендой, а не с тем настоящим, что стоит за легендой.

Мне хотелось знать больше, но заботливая Психея еще лишь наполовину разбудила Ясона. Он все еще блуждал во сне.

— Клянусь именем Отца Быстрых Лесов! — воззвал вдруг Ясон, указывая на пристанище со сверкающей пастью дверей, на отверстие, которое было разделено высоким резным изваянием женщины, сдерживающей вставших на задние лапы псов.

В дверях стояла девочка, маленькая девочка, светлые волосы струились по плечам, руки опущены, простое платьице развевалось на ветру. Ее лицо искажала торжествующая улыбка. Ее глаза светились, отражая огонь и восхищение. На шее поблескивал осколок золотой лунулы. Он блестел так ярко, что отражался в реке.

Девочка медленно подняла руку, словно говоря: «Вот видите?» — а затем громко прокричала:

— Они вернули свое. Все вернулось к своему порядку. Мой брат Кимон проиграл сражение за страну. Отец! Отец! Возвращайся к нам! Переправа тебе не повредит. Бояться нечего!

— Слышали? — спросил Боллул. — Пошли!

Урта обнажил меч: мгновенное движение правой руки, высвободившее клинок из ножен на правом бедре, — и швырнул оружие под ноги воину. Клинок вонзился в землю, преградив утэну путь. Ослушаться такого приказа для воина было немыслимо.

— Бояться надо всего, — настаивал Урта.

Потом он опустился наземь и тоскливо уставился на улыбавшуюся девчушку, стоявшую на пороге страны Мертвых и Нерожденных, в той части мира, куда ей не следовало ступать еще много лет, но которой, кажется, она досталась до срока.

Глава 14

АРГОНАВТЫ

Мы пересчитали тех, кто спасся на восточном берегу. Больше половины наших бросились не в ту сторону и теперь живыми застряли в Стране Призраков. В том числе и многие из юных криптов, приведенных Колку, — семь человек — и еще десять из пятидесяти всадников коритани, которых Вортингор выделил Урте. А из утэнов Урты остались только Боллул, Морводумн и изгнанник-северянин Кайвайн. Остальные пятеро бежали на свою землю и для нас были потеряны.

Зов Арго уныло гудел у меня в голове, но Урта настоял, чтобы мы собрались там, где нас не могли видеть из пристанищ. Талосы отступили, хотя лай бронзовых собак еще звучал вдалеке. Двери пристанища закрылись, замкнув внутри Мунду. Неестественный покой объял дальний берег реки, а земля все еще рокотала под колесами боевых повозок и под ногами собирающегося войска.

Коритани были вполне сыты приключениями, хотя и не успели ничего совершить. Все, кроме одного всадника под плащом с капюшоном, отправились домой на лошадях или просто на своих двоих, оставив нам большую часть припасов. Четверо мальчишек тоже ушли. После их ухода человек в плаще открыл лицо.

Худой и бледный, бритоголовый, с яркими зелеными глазами. Он поймал мой взгляд и, растянув губы в улыбке, слегка кивнул — приветствие, столь же бледное, как и его черты.

— Ты? — удивился Урта.

— Правитель отправил меня вам в помощь, — сказал человек.

— Я запамятовал твое имя.

— Талиенц. Но я не герой. Не первый в обращении с оружием. Хотя и умею неплохо бросить копье или точно направить в цель стрелу.

— Ты друид, — пробормотал Урта.

— Глашатай Прошлого, — поправил Талиенц. — Мы видим разницу.

— Тогда я рад, что ты с нами. Мои собственные Глашатаи на том берегу. И лучший из них, Глашатай правителя, тоже.

— Катабах. Да, я его знаю. Мы с ним говорили в рощах, когда проходили обучение.

— В каких рощах? — спросил Урта.

— В вечных рощах на твоей земле. В шепчущих рощах коритани. И в других рощах в других местах. Нам открыт туда вход. Мы не раз встречались.

— Надеюсь, что сможете встретиться снова, — многозначительно произнес Урта и повернулся ко мне. — Я в растерянности, Мерлин. Что нам делать? Я выслушаю все советы, даже того бешеного быка.

Полагаю, он подразумевал Боллула. Урта устал и осунулся. Сейчас он больше походил на старика, чем на знакомого мне воинственного вождя. Талиенц пристально рассматривал меня. У него был дар к волшебству, сходный с даром Ниив. Он мог защитить себя, отвести «простой взгляд», имел чуть больше власти над силами природы, чем Катабах, а забираться глубже у меня не было времени.

Живой призрак Ясона стоял поблизости, дожидаясь окончательного возвращения к жизни. Мальчишки болтали и вопили, они ничего не понимали, не знали, что им делать без Колку, не ведали своей судьбы и все же не желали отказаться от едва начавшегося приключения. Колку остался жив: это я знал наверняка, но они бы не поверили мне на слово, им надо было увидеть своего друга. Как можно скорее.

Все зависело от Арго. Эта мысль росла и зрела во мне, кусала и щипала меня, подстегивала мою память, нагружала воспоминаниями первых лет нашей жизни. Моя простая лодочка теперь твердила мне — несомненно повинуясь Арго, — что ей нужна моя помощь. Я был ее первым капитаном. Вырастая, она овладевала миром. Ее глаза видели миры океана и истоки ручьев, сливавшихся в реки. Глазам на ее палубе — глазам людей грубой выделки, усердным гребцам — открывались чудеса. Но теперь кораблю понадобился я, хотя зачем нужна моя помощь, оставалось только гадать.

— Что нам делать? — поинтересовался Урта.

Пожалуй, он уже несколько раз повторил свой вопрос, пока я сидел, с тоской уставившись в прошлое.

— Найти корабль. Взойти на корабль. Приготовить его к плаванию. Отплыть на нем. Поговорить с ним.

— С Арго?

— Ну да. Или у тебя есть другие знакомые корабли?

Урта с отчаянием смотрел на меня.

— Он не мог выжить в этом потопе.

— Но выжил. Как и Кимон. И его друг. Их унесло от нас, но мы сумеем догнать. Ты согласен? — Последний вопрос я обратил к тощему чародею.

Талиенц склонил голову и пожал плечами:

— Не знаю.

Я не мог в нем разобраться. Ему здесь было не место. Но уже то, что он оказался здесь, среди выживших, наводило на размышления. Я был озадачен, признаюсь, но и сам цеплялся за соломинку. Я полагал, что его следует захватить с собой. Так я считал, поскольку мне чудилось, что бард знает больше, чем говорит.

Арго мог бы разрешить мои сомнения.

Наш печальный маленький отряд направился к северу, держась поодаль от Нантосвельты, за гребнями, продвигаясь туда, где река сулила более дружелюбную встречу, в место впадения в море, отделявшее Альбу от большой земли. Вел их я. У нас осталось пять лошадей, и мы нагрузили их оружием и припасами, которые сумели захватить, прежде чем Извилистая без предупреждения вернулась на свой старый путь.

Нас насчитывалось четырнадцать человек, считая пятерых мальчиков. Из девяти остальных трое шли как во сне, отставая от отряда, но никого тем не огорчая. Я навещал каждого из них: Ясона, Тайрона и Рубобоста, нашептывая добрые слова. Они грезили наяву, и скоро их глазам предстояло открыться.

Арго окликнул меня, так что его не пришлось долго искать. Он причалил в мелком ручье, укрылся за тростниками и ветвями плакучих ив. Колку стоял на корме, непринужденно опираясь локтем на голову Миеликки, — вероятно, не познакомился еще с гневливым нравом Хозяйки Северных Земель. Кимон был на берегу, стоял на коленях перед маленькой, грубо вырезанной из дерева фигуркой девочки — своей сестры, угадал я, — окруженной тлеющими углями. Несколько обломков железа торчали в груди изваяния.

Когда все мы, мужчины и мальчики, показались из-за деревьев, он встал и прокричал приветствие отцу. При взгляде на фигурку в его лице промелькнуло нечто похожее на раскаяние, но уверенность в своей правоте мгновенно вернулась.

— Она не получит земли! — объявил он.

Урта прошагал к святилищу и ногой разбросал угли, потом швырнул фигурку в воду.

— Молокосос! Не разбивай семью, пока еще есть надежда связать ее заново.

— Она не получит крепости, — дико шептал Кимон.

Он бросил открытый вызов старшему, и оба обменялись гневными взглядами.

— Не получит, — сказал Урта. — Вопрос в том, хочет ли получить?

— Она на той стороне реки.

— Как и моя жена! Как и Глашатаи! И мой лучший друг! И легион Мертвых и Нерожденных. И неведомые нам создания. Не позволяй гневу затуманить твой разум, маленький дурень!

— Не позволяй дочери отобрать у тебя твой! — яростно огрызнулся Кимон.

Урта ударил его. Мальчик принял удар, но взгляд его, устремленный в глаза старшему, не дрогнул.

— Кто-то говорит за тебя, — пробормотал Урта, и Кимон рассмеялся.

— Да, — с вызовом прокричал он. — Я слышал голос деда! Я слышал голос его отца! И голос его отца! Вплоть до голоса самого Дурандонда! А ты не слышал?

Урта не сдержал одобрительного смешка.

— Если так, это достойно восхищения. Я рад видеть тебя живым. Нам пригодился бы совет Дурандонда.

Кимон тронул щеку, обожженную оплеухой отца. Взгляд его был твердым и испытующим.

— Я и сам рад видеть себя живым. Но ведь у меня есть ради чего жить. Я обязан своей жизнью кораблю.

Тут он нахмурился, оглянулся на меня:

— Взобравшись на его палубу, я понял, что опасность отступила. Но корабль, по-моему, гневается. Я знаю, что Арго способен чувствовать, как чувствует мужчина или женщина. Но меня удивила его ярость. Я решил, что тебе следует знать.

Я ответил кивком.

Гневается? Недавно он был в отчаянии. Или что-то изменилось?

Я заметил еще, что Колку с Талиенцем тихонько переговариваются и Глашатай держит паренька за руку, а тот склоняется к нему, чтобы лучше слышать. Они обменялись знаками на пальцах, соприкоснулись подбородками и разошлись.

Кто-то предостерегающе заорал — кажется, Боллул. Со стороны Тауровинды надвигалась опасность. Нам уже слышно было сдавленное рычание гончих Мастера. Откуда-то из-за хребта к нам подкрадывались новые стражи Иного Мира.

Арго шепнул мне, чтобы все поднимались на борт. Он натягивал швартовы, вертелся в ручье как живой, ерзая от нетерпения. Колку потерял равновесие и громко возмутился, но Урта, которому я передал слова корабля, немедля отдал приказ. Мужчины и мальчики высыпали на топкий берег, раздвигая тростник, забросили на палубу свои пожитки и сами перелезли через борт Арго. Боллул привязал лошадей к корме. Им придется плыть за нами, пока не найдется место, с которого их можно будет завести на палубу. Мы с Уртой отвязали причальные канаты и последними взобрались на маленький корабль. Кажется, мы захватили с собой половину грязи из этой стоячей заводи.

Арго тихо двинулся поперек течения. Он развернулся, поймав более сильную струю, и поплыл к морю.

Оставшийся позади лес кишел проворными телами, еще скользкими после переправы через реку — скрытного вторжения. Они прыжками неслись к нам. Мы уже довольно далеко ушли по течению, когда они выстроились на берегу, глядя нам вслед. Там были не только псы. Я увидел коз и кабанов, быков и зверей с птичьими головами, не принадлежащих миру Урты. Не все блестели бронзой. Иные были сделаны из гладкого дерева.

Ясон был прав. Он понял, кто захватил власть в Стране Призраков. Да и я видел все признаки и намеки, ставшие очевидными после появления пристанищ. Просто я не свел их воедино.

Но как это было сделано?

Что делал великий изобретатель Звериного Острова так далеко от своего дома в теплом море, за много дней плавания от Греческой земли, так много веков спустя после исчезновения?

Миеликки отвлекла меня от беспорядочных мыслей шепотом:

— Арго перенесет тебя туда, где ты найдешь ответы. На сам остров. Но он делает это против воли. Морское путешествие будет трудным. И трудно будет, достигнув берега, отыскать нужную гавань. Возьми с собой один из дри-дакон. Тот, что не на своем месте.

Я молча ждал, стараясь осмыслить слово. «Дерево и дух» — так я его понял; очень древнее слово. Потом я сообразил, что она имела в виду: одно из дубовых изваяний, разбросанных по лесам коритани.

Голос Миеликки, на сей раз более настойчивый, предупредил:

— Приближается та, кому ты нужен. Она бежит как испуганная лань. Мы должны ее дождаться. Прими ее. Потом тебе снова надо спуститься в Дух корабля. Внуши своему маленькому творению отвагу для встречи с прошлым, для возвращения вглубь времени. Это будет непросто.

«Воистину очень непросто», — кисло подумал я. Мое «маленькое творение» — сам Арго, — вероятно, не больше меня любит напрягаться, дотягиваясь из одного времени к другому, и применять подобное волшебство.

Чем дольше я задерживался на Альбе, тем больше, кажется, старился. Стареть оказалось утомительно. Я к этому не привык, и мне это не нравилось.

А мне предстояло постареть еще больше, хотя бы только за счет возвращения к восторгам жизни и огню юности. Нас догоняла Ниив. Можно ли было сомневаться? Я не знал никого, кто бы лучше этой северной нимфы перебирался из мира мертвых в мир теплой крови. Одной силой желания, одной решимостью перенеслась бы она над Нантосвельтой, вопреки теням бронзовых чудовищ, жестоко карающих всякого нарушителя границ.

Арго владел собой, зато его команда пребывала в смятении. Мы отчистили грязь с тел и одежды и доверились кораблю. Кимон и Колку со своей криптой разбирали съестные припасы, приводили в порядок веревочные снасти, разорванный парус, треснувшие весла, расчищали места для жизни и плавания. Урта с Талиенцем настороженно приглядывались друг к другу, стоя в носовой части палубы. Трое старых аргонавтов сбились вместе и смотрели потухшими взглядами, еще не пробудившись, еще не вернувшись к нам.

Женский визг из леса, гневный вскрик трубы подняли всех на ноги. Подобный вопль был достоин Медузы, которая увидела меч Персея, уже опускающийся на ее шею: вопль отчаяния, раздирающая легкие и горло мольба о пощаде.

Арго застыл на воде, презирая течение. Мы бросились к борту, а лес раздался, пропуская к нам Ниив, яростную и задыхающуюся, чарами расчищающую себе тропу. Темные волосы липли ко лбу и щекам, в круглых глазах застыло изнеможение, растянувшиеся губы бормотали: «Ублюдки, ублюдки… не могли подождать? Ублюдки…»

Она едва держалась на ногах. Конечно, ее больше поддерживали чары, нежели собственные силы. Она зажимала под мышкой маленький кожаный мешок, вцепилась в него, как в саму жизнь. Нити лишайника и плюща запутались в шерсти ее простого черного платья. И она была босиком!

Ступни словно в красных башмаках. Но то была ее кровь, застывшая и плотная, как кожа.

Она шагнула прямо в реку, споткнулась, упала, забарахталась и заплескалась. Таких ругательств не постыдился бы и лучший воин! Наконец она справилась с течением и поплыла к нам, не сводя с меня злых глаз.

— Бросай сюда мешок, — крикнул я ей.

— Лучше вытащи меня! Вы что, подождать не могли?!

Мы с Боллулом втянули ее на палубу. Она отшатнулась от моей утешающей руки и прошла к наблюдавшему за нами Ясону. Уселась рядом с ним, не переставая бормотать себе под нос, и стала выжимать одежду и волосы. Она оживленно заговорила с Ясоном, но, не получив ответа, притихла и присмотрелась внимательней. Оборвала болтовню и, насупившись, откинулась на спину, встревоженная увиденным.

Корабль уже отбросил невидимый причал, удерживавший его на месте, и быстро уходил вниз по течению.

Мы не без труда затащили на палубу трех лошадей и уложили их, поручив присмотр за каждой одному из подростков. На Арго стало очень тесно. Мы установили четыре весла и удерживали корабль на стремнине: грести приходилось только на крутых излучинах, чтобы отойти от илистых отмелей. Мы как могли устроились в тесном трюме; все молчали.

Немного погодя Ниив отошла от Ясона, нашла себе местечко под носовой палубой и съежилась там, обсыхая и все так же цепляясь за свои небогатые пожитки. Она была очень необычно настроена, но все же левой ножкой щекотала горячие ноздри лошади, лежавшей рядом вместе со своим сторожем из крипты. Лошадка фыркала и выглядела довольной, и на лице маленькой северянки мелькала улыбка.

Улыбка испарилась, когда я пробрался к ней.

— Уходи. Мне надо поспать. И я умру от лихорадки, если не сниму мокрого платья.

— Что у тебя в мешке? — спросил я ее.

— Тебя не касается, — буркнула она в ответ.

— Если там у тебя еда, это касается нас всех. Отдай ее.

Она тихо выбранилась и открыла мешок, достав из него плоды, сушеную свинину и черствую, заплесневелую ячменную лепешку. Швырнула мне эту скудную снедь и снова стянула завязки.

— Что еще в твоем мешке?

— Ничего! Ничего, что тебя касалось бы.

— Если там волшебные… предметы, талисманы или что-нибудь в этом роде…

— Ничего такого. — Она многозначительно постучала пальцем по голове, глаза снова распахнулись от обиды. — Все здесь. Или осталось дома, под снегом, под присмотром старой Хозяйки Леса. Оставь меня в покое.

— У тебя в мешке что-то есть.

— Чего ты от меня хочешь? Чтобы достала мертвого лебедя, раскрутила над головой и отправила в полет? Оставь меня в покое. Там только одна вещь, и она только моя. А если ты подсмотришь… Если ты… — В ее голосе прозвучал вызов и угроза. — Значит, ты еще более никудышный любовник, чем я думала.

Она ссутулилась над мешком, замерзшая, промокшая, обиженно бормоча что-то вроде:

— …Это еще мягко сказано… старик… сил нет… вечно думаешь о другом…

Но я все равно взглянул, подглядел украдкой, не переставая улыбаться. Там, в мешке, был маленький медный диск, и больше ничего. Он ничего не значил, ничего мне не сказал, ничего не открыл, не навеял никаких чувств — ни естественных, ни колдовских. Просто памятная вещица, решил я.

— Ты посмотрел? — вдруг спросила она.

— Ты же просила не смотреть.

— И ты не смотрел.

— Нет.

Она вздохнула. Она оттаяла.

— Какие мы оба лжецы. Между прочим, ты сейчас постарел на один седой волос. — Она взглянула на меня грустно, но ласково. — От этого я не перестану тебя любить.

— Ты тоже постарела, — ответил я. — Вокруг глаз, у губ…

— Не так легко было переправиться через реку, — совсем тихо призналась она. — И еще другое…

— Что другое?

— Не важно. Тебя не касается.

Она улеглась, свернулась клубком, уплывая в сон и прижимая к груди холодный пустой диск.

— Ты, как видно, думаешь, что меня ничто не касается.

— Конечно, касается, — загадочно прошептала она, — когда ты сам хочешь. Но теперь пора двигаться дальше.

Ниив казалась спящей, но я знал, что она не спит. Я долго сидел рядом, наблюдая за ней. Пришлось пересесть только тогда, когда лошадь принялась покусывать мне пятки.

Пока мы сплавлялись по реке, я посидел немного, раздумывая о Дедале. В далеком прошлом я много слышал о нем. Моряки разнесли рассказы о его созданиях по берегам всех известных в его время земель.

Он создавал подвижные изделия из бронзы и камня, а еще лабиринты, в которых такие, как Тайрон — охотники лабиринтов, — скрывались, чтобы исследовать их ходы и возвратиться назад с видениями — или вовсе не возвратиться! (Тайрон был одним из таких: он запутался во временах лабиринта, иначе не попал бы сюда, во время Урты.)

Еще Дедал умел оживлять дуб, священное дерево. Из его древесины он создавал почти живых существ. Он освоил это ремесло в одном из святилищ Греческой земли, и властители народа, обитавшего в его время в Греческой земле, щедро платили за странные и забавные произведения этого пришельца из Иного Мира.

А теперь некая часть его оказалась в Стране Призраков.

Пробуждение Урскумуга и прочих старейших, впрочем, не входило в число умений Дедала. И все же между этими событиями, безусловно, должна быть связь. Кто управляет старейшими существами? Кто тот второй Мастер, потрудившийся над обликом земли?

Арго доставит нас к острову: к Звериному Острову, к Острову Лабиринтов, к земле, получившей множество имен. Одно из них — Минос, другое — Крит.

Стало быть, на Крит. К забытому прошлому.

Со временем — через день или более того — мы добрались до речных причалов, служивших твердыне Вортингора, громоздившейся вдали, на холме за лесом, и очерченной огнями сторожевых костров. Уже спустилась ночь, и несколько человек стояли на страже у причалов, опираясь на щиты, — тени в свете факелов. Завидев нас, они стали перекликаться, затрубил рог, все зашевелилось, но Урта назвался, и они угомонились, даже помогли нам привязать канаты.

Здесь уже стояли два маленьких судна, оба торговых. Одно было из Греческой земли. Команда сгрудилась в тени, с подозрением посматривая на нас. Они, судя по всему, привезли на продажу вино и мед. Несколько узких кувшинов еще стояло в ряд на нешироком молу. Дальний путь по реке для столь невеликого товара, но, вероятно, судно входило в большой караван. У Вортингора была и вторая крепость, которая стерегла устье.

Здесь мы спустили на берег лошадей, чтобы за ними присмотрели до нашего возвращения. Стало ясно, что плыть с ними вместе неудобно. Впрочем, кончилось тем, что двух мы променяли. Одну лошадь мы обменяли у греков с первого судна на сушеные плоды, вино и целебные травы.

Второе суденышко принадлежало северянам, было широким и плоскодонным, с палубой, затянутой сшитыми вместе шкурами. Эти торговали сушеным мясом и кожами, и за вторую лошадку мы получили два бочонка оленины и шкуры, под которыми можно было укрыться от дождя. Арго в нынешнем состоянии требовал серьезной починки.

Запасов пищи теперь должно было хватить до безопасной гавани у южных берегов.

Итак, нас было четырнадцать, из них пятеро — мальчики. Слишком мало, чтобы вести Арго на веслах в дурную погоду.

Арго прошептал через свою богиню:

— Спеши. Не медли. Это долгий путь. Дольше, чем тебе представляется.

Перед рассветом, когда корабль затих и даже старые аргонавты, казалось, отдыхали, я сошел на берег, прошел мимо береговых укреплений и углубился в лес в поисках оставленных здесь коритани деревянных изваяний. Теперь они стали редкостью. Живые вернулись, мертвые ушли своим путем в Страну Призраков и освободили свои подобия от служения в резном застывшем виде. Оставалась всего лишь горстка преклонившихся к земле, твердо сжимавших копья, опирающихся на щиты. Все они уже лишились духа, кроме одного, и я нашел его, сидящего поодаль. Это была статуя человека по имени Сегомас. Чтобы выяснить это, потребовалась малость колдовской силы.

С каждым днем я седел все больше!

— Я знаю, что ты можешь двигаться, так как знаю, кто создал тебя.

На востоке разгорался свет. Лес звенел голосами птиц. День нес свежесть, горячил кровь. Дубовая поверхность статуи блестела, склоненная голова отбрасывала темную тень на одетую в броню грудь. Шепоток человеческой памяти теплился в самом сердце изваяния.

— Поговори со мной, — торопил я истукана. — Я знаю, ты можешь. Я знаю, кто тебя сделал.

Понемногу деревянная оболочка стала словно бы выцветать, твердое дерево смягчилось. Статуя немного откинулась назад, опустила копье, отодвинула в сторону щит. Лицо повернулось ко мне, нос наморщился над густыми усами, глаза прищурились.

— Где я? — спросил Сегомас.

— Мертв. Мертв и потерян.

— Я так и думал. Мне снилась жизнь, но я не мог выйти из того сна. Я был в жарком месте и яростно сражался. То был хороший день, жестокая битва. Я был одним из тысяч. Помню, я думал: вот Горячие Врата… Но море у нас слева. Помню, как шумел прибой. Помню соленый воздух, тени чаек, прекрасное, яростное, мощное наступление, кулачный бой, столкновение щитов, рубку, запах крови. Помню остекленевшие глаза, что говорят о твоей победе, брызжущий кровью стон последнего, полного страха бешенства, а потом… Меня словно заглатывает, сокрушает: рвутся легкие, болезненное онемение членов, и я уплываю в сон, уплываю во тьму.

И снова деревянные глаза встретили мой взгляд.

— Но почему я потерян?

— На этот вопрос я не знаю ответа. Ты сгинул в Греческой земле. Другие погибли там же, но пришли домой. Ты почему-то нет.

— Я и не знал, что есть такие места, пока не попал туда.

— Не ты один.

— Но где же я? Где мое сердце?

В деревянном голосе на миг прозвучало отчаяние. Запертый в ловушку дух воина, отправившегося в поход на Дельфы, стремился возвратить память, захваченную волей незнакомых ему богов. Он никогда не узнает своей судьбы. Он попал в полосу прилива, не принадлежащую ни суше, ни морю. Там он останется навечно, заносимый илом ничейной земли.

— Помоги мне понять, — шептал скорчившийся воин. — Ты можешь помочь?

— Я верну тебя, если сумею. Не к жизни, не к семье, но верну… верну на нужную переправу в Царство Теней Героев. Но для этого ты должен пойти со мной, подняться на борт Арго.

— Мне уже никогда не жить, — тоскливо проговорил Сегомас.

— Нет. Это время для тебя прошло. Об этом позаботились меч грека и жрец из Греческой земли, что уволок тебя от ворон-собирательниц Морриган и очищающих кости Батааб для службы в своем святилище.

Я достаточно знал Греческую землю, чтобы догадываться, что могло случиться. Останки Сегомаса, скорее всего, спрятали в мрамор. А его выдубленную кожу носил вместо одеяния греческий жрец.

— Мы вернем тебя обратно. Обещаю. И ты пересечешь Нантосвельту, чтобы выбрать себе остров по вкусу. Все, кого ты любишь, будут с тобой — не сразу, но со временем.

— Они отправились с нами? Собирательницы душ, чистильщики костей? Морриган была там? Скальд, плакальщица, была?

— Они были там и сделали все, что могли.

— Тогда почему меня забыли?

— Не знаю, — терпеливо повторил я. — Помоги мне, если согласен, и я помогу тебе вернуться.

Тот осколок разума, что сохранился в Сегомасе, сменил скорбь на изумление.

«Помочь тебе? — казалось, спрашивал он. — Чем я могу тебе помочь?»

На этот вопрос я не знал ответа. Он, похоже, был важен для Арго. Может, Сегомас и не сумеет ничем помочь. Но мне хотелось, чтобы он был с нами, когда мы высадимся на остров Мастера.

Сегомас поднялся. Со скрипом дерева, раскачиваемого ветром. Он отбросил щит и копье. Я отвел его на Арго. Мы опустили для него сходни. Оказавшись на борту, он нашел укромное местечко под палубой, подальше от свирепого изваяния Миеликки, и свернулся там, обхватив грудь руками и склонив голову перед гневным ликом на корме. Он слился с кораблем и только поблескивал — отзвук изобретения, — между тем как сам Арго потускнел от времени, соли и смолы.

Пришла пора снова покинуть Альбу, объять широкий мир. У нас не хватало провизии и гребцов, но река донесет нас до моря, а там, на ласковом теплом юге, мы поймаем сильные ветры, дующие вдоль побережья, и наберем гребцов. Пугало нас только нападение пиратов, грабителей, таившихся в глубоких бухтах в ожидании проходящих купцов.

Но с нами шел маленький кораблик греков, а у греческих моряков острое зрение, они знают опасные места. Первая недоверчивость прошла после торга, и мы собирались отплыть вместе с ними и еще четырьмя судами, дожидавшимися, как нам сказали, в устье пролива на пути к Южному морю, где они загрузятся в порту рыбой, маслом и апельсинами. Сеть торговых путей всегда переплеталась так сложно, что мне недосуг было разбираться в ней. Стало быть, мы двинемся малым флотом, и именно в числе будет наша защита.

Но пришла пора покинуть Альбу, и я загрустил, так как искренне верил, что никогда не вернусь сюда. Ниив была со мной, но она сгорала, как пылающий уголек, каким и была. Медея оставалась позади и теперь, когда один из ее сыновей мертв, а второй затерялся в Стране Призраков, несомненно, обдумывала следующий ход. Если наши пути еще пересекутся — а я всей душой желал этого, — лучше бы это случилось после ухода Ниив. Девушка уже перестала злиться и стояла рядом со мной, тихая и собранная, глядя, как убегает назад река, и по-своему прощаясь с Тауровиндой и жизнью, которую там узнала.

Я не сомневался, что ей не вернуться. Северная земля отпустила ее лишь на время. Богиня, хранившая Арго, охраняла заодно и свое непослушное дитя. Миеликки, хоть и сверкала глазами с яростью снежной бури, была любящей матерью, а Ниив была ее дочерью. Когда все это закончится, Арго придется искать новую покровительницу, а мне — новую любовницу.

Когда это закончится! Как легко даются эти слова теперь, когда все давно закончилось, давно разрешилось. Я описываю те события, глядя в прошлое, записываю, вспоминая, как все было, что мы чувствовали: страхи, печаль, надежду и смятение, витавшие над нашим малым отрядом из двух больших стран. Странам этим угрожали их собственные прошлое и будущее, живые духи предков и потомков, подступившие к границам для кровопролития и собирания земель под влиянием силы, которую им никогда не постигнуть, по причинам, о которых им не узнать и за сто поколений.

Я сам не знал причин. Я не готов был вглядываться в будущее. У меня было предчувствие, что нас ожидает великая цель и все либо решится, либо закончится неизбежным. В любом случае я стану свободен от уз, связавших меня с Альбой.

Когда это закончится?

Когда что закончится? Мы отправлялись на поиски ответов в места, хорошо знакомые Арго, на остров, который я, надо сказать, помнил смутно и куда — по причинам, скрытым от меня Арго, — Ясону нельзя было ступить, во всяком случае с проснувшимся разумом. Арго нес его туда в виде призрака.

Все мы запутались в паутине, в лабиринте. Наша цель — отыскать в нем путеводную нить.

Между тем не я один печалился о разлуке с великим островом Альба. Урта с сыном стояли обнявшись и мрачно глядели на исчезающие вдали земли своих соседей. Их скрывали ленивые речные излучины, лесистые мысы, ветви, отраженные в воде, тихой, как сердца на борту корабля. Отец и сын, конечно, думали о двух женщинах, оставшихся в опасной теперь стране бронзовых псов и призрачных пристанищ.

Улланна и Мунда. Две женщины, очень по-разному относившиеся к обстоятельствам, во власти которых оказались.

Часть третья

КРИПТА

Глава 15

ПРОБУЖДЕНИЕ

Дак Рубобост правил, боролся с бурей. Он казался неподвижным, даже когда Арго заваливался на борт, содрогаясь под ударами захлестывавших палубу волн. Ясон в плаще, понурясь под капюшоном и грузом терзаний, стоял у борта с фонарем, подавая сигналы греческим судам шифром, установленным между ними еще до выхода в открытое море. Тайрон — изгнанник того самого острова, к которому вела нас морская дорога, — цеплялся за высокий носовой брус, который насквозь промок от валов, разбивавшихся о нос нашего несчастного корабля, и высматривал проход между водяных гор. Тайрон знал толк в лабиринтах, а здешний океан к югу от Альбы, у берегов Галлии, являл собой лабиринт более сложный, чем лабиринты гробниц под пирамидами Египта.

Три старых аргонавта наконец начали пробуждаться от сна. Однако они, хоть и занимались делом, все еще не выказывали склонности к общению. Они узнавали меня, но не как человека, а так, как мы узнаем отражение в темном зеркале. Арго по-прежнему требовал от них молчания. Он возвращал им голос только при необходимости.

К концу дня, потемневшего от бури, один из греческих судов стал набирать воду, тяжело накренился. С него посылали сигналы бедствия. Берег в сумрачной дали был высоким и скалистым, в нем не видно было гавани или бухты. Другие греки обогнали нас. Шторм застиг нас врасплох и в неподходящей части океана.

Ясон крикнул:

— Они просят помощи! Взять на борт четверых из команды и груза, сколько сможем!

— Сколько их на борту? — прокричал сквозь шум моря Урта.

Ясон отозвался:

— Говорят, важных особ четверо. И четырнадцать пар рук на веслах.

Урта пробрался ко мне, поскальзываясь на мокрой палубе.

— Четырех лишних пар рук нам вполне хватит, как мне помнится по прошлому плаванию. Но кому решать, Мерлин? Кто капитан Арго?

— Сейчас не время спорить за первенство, правитель Урта, — ответил я. (Он нахмурился, услышав холод в моих словах.) — Ясон станет капитаном Арго, когда корабль того пожелает — не ранее. А пока командовать придется тебе. Я согласен с тобой. Четверых или шестерых — из гребцов! — можно спасти. И никакого груза.

— Согласен.

Рубобост налег на огромный валек рулевого весла. Боллул и Кайвайн стояли с крючьями, изготовившись зацепить борт купца. Арго наклонился и повернул к тонущему судну. Четыре жирные, просоленные морем рожи с беспокойством уставились на нас. У каждого из этих четверых за спиной был привязан большой тюк.

Боллул бросил веревки, и четверо ухватились за концы, прыгнули в кипящий океан и стали подтягиваться к нам. Волны накатывались на них, но они отчаянно цеплялись за жизнь. За ними безнадежно следили с палубы глаза на исхудавших лицах.

Боллул отпустил веревки. Четыре белых пятна лиц с разинутыми в вопле ртами быстро скрылись за кормой.

Мы сколько могли прижались к торговому судну, остерегаясь только столкновения бортов. Судно уже опасно накренилось, море засасывало его, мачты грозили рухнуть на наш корабль. Гребцы прыгнули — куда им было деваться? Мы приняли на борт семерых. Остальные ушли на дно вместе с судном и грузом: глиняными кувшинами, шкурами, лошадьми — и той бедной скотиной, что мы им продали, — и сливами в пряном вине.

Когда судно скрылось под волнами, Ниив схватила меня за руку.

— Не знаю, какие боги живут там, в глубине, но сегодня их ждет богатый пир.

Буря к рассвету улеглась, и мы нагнали других торговцев. Всех нас потрепало жестокое море, и при свете дня мы нашли мелкую гавань, чтобы заняться починкой. Мы еще не достигли скалистого Иберийского полуострова, так что отыскали песчаную бухточку, за которой тянулись поросшие камышом болота. Здесь хватало дичи, медлительной настолько, что ее легко сбивали камнем из пращи, но не было пресной воды и никаких признаков селений.

Трое из семи спасенных нами моряков вернулись на греческие корабли. Четверо остались на Арго, радуясь возможности приложить силу своих мышц к занятию, несколько более увлекательному, чем менять инжир на свиной жир.

Мы плыли дальше.

Два торговых судна отстали от нас в Гадесе на побережье Иберии, а другие с попутным ветром пошли вдоль полуострова к Геркулесовым вратам. Здесь и они покинули нас: одно судно завернуло к бухтам Нумидии, другое пошло напрямик через океан к юго-востоку, на Карфаген. Мы тоже бросили якорь в иберийской бухте Эррадура, в маленьком городке с каменными чанами, откуда воняло тухлой рыбой, во многих странах считавшейся изысканным кушаньем и высоко ценившейся. Для нас, впрочем, нашлись сушеные плоды и мясо. Здесь жили несколько изгнанных с земель своего племени на Альбе кимбров — отличных сказителей. В их тихом обществе мы отлично провели день.

Затем Арго миновал острова Балеариса, и мощные удары весел направили его к гавани Массилы и болотистой дельте Роны, а потом, через открытое море, — к дикому острову Корсика и окаймленной курганами гавани Листраны с полузатопленными остовами кораблей и стражами в черных накидках. И там-то, в местах, некогда пройденных в походе за руном, полный свет разума загорелся в глазах Ясона и Рубобоста, который, проснувшись, широко зевнул, а увидев меня, ухмыльнулся.

Тайрон был занят: приводил себя в порядок, разбирался в путаной природе своей бороды, рассматривал покрытые коркой соли руки и ноги. Он был тощий, занудливый мужчина, но с большими достоинствами.

Я подозревал, что Тайрон уже довольно давно обрел остроту восприятия, но скрывал это.

Ясон расхаживал по кораблю, осматривал припасы, весла, парус, поврежденную мачту. Бросив недовольный взгляд на новых аргонавтов, он вежливо кинул. Кажется, на него произвел впечатление Боллул, в котором он различил силу и твердость — два ценных свойства. Его, как видно, забавляла пятерка юнцов, среди которых он, конечно, узнал Кимона. Ниив он попробовал игриво ущипнуть — ее это вовсе не позабавило, — потом направился ко мне, теребя растрепанную бороду, блестя глазами и ощерив в улыбке грязные зубы.

— Запустил ты корабль, Мерлин.

— Запустил или не запустил, а полпути до Крита мы на нем одолели.

— А! — Ясон глянул на белые утесы, окружавшие бухту, и тогда до него дошло, где мы находимся. — Корсика! Узнаю место. Мы останавливались здесь с руном. Колхидской ведьме тогда пришлось отбиваться от лисистрийцев. Те жуткие твари двум моим людям вышибли мозги дубинами величиной с бычью ляжку и швыряли на нас камни утесов. Сейчас их не видно, и слава Аиду. Давно здесь стоим?

— Не очень. Однако ты поспал!

— Да, — признал он, мрачно покосившись на фигуру Миеликки. — Что-то пошло не так вскоре после нашего отплытия. Дух Арго переменился. Он сделал нас пленниками. Я даже не осознал, когда он захватил нас, но было темно и холодно, и он принуждал нас к безумной гребле, а потом мы вдруг осушили весла, присели — и все. Я сознавал, что сплю, но не мог проснуться. Но теперь я здесь. И Рубо с Тайроном тоже! А больше никого из наших? Куда делись остальные?

— Больше никого. Не знаю, куда делись остальные, но подозреваю, что их бросили.

Ясона ответ явно огорчил.

— Есть еще вопросы. И первый из них: что мы здесь делаем? Зачем возвращаемся в ту ужасную страну?

Должно быть, я был невнимателен. Мне понадобилось несколько минут, чтобы осмыслить его слова. Возвращаемся?

— Когда ты побывал там? — спросил я его.

Но не успел он ответить, как корабль покачнулся и сорвался с места. Море словно вздымалось вокруг нас, текучая волна хлынула в узкое устье бухты со стороны открытого моря. Водяной гребень сметал все на своем пути. Арго он бросил на раскрошившийся каменный мол. Всех нас сбило с ног.

Волна прошла так же быстро, как налетела. Ясон поднялся, приложил палец к губам — помалкивай об этом деле — и стал помогать тем, кто укладывал на место раскиданные кувшины и съестные припасы.

Тайрон, опасливо оглянувшись на Миеликки, шепнул мне:

— Можно подумать, волну наслал Посейдон. Верно? Только тут другое. Волну вызвал корабль. Я разглядел рисунок вод. Волна отошла от Арго, потом вернулась и натворила дел.

— Ты уверен?

— Как ни в чем другом. Несчастливый это корабль.

Слова Тайрона едва ли удивили меня. Но позже он попросил меня прогуляться с ним на берег, в узкую долину, где Колку обнаружил родник. Родниковую воду кельты почитали за волшебную, поэтому, хотя нам вполне хватало пресной воды из стекающих к гавани ручьев, каждый из нас захватил большой кожаный мех, чтобы набрать побольше такой воды, годной не для всяких нужд.

Я не стал расспрашивать. Тайрон хотел поговорить там, где Арго не подслушивал.

— Он бросил всех, кроме нас троих, — тихо сказал он мне, когда мы отдыхали после похода в долину.

Наши меха были полны водой, животы насытились миндалем и сочными ягодами, собранными по дороге. Вдали над горами устрашающе собрались грозовые облака, но здесь, под ярким солнцем, на нас снизошел покой. Арго — маленький кораблик в узкой гавани — был окружен обломками крушений. Белый блеск меловых обрывов, стиснувших бухту, выглядел по-домашнему радостным.

— Оставил их на берегу Альбы. Жестокий поступок. Им не вернуться домой, тем остальным. Но он их бросил, так как он уже не тот корабль, что прежде. Что-то прогнило в его сердце. Или что-то схоронилось там и умирает, вызывая порчу. Он пронес нас долгим северным путем. Я плохо знаком с теми морями. Но Ясон их знал, и он спросил: почему не плыть к югу, вдоль берегов Нумидии, к Карфагену, а оттуда к Сицилии? Так было бы и быстрее, и безопаснее.

Уверен, что разобрал ответ на его вопрос: Арго воспроизводит — только в обратном направлении — прошлое свое путешествие, когда Ясон умудрился протащить его от верховий Даан к Роне, что течет к югу через Лигурию и выплескивается в океан там, где Массил со временем станет портом. А дальше сюда, в открытое море.

Возможно, Арго ловил отзвуки великого, счастливого для себя времени. Или собирал осколки своей жизни, разбросанные в былые века. Я знаю, он это может. Разбрасывает малые кораблики, слабые отзвуки собственного прошлого, и те могут плыть под парусом или входить на веслах в тайные царства теней и темного колдовства.

Пора было возвращаться в гавань. Тайрон взвалил на плечи наполненные водой меха — явно с трудом, потому что был хрупкого сложения, — и направился вниз по тропе.

— Когда ты покинул Крит? — спроси я его, понимая, как мало знаю этого человека.

Он немного сбился с шага, словно хотел повернуть, потом пошел дальше.

— Несколько лет назад, — ответил он. — Мы встретились далеко на севере, у замерзшего озера. Где ты повстречал Ниив и отстроил Арго.

— Вполне понятно. Ты возник невесть откуда посреди той долгой зимней ночи. Сказал, что давно странствуешь по лабиринту. Ты удивился, оказавшись так далеко на севере, в таком холоде.

— Да. Я заблудился.

— Кто правил на Крите, когда ты уходил?

Правителей было много. Он назвал мне имя. Мне оно ничего не говорило. Тогда я спросил его об огромных разукрашенных дворцах, построенных до завоевания острова греками. «Они лежали в руинах», — сказал он мне. Глубины острова были вечно затянуты облаками. Каждый укрепленный городок щеголял двойным топором, лабриссой, символом могущества островитян, но лабиринты стали запретными.

Вот почему и как он заблудился. Несколько мальчиков в каждом поколении обладали врожденным искусством древних охотников лабиринтов. Это занятие подчинялось строгим правилам. Но соблазн нарушить запрет частенько побеждал. Те мальчишки, что забегали в лабиринт прежде, чем получали необходимые наставления, обычно навсегда пропадали под землей. Те немногие, что возвращались, теряли разум и ничего не могли рассказать. Их немедленно приносили в жертву, правда, не божеству, а дикой женщине, звавшейся Укротительницей.

Тайрон был одним из пропавших.

В памяти у меня многое смешалось: слишком много веков познания, чтобы разобраться во всех историях, деяниях и легендах, дошедших до меня. Но похоже, Тайрон оторвался от своего времени не на несколько лет, а примерно на тысячу.

И он понадобился Арго на борту. Мое любопытство все более возбуждалось. Чем больше я узнавал о Крите, тем больше влекли меня тайны этого острова и его далекое прошлое.

Из белой бухты мы отправились дальше на юг: сперва Этрусским морем, затем узким проливом Месны, пока не вышли на торговый путь через океан, известный как Серауна, к южным мысам Греческой земли, которую Ясон звал Ахеей, остерегаясь военных кораблей и водоворотов, способных мгновенно засосать на дно морское даже большой корабль. Таких водоворотов было немало у этих берегов. Самый известный назывался Харибдой.

Всего однажды мы видели вдали паруса — около двух десятков ярких полотнищ, надутых сильным ветром. До нас донесся даже отдаленный барабанный бой, с помощью которого корабли переговаривались друг с другом. Это были греки, и шли они тем же курсом, что и мы, но морская дымка и поднимающаяся волна быстро скрыли их от наших глаз. Рубобост налег на кормило и отвернул подальше от этого флота. Кто мог бы предсказать, чего от него ждать?

Рубобост был не в духе: печален, в горести. Я почти не говорил с ним с тех пор, как он отдал дух в устье Роны, но теперь, когда Боллул встал к кормовому веслу, тяжелая рука дака легла мне на плечо и его зловонное дыхание возвратило мне память прежних наших встреч.

— Приятно снова увидеть тебя.

— И тебя.

— Куда мы идем? — спросил он.

— На Крит.

— Это где же?

— На юге. Длинный узкий остров, полный тайн.

— Зачем нам туда?

— За ответами.

— Ах, за ответами? — Великан смотрел задумчиво и понимающе. Он потянулся за кувшином с вином. Мы сидели в трюме, рядом с запасами. — Тогда, надеюсь, мы их найдем. Но пока я так устал, что о вопросах даже думать не могу. И еще я соскучился по Рувио. Он преследует меня в снах. Что сталось с Рувио? Не сомневаюсь, я умру с его именем на устах.

Рувио был его конь.

— Рувио бегает на свободе где-то на Альбе, оплодотворяет все, что скачет в округе.

— Я рад за него, — пробормотал дак и жадно глотнул из кувшина. — Мы с моей лошадкой из одной жизни. Тебе это известно, Мерлин? Мы не просто неразлучны, хотя сейчас и разлучены, а части одного существа.

— Я знаю, что ты его очень любишь. Вы в чем-то похожи.

— Мы были одним целым, — поправил великан. — Вышли из одного чрева. Разве я тебе не рассказывал? Нас родила одна мать.

— Я не знал, — смущенно пробормотал я, удивленный его словами. — И может быть, не стоит об этом болтать.

Но дак помотал головой:

— Одна мать, два младенца. Ты слышал о кентаврах?

— О кентаврах? Слышал. Они когда-то жили в Греческой земле. Теперь вымерли, уничтожены титанами.

— Они живут повсюду. Научились прятаться. Урок Греческой земли пошел им на пользу. Человеческий торс, лошадиное брюхо, ловкие руки человека, быстрая поступь коня. Мне суждено было родиться кентавром, но во чреве я разделился надвое. Как видно, такое случается. Вот и родились два брата: один, чтобы ездить верхом, другой, чтобы его нести. Так мне рассказывали.

— Ты отчасти конь?

— Нет. Конская часть от меня отделилась. Я же объяснил.

— Значит, твоя мать одновременно родила младенца и жеребенка? Достойная женщина!

— Трудные роды, — добавил Рубобост.

— Она выжила?

— Мать жеребенка умерла. Мне говорили, Рувио был здоровенным. Моя мать-кормилица осталась жива, хотя и не надолго.

Эти даки!

Мне пришло в голову более естественное объяснение, основанное на горячем почитании лошади в племени Рубобоста. Женщину, готовую родить от вождя, замуровывали в пещере — в материнском чреве земли — с готовой ожеребиться кобылой. Потом дитя и жеребенка растили вместе: конь становился первым конем мальчика, и эти узы сохранялись до смерти лошади. Ссылка на «кентавров» говорила о многом — память о странных мифических временах.

Рубобост встречал свое двадцать пятое лето, хотя и казался старше из-за роста и запущенной бороды. Стало быть, и Рувио было столько же, когда он пропал. Поразительно! Как видно, лошади даков долговечны.

— Я сожалею о твоей матери. О твоей кормилице.

— Я ее не знал, — пожал плечами Рубобост. — Ее профиль выкололи на правом боку Рувио. Иной раз я сбривал шерсть, чтобы посмотреть на ее лицо. На вид она была очень сильной. Только это мне от нее и осталось. Я жалею о потере коня.

Мы вышли в открытые воды, в опасные воды. Ветра почти не было, и даже при поднятом парусе мы держали восьмерых на веслах. Лениво и осторожно они гребли по морю, подожженному пламенем заката. На востоке лежали острова — черные кляксы у небосклона. Талиенц стоял у кормила, и с ним был его юный любимец Колку. Я заметил, как по мере приближения к Криту напрягаются мышцы Глашатая, полнится беспокойством его взгляд. Кимон был спокоен, играл с друзьями из крипты в игры, где правит случай. (Колку изредка присоединялся к играющим.) По сути это были не столько игры, сколько своеобразные упражнения. Они учили скрытности, законам молчания, обдумыванию тайных предприятий. Мальчишество, но за ним стояли более важные побуждения.

Однако меня интересовал Талиенц. За все долгие дни пути они с Ясоном не обменялись ни словом. Остальные по меньшей мере перебрасывались приветствиями или предлагали друг другу помощь. Но не эти двое.

Только однажды Ясон заговорил об изгнаннике из Арморики, ставшем столь влиятельным лицом при дворе Вортингора.

— Как ты его понимаешь, Мерлин?

— Очень скрытен. Очень молчалив. И начинает беспокоиться.

— Думаю, он приближается к дому. Просто у меня такое чувство. Но он теснее связан с этой частью мира, чем остальные наши. Не считая Тайрона.

— И тебя, само собой.

— Меня? Я ахеец! Из Греческой земли.

— А ты возвращаешься домой? — быстро спросил я, и наемник нахмурился. У меня на уме было его недавнее замечание, что мы возвращаемся на остров.

— Нет. Вовсе нет. Не домой. Но я возвращаюсь. Не стану отрицать. — Он надолго замолк, уставившись в море, и стал натягивать веревочные снасти, помогая направить корабль. Потом договорил: — Но почему, как, когда, что… Воспоминание стерлось. Украдено. — Он кинул на меня острый взгляд и едко улыбнулся. — Во всяком случае, пока мне к нему нет доступа. Об этом позаботился Арго.

— Вы с Арго связаны прошлым много глубже, много теснее, чем мне представлялось.

— Думаю, ты прав, — бросил напоследок Ясон, направляясь к корме, чтобы сменить Тайрона.

Луч солнца расколол восточный небосклон. Стая чаек с темными головками опустилась на наши мачту и реи. Птицы шумели, расправляя крылья и снимаясь словно без малейшего усилия, только чтобы снова опуститься на забавный одинокий кораблик. Темная туча вставала перед нами — горы, все еще окутанные ночью, хотя на них уже падал отблеск восхода. Большой мыс протянулся слева от нас, словно земля раскрывала нам объятия. И Талиенц прокричал:

— Земля! Правь на восток, обходи мыс!

Боллул мигом оказался у борта и сбросил веревку с грузом.

— Скалы! Быстро поднимаются! Греби назад!

Движение, суматоха. Арго сдержали. (Он мог бы задержаться и сам! Любил он поморочить голову людям на борту.)

Когда рассвело, мы увидели тени кораблей на ложе океана, движение морских созданий и прямые стены затонувших зданий.

Мы стояли над мелью, едва не разбившись о подводные рифы.

Ясон сразу взялся за дело, напомнив всем, что перед нами великий капитан. Он рявкнул на гребцов, сам взялся за кормило, помогая могучему Рубобосту, поставил Талиенца с Тайроном высматривать под водой видимые и невидимые препятствия, развернул корабль: отвел на безопасное расстояние, а затем направил к берегу, укрытому от ветра высоким утесом, в более безопасную гавань, где Тайрон сразу признал Акротирийскую пещеру.

Мы сбросили морской якорь, осушили весла и стали ждать наступления дня, чтобы в его свете как следует осмотреться.

Глава 16

УКРОТИТЕЛЬНИЦА

Из пещеры в утесе над гаванью Укротительница следила, как причаливает раскрашенный корабль с его странной командой. Она отступила в тень, прижалась к холодной каменной стене, беспокойно ловя воспоминание. Вспомнить! Нечто знакомое было в этом корабле.

Что-то такое знакомое.

Не может быть. Этого не может быть. Так давно… так давно…

В корабле было что-то знакомое. Но тот корабль…

Нет! Не может быть!

…Был давно, очень давно.

Время, приливы, круговорот звезд, солнца и луны… Конечно, они уже поглотили его, скрыли его палубу под песчаными банками на дне, разъели солью мачты, парус и ту жуткую, ненавистную, ухмыляющуюся, улыбающуюся сладкоголосую сирену-покровительницу с головой и грудью суки!

Нет!

Не тот корабль. Только не теперь, столько оборотов небес спустя! Неужто снова, после стольких оборотов торжества!

Она прокралась вперед, тщетно старалась усмирить свои страхи. Корабль покачивался в бухте, среди остовов других кораблей. Набегал и отступал прибой, заставляя корабль двигаться, а его маленькая жалкая команда, задрав головы, разглядывала утес: розовые плоские лица, любопытные, опасливые, сомневающиеся, но мечтающие оказаться на суше.

Укротительница уловила вонь одного из них и снова попятилась в тень.

Только не он. Неужто снова? Не может быть он. Фавн и Лоза! Укротите биение моего сердца! Не он. Тот давно мертв. Давно мертв. Не он, не он.

Она снова воззвала к Фавну и Лозе, к Быку и Лабре, но древние силы не отзывались, хотя распростерлись по всему острову и безмолвно внимали всему.

Она отступила по пещере, пронеслась через лабиринт, вырвалась наружу в выбитом бурями гроте среди гор, среди разбитых статуй и разбросанных изделий из бронзы, принесенных сюда, чтобы задобрить бури во времена Мастера. Она бросила взгляд через леса и поля; она вслушивалась в журчание вод, шорох крыльев, шуршание лоз — растущих, простирающихся вширь, сцепившихся друг с другом в стремлении расти плотнее и гуще. Она слушала пчел. Она вдыхала аромат трав и цветов, собираемый ими. Она содрогалась, когда сама земля медленно поглощала все гниющее; змея, заглатывающая жертву.

И снова она прошла под землей, на сей раз к южному берегу, и взглянула на бескрайний аквамариновый простор, ощутив лишь вздохи великого океана.

И вновь — под землю, чтобы вынырнуть теперь в верховье узкой долины. Здесь беззвучно свивались грозовые облака. Они стояли здесь всегда. Унылая долина грозила ей, хотя ее обитатель давно пропал. Воды, текущие из нее, были холодными как лед и кислыми. Деревья, произраставшие на отвесных склонах, — исковерканные и черные — питались каменным деревом: окаменевшими останками росшего здесь когда-то леса. Долина Мастера.

Ныне долина Укротительницы. Она свирепо дралась за эти места. Она метнулась к ближайшим каменным развалинам.

Медовое дитя было на месте, в своем святилище. Укротительница проворно обежала осыпавшиеся стены, заглянула внутрь, к девочке. Сердце немного успокоилось. Медовое дитя смотрело на нее. Здесь все как надо. Ничто не потревожено. Никто не проходил этой долиной.

Медовое дитя улыбалось. Девочка была такой милой.

Помахав ей, Укротительница пробормотала:

— Сейчас не могу говорить. Но скоро вернусь.

Она скользнула назад в пещеру, пересекла лабиринт, закрывающиеся камни, открывающиеся камни и снова оказалась у входа в пещеру над северной гаванью.

Корабль стоял у причала; мужчины, осторожно ступая по покрытым морскими травами камням, выносили на берег груз. Несколько человек поднимались по старой тропе, не сводя глаз с сыпучего склона и стараясь отыскать безопасный путь.

Еще трое подходили к широкому низкому гроту. Один из них выглядел более подвижным, остроглазым и более хитрым, чем другие. Неправильно выглядел. Он был молод, но нес груз времени. Ужасный груз времени.

Ей надо было поразмыслить. Чтобы все обдумать, годилось лишь одно место, и она серебряной тенью скользнула в нижний мир, оставив холодную пещеру пустой.

Но она оставила в ней эхо, эхо своего страха и изумления, своих забот и своего одиночества; эхо, неслышное таким, как вошедший в пещеру вместе со мной Урта, но в голове человека под «ужасным грузом времени» звеневшее громче огромных бронзовых гонгов святилища, где свежевала и разделывала свои жертвы Медея.

Я выпил это эхо и переварил его. Я не мог увидеть лица женщины, но ее безмолвный лепет, ее беспокойный порывистый трепет был мне ясен, как рисунки на стенах пещеры.

Глава 17

ПОЛЕТ РАПТОРА

До того, однако, мы долго стояли на неустойчивой палубе Арго, поодаль от молов, раскачиваясь на зыби и осматривая гавань. Тайрон был озадачен.

— Это определенно гавань Акротири, — сказал он, — но она покинута. Это один из самых больших портов острова. Стоит только оглядеться вокруг, чтобы убедиться.

Замкнутые вздымающимися рифами, защищенные двойной стеной волноломов причалы тянулись вдоль нагромождения построек, протяженных складов и сбившихся в кучу жилых домов, раскрашенных в яркие цвета, так что все здесь выглядело богатым.

Какие цвета! Ярчайшая зелень, синева всех оттенков — от аквамарина до лаванды, — цвет розы и огненные краски рассвета… Невиданный блеск, окружавший эти неспокойные воды, так резко выделялся рядом с угрюмыми горами, нависшими над бухтой.

— Там Акротирийская пещера, — напомнил нам Тайрон, указав на низкий широкий грот в центре крутого обрыва. — Здесь Кронос пустил стрелу, поразившую Зевса, когда тот плыл к Греческой земле. Зевс поставил стрелу вместо мачты и привязал к ней свою рубаху как парус. На Крите столько пещер, что и вообразить невозможно, и все они были созданы, чтобы прославить жизнь или дать ей начало. Величайшая из них — Диктейская пещера; она в глубине острова, и отыскать ее очень трудно. Тот же Зевс зародился там и вышел из ее лона, покрытый волосами, но уже в облике мужчины.

Исследователь лабиринтов бросал по сторонам недоуменные и взволнованные взгляды.

— Здесь не должно быть пусто. Что случилось? — гадал он.

— Сидя на месте, мы ничего не узнаем, — громко произнес стоявший позади нас Ясон, который слышал весь разговор. — Давайте причалим, приведем в порядок корабль, поищем свежие припасы и пошлем кого-нибудь на разведку в горы по одной-двум тропам. Красивые цвета, и краска, между прочим, свежая. Покинули? Значит, была причина. Думаю, если хорошенько поискать, еда здесь найдется.

На том и порешили. Каждый был голоден, но главным, ради чего все стремились на сушу, была пресная вода, выдававшаяся уже ограниченно. Опустили и уложили на место мачту, положили на воду весла с правого борта. Подняли якорь и умелыми осторожными гребками, поставив Боллула к рулевому веслу, провели Арго за изгиб двойного волнолома.

Мы развернули корабль и причалили кормой к берегу на самой окраине городка. Если придется спасаться бегством, только отсюда можно будет быстро уйти.

Мальчикам поручили уборку корабля. Греки занялись починкой треснувших весел, порванного паруса и лечением потрескавшихся мозолистых ладоней тех, кто натрудил руки на пути от Альбы к этим теплым негостеприимным местам.

Ясон повел маленький отряд на западный гребень утеса осмотреть окрестности. Мы с Уртой и Тайроном поднялись по крутой тропке к пещере. И здесь, скорчившись под образами, написанными красками и нацарапанными на неровной стене, я уловил эхо женщины, с самого начала следившей за нами.

Урта, подняв факел, рассматривал картины. Они изображали птиц в полете и других животных, растянутых, словно для просушки на ветру; были и странные чертежи, напоминающие корабли и паруса, и значки, которыми, возможно, передавались замыслы Мастера. Стены были сплошь исчерчены, линии пересекались и накладывались друг на друга.

— Очень странно, — заметил Урта. — Ничего подобного я не видел. Вроде люди, но не совсем. Вроде животные, но не вполне. Очень странные лица. И на странных лицах уж совсем странные глаза, почти собачьи. И все они такие длинные и тощие. Соразмерность нарушена. Хотя если посмотришь на Рубобоста — скорее жеребец, чем человек, — так поверишь, что из чрева всякое может выродиться.

Он забрел вглубь пещеры, время от времени останавливаясь перед узкими проходами, ответвлявшимися от основного. Тайрон от входа наблюдал за ним. Знатока лабиринтов что-то сильно взволновало, но мой осторожный вопрос он оставил без ответа, заглядевшись, как я подозревал, не в тени пещеры, а в собственное прошлое.

— Там внизу темновато, — сообщил Урта, — но я заметил блеск: то ли металл, то ли тот забавный камень, что светится в темноте. Я видел такой на пути в Дельфы.

— Фосфор.

— Тоннель, похоже, уходит далеко. Но он узкий. Взрослому мужчине не протиснуться.

Эхо женоподобного, но не вполне человеческого существа, побывавшего здесь недавно, все еще отчетливо ощущалось. Я проследовал за ним по проходу. Урта не ошибся. По тоннелю можно было только ползти: он разветвлялся изогнутой сетью, свивался узлами и закручивался вокруг самого себя, уходя во тьму подземелья. Стены давили на меня так, что сжимало грудь, и я задыхался от накатившего вдруг ужаса.

Я оборвал связь с ярким, но ускользающим воспоминанием и вернулся к Урте, который опустился на колено, присев на пятку. Перед ним ронял горящие капли факел. Он все еще пялился вглубь пещеры.

— Тайрон ушел вниз. Я сначала слышал его шаги, но теперь они пропали. Пойдем за ним?

Я решил, что не стоит. Тайрон был знатоком лабиринтов, и там, где он мог потеряться — как уже случилось с ним в прошлый раз, — я тоже рискую заблудиться, если забуду об осторожности.

Но если Тайрон не вернется к нам, потеря будет велика.

Мы напрасно беспокоились. Едва мы с Уртой вернулись в пустынную гавань, встретив других разведчиков, отправившихся исследовать окрестности бухты, как на гребне появился Тайрон с мешком в руках. Он спустился к нам по тропе. Волны стали круче под западным ветром. Начинало смеркаться. Мы поделились сведениями и наблюдениями — не особенно ценными. Самым важным из них оказалось ощущение, мое и Тайрона, что кто-то следил за нами из пещеры. Впрочем, Тайрон явно рассказал не все, что знал.

И только тогда Урта поискал взглядом сына и спросил:

— Что с криптой?

Ответил Рубобост:

— Они ушли наверх по той узенькой тропе, вытянувшись цепочкой, как муравьи на ветке. Их увел тот лысый мужик, Тализин.

Тропа, на которую он указывал, должна была вывести их на самый высокий из окружавших бухту холмов.

— Талиенц?

— Он самый. Сказал, ему хочется прощупать землю. А у мальчишек, мол, глаза поострее наших.

— Я ему не доверяю, — шепнула мне на ухо Ниив. Ее пальчики многозначительно стиснули мою руку. — Я не знаю, кто он такой, этот Глашатай, и откуда взялся. Я ему не доверяю.

Урта услышал ее шепот и согласился:

— В зале, где принимал нас Вортингор, он вел себя весьма странно. Сказал, что он из Арморики, изгнанник. А цветом кожи больше походит на Тайрона.

— Я сам об этом думал, — подхватил заблудший критянин. — Однако глаза у него зеленые с желтизной. Очень редкий цвет в этой части мира. Но при этом, — осторожно добавил Тайрон, — с тех пор как мы вошли в пролив у острова, он вел себя как дома.

Все это не мешало бы обдумать, но пока Урта больше думал о сыне. Он послал Боллула и Кайвайна взобраться по той же тропе. Они взяли с собой оружие.

Один из греков окликнул нас издали. Еще двое выкатили из пустого здания пузатый глиняный пифос. Добравшись до нас, они поставили сосуд и содрали восковую печать, под которой оказалось нечто вроде застывшего желтоватого жира.

Затвердевший мед.

Если кое-кто из аргонавтов и обманулся в надеждах на более жидкое содержимое, все же это было отменное дополнение к нашей скудной трапезе. Всмотревшись вглубь кувшина, Ниив добавила:

— Там на дне что-то темное. Может, плоды?

Еще того лучше!

Я заметил, как дуреха напряглась, стараясь сосредоточить свои колдовские способности. А когда пригляделась, помрачнев, отпрянула от кувшина.

— Ну что, плоды? — спросил я ее.

— Орехи, — ответила она, присаживаясь на край мола, словно ноги ее не держали.

— Какие именно орехи? — спросил один из греков.

— Большие, — ответила она, и грек вдруг понял.

Следующая новость оказалась приятнее. В сумерках громкий крик сверху возвестил о возвращении Боллула с Кайвайном. С ними вернулись трое юных членов крипты. Когда они стали спускаться по опасной тропе, Тайрон заметил, что у самого высокого что-то на плече. Скоро стало видно, что он несет козу, еще живую, со связанными копытами. Животное выглядело воистину странно. Рога завивались невиданным образом, а расцветка шкуры более напоминала луговые цветы, чем унылую окраску пасущегося на нем животного.

Кимона и Колку с ними не было. Эти появились над Акротирийской пещерой вместе с Талиенцем. Урта забеспокоился.

Приняв обличье козодоя, я подлетел к пещере и присмотрелся. Они, поддерживая друг друга, спускались по расщелинам скалы к узкой полке перед входом в пещеру.

Осмотрели ее, подивились рисункам и спустились в бухту.

Боллул по-своему докладывал об увиденном:

— Земля заколдована. С гребня скал видны долины, идущие вглубь, и гористые высоты вдалеке. Одни долины затянуты тучами, другие густо заросли лесом. Но имеются и открытые места, где бегают и пасутся всяческие твари. На востоке я видел равнину и широкую реку. То, что кажется грозовым облаком посреди острова, — наверное, опять же горы. Земля просторна, необжита и недоступна взгляду.

— А людей видел? — спросил Тайрон.

— Трудно сказать. Земля будто расчерчена, и виднеется нечто вроде развалин домов.

— Но никого живого? — поторопил Урта.

— Кроме коз и тварей, которые, верно, только здесь и водятся.

Колку, когда подошел, подтвердил слова Боллула и мальчиков, но добавил:

— Там точно здания, но их, кажется, поглощает земля: наполовину они здесь, наполовину ушли в камень. И еще одно: я видел вдали дым.

Кимон добавил:

— И движение на низинной стороне острова. Вспышки света, отблески и движение, такое, будто люди спешат спрятаться.

— Это вовсе не та земля, которую я оставил, — таинственно проговорил Тайрон.

Я наблюдал, как он слушает эти рассказы, и заметил недоумение и тревогу на его лице.

— Ты очень давно ушел в свое странствие по лабиринту, — напомнил я ему.

— Знаю. Но эти перемены — или, по крайней мере, их признаки — весьма удивительны. Можно подумать, это не тот остров. Только основа его. Я не понимаю, мне нужно подумать.

Он отошел от меня; немного погодя я видел, как он взошел на Арго и крадучись пробрался на корму, под изваяние богини. Он пробыл там некоторое время, иногда бормоча что-то, причем очень оживленно, а по большей части тихо сидел, то ли прислушиваясь, то ли свыкаясь с возвращением на свою древнюю землю.

С другого конца корабля на него смотрело неподвижное лицо Сегомаса.

Козу ободрали, выпотрошили и повесили сушиться на день-другой. Мы угощались ее требухой и легкими. Греки знали, что делают: кушанье вышло восхитительным, хотя и малость переслащенным.

Тайрон по сходням спустился с Арго и вернулся к нам, но казался рассеянным: сидел, набычившись, то и дело поглядывая на вход в пещеру над нами. Он вдруг выпрямился и насторожился, когда Урта вытащил из-за пояса несколько бронзовых поделок.

— Нашел в пещере, — пояснил Урта. — Красивая работа, и очень тонкая. Вот у этой — маленькая головка коршуна.

Работа по металлу была в самом деле тончайшая: несколько разорванных витых бронзовых прутков, очень прочных, и два кусочка из сплава помягче — более гибкого. Урта доказал это, несколько раз перегнув их.

— Ждешь, что они сломаются, но не тут-то было. Они как веревка, только крепче. И не чистый металл. Там внутри еще и жилы животных. И я разглядел тонкие полоски золота.

Тогда и Тайрон вывалил перед нами содержимое своего полотняного мешочка.

— Я тоже кое-что собрал, — сказал он. — Эти были в самой глубине пещеры, разбросаны по узкому проходу. Думаю, их разорвали в ярости. В ярости творца.

Его сокровища напоминали находки Урты. Урта поднял витые бронзовые нити. Жгут заканчивался голубиной головкой.

— Работа настоящего искусника. Но что это такое?

— Обрывки снастей, — тихо сказал Тайрон.

— Корабельных?

— Не корабельных.

— Для чего же они, если не для корабля? — возмущенно перебил Ясон, уставший от загадок Тайрона.

Но исхудалый странник засмотрелся в небо, где светились первые звезды.

— Для двух мальчиков, — сказал он, — и для путешествия, которое, быть может, еще продолжается.

— Теперь мне ясно назначение этой пещеры, — заговорил Тайрон, указывая на обрыв. — Я знал эту историю, как в то время знал ее каждый из моих сверстников. Никогда не верил в ее окончание. Теперь уверен. Эта самая дальняя из его мастерских. У него были сотни таких, в потаенных местах острова. И как раз из этой бухты сыновья Мастера отправились в последний гибельный полет. Где-то к северу отсюда прервалась жизнь одного из них — то ли на скалах, то ли в море. Это, как мне видится, обрывки рамы и сбруи от первых крыльев. Может, они вышли недостаточно прочными. Видите? Он отделал концы каждого жгута головками двух птиц, символами своих сыновей. Двух потерянных им сыновей.

Ниив, жадно слушавшая рассказ Тайрона, все же нашла время ущипнуть меня за руку:

— Опять пропавшие сыновья? Это становится привычкой. Ты никогда не терял сыновей, Мерлин?

— Не терял. Помолчи.

— Я тебе не верю, — поддразнила она, хитро глянув на меня. — Думаю, тебе вообще нельзя верить. Все, теперь я молчу.

Тайрон рассказывал нам одну из сотен легенд своей родины, легенду о давних событиях: как отец, обладавший даром к созданию того, что он называл «машинами», сделал крылья для двух своих сыновей.

В истории было нечто знакомое мне, хотя остров Тайрона лежал в стороне от моей Тропы. Она сохранилась в памяти греков, правда сильно изменившись. Отец, понятно, — это Дедал. В одном из множества построенных им лабиринтов и заблудился молодой Тайрон, прежде чем встретиться со мной, Ясоном и Арго.

И кажется, Арго теперь просил Ясона вмешаться в легенду.

Полет Раптора:

Крылья, рассказывал нам Тайрон, были сделаны по подобию крыльев лебедя и коршуна. Они были глубоко вшиты в тела мальчиков — белые у одного, черные у другого — и защищены от воды воском. Они были прикреплены к мышцам бычьими жилами в бронзовой и золотой обмотке. Когда мальчики напрягали плечи, крылья двигались.

Отец верил, что между землей и неизменными блистающими просторами небес лежит суровая, продуваемая ветрами, невидимая глазу страна: оборотная сторона земли. Все перемены в небесах отражались и в этом срединном царстве, и только тьма не позволяла разглядеть его. Он догадался о ее существовании, наблюдая звезды из одной из своих мастерских, которая была спрятана в центре лабиринта, внутри холма с вершиной, открытой небу.

Но как достичь той земли? Кто может взлететь в такую высь и постичь увиденное? Механическая птица была бы бесполезна. Но сыновья его были легки, сильны и жаждали помочь отцу в его трудах.

Он каждый день заставлял сыновей, белокрылого Икара и чернокрылого Раптора, взлетать все выше и выше. Они возвращались измученные и рассказывали, как воздух наверху истончается и, хотя светит солнце, становится все холоднее, а в бездне показываются звезды, словно наступает ночь. Как глаза их насквозь пронзают хрустальную даль. Но срединной земли они не видели.

Дедал укрепил металлические сухожилия их спин, пронзил плоть витой бронзой, перевязал их волокнами плюща, направил маховые перья крыльев, покрыл их тела маслом, чтобы было легче проходить сквозь эфир. Он дал им маски с узкими прорезями глазниц и остроконечными носами, чтобы отточить их зрение и обоняние на высоте. Он запускал их со скалы, возвышавшейся над западным морем, — с этой самой скалы — и мальчики парили, ловя восходящие потоки и скрываясь от взоров в вышине.

День за днем, с каждым днем все выше.

— Видел ты свет потаенной страны? — нетерпеливо расспрашивал Дедал.

— Нет, но тьма там ярче всего, что я видел, — отвечал Икар.

— Там можно лететь вечно, пока несут крылья, — говорил Раптор. — Отец, те пространства огромнее всех стран, какие ты мог бы вообразить.

Что-то подрезать, подклеить новые перья, усилить сбрую, больше проволоки в мышцах, даже пища их стала пищей птиц, чтобы сделать тела легкими, а кости пустотелыми.

— Срединной страны нет, но бездна пылает звездами!

— Если взглянуть вниз, земля словно озеро, совершенное озеро, такое голубое и белое, как блюдо с прозрачной водой. Наша земля плывет в нем, точно лежащий на боку корабль.

— Поднимайтесь выше!

В последний день Раптор берег силы, между тем как Икар напрягался, поднимаясь ввысь. Раптор отстал. Его брат был подобен маленькому белому пятнышку в темнеющем небе. И блеск звезд уже стал ярче широких белых крыл летуна.

Теперь и Раптор не жалел сил, покинув восходящий поток тепла, напрягаясь каждым пером, чтобы плыть в разреженном воздухе.

Вскоре он увидел ярко вспыхнувшую звезду. Приблизившись, увидел, что это Икар, изнемогающий, на грани гибели, взмахивал крыльями, обратив лицо навстречу чуду. Марс слепил их яростным красным сиянием. Оба они видели длинные дороги и мощные крепости в небесном царстве бога войны. И сама луна, наполовину скрытая тенью, явила свой темный лик глазам юношей.

— Нет срединной земли, а только пустыня, — с трудом выдохнул Икар. — Только пустота.

И он стал падать, сложив крылья.

В ужасе Раптор метнулся вниз, чтобы подхватить его, удержать над облаками, но Икар прокричал:

— Лети вверх! Ты не остановишь моего падения! Мне конец, брат, но ты сумеешь подняться выше.

Раптор протянул руки, чтобы подхватить брата, — и порвал ему крылья; снова потянулся — и он порвал брату грудь; захотел удержать — разорвал ему горло.

Икар падал камнем. Раптор, потрясенный, в горе и ужасе от содеянного, взмыл ввысь, крича:

— Я увижу то, что измыслил для нас отец!

Больше его не видели. Иные говорят, что от солнца подул ветер и помог ему преодолеть пустыню, где нет дорог и воздух неощутим, как дух, где даже призраки не выведут тебя на верный путь. Любовь отца и кровь брата наконец унесли Раптора к звездам. Иные верят, что он скрылся в местах, названных греками Кассиопеей. Если приглядеться, там можно увидеть очертания его крыльев.

Странно, но Тайрон рассказывал свою историю как-то заученно, словно повторяя ее со слов более древнего сказителя. Глаза его смотрели вдаль. Руки чуть дрожали, когда он, подобно актеру, сопровождал жестами свой рассказ.

Теперь он снова стал самим собой и огляделся, ожидая отклика слушателей.

Большинство наших посмеивались про себя. Кимон сказал:

— Если один брат пропал, а второй погиб, как узнали, о чем они говорили между собой?

Тайрон только улыбнулся.

Боллул спросил:

— В чем смысл этой история? Не думай, она мне понравилась. Такая неземная… Но к чему она?

Затем последовал долгий и беспорядочный спор о смысле легенды. Предполагалось все, что угодно, — от истиной природы птиц до природы пустынь, от жестокости отцов по отношению к сыновьям до тяги к знаниям и необходимости жертв. Все это было чушью.

— Я скажу вам, в чем смысл, — заговорила вдруг Ниив. Я не заметил, когда она вскочила на ноги. Она стояла, наполовину скрытая тенью, и только голая кожа ее плеч отсвечивала в отблесках костра, а глаза, устремленные на меня, были ярче драгоценных камней. — Она означает, что, если двое стремятся к одной цели, они должны или вдвоем достичь ее, или вдвоем потерпеть поражение. Раптор мог бы лететь дальше, но он старался помочь падающему Икару. Икар умолял Раптора оставить его и в одиночку попытаться попасть в срединную землю. Обоими двигали добрые побуждения. Но Икар разбился о скалы, а Раптор затерялся в бездне. И ничего они не достигли. Если бы Раптор помог Икару, если бы одна птица помогла другой опуститься на землю! Если бы они летели вместе! Тогда оба остались бы живы для следующей попытки.

Урта подтолкнул меня локтем и проговорил со смешком:

— Не поручусь, но, по-моему, она говорит о тебе. Ты что-то ее забросил.

Спор иссяк. Все взгляды обратились к Тайрону.

— Я рассказал об этом по просьбе Арго, — тихо сказал он. — Есть ли в рассказе смысл, время покажет. Но если я верно понял Ниив, она ближе всех подошла к разгадке. Здесь, на этом острове, столкнулись два разума, по-разному видящих мир. Арго просил меня рассказать эту историю. У него должна быть на то причина. Кстати, — он взглянул на меня, — он хотел с тобой повидаться. Я думаю, он желает, чтобы мы прошли под парусом вдоль северного берега и отыскали Ак-Гноссос.

— Старый город?

— Он ведет нас к сердцу острова. Не знаю, зачем ему это нужно. Но думаю, мы должны повиноваться.

Глава 18

ЭХО ЛАБИРИНТОВ

Я взошел на Арго и пробрался в носовую часть, к порогу Духа корабля. Ждал, что Арго меня впустит, но он завернул меня обратно.

Миеликки прошептала:

— Еще не время. Он пока не желает говорить с тобой. Но велел мне сказать тебе: плыви на восток, к дворцу Быка. Оттуда скрытая река уведет тебя вглубь острова, в город у Мастерской дисков. Он просит тебя пока сдержать свое любопытство. Арго сейчас трудно.

Я передал его слова Ясону и Тайрону. Дворец Быка, по словам Тайрона, был знаменит своим лабиринтом и располагался в сердце Ак-Гноссоса, хорошо укрепленного города. Мы быстро сошлись на том, что нет иного выбора, как повиноваться Арго, сколь бы темны ни были его наставления. Мы прибыли сюда в смятении, причалили во мраке, по прихоти старого и прекрасного корабля. Мы были прикованы к веслам мучительными воспоминаниями, доселе не открытыми.

Мы подготовили корабль к плаванию, прихватили с собой пифос с медом и на веслах вышли из разноцветного порта. Поймав ветер, поплыли под парусом вдоль северного побережья к легендарным дворцам-лабиринтам Ак-Гноссоса.

Мы жались к скалам, старательно обходя рифы. Тайрон неустанно их осматривал, в то время как мы прокладывали путь через неспокойные зыби. Рубобост держал кормовое весло, Боллул отбивал ритм, когда нам приходилось браться за весла. Под водой скрывались опасные камни, прибой сносил корабль и заставлял его содрогаться от гулкого рокота. Над нами нависали утесы, покрытые неряшливой порослью, кое-где поблескивали жилы кристаллов или сверкала падающая струйка воды, питавшаяся из источника в не видимых отсюда горах.

Линия утесов нигде не прерывалась, но порой отступала, открывая крутой берег, узкий проход в расширяющуюся долину и затянутые облаками холмы вдалеке. Яркие краски и неуловимое движение в тех туманных далях выдавали селения и маленькие гавани, но все тонуло в молчании потухшей жизни.

Днем позже мы достигли бесцветного разрушенного порта в устье реки, уводящей к дворцу Быка.

Некогда огромный дворец, выстроенный на месте впадения реки в море, внушал трепет. Грозные изваяния стояли вдоль берега. Могилы и алтари царей и их всесильных жен блистали белизной и золотом. Помещения для стражи и для торговцев, просторные кузницы и кожевенные мастерские перемежались садами и благоуханными пасеками, где раздавались звуки музыки и веселья, радуя утомленные шумом волн уши мореходов.

Больше всего поражали воображение четыре огромных быка, в старину возвышавшихся над рекой: один — бронзовый, другой — из обсидиана, третий — вырезанный из кедра, последний — изваянный из сверкающего мрамора. Они стояли, опустив тяжелые головы, наставив рога, и хитроумное устройство внутри каждой головы заставляло их медленно лакать воду громадными языками, так что всем кораблям, входившим в гавань Ак-Гноссос, приходилось с опасностью для себя проскакивать между их мощными рогами.

Это было частью игры с быками, как вспоминал Тайрон, и забавляло морских владык и царей, которые уже много поколений владели наземной частью острова. При этом они более или менее мирно сосуществовали с двумя первобытными силами, боровшимися за обладание недрами.

В те легендарные времена Тайрон был ребенком, и память оставила лишь эхо, но теперь, когда Арго двинулся по хрустальной струе навстречу течению между разрушенными зданиями той эпохи, он не сводил глаз с потемневших, выветренных руин.

От обсидианового быка остались только изогнутые рога, беспомощно торчавшие из реки. Мы легко обошли их. Что до деревянного быка, о его судьбе рассказала груда углей на западном берегу. Мраморный зверь опознавался только по глазам, потому что рога отломились, а черты некогда свирепой морды стерли ветра и дожди.

Бронзовый бык тонул: голова, позеленевшая и изъеденная патиной, поднималась из воды, огромное копыто протянулось к одному берегу, изогнутый рог застрял между деревьев на другом. Когда мы прошли над изваянием, киль Арго проскрипел по мертвому металлу воплем, отзвуком, криком отчаяния памяти. И тут же перед нами возник дворец и потряс нас своим видом.

Земля поглощала его, засасывала обожженную глину, как и все созданные людьми миры. Высокие стены просели на южной стороне, до половины уйдя в землю, а ближе к нам были разрушены до основания. Чуть дальше все постройки, залы, ограды и сторожевые башни уже занесло обломками камней и землей. Над проломами стен выросли деревья разных пород, ветви впивались в каждую трещину и щербину, помогая возвратить природе величественное жилище царей.

Над притихшими развалинами кружили стаи птиц. Солнце играло на ярко окрашенных стенах, словно земля напоследок позволяла ему порадоваться этим живым цветам, оставшимся нетронутыми, пока змея окончательно не заглотит добычу.

Ак-Гноссос был велик и обширен, но пасть острова могла вместить и больше. Едва Арго причалил и аргонавты спрыгнули на берег, чтобы осмотреть переходы и залы тонущего дворца, как земля дрогнула под ногами и сверху покатились камни. То был новый глоток: жертву втянули еще глубже между двумя затишьями для вздоха.

По крутой лестнице я спустился в полумрак зала, и раньше-то лежавшего под землей, а теперь ушедшего еще глубже. Искусные строители впустили в здание свет сквозь отверстия в потолке, и лучи выхватывали из мрака детали настенных украшений — лужицы света в полной темноте. Повсюду виднелся лабрис — двойной топор, — то высеченный в стене, то отлитый из разъеденной временем бронзы. Стены были покрыты изображениями всевозможных морских обитателей и лиц юношей и девушек под устремленным на них взглядом некоего создания земли, черты которого были смазаны.

Время от времени я слышал перекличку и изумленные возгласы других аргонавтов, возвещающих о своих находках. Их голоса разносились по сумрачным переходам и эхом звенели в колодцах света.

Запах пыльного камня вдруг сменился резким запахом океана. Мы были далеко от берега, но воздух был насыщен солью и слышались звуки прибоя. Этот звук взволновал меня. Я начинал постигать природу Ак-Гноссоса и поспешил навстречу невидимому морю.

И сразу понял, что кто-то бежит впереди меня.

Выход к берегу был перегорожен тяжелыми воротами с опорой в центре в виде исполинского двойного топора, с лезвиями, загнутыми книзу, так что между заточенными краями открывался двойной выход. Рукоятью был ствол дерева, многократно перевитый вокруг сердцевины. На потускневшей бронзе лезвий я различил узор ночного неба, звезд и созвездий, очень точно переданных, но теперь почти скрытых зеленью.

Я прошел сквозь ворота. Океан валами накатывал на безрадостный каменистый берег, на покосившиеся или уже упавшие мраморные статуи. Луна в небе ярко светила на три четверти, отбрасывая лунные тени.

— Где ты? — крикнул я.

— Я здесь, — отозвалась Ниив.

Она выскользнула из-за статуи, почти растворяясь в темноте. Белело только лицо. Она опасливо приблизилась ко мне, прижалась, обняла.

Она задыхалась от возбуждения.

— Этого места не существует, — проговорила она голосом, в котором звенело понимание. — Это видение.

— В каком-то смысле. Но откуда ты знаешь? Что ты наделала?

Я чувствовал, как все сильнее бьется мое сердце.

— Я взглянула. Что тут плохого? Не на тебя же смотрела!

— Маленькая дуреха! — Я схватил ее, повернул лицом к лунному свету.

Серебристое сияние смягчало черты, но волосы блеснули сединой. Она постарела. Растратила драгоценную свою жизнь, чтобы удостовериться в том, что я и без того знал.

— Не разбрасывайся тем, что имеешь, — в сотый раз повторил я ей. Сколько сил отнимала любовь к ней!

Она с негодованием вырвалась.

— Мой отец, умирая на севере, среди снегов, в холоде в одиночестве, покинутый своим духом, завещал свои чары мне. Чтобы я ими пользовалась, Мерлин! Иначе зачем было мне их оставлять?

Она проделывала это слишком часто. Я готов был орать на нее. Совсем необязательно растрачивать свою жизнь только потому, что у тебя есть дар к провидению и проникновению в Иной Мир.

— Ты состарилась на полгода, Ниив. Из-за того что посмотрела!

— Я ничего не чувствую, — возразила она.

— На полгода меньше ты будешь со мной, — «Ко всем прочим потерянным дням и месяцам».

— Чепуха. Я буду с тобой до конца.

— Почему ты такая упрямая?

— Почему ты такой неблагодарный?

Я прижал ее к себе. Она все еще пылала радостью проникновения за стену действительности.

— Что, по-твоему, здесь происходит? — спросила она.

Я потратил немного собственных сил, чтобы уточнить подробности, а много и не надо было. Да, гребли мы, но путь выбирал Арго. Он нарочно занес нас сюда. Без сомнения, он дожидался, пока всплывут на поверхность подземные сны океана. Я уже не сомневался, что Арго доставил нас к началу трагедии. Он отправил нас в путешествие по своему прошлому, и Время, пока мы в объятиях этого острова, станет течь по-другому.

Но Ниив я сказал вот что:

— Ты обещаешь мне не смотреть, пока я тебя не попрошу? Это не нужно. Если мне понадобится твоя помощь, я обязательно скажу.

— Ты так говоришь, — выпалила она, заново затевая спор, — но никогда так не делаешь.

— Неправда. Я много раз просил тебя помочь.

— Только о каких-нибудь пустяках. Ты меня не используешь, ты меня не учишь. — Каждый раз все возвращалось к тому же: учи меня, дай мне коснуться «чар», вырезанных на твоих костях. — Мой отец, умирая, не для того оставил мне свой дух, чтобы я с ним просто жила, а потом умерла. Он ждал, что я стану его применять.

— Но у тебя не хватает сил, Ниив. Слишком много сил это отнимает, особенно если ты даром тратишь свое искусство. Помнишь, ты когда-то заглянула в мое будущее? Я вижу морщинки у твоих глаз, могу ущипнуть дряблую кожу на твоих руках — расплату за ту глупость. Я никогда не думал, что так полюблю тебя…

— Полюбишь? Ха! Ты только и делаешь, что со мной ссоришься.

Это было неправдой. Она сердцем это чувствовала, и я не стал спорить. Зато я задумался, насколько она ощущает грызущую меня боль — боль, становившуюся все сильнее. В лунном свете она была свежа и соблазнительна, мне хотелось любить ее тут же, не откладывая. Вот что всегда влекло меня к этой женщине: эти минуты злости и минуты радости вслед за злостью, не нарушаемые миром вокруг нас. Конечно, если Урта не вламывался незваным в нашу хижину, чтобы весело извиниться и попятиться, а потом ждать, перешучиваясь со своими утэнами, пока я выскочу наружу и выскажу ему все, что думаю.

О да, Ниив была в моем сердце. Не первой — первой была Медея, хотя то воспоминание и скрывалось в дымке, — но и не последней. И все же она была единственной женщиной, которую я не желал подпускать к себе из страха ее потерять.

Она тронула пальцем мои веки и с удивлением взглянула на блестящую влагу.

— Ну-ну. Мужчина источает соленую любовь. — Она быстро лизнула палец. — Магия, — поддразнила она. — У тебя даже слезы, должно быть, волшебные, так что благодарю тебя за угощение. А вот и мой ответный подарок.

Она привстала на цыпочки и поцеловала меня. Потом с удивительной силой увлекла меня на холодный песок у темного края прибоя. Руки ее были бесенятами, ногти — острыми шипами, их оружием. Я обливался кровью от ее любовной ласки. Она умудрилась прильнуть ко мне под палаткой из скинутой нами одежды.

Я слышал, как Урта звал меня, и Ясон тоже. Но напряженное дыхание Ниив струей бальзама заглушило эти лишние призывные крики из затонувшего дворца.

Глубокой ночью, когда мы покоились в полусне, вдруг резко запахло медом. Нечто скользнуло к нам по берегу и принялось разглядывать. Неуловимая, как духи стихий, женщина склонила голову набок, коснулась наших лиц призрачными пальцами и отпрянула, как случайный ветерок, когда мы зашевелились, желая рассмотреть ее поближе.

— Кто это был? — спросила Ниив, чуть вздрогнув.

— Не знаю. Но она следила за нами, когда мы вошли в гавань.

— Призрачную гавань, — многозначительно напомнила Ниив. — Призрак внутри призрака?

— Не думаю.

— Почему ты не посмотришь? Мне-то нельзя! А то стану старой и дряблой, — съехидничала она.

— Заткнись.

— А ты посмотри!

Я всмотрелся в тень, но стихийный дух уже ускользнул. Ее запах уводил в расщелину прибрежной скалы, в которой я заподозрил начало змеившегося под землей лабиринта.

— Запах знакомый, только не помню откуда, — сказала девушка.

— Мед.

— Ну да! Мед! Как запах из кувшина, только слаще; кувшина с… предметами на дне.

— С головами. Ты ведь знаешь, что в нем были головы.

— Целых четыре! — Она содрогнулась, потом уставилась на меня. — Зачем кому-то хранить головы в меду?

— Так они дольше сохраняются. Если хочешь, я сохраню тебя в меду, когда ты умрешь, и стану вынимать и облизывать каждое новолуние. Мед и тело сохраняет свежим.

Шутка пришлась ей не по вкусу. Она устремила взгляд на осветившийся океан. Вставал рассвет, и звезды меркли. Первые лучи выдали внезапную боль на ее лице.

— Когда я уйду, — сказала она, — мне хотелось бы попасть домой. — Она тоскливо взглянула на меня. — Домой, к отцу. Ты позаботишься об этом, когда придет время, правда?

— Оно еще не скоро придет.

— Но придет. — Она съежилась, швырнула камешек в пену прибоя у темной полосы берега. — Ты же сам говоришь: я расплескиваю время, как воду из колодца. Когда я уйду, хочу сидеть рядом с отцом и отцом отца в Холодной пещере Тапиолы. Я имею право — я шаманка. Смотри, чтобы никто не помешал мне только потому, что я женщина.

Я обнял ее:

— Со мной никто не станет спорить. А пока позволь мне платить за нас обоих. Постарайся устоять перед искушением доказывать свою силу.

Минута грусти прошла. Разгорался восход. Ниив втянула носом воздух. Запах меда рассеялся. Или его заглушил запах мужского пота. Обернувшись, мы увидели Урту, Ясона и Рубобоста. Вся троица широко ухмылялась.

— Не обращайте на нас внимания, — посоветовал Урта. — Впрочем, когда оденетесь, можете объяснить, что происходит.

Пропахший медом призрак и навалившиеся на миг думы о смерти заставили нас забыть, что мы сидим у края прибоя голые и озябшие в свете нового дня. Если Ниив и смутилась, то она ничем этого не выказала. Она встала и потянулась, величественная, тонкая и бледная, словно луна, если не считать ее темных волос, окутавших голову и плечи. Потом она повернулась и ступила в холодную воду, вздрогнула, зайдя глубже, и нагнулась, обрызгав себя свежей влагой.

— Надеюсь, мне ничто не грозит, — крикнула она четырем восхищенным зрителям, бросаясь в волну.

«И я надеюсь», — подумалось мне, но она наплавалась всласть и благополучно вышла на берег, где собрались уже чуть ли не все аргонавты, которые, бродя по странному дворцу, отыскали тайный ход к берегу невидимого моря.

— Опять ты говоришь загадками! — возмутился Урта, когда я, переводя дыхание, на миг прервался. Я пытался объяснить, каким мне видится наше положение. — Загадки! Это уже третий, если не четвертый раз! Не пойми меня превратно, я рад, что ты с нами, что с нами твои познания… — Он потеребил меня по плечу рукояткой ножа для еды. Пока я говорил, он нетерпеливо тыкал им в прибрежную гальку. — Но в твоих словах нет никакого смысла. Ольховые люди? Пустоты? Земли эха? Кто-то что-то понял в этой невнятице?

Боллул и Рубобост пожимали плечами и мотали головами. Ниив хихикнула:

— Я поняла.

— Еще бы тебе не понять! — буркнул Урта.

— И я тоже, — подтвердил Тайрон.

Урта хмуро пробормотал:

— И тебе тоже.

Тайрон внимательно слушал, сдержанная полуулыбка освещала его лицо и светилась в темных глазах, когда он впитывал мои слова. Стоявший за его плечом Талиенц внимал не менее напряженно.

Юноши из крипты резвились у воды в неестественном свете неестественного рассвета. Игра походила на пятнашки и требовала множества прыжков и кувырков. Мне она напомнила танцы с быками, прославившие Греческую землю и Крит. Такие же прыжки видел я и в пристанище Щедрого Дара, только там бык превратился в жаркое.

Среди нас не хватало только двух греков и Кайвайна-изгнанника, оставшихся в гавани с Арго.

— Прости, Мерлин. Продолжай, пожалуйста.

Урта выплеснул накопившуюся досаду. Мои речи были так же чужды ему, как сам остров. Вид у него был ошалелый, но он снова приготовился слушать и снова принялся терзать ножом берег. Впрочем, под моим пристальным взглядом он угомонился и вложил нож в ножны. Он стоял на одном колене, завернувшись в плащ, как и Боллул. Остальные либо присели на корточки, либо откинулись на локти, будто решили погреться на солнце, которое, хоть и показалось над морем, не давало тепла.

Существуют части мира — и их довольно много, — где земля будит отзвуки. Это могут быть долины, малые острова, равнины, леса или горы. Такие земли эха — я использовал выражение, слышанное от сказителя по имени Гомер, — существуют, как можно догадаться, под землей. Важно понимать, что это не Иной Мир и не Страна Призраков, не те места, где собираются Мертвые в поисках покоя или в ожидании перерождения.

Это просто отзвуки. И не все они возникли, когда образовался мир, хотя считается, что десять из них были с самого начала. Их порождали боль, мечты или вмешательство существ, подобных мне.

Проще говоря, это остатки игр, побочные эффекты упражнений в чарах, колдовстве или магии. Однажды возникнув, они оказываются очень прочными, и рассеять их нелегко. Они продолжают жить. Они, как эхо, глохнут понемногу, но никогда не затихают до конца. Они такие же стойкие, как память.

И мы попали в один из таких отзвуков.

Во времена моего затянувшегося детства эти разбросанные по миру владения эха охранялись ольховыми людьми, отгонявшими неосторожных, готовых вступить в небыль. Позднее они стали местами паломничества, и охрана мест, называемых теперь пустотами, из которых часто возвещались пророчества, перешла к более строгим хозяевам: жрецам и правителям, извлекавшим из них выгоду.

Вот и несчастные Дельфы — обнищавшая дыра в скалах, с храмами, разграбленными набегами всевозможных племен, — почти наверняка были остатками такой полости.

Я предпочитал называть их нижними путями. И боялся их. Эти места были непредсказуемы, как непредсказуемы были породившие их головы. Чаще всего молодые и умные, но порой и безумные. Когда-нибудь в грядущие времена их секреты откроются при раскопках. Но меня подобные предприятия не особенно прельщали.

Однако сейчас я заинтересовался, и не только потому, что Ясон и его спутники молча сидели посреди такого «нижнего пути», но и потому, что в нем отчетливо пахло нарочитым созданием.

Тайрон упомянул мастерские. Остров был сплошь усеян мастерскими Мастера. Не открываются ли они в самую большую из известных мне стран эха, в эхо целого острова, острова Крит? И не был ли пляж, на котором мы устроились, одним из таких входов, как и сам огромный лабиринт дворца Ак-Гноссос? Эта мысль будит воображение.

Не ошибся ли я в своих догадках и кто именно создал это место? Кто обратил этот длинный узкий островок в лабиринт отзвуков? И если все это лишь эхо, где же сам остров?

Нас с Ниив ночью посетил медовый дух. Медовый запах и медовые чары, стихия, которая наверняка не принадлежала к созданиям Мастера. Не ее ли мучительные грезы сотворили эту прожорливую мечту?

Меня трясло от скачущих мыслей. Я не замечал мрачно нахмурившихся невежд и видел только понимающие улыбки Тайрона и Талиенца.

— Где-то, — заключил я, — на пути с Альбы к гавани Акротири мы перешли из знакомого мира в мир эха, что теперь окружает нас.

— На Корсике! — воскликнул Тайрон. — Я чувствовал, что там что-то неладно. Именно там, теперь я уверен. Помните ту странную волну? Как море покачнулось, отбросив Арго на мол? Именно тогда! И не ты, и не я, Мерлин, свили нить этого волшебства.

— Сам Арго, — закончил я за него. Этот критянин был очень непрост.

— Сам Арго, — согласился Тайрон.

— К слову… Вот и он, — пробормотал Ясон, поднимаясь на ноги и указывая рукой на восходящее солнце. — Это ведь он?

Я подметил, как что-то мелькнуло в его глазах: пожалуй, не радость, а робость. Он смотрел на корабль, который называл своим, на маленькую точку в солнечном сиянии, но ему было не по себе.

Ниив шепнула:

— Полюбуйся на своего дружка, скотину, ублюдка! Ну, ну, ну…

— Что ты видишь? — спросил я ее. — Только глазами и чутьем. Больше ничего не надо.

— То же, что и ты. Он боится. И сам не знает чего. Вот оно! — Она вцепилась в мою ладонь и тихо злорадно бормотала: — Скоро мы увидим, как он свалится в вырытую им самим яму. Приятное зрелище!

Я оттолкнул ее от себя. Она застыла, с округлившимися глазами, подбоченившись, всей позой выдавая себя, и тут же опустила руки, обмякла, притворяясь, что ей все равно.

Я не замечал ее. Я видел только Ясона. Я повидал стихийных духов во многих обличиях, но те, что сейчас туманили ему разум, больше всего походили на мошкару, роящуюся в сумерках вокруг людей и скотины. Ярость и воспоминания, страх и пыл свивались вокруг него в эфирные испарения. Прошлое истекало из человека, считавшего его давно похороненным.

К берегу приближался не корабль, а волна. Она становилась все выше, пена водопадом стекала с гордого носа, медленно поднимавшегося над водой.

Арго всплывал подобно левиафану. Он разбил гребень волны, нарисованные глаза следили за нами, в то время как киль коснулся земли и пропахал галечный берег между нами, рассыпавшимися перед его внезапным, ошеломляющим появлением.

Гнев и жалость стекали с его бортов так же зримо и ощутимо, как струи воды. Ясон шагнул вперед, грубо отшвырнув меня с дороги. Он отвечал на зов. Я на миг решился подслушать и услышал жесткий хриплый голос корабля, скорбно призывающий его к себе. Остальные были отвергнуты, и Ясон один поднялся на палубу и вошел в Дух корабля.

Вскоре он появился снова, пепельно-бледный, дрожащий, в отвратительном настроении, и окликнул нас:

— Остальные здесь. Промокли, но живы. Пора отчаливать. Столкните эту прогнившую развалюху с отмели.

Мы сделали, как он велел, грубой силой и с помощью оказавшихся под рукой канатов стащив корабль в океан. Едва все оказались на борту, Арго развернулся, нацелившись в неизвестность, поймав ощутимое лишь для него течение. Он пересек море и наконец вошел в русло реки.

Теперь мы взялись за весла и вывели корабль из нижнего мира прямо посреди острова.

Глава 19

ЭФЕМЕРА

Потом, вынырнув из мрака, как из сновидения, мы увидели, что окружены горами. Ярко светило солнце. Многоцветный город раскинулся на берегах реки. В воздухе витало не только благоухание с вплетающимися в него запахами дубленой кожи, но и звуки. Звуки жизни. Шум городской суеты, выкрики любопытных, собравшихся веселой толпой подивиться на наше судно, на наш Арго, стучавший и гремевший о причал, пока Рубобост и греческие моряки искали причальные канаты, чтобы успокоить корабль.

— То-то, — одобрительно заметил Урта, оглядываясь по сторонам. — Наконец приличный город. Вот это я понимаю.

В самом деле, было чем полюбоваться. По течению мимо нас проплывали баржи, и с их высокой палубы на нас с любопытством пялились моряки; лодочки поменьше проходили на веслах не под барабанный бой, а под мерные звуки бронзовых рожков. На причалах были сложены узкогорлые пифосы. Волы тащили плетеные повозки, нагруженные плодами. В загоны с блеянием входили козы с темной шерстью. Где-то вдали, за выкрашенными лиловой и розовой краской домиками, шло празднество. Звон тамбуринов прерывался торжественным уханьем больших барабанов и визгом рожков. Порой слышались крики веселья. Порой стоны. Порой вопли.

На склонах вспыхивали искорки, и мы, присмотревшись, различили шествие детей, одетых в белые туники, с маленькими, отражающими свет щитами в руках. Они поднимались по извилистой тропе все ближе к небу.

— Где эта поганая дыра? — вдруг возопил Ясон. Он был явно не в себе. — Куда мы попали? Кто-нибудь знает?

Тайрон, обернувшись к нему, крикнул:

— Да. Домой!

— К кому домой?

— Ко мне домой, — зычно проревел критянин, усмехаясь хмурому Ясону.

— Ты здесь родился? В этом прекрасном городе? — спросил Урта. Если сравнить с грязным, звенящим кузнечными молотами и копотью хаосом Тауровинды, ему было чем восхищаться.

— Прямо здесь, — ответил Тайрон, указывая в гущу домов. — На Пчелиной улице.

Когда смысл названия дошел до утэнов Урты, они разразились хохотом. И тут же стали предлагать возможные названия для улиц родного городка: все они звучали не столь изысканно.

Тайрон их не слушал. Он засмотрелся вдаль, упиваясь цветами и звуками, потом покосился на меня:

— Почти ничего не изменилось. Вот бы узнать, долго ли меня не было.

— Узнать нетрудно.

Пока Ясон улаживал вопросы портового сбора с городскими чиновниками, едва ли не одновременно с нами подоспевшими к причалу, мы с Тайроном собрались в город. Шум праздника становился громче, крики веселья пронзительнее. Я спросил спутника, что они могут праздновать, и тот слегка замялся:

— Точно не знаю. Но если то, что я думаю, лучше близко не подходить.

Он оставил меня дожидаться и приблизился к месту торжества. Вернувшись, сразу подал мне знак идти к Пчелиной улице, цели наших поисков.

— Ну? Что там за празднество?

— У тебя крепкий желудок?

— Да, обычно не жалуюсь.

Тайрон объяснил мне, что происходит в кругу. Звучало это не особенно весело. Когда толпа ахнула и тут же разразилась восторженными криками, мне пришла мысль о жестокости здешних жителей, а также о доброте людей, подобных Тайрону, который хотел избавить меня от неприятного зрелища.

Это был молчаливый, задумчивый человек, хотя и заблудший. Но вот он оказался дома и теперь излучал страх и беспокойство, прямо как ребенок, ожидающий наказания. Город казался ему таким знакомым, что он готов был поверить, будто через века возвращается на истинную родину своего детства.

В сущности, почти так и случилось.

Знакомый голос из-за спины окликнул меня по имени. Я обернулся со вздохом, и нас догнала запыхавшаяся, но улыбающаяся Ниив. Она раздобыла где-то свободное платье ярко-зеленого цвета, украшенное прыгающим дельфином. Украла на рынке, как я подозревал.

— Разве здесь не чудесно? — восторгалась она. — Только вдохнуть этот воздух!

Она была права.

Мы проходили через пасеки, и запах трав и цветов, которыми сдабривали жидкий мед, стал таким острым, что кружил голову. Мне показалось, что в настой добавляют много ладана.

Вскоре мы вышли на маленькую площадь. Тут Тайрон в изумлении кивнул в сторону старика, тихо сидевшего в тени каштана. Старец был слеп, а одна рука отрублена по локоть. В уцелевшей руке он держал необычный струнный инструмент и временами трогал большим пальцем струны, извлекая осмысленный, заунывный мотив.

— Клянусь Быком, я знаю этого человека! Талофон, вольноотпущенник. Встарь он был превосходным музыкантом. Так обошелся с ним царь: лишил руки за то, что он однажды пропел не ту песнь, какую следовало бы. Вскоре после того суда я проходил первое испытание в лабиринте, еще до того, как заплутал в его коридорах. Я был здесь, на этой площади, на этих улицах, всего несколько лет назад.

«Что ты затеял, Арго?» — подумал я.

Тайрон бросился к старику, взял его за руку, зашептал что-то на ухо. Талофон сначала смутился, но вскоре просветлел и потянулся погладить Тайрона по щеке. Он ответил тоже шепотом. Тайрон поцеловал старцу руку, игриво дернул струны и вернулся ко мне. Он казался озадаченным, но глаза блестели предвкушением радости.

— Кажется, моя мать еще жива! Еще жива! — Он нахмурился. — Трудно будет. Вам обоим придется подождать здесь.

— Если ты этого хочешь, конечно, я подожду, но предпочел бы пойти с тобой. Я не стану вмешиваться.

— И я тоже, — пообещала Ниив.

Тайрон поразмыслил минуту и кивнул:

— Тогда идемте.

Пока мы шли через площадь, из проулка выбежал юноша, совершенно обнаженный, если не считать привязанных к голове обрубков бычьих рогов, с выкрашенными черной краской спиной и животом. Он тяжело дышал, на лице написан смертельный ужас. Завидев нас, он прижался к стене, глаза дико сверкали, губы дрожали, когда он втягивал в грудь воздух.

Юноша с опаской проскользнул мимо нас и вновь бросился бежать, разбрызгивая вокруг себя капли пота, запах его испражнений еще долго стоял в воздухе после того, как он скрылся.

Невдалеке, в нескольких улочках от нас, зазвенели тамбурины, потом они смолкли, и звон сменился шепотом человеческих голосов.

Тайрон наблюдал все это и вслушивался молча. Теперь он быстрым шагом направился к выкрашенному в зеленый и голубой цвета домику, который был расписан изображениями осьминогов и нимфовидных морских сирен.

— Здесь живет моя мать. Я здесь родился. Здесь большой сад и погреб. Отец три месяца провел в нем взаперти после моего рождения. Дом больше, чем кажется снаружи. Моя семья богата шерстью и пасеками — была богата.

Ниив поразилась:

— Отец сидел взаперти после твоего рождения? Почему?

Я заставил бы девчонку прикусить язык, но Тайрон был в хорошем расположении духа.

— Все нарождающиеся существа — дары Хозяйки Диких Тварей. Она назначает им срок, определяет их число и по своей прихоти вкладывает в них силы жизни или силы смерти. Когда рождается ребенок мужского пола, мы умиротворяем Хозяйку, поместив отца в узилище на три месяца. Его кормят и возделывают, возделывают и кормят слуги Хозяйки. В каждый дом, где рождается мальчик, присылают трех слуг.

— Вы можете возделывать человека? — спросила Ниив.

Мы с Тайроном уставились на любопытную девицу. Тайрон ответил:

— Ради семени. Для Хозяйки.

Взгляд Ниив заметался между нами, и она неуверенно улыбнулась:

— Ах да, понимаю.

Некогда было с ней нянчиться. Тайрон уже подошел к деревянной двери и трогал доски пальцами, рисовал в воздухе слова, наконец прижал обе руки к сердцу и только после этого отворил дверь и заглянул внутрь. Он поманил меня за собой.

Наружная дверь вела в прохладную прихожую, освещенную светом из отверстия на крыше и уставленную пустыми горшками. Здесь же располагался маленький алтарь с глиняной фигуркой богини, сжимающей в воздетых руках двух змей. Хранительница порога.

Высокая деревянная дверь — скорее ширма, чем дверь, — вела во дворик с растительностью, в его душную тишину. Две женщины в юбках с переливающимся ярким красно-синим узором и в коротких черных безрукавках, туго обтягивающих грудь, в высоких головных уборах, унизанных ракушками, поднялись со скамьи нам навстречу. Одна был моложе другой: несомненно, мать и дочь.

— Это дом Артеменсии.

— Я сын Артеменсии, — ответил Тайрон.

— Не может быть, — твердо заявила старшая из женщин. — Тайрон вошел в лабиринт Каннаенте и пропал навсегда. Ему было двенадцать лет. Если бы он остался жив, то вернулся бы через земные уста Дикта в течение года. Он давно пропал, давно мертв. Увлечен вдаль. — Она оглядывала Тайрона с подозрением на суровом лице. Младшая женщина колебалась.

— Он был, — возразил Тайрон, — увлечен вдаль. Все твои слова — истинная правда. Что-то привлекло меня назад. Захочет ли мать принять меня?

Женщины коротко переглянулись, неуверенно и неловко. Младшая сказала:

— Твоя мать с детьми меда.

Тайрон как будто немного сник. Он долго молчал, а затем тихо произнес:

— Я опоздал?

И снова между двумя помощницами Артеменсии что-то произошло. Младшая бросилась вдруг через двор и скрылась в тени.

Тайрон был само уныние.

— Она умерла? — спросил я его.

— Кажется, так. Я совсем немного опоздал. Странное дело, я ведь даже не думал, что сумею сюда попасть. Кто-то потешается надо мной, Мерлин.

Как ни глубока была его печаль, он выпрямился и обвел взглядом все вокруг, вспомнив, что этот старый дом принадлежит ему. Птичка вроде дрозда прыгала вокруг инжирного дерева. Я вселился в нее и направил ее полет в дальнее помещение, где находилась Артеменсия с детьми меда.

Что за странное зрелище предстало моим птичьим глазам!

Артеменсия, совсем старая, лежала обнаженная на ложе из овечьей шерсти. Тело ее было вскрыто во многих местах, в маленькие надрезы вставлены тростниковые трубочки. Дети наполняли ее тело медом. Все они были мальчиками, очень маленькими, с голубыми волосами и странно раздутыми головами. Руки и ноги тонкие как палочки. Они суетились, зачерпывали жидкий мед из глиняных кувшинов — оживленное движение во имя сохранения.

Артеменсия чуть шевельнулась, легко вздохнула. Младшая Хозяйка что-то шепнула ей. Дети, как видно, были недовольны ее вмешательством. Худые личики всех десяти мальчиков напоминали черепа, хотя глаза, как я заметил, ярко блестели.

Они были очень настойчивы, непрестанно обмакивали пальцы в мед и слизывали его. Сладость поддерживала их упорство, оживляла члены, заставляла мельтешить по комнате, то и дело облепляя тело старухи.

Когда Артеменсия медленно села, эти медовые убийцы отскочили и громко возмутились:

— Не закончили! Не закончили!

— Закончите позже, — сказала старуха.

Мед сочился из ранок на ее теле.

Она уже завернулась в плащ, оделась, приготовившись принять сына.

Дрозд ускакал назад. На меня никто не обратил внимания.

Ниив пришлось остаться во дворике. Нас с Тайроном проводили в маленькую, полную свежести гостевую комнату. Там стояли три узкие скамьи, сладко пахли цветы, сверкала в блюде вода, сквозь единственное окно проникал свет, освещая изображение Хозяйки Диких Тварей, выложенное на полу зеленой мозаикой.

Артеменсия понуро сидела на одной из скамей. Мы с Тайроном заняли две другие.

Женщина долго смотрела на сына, потом спросила:

— Если ты Тайрон, то знаешь, кто поймал яблоко.

— Моя сестра. Оно упало неизвестно откуда. Она сразу съела его. С тех пор мы ее не видели.

— Какая ветка обломилась?

— Третья. Она была такой тонкой, что не выдержала даже малого веса мальчика, который лежал на ней.

— Кто поймал того мальчика?

— Ты поймала мальчика. Ветка вспорола тебе щеку. Тот шрам, что я вижу у тебя под ухом.

Артеменсия вздохнула, покачала головой, не сводя взгляда с сидящего мужчины.

— Тайрон, — шепотом повторила она и, помолчав, добавила: — Почему ты так долго не возвращался?

— Выбрал неверный поворот, — грустно сказал он, опустив глаза и вздыхая. — Когда скала сомкнулась за мной, я перепугался. Но страх заставил меня изучать лабиринт. Я находил выходы в мир и входы, ведущие обратно. В конце концов я нашел дорогу домой.

— Тайрон, — снова зашептала старуха, — я хотя бы немного порадуюсь тебе, пока Хозяйка не уведет меня в холмы и леса, не сделает свободной и дикой.

Что-то очень тяжелое, очень давящее витало в воздухе, и я не сразу понял, что это — непролитые слезы. Мать и сын глядели друг на друга с любовью, хотя издалека. Губы Тайрона дрожали, лоб морщился, но он оставался тверд.

— Я успел вовремя, чтобы не дать тебе умереть. Ты можешь прогнать этих бальзамировщиков.

Артеменсия покачала головой:

— Хотела бы я, чтобы было так, Тайрон. Мне жаль, но ты опоздал на несколько минут. Но пока ты здесь, мы можем поговорить.

Она взглянула на меня, впилась глазами в мое лицо и, кажется, узнала.

— Это Мерлин, — тихо сказал Тайрон. — Он странствует, он мудр, наделен чарами, заклятиями, волшебством. Он даже в лабиринтах разбирается. По его словам.

— Я вижу тебя, но и не вижу, — сказала женщина. — Ты мертв. Но жив. Я вижу твои кости, но не плоть. У тебя хорошая улыбка. Счастлив ли мой сын?

Я остолбенел на миг. Тайрон, казалось, не догадывался, что происходит между нами. Я, конечно, понял сразу… Ну, сразу же, как увидел, что она уже мертва, но медлит в той краткой тени времени между смертью и отходом, когда дыхание еще витает в воздухе.

— Эта минута будет много значить для него, — сказал я.

Тайрон хмуро взглянул на меня. Я смотрел только на Артеменсию. Она улыбнулась. Я продолжал:

— Он верно сказал, что выбрал не тот поворот. И оказался среди друзей, новых друзей. Его жизнь столь же опасна, сколь полна. Когда он вернется домой, он будет там чужим. Но…

— И чужие могут стать своими в доме, — закончила за меня женщина, заметив, что я медлю. — И я когда-то была здесь чужой. Я знаю, что такое быть чужой, знаю, как приходится бороться, чтобы земля приняла тебя. Тайрон найдет свое место. Надеюсь, ты поможешь ему.

С мертвой женщиной приходилось быть честным.

— Я буду помогать, пока мне не придется уйти: не слишком долго. Что-то ждет меня в будущем. Мне не дано знать что…

— Тебе любопытно?

— Иногда мне смертельно страшно.

— Ты не хочешь знать.

— Не могу себе позволить. Если бы я объял будущее, Тайрон прошел бы через мою жизнь в мгновение ока.

— Я слышала о таких, как ты. Никогда не верила, что вы есть. Ты идешь по следу. Обходишь мир по кругу и сбрасываешь жизни, как кожу.

— Да. Как ты узнала меня?

— Один из вас проходил через эту землю и оставил сброшенную кожу. Очень давно, но историю помнят. Теперь сын задаст мне вопрос. И я на него отвечу. Я скажу ему то, что знаю, а он потом объяснит тебе.

— Ты хочешь, чтобы я ушел.

— Я прошу тебя уйти. Мне осталось всего несколько ударов сердца, чтобы помнить; несколько ударов сердца, чтобы передать Тайрону память, которая поддержит его. Хозяйка Диких Тварей ждет в верховьях долины, а она очень нетерпелива. Причина всего, что происходит здесь, в ней, в ее ярости. Но я все же не могу отказать ей. Хозяйка Диких Тварей думает, что она отвоевала остров. Война была тяжелой и разрушительной. Ты ее не видишь, но наверняка чувствуешь, чуешь, слышишь. То были ужасные и жестокие годы. Дедал пропал, похищен. Его захватили пираты. Тайрон здесь потому, что прислан… перенесен сюда.

— Кем?

— Тем, кто желает, чтобы истина открылась.

— Откуда же ты знаешь это?

Она рассмеялась:

— Я стою одной ногой в каждом из двух миров. А ты нет? Это краткий миг прозрения. Волшебное зрение.

Мать Тайрона была тем, что жители Греческой земли именовали эфемерой. Это переход от жизни к смерти, краткий срок, быть может, день или два до перехода из этого мира в глубокую долину, откуда расходятся пещеры Гадеса, или в святилище Посейдона, где от нее потребуют пройти испытания времени, чтобы избрать для себя следующий мир или принять выбор против воли.

Эфемера — это срок упражнения, срок подготовки. Тело мертво, но жизнь, тень может мгновенно исходить из блеска глаз, пока глаза не закрыты.

Несомненно, Тайрон должен был вскоре понять это, но он застал хотя бы последний проблеск ее жизни. Я был рад за него.

Тем временем я вышел во двор к Ниив. Там сидели две служанки. Они чистили апельсины и взглянули на меня без интереса.

— Где девушка? — спросил я.

Младшая нахмурилась:

— Она вернулась на улицу. Ей хотелось увидеть праздник. Сказала, что с ней ничего не случится.

Улыбки, которыми они обменялись, всезнающие, издевательские, усилили мою тревогу за бестолковую северянку. Ниив, как и все мы, кроме Тайрона, была чужой в этом городе близ Мастерской дисков. Вместе мы были в безопасности; разделяться, в одиночку блуждать по лабиринту улиц было глупо и опасно.

Глава 20

ОХОТА ЗА ВИДЕНИЕМ

Я выбежал на улицу, на яростный солнцепек. Старшая служанка выскочила за мной, затворила дверь, оставив меня снаружи. Почти тотчас же из-за угла повалила толпа, притиснув меня к стене дома.

То были дети, большие и маленькие, украшенные гирляндами цветов, серо-зеленых листьев и трав, одетые в бледно-зеленые или ярко-желтые туники. Лица мальчиков раскрашены лазурью, девочек — багрово-красной краской. Их бурный поток обтекал меня: бесчувственный, звенящий пронзительными голосами. Потом позади них раздался крик, и все, как один, повернулись и бросились обратно по улице. Тут откуда-то еще прозвучал рожок, и они снова, как один, повернулись, прошли по своим следам, снова обходя меня: единый разум, единая цель, торжество паники.

И среди них я заметил вдруг нераскрашенное лицо и знакомую копну волос. Ниив была мала ростом, ниже многих детей, но ее сияющее лицо бросалось в глаза, как комета в небесах. Я бросился в несущуюся толпу, пробился сквозь гущу маленьких тел, напирающих в спешке, вливающихся в узкий переулок навстречу зову рога.

Мне удалось ухватить Ниив за плечо. Она обернулась в страхе и ярости. Глаза у нее горели. Захваченная общим безумием, она уставилась на меня, не узнавая. Я держал ее крепко, хотя девица визжала и отбивалась, и наконец последние струйки людского потока обогнули нас. Улица затихла.

Глаза ее стали осмысленными. Экстаз отступил. Она шагнула ко мне и спрятала лицо у меня на груди.

— Как странно, Мерлин! Как странно!

— Что ты наделала? — шепотом спросил я. — Что позволила себе натворить на этот раз?

— Странно, странно! — твердила она, сжимая меня в любовных объятиях.

Она попыталась поцеловать меня. Я отстранился. Ее хватка стала крепче, ее руки протянулись к моим щекам, она склонила к себе мое лицо. Она задыхалась от ужаса, дыхание ее прерывалось, да и сама она вся дрожала, на миг приникнув ко мне в поцелуе — на жаркий безумный миг, пока я не отшвырнул ее к стене дома.

Тогда она, присев на корточки, зарычала от разочарования и злобы. Ее глаза, казались, говорили: «Ты будешь мой!» или, может быть, «Как ты смеешь!».

Я снова спас ее, ласково подняв на ноги.

— Расскажи мне о странном. Что было странным?

Уже спокойнее она повернулась в моих объятиях и склонила голову мне на грудь.

— Женщина, — сказала она. — Женщина-укротительница.

От этих слов мне стало не по себе. Слова ее принесли с собой знакомое чувство. Они напомнили мне след, оставленный женщиной в пещере Акротири, когда мы впервые вошли в гавань этого острова несколько дней назад.

— Так странно, Мерлин, — повторила Ниив. Или она все еще была не в себе?

Я попросил ее описать, что она видела и слышала, но слова не шли у нее с языка, не желали принимать в себя то, что восторгало и пугало ее.

Я решился заглянуть за ее глаза: легкое прикосновение к свежей памяти, ничуть не затрагивающее будущего или более глубоких чувств, — только столкновение с толпой — нет, роем детей.

Глаза, когда я прошел сквозь них, стали хитрыми, словно она сознавала, что я делаю, а потом меня закружило!

Она бежала не по вьющимся улочкам городка, а вдоль тропы, змеей уводящей в горные леса. И вопила на бегу — один голос среди крика и завываний множества голосов, принадлежавших как будто не людям, а диким котам. Волки и собаки порой охотятся стаей, но здесь была свирепая кошачья стая, причем огромная: я никогда не видел такого множества кошачьих.

Была в них и другая странность: что-то волчье присутствовало в них, как если бы два зверя слились в проворную, злобную, чудовищную химеру.

Мы (я видел глазами Ниив) сбивались дюжинами — в стаю, в рой, в единое существо — и неслись сквозь ночной лес вверх-вниз по озаренным луной склонам, на запах одного создания.

А позади нас — зов и песня, и каждый призыв, каждый перелив мелодии направляет нас, заставляет поворачивать, брать новый след, настигая исходящую ужасом жертву…

Только когда улеглось смятение, я различил одинокую фигуру на склоне горы: женщину с развевающимися волосами, восседающую, как мне показалось, на спине гигантского волка.

Руки ее взметались и падали в непостижимых, но властных жестах, сопровождая улюлюканье и вопли, танец хаоса, безумную песнь, вливавшую безумие в охотящуюся стаю детей-котов.

Впереди нас убегало перепуганное создание. Я вскользь коснулся его и нашел эхо его полных паники мыслей. Оно перебегало от пещеры к деревьям, из расщелины к ненадежному укрытию в руинах дома, обломки которого были разбросаны по склону.

Получеловек, полузверь, плоть и бронза. Создание знало, что обречено на смерть, но некий механизм внутри его плоти и металла заставлял продолжать бег. Им, казалось, двигало двойное побуждение: спасти плоть и защитить то, что было выковано в раскаленных горнах пещер-мастерских.

За короткий миг соприкосновения изнутри самой Ниив я полностью осознал стремление существа отыскать одну из таких мастерских, потому что там оно чуяло безопасность, спасение от беспощадной погони.

Но оно заблудилось на склонах гор, и дикая женщина на своем диком скакуне ясно видела его: она заставляла охотящуюся стаю действовать по своей воле, и вскоре они сомкнулись вокруг жертвы, чтобы убить.

И все же на какое-то мгновение дикие крики женщины смолкли, она замерла на своем волке, устремив взгляд вдаль — вниз по склону, наполовину освещенному луной.

Устремив взгляд на меня!

Она высмотрела или учуяла меня в стае и разгневалась.

Потом она поскакала дальше, оставив за собой только отзвук своего любопытства и глубокой досады.

Всего один миг, а когда я вернулся, Ниив глазела на меня с жадным восторгом.

— Ты видел! Ты видел! Разве не странно?

— Ты привлекла к нам внимание, — упрекнул я ее, — а я подозреваю, что такое внимание нежелательно.

Она, как обычно, строптиво ответила:

— Опять скажешь, что я слишком далеко зашла?

— Что толку тебе говорить. Ты все равно не слушаешь.

Ниив прислонилась к стене.

— Я не заглядывала вперед, Мерлин. Не смотрела в нерожденное будущее.

— И все-таки ты посмотрела, а порой довольно и этого.

Помрачнев на миг, она спросила:

— Ты хоть немного понимаешь, что происходит? Что за погоня? И то странное создание?

— Начинаю понимать. Но Арго не спешит открываться нам.

— Почему бы это, как ты думаешь?

— Он корабль. Он знает правду, но хочет сказать ее, соблюдая свой корабельный порядок. Придется тебе с этим смириться.

Рядом с нами отворилась дверь дома Тайрона, и высокий критянин вышел на улицу, моргая на солнце. В глазах его стояли слезы, которые текли по лицу.

— Моя мать умерла, — заговорил он, увидев меня. — Она уже была мертвой, когда я пришел, но еще жила на той стороне и смогла узнать меня. И она рассказала мне, почему нам опасно оставаться здесь. Мы должны вернуться на корабль и быть настороже.

Я ответил, что полностью с ним согласен, и спросил, о каких событиях упоминала его мать.

— Здесь была война, — отвечал он уклончиво. — Хозяйка Диких Тварей преображала землю. Она почти победила в этой войне и снова стала голосом дня, луны и круговорота времен года. Она вернула себе все когда-то утраченное и выслеживает последних уцелевших почитателей Мастера — Дедала.

Он замялся и вновь поглядел на меня.

— Мать поведала мне о некоем чуде, явившемся задолго до ее рождения, но столь новом, что сами звезды посылают нам приветствия и вести о других чудесах. Когда Дедала похитили, возвратилась Дикая и Древняя. Госпожа Змея, Госпожа Голубка, Госпожа Земля-Кормилица — так называет ее моя мать. Я, конечно, знал о ней. Знал и о Мастере, о Дедале. Но я был ребенком, когда вошел через его Мастерскую в лабиринт и потерялся. Я понятия не имел о том, что тут творится.

Она рассказала, что на протяжении поколений в земле этой появлялись существа, созданные человеком, подобным нам, а не порожденные землей, горами или Дикой Хозяйкой. Его искусство было новым. Война шла скрытно от наших глаз, ночами и в тени, но была жестокой и кровопролитной и меняла даже нас, не ведавших о том.

Она почти прекратилась с похищением Дедала, но все-таки еще продолжается.

Теперь в его взгляде смешивались подозрение и неутоленное любопытство.

— Корабль хранит тайну, Мерлин. Арго что-то знает. Что-то обо всем этом.

Он заподозрил, что я посвящен в тайну, но тогда я еще не был посвящен и, как мог, успокоил его подозрения. Ниив внимательно прислушивалась к разговору.

Он продолжал:

— Здесь со временем что-то неправильное. Мы не в том времени. И Арго привел нас в это место, недоброе место, тут и ты не станешь спорить. Либо ты, либо Ясон должны заставить его поговорить с нами через это нелепое создание дальнего севера.

— Я не нелепая! — возмутилась Ниив.

— Он подразумевает богиню, — заметил я.

Она хихикнула:

— О!

Но не через Миеликки, Хозяйку Северных Земель, открыл нам свою тайну Арго.

Тайрон не ошибся в предсказаниях. Приближаясь к реке и широким причалам, мы поразились царящей здесь тишине. По берегам реки собралась толпа, враждебно рассматривавшая Арго. Рубобост стоял у кормила, Ясон на носу. Они уже обрубили причальные канаты и быстро выходили на стремнину. Холм над городом блестел от белых туник детей, усеявших извилистую тропу, как птичья стая.

Тишина звенела шепотками. Порой по толпе расходилась рябь, когда брошенное кем-то слово разбивало молчание.

На мачте Арго поник в тяжелом безветрии кроваво-красный с черным флаг: Ясон предупреждал об угрозе.

— И как мы через них пробьемся? — спросила Ниив боязливым шепотом, вцепившись мне в локоть. Тайрон поглядывал на крыши, отыскивая способ провести нас над головами этого тихого, но угрожающего собрания.

— Мы отрезаны, — сказал он.

К сожалению, сказал он слишком громко. Несколько голов обернулось, а потом в молчании, столь же грозном, как детский рой, вся толпа стала разворачиваться к нам. Пристальные взгляды, мычание, невнятное, но не настолько, чтобы я не распознал в нем жуткую мелодию всадницы на волке — Хозяйки из лесного сновидения, недавно подсмотренного через Ниив.

Никто еще не сделал к нам ни шага, но их сосредоточенное внимание явно обозначало опасность.

Тогда я вызвал единственное создание, которое могло разогнать этих отчаянных и все же испуганных горожан: быка!

Я вызвал его из сотворенного этими критянами царства Аида, и он явился — чудовищный черно-красный бык. Грохоча копытами по дороге, он прокладывал путь через толпу. Когда бык поравнялся с нами, я остановил его словами, которые считал давно забытыми. Но как легко возвращаются простейшие старые чары, когда в них есть нужда! И это звучное эхо моей юности заставило исполинского быка застыть на месте. Пока он фыркал и перебирал ногами, уставившись на меня, я забросил Ниив к нему на шею; Тайрон вскарабкался ему на спину, а я вскочил между рогов на склоненную голову и вцепился что было сил. Зверь развернулся и пошел к реке, замедлил было шаг, но тут же величественной рысцой двинулся дальше, разбрасывая сложенные на причалах глиняные кувшины и корзины. Оторопевшая толпа держалась на весьма почтительном расстоянии.

Все вышло до смешного просто.

Когда мы скатились по бычьим рогам, Ниив схватила меня за локоть и указала на толпу:

— Гляди! Двойник Тайрона!

Я проследил ее взгляд, но ничего не увидел. Тайрон уже погрузился в воду, и мы с Ниив поспешно последовали его примеру.

Пока мы плыли к Арго, бык смотрел на нас с причала, потом развернулся к северу, опустил голову и внезапно унесся вдаль, в темноту: назад в царство снов.

Ясон втащил на палубу меня, потом выхватил из воды Ниив, но та, еще даже не встав на ноги, на четвереньках отползла от него подальше.

Пока я выжимал волосы, старый аргонавт кивнул на то место, где еще недавно стоял бык.

— Твоя работа, так?

— Да.

— Простые чары. Малая доля твоего дара. Чем ты за нее заплатил? Седым волосом? Минутой жизни? Отчего ты не помогаешь нам чаще?

Он был пьян. И настроен враждебно.

— Я помогаю, когда могу. Я помогаю, когда необходимо. Я помогу больше, если это будет совершенно необходимо. Я не могу проматывать даром свою жизнь.

— Свою жизнь? Твоя жизнь! Ты и малой доли ее не помнишь…

Мне пришло в голову, не объяснить ли ему, в чем опасность применения даже малых чар, опасность, о которой я никогда не забывал: в любую минуту распад может настигнуть меня, время может свести со мной счеты, прежние хранители могут покинуть меня. Мне давным-давно следовало вернуться к месту, где я родился, вместе с другими, посланными на Тропу, чтобы ходить по следу, как говорили предания Артеменсии. Но я все еще был здесь, все еще молодой, все еще очень живой, и жил «взаймы» у Времени, как любили говорить эти греки.

Жизнь взаймы. Фраза, которая переживет века.

Я уже не помню, сколько кругов я цеплялся за Время, как малыш за любимую бабушку, которая балует и любит, никогда не осудит, всегда утешит. Но и никогда не забывал, что придет ночь, когда бабушки не станет.

В любой момент даже малое напряжение дара могло нарушить заклятие. Крапивник, вызванный, чтобы со стрехи подглядывать за разговором правителя с дочерью. Или что-нибудь столь же простое, такое же легкое чародейство, которое отнимет лишь долю мига, неуловимое мгновение от времени распада моего тела, как часто говорила Ниив и как повторил сейчас Ясон. Один седой волос, один вздох — и такое простое действие может стать моей гибелью.

Я не просто осторожничал с чарами. Я порой боялся их как огня.

— На что ты так сердит? — спросил я его.

— Я не сердит. Сердится Арго. — Он нахмурился, словно только что ухватил мысль, до сих пор ускользавшую. — Когда он не в духе, не в духе и я.

— Ты всегда был его любимым капитаном.

Он ожег меня взглядом. Тайрон снял и теперь старательно развешивал для просушки свою тунику цвета янтаря. Его занятие насмешило Рубобоста, но Тайрон был нечувствителен к подобным подначкам. Ниив понуро сидела у мачты, выжимая свое новое платье и поглядывая на меня.

— И еще одно, — вдруг сказал Ясон. И не дождавшись от меня вопроса, объяснил сам: — Дети пропали.

— Пропали? Когда они исчезли?

— Они не исчезли. Ушли с Талиенцем. Урта пошел их искать. Талиенц уверял, что они лучше других сумеют высмотреть мастерские, о которых ты говорил. Пещеры творца. Одна спрятана в холмах за городом. Пещера Дисков. Но Урта вдруг заметался, почуял опасность. Он очень близок со своим сыном. Он отправился их искать.

Что затевал Талиенц? Свербящая мысль, легкое беспокойство. Талиенц был один в обществе пяти крепких и весьма воинственных юнцов. Он был им неровня. Но что у него на уме?

— И еще кое-что, — устало продолжал Ясон.

— Да?

— Та деревянная фигура, старая карга…

— Миеликки! Берегись, как бы она не услышала.

— Деревянная ведьма, — поправился он с кривой ухмылкой. Он очень плохо владел собой.

— Так что с ней?

— Она зашевелилась. Каждый раз сдвигается совсем чуть-чуть, но явно ожила. Как и тот деревянный воин. А ведьма еще и нашептывает слова. Единственное, что я сумел разобрать, — это «Мерлин».

Арго хотел со мной поговорить, на этот раз я не сомневался. Меня наконец позвали.

Мальчики или Арго — кто важнее? Урта со своими людьми пока позаботится о мальчиках. Потом я сумею их высмотреть.

— Держи свое мнение при себе, — вполголоса посоветовал я Ясону.

Он с подозрением уставился на меня, но я уже спускался по трапу в Дух корабля.

Часть четвертая

ТАНЦЫ ВОЙНЫ

Глава 21

СВАДЕБНЫЙ ОБЕТ

Переступая порог, я думал, что окажусь на опушке леса, что увижу поджидающую меня мечтательную Миеликки под летним покрывалом и рысь, растянувшуюся у ее ног.

Но я очутился в мраморном коридоре, шагнул на скользкий гладкий камень. Проход гулко звенел эхом. В высокие проемы по обеим сторонам лился свет. Вдали бормотали голоса. Звучали торопливые шаги спешащих по своим делам мужчин и женщин.

Вопль, за ним смех. Звон бронзы о бронзу. Одобрительные крики и снова смех. Меня окружали звуки, и я понял, что оказался во дворце, а поняв это, внимательнее всмотрелся в высокие изваяния, выстроившиеся вдоль коридора: воинственные боги и пышно одетые богини, высеченные из камня цвета начищенной меди или зеленого, как старая бронза. Все головы повернуты вперед, взгляды у одних опущены, у других направлены вбок, у третьих устремлены в небо над высокими потолками.

Я сразу понял, куда попал.

Дворец Медеи из кедра и зеленого мрамора, выстроенный Ясоном в Иолке в годы после похода за золотым руном.

— Ты помнишь меня? — спросил слабый голосок за спиной, и я быстро, почти испуганно обернулся. Там стояла девочка, темноглазая, с хитрой улыбкой, в зеленом плаще. Волосы цвета воронова крыла заплетены в длинные косы и сколоты на плечах, откуда свободно спадали до пояса. — Ну же?

В памяти что-то дрогнуло, но…

— Нет. Не помню. А должен?

— Ты плыл со мной, Мерлин, — хитро прищурилась она. — В Колхиду. Ты должен меня помнить. Мы плыли в Колхиду за руном. С Ясоном и его недочеловеками.

И опять что-то шевельнулось в памяти.

— Ты хочешь сказать — с полубогами.

Большая часть первой команды Ясона была набрана в срединном мире между землей и небесами.

Девочка рассмеялась.

— Я хочу сказать — с полулюдьми. Божественная половина не воняет. Божественная половина не нуждается в мытье. — Она запнулась. — Впрочем, разбойник есть разбойник, даже если он ублюдок кого-то из богов.

— Они были отважными людьми. Поход был опасным и успешным. Мы захватили то, что искали.

Она с горечью рассмеялась:

— И объелись лотосом.

— Кто ты?

Она приложила палец к губам:

— Ты был таким тихоней, в свой черед работал веслом, охотился, наблюдал, слушал, собирал. Ты думал, я не узнаю тебя? Думал, я не знала, кем ты был или, вернее, кто ты есть?

— Кто ты?

Она с улыбкой взяла меня за руку:

— Подсказка: до меня здесь была дикая старуха с гористого островка на юге от Греческой земли. Богиня дикарей. Не так уж легко, скажу я тебе, было отделаться от нее. Ясону это удалось! До нее? Нимфа. До нимфы? Еще одна визгливая покровительница с гор на востоке. Баабла. Та была больше орлица, чем женщина. И домом ей служило орлиное гнездо на башне, что стремилась дотянуться до звезд. Ну же, Мерлин, ты должен уже узнать меня!

Я признался, что узнал.

— Да. Афина, наша покровительница на Арго.

Она три раза размеренно хлопнула в ладоши.

— Молодец. Хотя порой вам улыбалась моя мать, Гера.

— Но ты просто девочка!

— Просто эхо, — поправила она. — Когда Афина покинула корабль, здесь осталась эта малая тень. Остались тени всех его хранительниц, кроме той дикарки, Укротительницы. Как страшно! Иные тени так стары, что стали тише шепота. Мы все теперь живем в меркнущем мире. Мы спим, и играем, и мечтаем. Но всего этого не слишком много. Слишком стары, слишком далеко зашли. Вот что я такое: эхо, шепот, мечта. Но сейчас Арго пожелал, чтобы я показала тебе то, о чем ты забыл. Он вызвал меня назад. Ты был в отлучке, когда это случилось, упражнялся в магии, хотя вскоре вернулся к Ясону.

Она пробежала мимо меня, поманив за собой.

Дворец гудел и гремел звуками. От игры света на мраморных стенах коридор казался живым.

Она провела меня в парадное святилище — просторный зал с высокими потолками и стенами, сложенными из толстых кедровых бревен. В центр зала вел лабиринт из гранитных столбов, порой высоких, как корабельные мачты. Медея воссоздала колхидское святилище, но вместо расщелины между валунами и деревьями здесь блестел янтарно-зеленый мрамор.

В самой середине зала возвышался вставший на дыбы белый каменный баран, в шесть раз выше человеческого роста. В вытянутых передних копытах он держал широкий медный сосуд. Его рубиновые глаза косили в стороны, рога были увиты золотыми нитями. Пасть разинута. Поток расплавленной бронзы изливался из горна в его голове, собираясь в сосуд.

Внутри этого громадного каменного изваяния слышался шум механизма, втягивающего остывшую бронзу обратно в горн, чтобы опять превратить ее в «слюну божества».

Медея, хотя и усвоила греческие обычаи, оставалась по наследственному праву жрицей Овна.

Звон тамбуринов и нестройные причитания женщин, горестная песнь, внезапно завершившаяся пронзительным воплем, подсказали мне, что обряд подошел к концу. Медея с Ясоном вышли из-за столбов рука об руку. Медея в черных с зеленью колхидских одеяниях, с пышной юбкой колоколом, груди прикрыты длинным широким нагрудником с зеленым и золотым узором, сделанным из дубленой бараньей шкуры. Нижнюю часть лица скрывала вуаль из лазуритовых бус; черные волосы навиты на высокий тонкий конус из кедрового дерева. Ясон, напротив, был в простой шерстяной тунике земледельца, правда, разукрашенной, но отнюдь не царской. И в одной сандалии. На шее у него, на золотом ожерелье, висел амулет в виде маленького кораблика из синего кристалла.

Но выглядел он опрятным: борода подстрижена и тонкой линией окаймляет подбородок, волосы собраны в пять тугих косичек, приколотых к голове. Глаза блестят, улыбка довольная. Таким запомнился мне Ясон в нашу первую встречу: молодым, дерзким, жадным и самоуверенным.

Я вслед за ними покинул Зал Овна. Один раз Медея чуть обернулась, словно прислушиваясь.

Неужели она сознавала мое присутствие? Она должна была знать, что я в нескольких днях пути от них, у оракула. Но неужели она уловила эхо будущего?

Тень Афины, дух-дитя скакал вприпрыжку рядом со мной.

— Тебе, кажется, со мной неловко, — угадала она.

— Нет. Просто я запутался.

— Оттого что я маленькая? Все боги когда-то были детьми. Все боги когда-то были двумя большими богами, пыхтевшими в объятиях друг друга. Боги наделены умением продвигаться взад и вперед по собственной жизни. Ты тоже почти умеешь это. Разве нет? Ты меньше мужчина, чем большинство из вас.

— Прошу прощения?

Она засмеялась своей оговорке.

— Я хотела сказать: в тебе больше чего-то другого, чего-то странного, чего-то от Времени.

— Да, я такой. Куда мы идем?

— Подсматривать за ними, — хихикнула девочка. — Подсматривать, как они… обнимаются? Я достаточно изящно выразилась?

Я остановился.

— Это касается только их.

— Тебе не хочется посмотреть?

— Нет.

— Чепуха! Ты только и делаешь, что подсматриваешь. Я знаю тебя, молодой старец. Ты никогда не стесняешься подсмотреть, если думаешь, что можешь так что-то узнать. И я тоже. Даже когда я настоящая, а не тень. — Она добавила, поддразнивая: — Вот уж не думала, что ты так застенчив, Мерлин.

И я не думал.

Конечно, не застенчивость удерживала меня. А память о любви к Медее. Моей любви к Медее. Но Афина-эхо потянула меня за руку, и мы пошли дальше по коридорам к спальне колхидской жрицы и ее изголодавшегося греческого завоевателя.

Свита Медеи — опытные женщины и юноши с пушком на подбородках — засуетилась, захлопотала, заканчивая привычные дела: наполнить тазы водой, маленькие золотые кубки — вином, расправить складки ткани над постелью: открытую палатку из цветных полос, скрывающей под собой ложе.

Нагая Медея была прекрасна: ее вид, воспоминания о ней молотами стучали у меня в голове. Она была такой бледной рядом со смуглым волосатым Ясоном. Когда они обнялись, когда прервался первый поцелуй, он отвернулся от меня, опуская Медею на ложе, но глаза Медеи нашли мои глаза, и движение ее губ беззвучно поведало, что она знает о моем присутствии. Она встретила мой взгляд из глубины прошлого, и в ее глазах была теплота, а потом снова ярость волчицы, и она прижалась к мореходу, раскинувшись под его сильным, но нескладным телом.

Зачем она привела меня в их собственную комнату в миг, принадлежавший только им двоим? Что задумала Афина? Девочка прижала палец к губам:

— Сейчас будет разговор. Арго хочет, чтобы ты его услышал.

Ясон дотянулся до чаши с вином и осушил ее. Комнату продувал приятный прохладный ветерок. Медея лежала у него на груди, поглаживала по бедру, тихонько напевала.

— В следующее полнолуние, — заговорил он, проводя рукой по ее волосам, — я отплываю на Арго в любую часть океана, в какой можно найти для тебя дар твоей мечты. Свадебный подарок. Куда угодно, если пути туда не больше двух недель. Дольше я не перенесу разлуки с тобой.

— Что ты надумал? — спросила она, легонько поддразнивая. — Надеюсь, не второе руно? Одного корабля, набитого овчинами, мне хватит на всю жизнь.

Он рассмеялся:

— Мы выгодно их распродали — все, кроме руна из храма.

Колхида изобиловала овчинами с золотыми песчинками, налипшими на шерсть при промывке золота в горных реках. Ясон со своими аргонавтами перед бегством из Колхиды загрузили пять десятков таких шкур и сбыли их, пробираясь по рекам на юге Гипербореи, еще до того, как вышли в Керуанское море у Стохиад.

— Нет, — продолжал он, — я думал о восточных землях, о стране зороастрийцев. Они там творят настоящие чудеса.

Медея не дрогнула:

— Нет! Это совсем ни к чему. Хватит с меня рунных камней и волшебных камней. Слишком тяжелое имущество.

— Ну и хорошо, тогда поближе к дому, на берегах Иллиума. Колесницу, на которой прекрасный легконогий Ахилл семь дней и ночей волочил тело Гектора вокруг стен Трои. Ее до сих пор видят на равнине: тень героя яростно гонит коней, и труп все еще привязан поводьями. Тому, кто прикоснется к проносящемуся мимо телу, открывается ненадолго вход в Нижний Мир. Я соберу свою команду, подстерегу колесницу с ее бешеным возничим и поймаю их.

— Нет, — возразила Медея, — пусть духи живут как привыкли. Им ведь ничего другого не осталось. Кроме того, в который из нижних миров открывается доступ? Их ведь много, а мир Ахилла меня вовсе не привлекает. Подумай еще.

— Тогда на восток. Опять к Стохиадам. Там длинный берег, дикие золотые пески, за ними густые леса и холмы. Я слышал, там часто возникает видение: огромный город шатров и палаток, собрание народа из разных миров и времен, беспорядочный шум и обряды. С каждым рассветом люди из города спускаются к океану, чтобы омыться и умилостивить Посейдона. С помощью маленьких волшебных коробочек они на огромном расстоянии общаются с предками, а иные, говорят, — с потомками из далекого будущего. Я соберу команду, и Арго привезет тебе такую коробочку.

— Общение на расстоянии дается трудно, — согласилась Медея, — и обходится дорого. Но мне не так уж хочется общаться с предками. А мои потомки? Имя им — легион, думается мне. Твоим тоже. Что еще предложат мне твои верные разбойники с тобой во главе?

— А чего хочешь ты?

Она насмешливо рассмеялась, целуя его в подбородок.

— Не тебе пришла эта мысль, Ясон. У тебя и нет собственных мыслей. Одна только жадность влечет тебя в походы. Кто-то из твоей команды оказался более догадлив, а ты подхватил его мысль, как ворона хватает кости.

Ясон улыбнулся, признавая свое поражение:

— Тисамин. Он, кажется, знает весь мир. И еще Мерлин. Он подсказал несколько идей. Он много странствовал.

Медея заинтересовалась:

— Скажи, что предлагал Мерлин?

— Он говорил о горах на западе, окруженных почти непроходимыми дебрями. Глубокие ущелья прорезают холмы, и из тех ущелий змеями уходят вглубь земли извилистые пещеры. Он рассказывал о картинах на стенах тех подземных залов. Они пребывают в темноте, но оживают, если внести свет. Овладеть картиной и животным, изображенным на ней, — значит овладеть духом самого животного. Они бегут сквозь время. Крепкие узы тянутся от первых животных к самым последним: конь, бизон, волк, медведь, звери из породы кошачьих. Последние из этих существ еще в непостижимом будущем. Я с радостью вырублю для тебя из камня одну из тех картин.

— Оставь их в покое, — сказала Медея. Она побледнела, словно от испуга, и на лбу ее пролегли морщинки. Она отстранилась от Ясона, припоминая: сон, медленно поднимаясь на поверхность сознания, дразнил ее, не даваясь в руки.

— Ты их тоже знаешь, — понял удивленный Ясон.

— О них, о них. Я знаю о них, и их следует оставить на месте.

Он не успел ничего сказать, а Медея уже стряхнула тяжелые мысли.

— Мне не нужен свадебный подарок, Ясон. Ты достаточно одарил меня, когда спас от жителей Колхиды и привез сюда. Мне ничего больше не нужно.

— Я настаиваю. Должно быть что-то, что я мог бы добыть, отметив миг нашей любви.

— Тогда я знаю, что это. — Она склонилась к нему, обвела пальцем вокруг его лица. — Привези мне чашу песка с твоего любимого берега — берега, где ты причалил и нашел счастье и приключения. Из места, куда ты хотел бы вернуться, теперь уже со мной. Принеси мне эту чашу песка. Большего мне не нужно.

— Слишком легко, — пренебрежительно отказался Ясон. — Это можно исполнить за один день. Что-нибудь другое.

Утомленная Медея обняла ладонями его лицо и поцеловала его.

— Что ж, хорошо. Привези мне чашу ледяной воды из озера, в котором ты, склонившись, чтобы напиться, видел отражение полной луны. Мне этого довольно. Я стану пить из нее и думать обо всех лунах, которые мы еще увидим вместе с тобой.

— Опять слишком просто, — настаивал Ясон. — Я видел луну в сотнях озер. До ближайшего всего полдня пути через холмы. Ты должна пожелать чего-то такого, чтобы добыча стала для меня испытанием!

Он начинал сердиться. И она тоже.

— Что ж, очень хорошо, — резко проговорила она. — Плыви к длинному острову на юге, к острову меда и лабиринтов. Там живет человек, которого считают богом, богом-творцом. Он создает механизмы и механические лабиринты, работает с огнем так, как еще не умеют греки. Я слышала, что сам Зевс побывал в той стране, чтобы спросить у него совета. Его слава достигла даже Колхиды, но время и расстояние затмили правду о его искусстве. Кроме правды о том, что он очень опасен. У меня есть карта, на которой отмечено его убежище. Он всегда привлекал меня, хотя я никогда не знала наверняка. Но если он существует, то я знаю, где он существует: в трех дня пути под парусом к югу отсюда. У меня есть на него свои планы: я стану держать его здесь, и мне будет перед кем показать себя и у кого учиться, пока ты гоняешься по морям за добычей. Такой свадебный дар покажется тебе подходящим? — Она склонилась к нему и поцеловала чуть ли не с издевкой.

У Ясона уже разгорелись глаза.

— Я доставлю этого человека, этого Мастера.

Медея рассмеялась, покачала головой, приложила палец к его губам.

— Ты никогда не найдешь его, Ясон. Я дразнила тебя! И я не хотела бы подвергать тебя опасности из-за какого-то свадебного подарка.

— Дразни, сколько хочешь. Я доставлю его тебе, и ты сможешь выстроить для него свой собственный лабиринт.

Медея вдруг вздрогнула, сжала его лицо ладонями, стараясь поймать его беспокойный взгляд. Им уже владел азарт кровавой охоты. Морской охоты.

— Нет! Я просто дразнила! Я говорила то, что думаю: принеси мне только чашу песка и чашу лунной воды, и больше ничего не надо.

Муж отвел ее пальцы от щеки, встал и улыбнулся.

— Их тоже принесу, — сказал он.

Бежав из Колхиды, Медея прихватила несколько своих сокровищ.

С двумя служанками она ограбила собственное святилище, собирая горстями вещицы и амулеты, награды и секреты своей долгой жизни. Всю добычу она положила в три мешка и понесла на Арго. Первый мешок застрял в скалах, когда три женщины бежали к кораблю, а потные голые мужчины уже сталкивали его в море. Служанок расстреляли из луков, когда люди, посланные приемным отцом Медеи, который приказал любой ценой остановить беглецов, выбежали на гребень утеса. Царь Колхиды даже не догадывался, кто она и откуда явилась. Но он привык полагаться на ее пророчества.

Пропал еще один мешок.

Третий мешок кто-то из аргонавтов забросил на палубу, когда Арго, уже подхваченный отливом, отходил от берега.

Уже потом, на полпути через океан, после того как Медея убила и расчленила своего «брата» и сбросила куски его тела за борт, чтобы задержать корабли преследователей с отцом мальчика на борту, собиравшего останки для достойного погребения, — свалился за борт третий мешок. Один только Тисамин, одаренный быстрым разумом и могучими легкими, додумался спасти его. Большая часть содержимого утонула в темных глубинах. Тисамину удалось вынести на поверхность немного — даже ребенок мог бы унести. Это были фигурки, черепки и раковины из золота, бронзы и камня, и Медея с благодарностью приняла их.

Не зная, сколь ничтожную часть сокровищ удалось спасти, она свирепо стерегла остатки. Перед ней лежал еще долгий путь, но в конце его она установила их в новом святилище, в своем храме, в Зале Овна в Иолке.

И среди двадцати семи уцелевших даров снов была бронзовая карта Крита.

Теперь она показала ее Ясону. Он щурился, рассматривая значки и письмена: резьба была мелкой и сложной.

— Все здесь. Все, что тебе нужно знать. Не спрашивай, как попала ко мне эта карта. Я видела ее во сне, я призывала ее, и она появилась. Мне говорили, что в мире всего три таких. Одну хранит сам Мастер. И по одной он дал каждому из своих сыновей. Его сыновья погибли. Рассказывают, будто Икар упал с неба, когда отказали его крылья. Он ударился о землю близ Кизика, недалеко от Симплигад, «сходящихся скал». Его брат Раптор вознесся так высоко, что исчез за луной.

— У него были крылатые сыновья?

— Крылья создал для них отец. Он послал их искать землю над землей. Им предстояло стать его глазами и ушами, наблюдать жизнь за звездным пологом. Так рассказывают. Эта карта — от упавшего сына. И на ней показаны входы в лабиринт. И где искать пещеру Дисков. А найдя пещеру Дисков, ты наверняка найдешь в ней Мастера. У него там мастерская. Вот.

Медея пальцами взяла Ясона за подбородок, подняла его лицо, пристально всматриваясь в глаза.

— Но, Ясон, с меня вполне хватит песка и воды, — тихо сказала она. — Частицы твоего сердца, частицы жизни, которой ты жил до меня. — Она поцеловала его. Поцелуй был страстным, но она резко отстранилась. Ясон ответил ей холодно.

— Не уходи так скоро, — упрашивала она. — Погоди немного. Спешить некуда.

Но она уже знала, что все слова напрасны.

Ясон подушечкой большого пальца поглаживал золотую пластинку. Он уже рвался в путь. Он чуял приключение.

— Я велю перенести это на кожу, на большой кусок кожи, — сказал он. — На бычью кожу, чтобы было легко рассматривать. Ты получишь своего Мастера. С помощью Арго и его команды, даже без взбалмошного Геракла, я доставлю это чудовище в твое святилище. Ты получишь свадебный дар. Обещаю.

Улыбка Медеи (как показалось мне, призраку, подсматривавшему за ними) была загадочной.

Афина окутала спальню вуалью скромности и с озорным смешком простилась со мной взмахом руки. Она первой убежала по коридору. Я пошел за ее развевающимся зеленым плащом. Она свернула за угол, к высокой узкой двери, отделявшей мраморный дворец от обжигающего зноя улицы, но когда я выскочил на светлый двор, ее уже не было. Тень исчезла.

Остался только шепот тени.

— Ты все еще в сердце Арго, Мерлин. Теперь посмотри, что было после свадебного обета. Я тебе больше не нужна. Арго проведет тебя в следующие недели.

Побитый штормом, но с надутым попутным ветром парусом, Арго летел к темным горам Крита. Сам Зевс, казалось, вышел приветствовать его черным взбаламученным небом, проливным дождем и золотыми вспышками, открывавшими в прорывах облаков иззубренный край земли.

Ясон с Тисамином искали в скалах проход в бухту и наконец нашли.

Спустить парус, снять мачту и выложить весла, чтобы замедлить опасный бег корабля по бурным волнам к бухте, где тонкий цветной мазок подсказывал полоску берега, позволявшую причалить… Все глаза всматриваются в воду, выискивая скрывающиеся под туманом и бурунами рифы. Арго раз-другой ударился о подводные камни, но богиня благополучно провела его к берегу и выбросила на гребень прибоя, корабль накренился, и несколько аргонавтов вылетели за борт. Однако в дело уже вступили весла, и со следующей волной корабль надежно утвердился на суше.

Корабль обвили канатами, и, поминая затерявшегося в вечных поисках приключений Геракла, двадцать мужей вытащили судно за полосу прибоя и надежно закрепили, словно выброшенного из глубин левиафана. С подветренного борта на растяжках от мачты натянули парусину, устроили укрытие от ветра. Ясон, собрав четыре больших камня, соорудил алтарь и наполнил его огнем. Юный Мелеагр, все еще жадный до подвигов, пробился сквозь ураган вглубь суши, нашел там стадо коз и сбил утяжеленной на конце веревкой козленка. Ясон принес его в жертву Посейдону в благодарность за удачное плавание. Потом с костей срезали полоски мяса и поджарили над костром.

Посейдон принял жертву. К восходу буря улеглась. Облака спешили на восток, солнце согрело берег и промокших, потрепанных мореходов.

Укрепив Арго на песчаных берегах, Ясон вернулся на палубу. Остроглазый Линкей, хранивший карты Крита, срисованные с бронзовой таблички, теперь развернул одну из них. Он взирал на кожу сверху, как сокол, парящий над холмами и долинами.

— Где мы высадились? — спросил Ясон.

— Где-то здесь, — сказал Линкей, указав на изрядный кусок северного побережья.

— Точнее нельзя?

Линкей достал тонкую сланцевую линейку, размеченную рисками. Приложил ее так и сяк, что-то подсчитал в уме… Долго соображал…

— Мы здесь, — наконец твердо повторил он, отмерив тот же самый длинный отрезок береговой линии.

Акает вмешался:

— Отсюда в глубину острова уходят три долины, и все они встречаются у города, зажатого холмами и окруженного пещерами. Одна из них наверняка и есть пещера Дисков.

Ясон кивнул.

— И до Диктейской пещеры тоже недалеко, а к ней нам нельзя приближаться. Она наверняка хорошо охраняется, даже если старика Грома нет дома. — Он улыбнулся себе в бороду.

Мелеагр, тыча пальцем в кожу, сказал:

— Глядите, если эти отметки значат то, что мне думается, тут в каждой долине по мастерской. По всему этому проклятущему острову разбросаны мастерские. А прятаться он может в любой из них. Которую нам искать?

— Он окажется где-нибудь рядом с городом, — твердо сказал Ясон. — Если Медея не просчиталась, мы найдем его там. По ее словам, он уже стар и редко заходит в пещеры. А если он все же сбежал в холмы, выследить его будет нетрудно.

— Откуда ты знаешь? — поморщился Идас.

— Медея сказала.

— Медея сказала, Медея сказала! — Идас был явно не в настроении. — Ей-то, во имя Грома, откуда знать?

— Я ей верю. Она знает больше меня, а я не спорю с опасными женщинами. А тебе не советую спорить с опасными мужчинами.

Снова заговорил Мелеагр:

— Все пещеры связаны между собой. Если верить Эолерону, этот Мастер за один шаг попадает из одного конца острова в другой. Ты так же проворен, Ясон?

Ясон, раздосадованный возражениями, грохнул кулаком по карте и набрал в грудь побольше воздуха.

— Мы здесь ради добычи, — сказал он. — Так давайте искать добычу! Сделаем то, за чем явились. Нечего слушать сплетни волшебников, даже таких хороших, как Эолерон. И не обращайте внимания на байки, которыми оброс этот островок. Старик Гром — Зевс — родился здесь? — Он в притворном ужасе уставился на Мелеагра. — Да ну? Неужто ты в это веришь? Когда мы вошли в устье Даан, после бегства с руном из Колхиды, после бешеной гребли через то великое море, мы повстречались с истригийцами. Помнишь? Те утверждали, будто Зевс родился из черного камня, упавшего с неба и хранившегося в медном сосуде двадцатью поколениями. Сосуд лопнул и выпустил молодого бога только после того, как одну крестьянку растянули на его круглой крышке и изнасиловали родные братья. Этому тоже верить? Чему вообще можно верить, когда речь идет о Повелителе Грома? — Ясон с наслаждением бросал вызов божеству, блестящими глазами вглядываясь в полосу рассвета, каждую минуту ожидая увидеть черную тучу, из которой грянет гром.

Тучи таяли вдали. Ясон издевательски усмехнулся небесам и повернулся к своей команде.

— Нет. Этот человек, этот Дедал, любит свою бронзу и гордится своими дисками. Мы найдем его там, где тайна зарыта глубоко-глубоко.

— Что за диски-то? — спросил Мелеагр. — Они опасны?

— Не знаю. Мне все равно. — Ясон проницательно взглянул на Мелеагра. — Опасны? С каких это пор ты дрожишь перед опасностью? — Не слушая оправданий обиженного Мелеагра, он продолжал: — Пусть даже эти диски — колеса, на которых вращаются звезды, мне все равно! Пусть на них записана память двадцати тысяч поколений! Мне нет дела. Пусть на них записана во всех подробностях наша будущая жизнь и сроки смерти — меня это не касается. — Он потрепал юношу по щеке. — Я ничего не понимаю в дисках. Пусть другие ими занимаются. Но Медея захотела получить измыслившую их голову и тело, на котором держится эта голова. Чтобы забавляться с ним на свой лад. Она хочет вскрыть его разум, как ребенок вскрывает птицу, чтобы рассмотреть, как бьется ее сердце. На свой лад! И ее желание будет исполнено. Она получит свадебный дар. Создателя дисков. Его бьющееся сердце. А остальное, не считая попутной добычи и трофеев…

Последние слова были встречены радостными возгласами.

Ясон усмехнулся:

— А больше мне ничего и не надо.

Оставив пятерых товарищей сторожить Арго, Ясон повел остальных вверх по речному руслу, отыскивая в окрестных холмах приметы сходства с рисунком карты. Скоро они нашли их: залитую кровью рощу с разбросанными частями звериных тел, поклеванных воронами, но все еще достаточно свежих, чтобы навести на мысль о недавнем жертвоприношении. Высокое каменное изваяние Госпожи Змеи поднималось из гущи оливковых деревьев. Глаза статуи были пусты и всевидящи. Живые змеи лениво сворачивались кольцами на ее обнаженной груди, греясь на солнце. Каменные змеи в ее руках были раскрашены яркими красками, красной и зеленой, и вполне могли сойти за живых.

Это святилище было отмечено на карте из сна Медеи. Аргонавты теперь знали, что подъем по этой долине приведет их к пещере Дисков.

Днем позже они стояли на гребне невысокого холма, глазея на огромный город, через который протекала блестящая река. Кругом вздымались холмы. Город кружил головы. Высокие ступенчатые здания, облицованные черным камнем, видимо, были храмами. Все прочие постройки ослепляли буйством красок. Взгляд блуждал между ними, как в лабиринте, а земля у них под ногами ритмично вздрагивала, наводя на мысль о скрытом под ней механизме, недоступном их пониманию. Если зрелище и встревожило аргонавтов, они не выказывали тревоги. Жесткие взгляды обшаривали город.

— Река. И судоходная, — мрачно заметил Идас. — Мы могли бы поберечь ноги. У меня мозоли на подошвах от этих проклятых камней. — Он поднял вверх сносившиеся сандалии.

— Река на карте не отмечена, — сказал Ясон. — Тому должна быть причина. Эти места не предназначены для гостей.

— Может, и так. Но надо послать кого-нибудь за Арго. Я не хочу пешком добираться обратно.

Ясон вдруг вскинул руку:

— Чувствуете?

— Что чувствовать? — спросил Тисамин.

— За нами следят.

— Откуда?

— Откуда-то… оттуда, с гор. Ну-ну. Ближе, чем мы думали.

Глава 22

МАСТЕР

На тропе, огибавшей подножие его горы, прорезавшей лес и уходившей вдоль реки, часто можно было видеть движение, так что цепочка мужчин, целеустремленно двигавшихся внизу, его не встревожила.

Скорее всего, охотники, хотя цвет их туник — красное на черном — не походил на обычные цвета охотничьих отрядов, рыскавших по здешним холмам и лесам в поисках разнообразной добычи. В них имелась еще одна странность, но она была ему не видна. Они шли с луками и копьями, не поднимая глаз на ложную пещеру, скрывавшую уходившую вглубь земли полость. Шли по своим делам.

Все же на всякий случай он послал пронзительный призыв двум сторожевым псам. Их длинные худые деревянные спины поднялись над подлеском, где они спали, свернувшись. Бронзовые морды быстро обратились к пещере и снова опустились: оба зверя начали спуск к тропе, один позади отряда, другой впереди. Они не набросятся, если люди не свернут с тропы.

Удовлетворенно кивнув, Мастер вернулся к прерванному делу.

При первых проблесках рассвета он заметил падающий с неба огонь, который опускался к западу яркой полоской на темном небе, такой прямой поначалу, что он чуть не принял его за обычную упавшую звезду. Но вот огонек повернул к нему, словно встрепенулся во мраке, направляясь в сторону утренней зари, и скрылся в рассветных тенях над землей.

Раптор, бросавший эти диски из той части Срединной Земли, где он опустился, с каждым броском обретал не только точность, но и дерзкую смелость. Что бы ни происходило там, в невидимых далях, оно явно торопило, не допуская промедления.

Морское дно вокруг острова было усеяно упущенными снарядами Раптора. В горах на западной оконечности лежали еще сотни дисков, так и не найденных Мастером. В тех землях властвовала Укротительница, и проникнуть в ее кишащие чудовищами владения в поисках бронзовых дисков всегда было сложно.

Сейчас же Мастер прошел сквозь гору по вьющемуся проходу, выходившему точно в той стороне, где в середине зимы садится солнце.

Он взвалил тюк на плечи, подобрал крепкую палку, чтобы опираться на спуске, и клеточку с пчелами. Крошечные создания, предчувствуя новое поручение, расправляли крылышки. Клетка позванивала от ударов их бронзовых головок и хрустальных ячеистых глаз. Потом они успокоились.

Спустившись на дно долины, Мастер выпустил разведчиц, и пчелы, гудя и переливчато вспыхивая на свету, разлетелись в разные стороны.

Он шел точно на запад.

Вскоре одна пчела вернулась, дважды прожужжала над его головой, затем опустилась на землю и начала кружиться словно в танце. Всмотревшись в переплетающиеся петли ее пляски, Мастер понял, куда упал диск. Он свернул в сторону и пошел на запах горелого дерева.

Диск он нашел врезавшимся в ствол осины. Бронза почернела от падения с небес, но, протертая тканью, скоро открыла узор, извивающийся по обеим сторонам пластинки.

Мастер некоторое время рассматривал цифры и знаки. Многие рисунки были ему знакомы, но появились и новые, а это требовало новых толкований. Да, новых толкований и, значит, новых знаний о Срединной Земле.

И быть может, на этот раз он найдет долгожданное послание, несколько значков, в которых узнает собственное имя, и цепочку знаков, содержащих личное письмо отцу от мальчика, которого он научил летать и потерял в последнем ослепительном взлете.

Он тщательно завернул диск и пошел обратно в горы. Пчелы одна за другой отыскивали его и возвращались в клетку, спокойно усаживаясь на дно.

Было уже далеко за полдень, надвигающиеся с севера и запада облака затмили небо. Лес беспокойно шумел. Его гора вырастала впереди: с виду не более как заросший лесом скалистый обрыв, хотя привычный глаз различал на нем игру теней там, где входы и выходы в подземный лабиринт вдыхали свежий воздух и выдыхали каменную сырость. Эти узкие расщелины, подобно рыбьим жабрам, могли закрыться от случайного прохожего или открыться, заманивая и глотая неосторожного зверя.

Звери!

По шее пробежали колючие мурашки. Сотни тончайших бронзовых волосков, вживленных им себе в спину, подавали сигналы тревоги, указывая на юго-восток.

Укротительница!

Он позволил себе утратить бдительность. Ушел на запад в одиночку, без защиты. Но она уже больше поколения не засылала своих чудовищ так далеко на восток. Еле слышно шуршали змеи, ее наводившие страх любимицы. А другие создания ее ярости неслышно подкрадывались из-за деревьев.

Он бросился бежать. И на бегу выпустил пчел, всех, кроме одной, послав их против настигающих его колец, когтей и челюстей. Последнюю пчелу он отправил предупредить псов и одновременно издал высокий свист, неслышимый призыв, хотя и подозревал, что до дома еще слишком далеко.

Бег его ускорился, когда заработали усовершенствованные мышцы и сухожилия ног. Он открыл свое сердце и усилил позвоночник, отсек все ненужные ощущения. Лес, ручьи, камни, скалы и колючие заросли словно уменьшились для него, и он прорывался сквозь них и над ними, сердце качало кровь, ноги ступали без ошибки, в голове звенела отвлекающая песня, пронзительная мелодия разума, ложившаяся за его спиной как обманный след, который должен сбить с толку и устрашить зверье Укротительницы.

Мастер начинал ощущать свой возраст.

Он упал ничком у пруда и стал пить воду, чтобы влить в себя новые силы. Когда рябь на поверхности улеглась, он уставился на седые промокшие пряди, спадавшие по сторонам его испуганного исхудавшего лица. Его взгляд встретился с глазами, блестящими, как у ребенка, но все, кроме глаз, выдавало разрушительное действие времени. А потом лицо его преобразилось в синюю обезьянью маску, мерзкую рожу из кошмара, выкованное ужасом уродство, дитя природы, порожденное изуродованным чревом. Создание Укротительницы.

Он мгновенно вскочил и снова бросился бежать, но поймал себя на том, что карабкается по крутому откосу к гранитному гребню.

Слишком высоко! Не удержаться!

Он беспокоился напрасно.

Семь темных теней сорвались с каменного гребня, меркнущий свет блеснул на бронзе и влажной пене, стекавшей из их разинутых пастей. Его псы услышали зов, повиновались ему и теперь с лаем и ворчанием устремились на охоту за тварями Укротительницы.

Мастер перевел дыхание и бессильно приник спиной к жесткому валуну. Сквозь обертку он нащупал новый диск и посмотрел на вечернюю звезду, уже ярко загоревшуюся на небосклоне.

Охота, казалось, длилась целую вечность, но наконец его гончие псы вернулись к нему: изодранные, исцарапанные, обожженные, опутанные цепким плющом и утыканные шипами. Они, пыхтя, легли к его ногам и стали следить голодными взглядами за хозяином. Отдышавшись, принялись выдирать из себя шипы и срывать лианы, яростно щелкая зубами в злобе на это природное оружие.

— Хорошая работа, — прошептал каждому из них Мастер. — Вы избавились от ее жутких творений. Хорошая работа. Ее — слишком стары. Мои — новые, сильнее. Хорошая работа, звери мои. Мои звездные звери.

Каждый по очереди устремил на него обожающий взгляд и снова занялся приведением в порядок шкуры.

Позже, когда Мастер возвращался в пещеру, стражи бежали за ним, рыча и вылавливая мелкую лесную добычу: воспоминания дикой свободы, которой их бронзовые тела никогда не знали. Каждый из них вернулся на свое место. Мастер хорошо сделал их. В тихие минуты, когда от них не требовалось службы, им снилась жизнь, по образцу которой их изготовили.

Мастер вернулся в мастерскую — в малую мастерскую вблизи главной пещеры — и поместил диск на полированный камень, служивший ему для работы. Резные знаки на стене отражались в камне розовыми и зелеными бликами. Темный диск с последними известиями заставлял его склоняться все ниже, все глубже уходить в его тайны.

И тогда-то он услышал тихое эхо шагов в глубине горы и осознал, что в его пещеру кто-то вторгся и теперь обследует ее.

Как они сумели обойти сторожей и подобраться так близко? Второй раз за день его застали врасплох!

Он неслышно подобрался к выходу из пещеры.

Пятеро пробирались между механизмами, обнажив мечи и опустив щиты, на их жестких лицах — любопытство к невиданным ими созданиям. Один, высокий и властный на вид, раскрутил колесико диска и засмеялся его басовитому гудению. Теперь Мастер осознал, что еще отличало их от местных жителей.

Судя по странным прическам, по мечам и круглым разрисованным щитам, они были из Греческой земли.

Они чуть не весь день стерегли подножие горы, подражая движениям и повадкам охотников, каждый в свой черед урывая случай взглянуть на пещеру, оценить подходы и ожидавшие их опасности.

Подъем ко входу в пещеру был труден; другого Ясон и не ожидал от создателя лабиринтов. Остроглазый Линкей выстроил в уме карту запутанных троп. Мера предстоящих опасностей выяснилась достаточно скоро, когда два пса из кедра и бронзы, злобно рыча, набросились на пришельцев, норовя порвать их в клочья.

Закаленный в огне Иофест знал толк в металлах. До того как откликнуться на зов сновидения и присоединиться к походу аргонавтов за руном, он был подмастерьем у Гефеста. Работая у горна, любимый ученик бога-кузнеца свалился в самый жар и пролил себе на живот расплавленную бронзу. Иофест вырвал смертоносный металл из тела мальчика, швырнул бронзу обратно в огонь и только после этого открыл один из желобов для промывки руды, чтобы остудить его раны и свои обожженные руки.

В благодарность Гефест наделил руки Иофеста способностью плавить бронзу одним прикосновением. Теперь этот человек с дубленой кожей бросился навстречу сперва одному, затем другому псу и расплавил ощеренные морды. После этого уже нетрудно было нашарить мечами под их деревянной шкурой лубяные сердца.

Новые ужасы ожидали аргонавтов на подъеме, но для этих людей, победивших так называемых гарпий — вонючих ящеров, мучивших несчастного слепого Финея, который в знак благодарности направил спасителей на верный путь к руну; победивших войско мертвецов, взошедших из посеянных «зубов дракона» царя Аэта; перепевших «поющие головы» в геркинейских рощах; срубивших тевтонский «Иг Драсалит» прежде, чем чудовище из чащи в верховьях реки Даан успело выдернуть корни из земли, — для них изобретения Мастера казались простыми и грубыми, хотя и привлекательными.

В них чувствовалась работа воображения. Но им не одолеть было Ясона и его команду полулюдей, хотя Акасту и Мелеагру стражи нанесли смертельные раны.

— Совсем как встарь, — с улыбкой вздохнул Ясон, вступая вместе со спутниками под своды пещеры.

Теперь они крались через владения Мастера, дивясь и радуясь как дети высоким изваяниям и странным устройствам, наполнившим подземные залы. Одни механизмы предназначены были для полета, другие умели ходить. Точеное дерево и кованая бронза преобладали в них, но глаза у многих состояли из множества хрустальных ячеек, а головы больше напоминали стрекозиные, нежели собачьи. И еще части конечностей, и цельные конечности, и жар от пламени, горевшего в пузатых котлах, суженных кверху.

Диски заворожили Ясона. Когда он их раскручивал, они издавали глубокий мягкий звук, подобный голосу в далеком сновидении. Они были сложены так, что стоило раскрутить один, как начинали вращаться все, и пока они не замирали, в воздухе звучало нестройное неземное пение. И в те короткие мгновения, когда трепещущий стон наполнял пещеру, механизмы начинали вздрагивать, словно стремились ожить.

— Молот Гефеста! Что это за штуки? — беспокойно шепнул Тисамин.

Ясон задумчиво рассматривал одну за другой бронзовые пластинки.

— Не знаю. На них что-то нарисовано. Кое-что я узнаю — люди, идущий человечек, шлемы с гребнями, корабли, башни, созвездия. От других у меня голова идет кругом. Никогда не видывал подобного.

— Это голоса из мира за пределом мечты.

Ясон обернулся, пораженный прозвучавшим у него в ушах голосом. Тисамин и все остальные тоже развернулись, мгновенно выхватив из ножен мечи и прикрывшись щитами.

— Кто здесь? — грозно спросил Ясон.

Последовало долгое молчание. Потом тот же тихий голос отрывисто, по слогам произнес:

— Собиратель этих голосов. Вам, кто бы вы ни были, выпала редкая честь. Вы слышали мир, существующий невидимо и неведомо, меж землей и небесами.

— Где ты? — спросил Ясон. — Покажись.

Его голос эхом разнесся в пещере. Аргонавты уже выстроились в круг для обороны, и глаза их обшаривали каждую темную щель в камне. Снова долгое неуютное молчание.

— Кто вы? — спросил тот же голос уже жестче. — Что вы такое? Что делаете здесь? Что вы сделали с моими созданиями?

— С какими созданиями?

— С моими сторожами. С собаками и коршунами.

— Они напали на нас. Мы их перебили. Они не оставили нам выбора.

— Лжец! У вас был свободный выбор. Как долго я трудился над ними! Они бы прогнали вас, но не тронули, если бы вы оставались на отмеченном пути, на охотничьей тропе. Но вы не на охоту собрались.

— О нет, на охоту! — мрачно проговорил Ясон.

— Мы уже не одни, — сказал Идас, указывая в глубину пещеры, и аргонавты, звеня оружием, развернулись навстречу видению.

Он был высоким и тощим, длинноволосым, с запавшими щеками. Длинная туника его переливалась красками, которые издревле связывали с этим островом: различные оттенки морской синевы, изумрудная зелень, алый цвет крови и зари. Но глаза его были серыми и твердыми. Из-под насупленных бровей он разглядывал стоящих против него мужчин. Поджав губы, уверенно, не скрывая гнева, он шагнул ближе.

— На этом острове есть создание, — отчетливо выговорил он, — имеющее вид женщины. Ужасное. Ужасное создание. Рожденная из лесных трясин, Хозяйка всех диких и древних, посвященных мертвой грязи под ногами. Она умеет вызывать змей и голубей единым дыханием. Такова одна из ее коварных уловок. Она всеми силами стремится уничтожить все, созданное мной. Тщетно. Она видит во мне осквернителя своей земли. Я со своей стороны хотел бы выкорчевать ее из зловонного чрева земли. Мы оба обречены на поражение: она и я. Друг против друга. Но в том, что не удалось ей, преуспели вы. Вы погубили многолетний труд. Эти псы были мне дороги. Они мне служили. Не было нужды — никакой нужды — убивать их. Вы хоть понимаете, о чем я говорю? Сомневаюсь. Кто вы? Чего хотите? Отвечайте быстро, мне еще делать новых собак.

— Меня зовут Ясон. Сын Эсона. Служитель Афины. Из Греческой земли. А это моя команда, моя маленькая дружина.

Мастер подступил ближе, пристально всмотрелся.

— Я узнал в вас греков, но тебя, Ясон, не узнал. Я слышал о тебе. По какому случаю, не припомню.

— А я слышал о тебе. Тебя зовут Дедал, не так ли?

— Да. Ты произносишь непривычно, но это так.

Что-то было в осанке Мастера, в его лице. Он казался одновременно взволнованным и озабоченным. Его проницательный взгляд притягивал Ясона.

— Зачем вы сюда пришли? Зачем так старались найти меня?

— Чтобы пригласить тебя вернуться на Греческую землю. Познакомиться кое с кем, кто слышал о тебе и тобой восхищается. Она желает беседовать с тобой о чарах и колдовстве, о делах, недоступных пониманию такого простого человека, как я.

Мастер вдумался в истинный смысл его слов.

— Приглашение от вооруженных воинов, — с горечью проговорил он.

— Нам повезло, что мы оказались при оружии, — напомнил ему Ясон.

Он вложил меч в ножны и опустил щит на пол. Аргонавты последовали его примеру.

— Откуда я тебя знаю? Откуда я тебя знаю? — повторял изможденный старик.

Теперь Ясон понял, что видит отражение Дедала в зеркале, но где находится сам отраженный, определить не удавалось.

— Он повел нас в поход за руном, за золотой шкурой овна, — с гордостью объявил Идас. — Рассказ о нем уже разнесли четыре ветра, о нем поют поэты, его повторяют сами боги.

Слова Идаса еще звучали в сводчатом зале, когда диски начали вращаться, одни быстро, другие медленней. Заунывный звук наполнил пещеру. Он набирал мощь, становился нестерпимым.

Образ Мастера пропал. Казалось, он нахмурился и шагнул назад, в темноту.

Трое аргонавтов подхватили щиты и бросились бежать к выходу из пещер. Но Ясон с Тисамином остались на месте, снова вооружившись и с тревогой поглядывая на клонящиеся к ним машины. Когда Тисамин заикнулся о поспешном отступлении, Ясон покачал головой.

— Останься со мной. Должен отыскаться путь в эту гору.

И снова сменился сон Арго, его воспоминание, его речь ко мне сквозь эти мучительные для него сновидения. Как он увидел Ясона с его людьми у Мастерской на горном склоне? Быть может, он питался снами-воспоминаниями самого Ясона на обратном пути с Крита к Иолку, когда трюм корабля наполнился козами, вином, добычей. А еще там был гневно кричащий человек.

Тот человек — Мастер — прошел сквозь путаницу шахт и переходов, созданных им же, и теперь смотрел на Арго. На севере лежала Греция. А за спиной — шорох движения человека, которому решимость помогла избежать всех ловушек в лабиринте.

Ясон напугал Мастера. Но теперь, увидев корабль на берегу, он расслабился. Корабль был знакомым. Союзником и старым другом. Теперь он лучше вспомнил слышанную когда-то историю похода за золотым руном священного овна. Ясон плыл на корабле, построенном из дуба, взятого в святилище Зевса в Додоне. Богиня Афина одолжила старому кораблю свой голос и взор.

Но перед Мастером ясно представало его судно, которое предшествовало этому кораблю и на котором он несколько лет был капитаном. Судно, уносившее его ночными дорогами в незабываемый Нижний Мир. Судно, в полной мере развившее его дар.

Он звал его Эндая, что на грубом языке этого острова означало «бесстрашный проводник». Он содрал с носовой части фигуру вопящей гарпии, Укротительницы, завладевшей кораблем, когда тот разбился у ее берегов. Он заменил ее более ласковой спутницей. Вошел в его Дух и встроил в него то, что даровало ему большую силу, более проникновенный взор и нечто, по чему он томился…

Он отворил деревянному другу воспоминания прежних времен и обратил смутные грезы корабля в осязаемые воспоминания. Он воскресил корабль, тысячелетиями странствовавший по рекам и океанам по прихоти капитанов, далеко не всегда достойных его.

Они провели вместе не так много времени, но это время полностью изменило жизнь человека. Он сумел прикоснуться к позабытым источникам памяти. Обрел свободу от гнета лабиринтов. Он мимолетно ощутил вкус тех чудес, испытать которые дано было лишь его сыновьям, одному более, чем другому (бедный Икар пропал вместе со всеми дарами отца); зато другой — Раптор — и по сей день постигает неведомые миры.

Теперь он удалился от берега и отыскал путь к Мастерской в Диктейской пещере. Отсюда с помощью дисков он послал преследователям призывный сигнал, и Ясон осторожно выбрался к нему. За ним по пятам следовал его остроглазый хитроумный спутник. Оба изготовились к бою.

— Опять оружие? Вечно оружие!

— Я чую океан, — сказал Ясон. — А мы гнались за тобой не больше времени, чем нужно, чтобы ввести коня в загон. Запутанные здесь переходы.

— Это так. И ты прав. Океан рядом, как и твой корабль. Я тоже знаю этот корабль. Я звал его Эндая. Забыл, как назвал его ты. Афина?

— Арго.

— Да, конечно. Конечно, Арго. Потому что мастер-корабельщик — кажется, Аргос? — врезал и вбил в его киль додонский дуб. Он лишил его половины прошлого, заменив сильнейшими чарами Греческой земли. Он теперь сам — вещий корабль. Да. Конечно.

Ясону стало любопытно. Он убрал меч. Его спутник (вроде бы Тисамин? Это имя мимоходом назвал Ясон) тоже разоружился и очень усердно оглядывал мастерскую. Его больше интересовали старые знаки и карты времени, но, может быть, они просто притягивали его, как волка — свет и как притягивали самого Мастера, когда он увидел их впервые. Второй осторожно спросил:

— Ты знаешь Арго? Ты на нем плавал?

— Я его освободил, — тихо поправил Мастер. — Он не был тогда таким величественным, он был побит и разбит морем, краска потускнела, глаза потухли, парус в лохмотьях. Палуба прогнила, весь корабль гнил, но отчаянно цеплялся за воспоминания, и Дух его светился сквозь борта, пробитые непогодой и небрежным обращением. В нем еще оставалось старое дерево — крепкое дерево, кто-то когда-то построил его с любовью. Однако от нового остались одни заплаты. Он был в запустении. Его выбросило на западный берег острова, во владения Укротительницы — ужасной женоподобной твари, — и она использовала его… нечто, сохранившееся в нем.

— Тот шаг сквозь время. Переход в другие миры.

— А, ты знаешь.

— Дух корабля.

— Дух корабля, — эхом отозвался Мастер. — И как любой переход, этот тоже мог быть заброшен. Я помог отчистить его. Сбросил за борт все, что в нем было мерзкого, всех темных покровительниц, набитых в его Дух. И чудовищных тварей Укротительницы. Я сделал корабль снова чистым. Я вернул ему дикое дерево, древнюю красоту. Я даже подглядел его рождение.

— Рождение? — усмехнулся Тисамин. — Разве корабли рождаются?

— Корабли строятся.

— Да, конечно.

— Этот корабль выстроил мальчик. Твой Арго — тот же корабль, но постаревший, обретший глубину трудами многих капитанов, многих создателей, многих плотников. Теперь Арго стар и, без сомнения, станет еще старше. Но хотел бы я знать, насколько молодо его сердце?

— Достаточно молодо, — ответил Ясон. — Я понятия не имел, что у него такая долгая история. Я буду рад принять тебя на борт, Дедал. Взойди на борт как друг и как гость. Один, если хочешь. Возобнови старое знакомство.

Мастер чуть попятился. В лице этого грека, в его глазах светилась искренность. А его спутник все еще осматривался с трепетом и излишним любопытством.

Рука Ясона была пуста, ладонь открыта. Он говорил о том, как рад будет Арго снова увидеть старика.

— Его мачта расцветет розами при виде тебя.

Как же хотелось ему снова шагнуть в Дух корабля! Он поместил туда нечто, потайное устройство, которое — он знал — принесет кораблю долгую жизнь в морях и откроет путь к морям неведомым. Но то устройство было грубым, состряпанным наспех, со страстью и грубой силой. И оно не было испытано. Хранится ли оно там до сих пор?

Как ему хотелось знать!

Но этот Ясон…

Его лицо, его глаза лгали, скрывая охотника в его груди. Волка в брюхе. Кота в его ногах. Коршуна в холодной расчетливой душе.

Доверять этому человеку нельзя.

Тут Ясон полез в кошель на поясе и извлек из него маленькую металлическую пластинку, кусочек бронзы, покрытый зеленой патиной. Не поднимая глаз на Мастера, он произнес:

— Я принес тебе дар. Он очень мал. Быть может, он ничего не стоит. Но он твой, если он тебе нужен. Я вижу, что это карта, карта твоего острова, но знаки ничего не говорят мне.

Мастер принял бронзу. Сердце его, казалось, было готово вырваться из груди, в голове было легко и пусто. Разглядывая металл, он вспоминал Раптора, своего милого сына Раптора. Как мальчик стоял на краю обрыва, испытывая новые крылья, натягивая предплечьями жилы и тяги, заставляя сгибаться и двигаться великое изобретение, вшитое в его тело. Как он ловил ветер, поймал его, как крылья расправились под воздушным порывом и он полетел своей дорогой.

Мастер держал в руках карту, полученную от отца. Большие пальцы гладили металл, запоминая, как слепец запоминает значки, выдавленные на глине, обратный путь к земле, на случай, если пламя Срединного Царства выжжет ему глаза.

— Где ты ее нашел? — спросил Мастер.

— Она упала на землю, — отозвался Ясон, — близ Колхиды, за Симплигадами. И с множеством других предметов была подобрана и доставлена в мой город Иолк. В Греческую землю.

— Ты знаешь, что это такое?

— Узнаю карту твоей страны. Сделанную из бронзы. Больше ничего, кроме того только, что моя подруга, пожелавшая увидеться с тобой, думала, что тебя это заинтересует.

Мастер стиснул карту в руках. Он протер металл вощеной тканью, которой обычно счищал ржавчину и налет, так что стали видны знаки. Да, путеводитель Раптора. Никаких сомнений.

Вот они оба и вернулись к нему — его прощальные дары сыновьям, две карты, изготовленные как одно целое и разрубленные надвое.

— Благодарю тебя.

Ясон, как видно, обрадовался, что его дар принят.

— Надеюсь, ты отправишься с нами в Греческую землю. Обещаю доставить тебя обратно, когда вы с моей подругой устанете обсуждать дела Иных Миров.

— Нет, — ответил Мастер. — Только не в Греческую землю. Туда я не вернусь. Привези сюда свою подругу, если хочешь. Но я останусь здесь.

— Она будет разочарована…

— Кто она?

Ну, конечно! Колхидская колдунья! Он теперь целиком вспомнил историю Ясона. Жрица. Она поклонялась Овну. Наследница тайн, столь же древних, как деяния Мастера. Встретиться с ней было бы чудесно — и опасно.

Все это он сказал Ясону, и грек не скрыл разочарования. Впрочем, он тотчас же улыбнулся и повернул к выходу из пещеры.

— Мне еще надо дождаться возвращения троих наших — твои кедровые зверюги убили двух других! Я не держу на тебя зла. Но пока я их жду, если тебе вздумается навестить Арго, повторяю — ты мой гость. И его гость. Когда вся команда соберется, я отчалю, с тобой или без тебя, коль уж тебя не уговорить.

Ясон с Тисамином начали долгий спуск по склону к тропе, проложенной вдоль реки, выходящей к морю, где лежал на гальке корабль.

Мастер смотрел им вслед. Потом обогнал их, выйдя через лабиринт туда, где море билось о скалистый берег и Арго, опутанный парусиной и канатами, вздрагивал перед надвигающейся бурей.

Он сразу узнал гостя. Тот почувствовал его зов.

Глава 23

СВАДЕБНЫЙ ДАР

Он сразу узнал Мастера. Тот почувствовал его зов. Море взъярилось за то время, пока он шел к кораблю. Аргонавты собрались в кружок у костра. С минуту Мастер забавлялся мыслью присоединиться к ним, но они увлеклись своими чашами и настоями и жались к огню, чтобы укрыться от непогоды. Он взобрался по веревочной лесенке, стараясь не шуметь, и спрыгнул в трюм между тюками, бочонками, запасными веслами и парусиной. Он точно знал, куда ему нужно, и осторожно приблизился к порогу.

И удивился, потому что никто не ждал его. Тут должна быть проводница: Афина или ее мать Гера. Малая частица греческой богини должна стеречь порог Духа корабля. Но его сразу встретила пропеченная солнцем пустыня, горячий ветер запорошил глаза пылью. Между камней виднелись узловатые деревца и сухие травы. Пахло незнакомыми растениями. Вдали звенели бубенцы, быть может привязанные на шеи коз. Протяжно, назойливо зудели рога, в их зычном гуле не слышалось никакого порядка. Мастеру стало не по себе. Он радовался порядку. Он опасался беспорядочно устроенной природы и хаоса, созданного людьми, подражавшими ее миру.

Тогда он окликнул корабль, назвал его Дух по имени, как звал, когда сам был капитаном. Ответа не было. Он снова позвал, на сей раз — Арго. И сперва неясно в горячей дымке, потом яснее, когда ветер развеял марево, он увидел…

Маленькое подвижное дитя в старинной одежде, с чумазым от пыли личиком, наспех связанные пучки волос высветлены солнцем до оттенка золотистого каштана. Глаза горят яростной зеленью, руки совсем малы. Она держала в них флягу для воды и прямой костяной нож. И она внушала робость. И казалась опечаленной.

Она почувствовала его недоумение.

— Кого ты ожидал увидеть? — спросила она.

— Не знаю. Быть может, греческую богиню. Или мой колосс.

— Твой колосс здесь. У тебя за спиной. Ты сделал его недолговечным.

Мастер обернулся. Маленькая странная фигурка из дерева и бронзы сидела в каменном кресле, чуть склоняясь вперед, сложив руки между колен, понурив голову, словно в дреме или в отчаянии. Светлая бронза, смешиваясь с твердой полированной древесиной, горела так же ярко, как в день, когда она ступила на этот корабль, но Мастер сразу понял, что изваяние мертво. Да никогда и не было живым. Просто хитроумная игрушка, механизм, на дисках которого — она была полна дисков, крошечных дисков, сцепленных между собой, — должна была записываться жизнь корабля. Вращаясь, они говорили друг с другом, потому что он устроил так, чтобы при соприкосновении знаки на них сменялись, превращаясь в осмысленную историю.

Как видно, он хотел слишком многого. Не разобрался, как следовало бы, в небесных дисках, присланных Раптором. Не понял природы шифра.

— Я старался, — сказал он.

— Она была чудесная, — отозвалась девочка с горящими глазами, — пока действовала.

— Пока действовала? Разве ты уже была здесь тогда?

— Я всегда здесь, — тихо сказала девочка. И снова в ее глазах вспыхнули скорбь и отчаяние. — Я любила своих капитанов. Всех. Что я без них? Я любила всех. Без них я была бы обычной лодкой.

— Любила? — повторил Мастер. — Но ты слишком молода, чтобы любить мужчин.

Она рассмеялась:

— Не так уж я молода. Когда меня сделал мальчик, мальчик, не умевший завязывать шнурки, когда река закружила его, грозя утопить, когда тот первый мальчик сделал меня, я уже была старой. Просто до тех пор никто не сделал из дерева и кожи тела для меня.

Откуда я смотрел? Кто показывал мне это? Мысль промелькнула, на миг наполнив меня паникой, но я уже узнал свою детскую любовь! Девочку, что преследовала и изводила меня насмешками. Медея в своем первом облике. Моя первая лодочка, моя Странница, увлекла с собой, сделала своей первой покровительницей дух той несносной девчонки, моей муки и моей радости, моей первой возлюбленной и первого врага.

Во времена, когда богов еще не было, кто мог стать хранительницей корабля, как не та, что жила в сердце его капитана?

Вот когда я начал понимать! И я увидел, как Дедал, несчастный одинокий Мастер, шагнул в ловушку, расставленную для него Ясоном.

— Ты скучал по мне? — спросил Арго через свою первую хранительницу.

— Скучал, — ответил Мастер. — Очень скучал. Ты пробудила во мне такое любопытство! Ты была одним из немногих чудес моей жизни. Мои сыновья… — Он замолчал, разглядывая девочку.

Должно быть, на миг ему показалось странным говорить с этим древним эхом, с этим юным старым образом, призраком, ребенком, воспоминанием… Но им правил разум. Он знал, что перед ним существо или дух, если хотите, столь же реальный, как эти обожженные солнцем камни. В конце концов, что есть Время? Всего лишь миг существования в любом состоянии бытия. Время течет, течет сейчас и всегда, и каждый миг может прорваться в настоящее из прошлого или будущего. Что управляет этим проникновением, этим внезапным прорывом? Разгадку этой тайны, как и многих других, он пытался прочитать на звездных дисках, прилетавших из Срединной Земли, на которую опустился его родной сын, его посланец, его коршун, его Раптор.

Арго, даже представляясь древним или юным как дитя, оставался кораблем! Кораблем, нагруженным Временем. И воспоминаниями. И как Мастер нес в себе воспоминания о нем, так и корабль нес в себе память о Мастере.

— Сыновья были чудом для меня, — продолжал он, заканчивая мысль — мысль об их рождении. — Близнецы, но птицы из разных стай. Я понял это, едва взглянув на них.

— Знаю.

— Их мать не пережила родов.

— Знаю.

— Да. Я уже говорил тебе все это.

— А я для тебя была просто диковинкой.

— Не просто, — упрямо возразил Мастер, напуганный ее внезапной холодностью.

— Просто диковинкой, — шептал Дух Арго. В глазах девочки мелькнул гнев и снова сменился неуверенностью. — Так уж я устроена, что люблю своих капитанов. Каждый из них становился частью меня. Я была верна всем. Даже если они направляли меня к пределам мира или в нижние миры, я все равно доверяла им, повиновалась им. Такой сделал меня мальчик. Верной. Любящей. — Глаза ребенка затуманились.

Мастер молчал. Что-то было неладно.

Девочка повернулась и убежала, выкрикивая сквозь слезы:

— Зря ты пришел! Твое время здесь кончилось! Я теперь верна Ясону. Нельзя тебе было приходить!

Земля вокруг покрылась тьмой. Он ощутил холодный ветер на лице, холодные брызги моря.

Повернувшись к порогу, он тяжело завалился на бок. Руки были связаны за спиной, и ноги тоже связаны. Тело перекатывалось с боку на бок — корабль шел по бурному морю. Он видел над собой мрачное ночное небо, тяжелые тучи, окаймленные лунным сиянием.

Над ним, вглядываясь, стояли двое. Остальные сгрудились в трюме, мокрые и продрогшие. Парус раздувался, ловя ветер и дождь, и судно вспарывало свирепые волны.

Он хотел заговорить, но слов не прозвучало. Язык распух во рту, в глазах — туман.

— Позаботься, чтоб он не мерз, — велел Ясон спутнику, человеку по имени Тисамин.

— Сколько идти до Иолка?

— Самое большее два дня, даже в такую погоду.

— Нам придется накормить его. Он уже два дня так валяется.

— Выживет. Пока его усмирит зелье Медеи. Не развязывайте его. Я не доверяю его рукам. В них металл.

Зелье действовало. Он уходил в себя, чувствуя, как горький яд расходится по жилам. Тело онемело, он погружался в сон без сновидений. Пришла последняя мысль:

Два дня. Она продержала меня за разговором два дня, а казалось — совсем недолго. Но Ясону хватило времени вернуться на берег и поймать меня.

Она предала меня. Меня предал Арго! Мой Арго! Вот откуда такое отчаяние. Он предал меня, воспользовавшись устройством, мною же установленным. Предательство. Ради нового капитана. Она убила меня…

Последнее, что он слышал, были слова морских разбойников.

Сперва Тисамина.

— Если рукам нельзя доверять, можно их отрезать.

Потом Ясона. Тот помедлил, прежде чем нехотя согласиться:

— Ладно. Отрежьте руки. Но бережно. И смотрите, чтоб не испортились, пока Медея не пришьет их обратно. Медее свадебный дар нужен целым. Чтобы забавляться с ним, он нужен ей целиком.

Глава 24

ПАМЯТЬ ДЕРЕВА

Густо падал снег, но сквозь белую пелену просматривалась близкая тень застывшего леса. Единственным звуком среди зимнего безмолвия был женский смех. Одетая в белый мех Миеликки, бросавшая снежки в свою веселую любимицу рысь, оставалась почти невидимой.

Она шагнула мне навстречу, переступив через глубокий сугроб, дыхание ее клубилось паром. Я все еще стоял в потустороннем мире, за порогом Арго. Миеликки была в своем бледном, прекрасном обличье — очаровательная женщина средних лет.

— Получил ответ? — спросила она меня.

— Часть. Часть ответа. Арго предал своего капитана, человека, которого звали Дедалом. Предательство терзает его.

Богиня задумчиво кивнула:

— Да. Он любит своих капитанов.

— Я это знал. Всегда знал. Таким я его построил, так смастерил ребенком свою первую лодочку. Мне об этом напомнили.

— Так что еще ты хочешь узнать?

В самом деле, что?

Я пожал плечами, чувствуя, как кусачий мороз пробирается под одежду.

— Мне нужно знать, что случилось дальше. Как Дедал оказался в Ином Мире Альбы? Альба далеко от дома Мастера.

— Ты мог бы посмотреть! — поддразнила меня Миеликки. — Потрать немного своих тайных чар…

Меня удивила несвойственная ей игривость. Не сливается ли она с Ниив? У двух женщин была одна холодная северная родина. Однако Ниив закрыт вход в Дух корабля. Хозяйка Леса оберегала ее, но не подпускала к себе. Скорее, дело в том, что богиня, подобно всем покровительницам корабля, увлеклась игрой, страстями и раздорами между разными членами команды Арго. Да и ей самой, признаться, заслуженно полагалось хоть немного развлечений.

Заглянуть в прошлое? Потратить малость чар? Зачем? Арго шаг за шагом просвещал меня.

Но я ответил на ее шутку.

— Может, и придется. Но я замерз здесь. Пора идти. Снега я не ожидал.

— Не рад ему?

— Не рад.

— Я затосковала по дому, — объяснила она с бледной улыбкой, ловя на ладонь снежные хлопья. Иней искрился на ее лице. — Я скучаю по северу. И еще по льду.

— Да, я знаю, что ты соскучилась. И я обязательно верну тебя, как только смогу. Но сейчас я проголодался, и мне не хватает солнца. Не хватает тепла и выпивки.

И опять она ответила на мои слова мягким, понимающим взглядом.

— Тогда иди.

Даже богиню меняют события и обстоятельства. Злобной быть или игривой — ей решать. С какой стати ей быть постоянной?

Я перешагнул порог, вернулся в земную часть корабля и нашел Ясона, присевшего передо мной и пристально глядевшего, как я прихожу в себя. Вид у него был оторопелый.

— Никогда я к этому не привыкну, — сказал он.

— К чему?

— К тому, как ты из сухого дерева превращаешься в жирную плоть. Но я не о том. Двое мальчиков вернулись по реке. Ни Талиенца, ни остальных не видно. И Урты тоже. Пойди посмотри.

Я не запомнил их имен. Наверняка слышал их на пути от Альбы, но они оставались для меня просто парой юнцов, ревностно гнувших спины на весле, а во время отдыха тихо сидевших среди крипты, собранной Кимоном и Колку.

Боллул сдвинул мешковину. Распухшие от воды лица были невыразительными, как маски. Бледная кожа, промокшие волосы, глаза, слепо уставившиеся из-под разбухших век.

— Их порвали звери, — сказал Боллул. — Порвали когтями животы, погрызли. Но это уже после смерти. Умерли они от змеиных укусов. Смотри…

Он перевернул один из трупов. Рубашка на мальчике была порвана. Черные метки зубов виднелись вблизи узора шрамов, оставленных ножом. На первый взгляд порезы казались случайными, но только потому, что их исказили смерть и вода. В действительности же они складывались в грубый рисунок двух волков, которые стояли на задних лапах мордами друг к другу и протягивали передние лапы к точкам змеиного укуса.

Следы зубов на ладонь отстояли друг от друга. Большая змея.

Едва я указал на грубый рисунок, Ниив уловила связь:

— Похожие изваяния стояли на входах в пристанища в Альбе, на рубеже Страны Призраков.

— Хорошая память.

— Любопытно, — протянул Боллул, почесывая бороду и водя жестким пальцем по ножевым порезам. — Очень любопытно.

— Любопытно не любопытно, — буркнул Ясон, — а этот ваш Талиенц увел их с собой и довел до беды. Мерлин! Пора за дело.

И вид у него был деловитый. Он выглядел вполне трезвым и все еще готовым к спору. А мне спорить не хотелось.

В Талиенце было что-то от смерти, так мне подумалось, едва я взглянул на него.

Я мог бы преследовать его как Морндун, призрак на земле, или как Скоген, тень незримых лесов. Все леса вечны, хотя их члены умирают, гниют и падают. Все леса отбрасывают тень на поколения, и Талиенц, если он и впрямь имел что-то общее со смертью, мог оставить среди них свою тень.

Но чем больше я размышлял, тем очевиднее становилось: Талиенц не был сродни мне или Медее, старейшим в этом мире, но он был слугой этого мира. Он постоянно обновлялся, обретал новую жизнь: резьба сохранялась четкой и гладкой, прогнивший и размягчившийся наружный слой искусно удалялся. Но если я не ошибался, возникал вопрос: был ли он созданием Мастера или Укротительницы? То и другое было возможно.

Я решил отправиться как Скоген. Тень незримых лесов, память дерева.

Я вызвал личину и не сумел подавить крик, пораженный неожиданной болью, когда дерево проникло в мое лицо. Это что-то новое! Потом я вызвал образ. И когда лес окутал меня, я призвал с Арго дубовое подобие Сегомаса. Пропавший воин тихо прокрался в одну из моих рощ, нашел безопасное место и привязал себя к стволу дерева. Я чувствовал биение его сердца, кипение его мыслей, надежды и страха перед тем, что мы могли найти. Мертвый (чье имя означало «Победитель») шел за мной по пятам, и я углубился в тайны острова.

Я перетекал через холмы вдоль русла реки, касаясь пещер и заглядывая за стены, появлявшиеся внезапно и таинственно в самых отдаленных уголках острова. Сегомас в поисках своих останков уже обрел более человеческий облик. Он легко проникал за стены и нырял в темные отверстия пещер.

Переходя в новый лес, мы ощущали прилив сил, как если бы живые деревья делились силами с этим призрачным эхом, мимолетно залетевшим к ним, чтобы тут же двинуться дальше.

У Диктейской пещеры мы задержались надолго. Здесь был силен запах Укротительницы и чувствовались отзвуки более юных созданий. Впереди к заходящему солнцу тянулись низкие холмы, за ними мрачные горы. Но мальчики наверняка не успели уйти так далеко.

Скоген повернул на юг, и мы принялись обследовать ближние взгорья.

Повсюду среди деревьев лежали упавшие и оплавленные, позеленевшие и поломанные гиганты. Талосы Мастера, стражи острова из времен, когда он был в силе. В скорбных морщинах их лиц поселились птицы и летучие мыши. Их простертые руки терялись среди толстых замшелых корней. «Рухнули они разом, — гадал я, — или же падали по одному год за годом, отыскивая место, чтобы умереть, впасть со стоном кованого металла в вечный сон?»

Пристанища птиц и летучих мышей. Но Сегомас учуял в одном из левиафанов иную жизнь.

Маленькую перепуганную жизнь, затаившуюся в металлическом черепе.

Я хотел отпустить здесь Сегомаса, но он упросил меня этого не делать. Я завернулся в лес, обступивший разбитого великана, а Сегомас пробрался в одну из его глазниц, действуя с безрассудной отвагой, на какую не решился бы ни один аргонавт.

Он появился наружу с одним из криптов, с мальчиком, которого, как оказалось, звали Маелфор. Рот и лицо у него были разбиты в кровь, одежда порвана, руки выпачканы в земле и плесени.

Я показал себя в маленькой роще. Он сперва казался встревоженным, потом всмотрелся, узнал меня и успокоился, но от облегчения тут же бросился наземь, спрятал лицо в руках и расплакался.

Когда он немного опомнился, Сегомас опустился рядом с ним на колени. Он успел найти воду и принес ее пареньку в выгнутом куске коры вместе с виноградом с лоз, в которые мы преобразились. Хотя Скоген и представляется призрачным, земля питала наши тени, скользившие по ней.

— Расскажи нам что знаешь, — попросил коритани. — Где остальные? Что случилось? Расскажи нам все, что можешь.

— Я не знаю, что рассказывать. Талиенц сказал, мы должны искать здесь ключ к бедам Альбы. Что наши глаза и умы острее, потому что свежее. Что нам откроется скрытое. Что мы должны будем перенести находки на Альбу.

Мы шли старой тропой день и половину ночи. Луна светила ярко, и глаза скоро привыкли к темноте. Но едва мы устроились на ночлег, в наш лагерь въехала какая-то женщина. Вид у нее был дикий, страшнее, чем у плакальщиц моей страны. Она сидела верхом на волке или на чем-то вроде волка, только ростом с лошадь. Зверь бросился на Талиенца. Тот набросил плащ на лицо и крикнул, чтобы мы бежали. Не знаю, что за волшебство он вызвал, только он сумел сдержать ту свирепую женщину. Словно пламя и лед вспыхивали и замерзали между ними. Он выкрикивал с воем бессмысленные слова. Женщина визжала, но ее взгляд, ее ужасные глаза следили за нами, пока мы разбегались.

Талиенц спас нас. Последние слова его были: «Ищите диски! Ищите Мерлина!»

Он исчерпал свои силы. Он как будто поник, и волк прыгнул на него, схватил его, сжимая зубами глотку, и унес. Талиенц висел как мертвый. У женщины были длинные волосы, похожие на клочья кудели на костяной прялке. Уезжая, она бешено мотала головой, и пряди завивались вокруг нее.

Тогда появились другие твари: странные животные, вроде помеси диких котов с собаками. Мы с Кимоном и Колку сбежали от них, а Дунрора и Элку они схватили и уволокли прочь.

— Что сталось с Кимоном и Колку? — спросил я.

— Потерялись на склоне холма. Нас гнали, пока луна не скрылась за горами. Но мы все равно бежали. А на следующую ночь я оступился и скатился в овраг: свалился на лицо бронзового человека. Я сумел в нем спрятаться. Он не весь пустой, но в нем есть место. Твари, что охотились за мной, бродили вокруг до рассвета. Думаю, они потеряли мой след. Я так испугался, что не хотел выходить. В глубине бронзового человека что-то двигалось. Я не хотел смотреть, что там. Вот все, что было, пока вы не нашли меня.

Итак, Укротительница забрала Талиенца и, судя по словам Маелфора, убила его, а потом послала стаю выслеживать мальчиков. Оставалась надежда, что Кимон с Колку еще живы, но надо было спешить. Я и так слишком долго медлил, желая узнать, что скажет мне Арго, в надежде осмыслить события его жизни. Я сделал ошибку.

Но искать мальчиков надо поблизости. Они могут оказаться в заросших распадках между холмами или у реки. Могут спрятаться где-то, как Маелфор.

Маелфор решил, что стая потеряла его след, но могла быть и другая причина, помешавшая им запрыгнуть в глазницы гиганта и разорвать его.

Талосы — создания Мастера. Царская стража этих берегов. Хозяйке Диких Тварей они ненавистны.

И Сегомас тоже творение Мастера: дерево и кровь, слитые воедино и перекроенные заново провидческим разумом человека, подхватывающего идеи, падающие на него с неба. Он сооружал подобных дубовых бойцов для забавы великих воинов Греческой земли, когда ее еще называли другим, более древним именем. И столетия спустя повторил тот же труд на Альбе, действуя из Иного Мира, ставшего его тюрьмой.

Вот почему Арго взял с собой Сегомаса с искрой его разбитой жизни внутри: он был щитом для нас. Возможно.

И вот почему Госпожа Змея так быстро расправилась с Талиенцем, более слабым созданием. Возможно.

Но первым делом надо найти сына и племянника двух правителей. И одного из этих правителей, тоже затерявшегося где-то в холмах. Мне представлялось, что Урте с его утэнами не выстоять против тварей, которых бросит на них Укротительница.

Они бежали, как звери, спотыкались, скользя, останавливаясь, чтобы перевести дыхание и переждать боль в груди и с новыми силами броситься прочь, подальше от визжащей, завывающей стаи.

Вниз по косогорам, по пояс вброд через хрустально-чистые речки, протекавшие между холмами, вверх через редколесье… Они устраивали короткие привалы, забившись в расщелины под камнями, они заблудились и растерялись в незнакомой стране. Временами наступало затишье. Временами они слышали, как урчит у них в животах и как барабанами стучат крепкие сердца, доведенные до предела.

Но стая неизменно возникала снова.

Днем было тихо, и они замедлили шаг, даже умудрились выловить в мелком ручье крупную рыбину. Разрезав, они съели ее сырой.

Воды хватало.

Ночью вся земля звенела лаем. Вдали отрывисто кричала женщина, ее вопли напоминали пронзительную песнь. Их доносил ветер, но и сам ветер, казалось, менялся при новых напевах. Облака содрогались, словно повинуясь приказу. Земля глухо рокотала, будто шевелились скрытые в ее глубине переходы.

Стая приближалась.

На вторую ночь, когда они пробирались в темноте по гребню, освещенному луной, беззащитные и перепуганные, Маелфор вдруг вскрикнул и покатился кубарем в темноту. Его крик долго не замирал и вдруг оборвался.

Кимон словно остолбенел. Колку схватил его за плечо.

— Ему конец. Нам надо спешить.

— Знаю.

Кимон припал на колено и вгляделся в темную расщелину.

— Добирайся домой, как сумеешь. Мы славно бежали, брат.

— Я не знал, что он твой брат.

— Какая разница? Уходим с этого гребня.

На третий день в лесной долине Колку высмотрел молодого кабанчика, и мальчики затеяли на него охоту. Кимон подкрадывался сбоку, Колку спереди. Оба опасались появления взрослых кабанов. Когда поросенок с визгом выскочил из укрытия, они во весь дух понеслись за ним, перескакивая через упавшие деревья, перекатываясь через валуны, цепляясь в прыжке за ветки, чтобы издали высмотреть добычу, перекликаясь свистками и жестами указывая друг другу, куда свернул черный гладкий зверь. Это было наслаждение! Для таких погонь они родились на свет!

Кабанчик попался проворный и хорошо знал лесные тропинки. Но его преследовали опытные охотники, и куда бы он ни свернул, один из мальчиков оказывался рядом и бросал свой меч, промахиваясь совсем чуть-чуть, снова бросал и снова промахивался, но поросенку приходилось все хуже.

Он развернулся, прижавшись задом к высокой серой скале. Взвизгнул. Издал странный звук. Призывал своего хранителя, умолял его услышать зов. И снова завизжал, когда Колку вонзил ему нож в загривок, повалив забившегося поросенка наземь. Его маленькие клычки оставляли царапины на левом плече коритани.

— Хорошая гонка, — польстил старшему мальчику Кимон.

— И ты хорошо бежал, — ухмыльнулся в ответ Колку. — И ты тоже, молодой вепрь, — обратился он к мертвому поросенку. — Ты достоин лесов Альбы.

Развести огонь они не могли, поэтому выпотрошили тушу и разделили сырую печень. Потом нарезали ленточками мягкие части мяса и стали молча жевать.

Колку вырвал клыки и полоску щетины с загривка.

— Стая быстро его учует, — сказал Кимон, и Колку согласно кивнул.

Он беспокойно огляделся, вытирая кровь с губ.

— Надо накрыть тушу мхом и листьями и спрятать.

Кимон встал, чтобы взглянуть, куда завела их охота. Подняв глаза, он заметил, что перед ним не обычная скала, а огромный обтесанный валун. На нем виднелись знаки, полуистертые дождями и ветром. Пройдя вдоль подножия, он обнаружил проход: узкую щель между двумя плитами. Кимон протиснулся внутрь. Ход напоминал лабиринт, и мальчик упрямо пробирался вперед, пока впереди не забрезжил свет — выход на открытое место. Что-то блеснуло там и потускнело, когда солнце зашло за облако.

Выбравшись обратно и подозвав Колку, он вернулся и прополз до того места, где коридор выходил на маленькую круглую площадку, поросшую высокой сухой травой и окруженную дюжиной камней, напоминавших спящих каменных людей. Пять низких проемов в дальней стене, видимо, вели в залы или переходы за пределами этого солнечного островка.

Блестящий предмет оказался хрустальным или стеклянным сосудом, установленным на каменном столе посередине площадки. Внутри его скорчилась человеческая фигура.

Кимон дождался друга. Колку, кряхтя от натуги, выбрался из прохода, таща за собой тушу кабанчика.

— Девочка, — удивился он, взглянув на прозрачный пифос. — На вид мертвая.

Он бросил тушу. Сквозь сухой бурьян они пробрались туда, где милое личико с распахнутыми глазами смотрело на выход с площадки. Маленький ребенок, ручки сложены на груди, ножки подогнуты к животу, белая туника словно подхвачена внезапным порывом ветра. Она плавала в бледно-желтой жидкости, и Кимон сразу понял, что жидкость эта изготовлена пчелами.

Колку обошел вокруг сосуда.

— У нее крылья.

— Крылья?

— Посмотри сам.

Кимон встал рядом с другом, завороженно уставившись на сложенные крылья с черными и белыми перьями, пришитые и привязанные к плечам девочки, к ее шее и туловищу тягами и нитями разной толщины и цвета.

Оба понимали, что это значит. Не зря они слушали рассказ Тайрона об Икаре и Рапторе.

Испуганно озиравшийся Колку не выдержал первым:

— Что это за место?!

Кимон между тем уже изучал знаки на закругленном каменном основании.

— Опять тот же рисунок, — показал он заинтересовавшемуся Колку. — Ты-то не видел, а я знаю: то же изображение, что у входа в пристанище на краю Страны Теней Героев. Глянь сюда…

Он показал Колку повторяющийся узор: два зверя мордами друг к другу, а между ними женщина со странным ликом, упирающаяся ладонями в их лбы. Здесь было десять таких троек: женщина и звери. Она удерживала пары волков, оленей, клыкастых кабанов, быков, псов, котов, журавлей, орлов, зайцев и поднявшихся на хвостах змей.

— Что это значит? — громко спросил Колку, высказывая мысли вслух.

— Она усмиряет их, укрощает их. Это та косматая женщина, что гонится за нами. Хозяйка Диких Тварей. Это ее знаки. — Кимон разогнулся, поскреб шрам на подбородке и осмотрел отверстия в скале. — Но не думаю, чтобы это место всегда принадлежало ей.

— Из-за крыльев.

— Крылья для меня загадка.

— Он начал прилаживать свое изобретение на дочерей…

— Хорошо бы Мерлин был здесь. Он бы лучше разобрался.

— Но его здесь нет, — твердо сказал Колку и осторожно дотронулся клинком меча до хрустального пифоса. — Если это и вправду одна из дочерей Мастера, а это, — он постучал по каменному основанию, — оставлено здесь Дикой Женщиной, значит?..

— Значит, это было его место, а она им как-то завладела. Сделала своим. Принесла в жертву его дочь в меду.

— Медовое дитя.

— Хорошо сказано, — признал Кимон.

— Это двор перед его Мастерской, — прошептал Колку, оглядывая подходы к дальним пещерам. — А там вход в нее.

— Думаю, мы нашли то, за чем послал нас Талиенц.

— Талиенц мертв. Скорее всего.

— А мы даже не знаем, что должны были забрать из Мастерской.

Они помолчали, стараясь рассмотреть что-нибудь в темноте пещер. Кимон первым высказал то, что было на уме у обоих: именно в такую дверь вошел в юности Тайрон, исследователь лабиринтов, чтобы уже не вернуться. Они слышали его историю на Арго. В горах Крита скрывались непостижимые лабиринты и загадки. И за каждым из пяти разверстых приглашений к тайне могло скрываться — или не скрываться — начало такого вечного всепоглощающего пути.

Колку вдруг принялся выдергивать длинные травинки целыми пучками. Он связывал сухие концы влажными корешками и прядь за прядью свивал длинную хрупкую нить.

— Есть предание, — сказал он, продолжая работу. — Я мало что помню. Путники рассказывали. Может быть, как раз об этом острове. Тоже о лабиринтах. Не хватайся слишком сильно и постарайся не тянуть, тогда она сможет вывести нас обратно к свету.

— Кто пойдет?

— Потом решим. Ты умеешь вязать узлы? Нам понадобится длинная травяная нить.

Темнело. Я торопливо двигался туда, где крипты шли дорогой Ариадны в исследовании Мастерской. Сон был смутным, но эхо их голосов, сила их действий, их чистое мальчишеское ощущение собственного бессмертия будило отзвук в струнах моего разума, когда я впитывал их отражения через лик луны.

Я забыл, как медлительна Лунная Греза. Пес Кунхавал уже сбил бы их с ног, конечно, от избытка любви.

Тем временем я стал понимать, что двигаюсь по чьим-то следам. Женщина опережала меня, подгоняя своей визгливой песней стаю хищников, заставляя ее растянуться по холмам в поисках чужаков, вторгшихся на завоеванные ею земли. Укротительница решительно устраняла все, чего не могла понять.

И она уже почти настигла их.

Я снова вошел в сон о погоне, впитывая пережитое Кимоном, когда он вступил в первый тоннель.

Это место Мастер занял под рисунки прошлого. Оно было мне хорошо знакомо: во всяком случае, его вид — галерея рисунков, то понятных, то с темным смыслом. Животные: на бегу, в прыжке, свернувшиеся клубком, то ли спящие, то ли убитые; в других частях зала ряды странных надписей, круги и квадраты, теснящиеся значки и символы: можно подумать, выражающие запретные знания. Я так не думал.

Кимон дивился красоте животных, особенно коней. Те словно мчались по стене: одни — вскинув голову, другие — опустив ее в неподвижном мгновении скачки. Яркие рыжие и гнедые шкуры играли в луче света от входа. Он мысленно слышал топот их бешеного бега; и, можно было не сомневаться, земля под ним содрогалась от ударов копыт, когда он впивал глазами эту сиявшую красками картину.

От кругов, линий и странных знаков у него едва не закружилась голова. Они, казалось, притягивали мальчика, завораживали и заставляли застывать на ходу. У него хватило сил стряхнуть их чары.

Глубже свет не проникал, и он не осмелился войти туда, где слышались только отдаленные стоны ветра.

Что нашел Колку, не знаю. Я видел сон о Кимоне.

В гаснущем свете он осматривал зал, где, как и в воспоминании Ясона, собраны были движущиеся части: искусно выплавленные из металлов, вырезанные из самой твердой древесины, по большей части из кедра. Повсюду были рассыпаны листы и цилиндры из хрусталя. Стена, прежде покрытая рисунками, была грубо, злобно исцарапана. Только одна картина уцелела, чтобы открыться жадному взгляду мальчика. Подняв глаза вверх, он увидел ночное небо. Снаружи еще горел день, но отсюда он видел звезды. И пока он смотрел, по небу пролетела падающая звезда. Там, наверху, плавала млечная пелена, клочок летучей паутины, притянувший его так же властно, как до того древние знаки первого зала.

Он подбирал бронзовые диски и длинные кусочки серебра. Набрал целую охапку, добавил несколько прозрачных пластинок, на которых виднелась резьба, и все продолжал собирать обломки, пока хватало рук. Потом по травяной нити вышел из сумрака навстречу умирающему дню и Колку.

— Целая груда, — слабо улыбнулся Колку.

Кимон уронил добычу на землю.

— Целая груда чепухи. Талиенц знал, что мы должны найти. Зря он нам сразу не сказал.

— Может, он сам не знал, — спокойно возразил Колку.

Кимон перебирал находки. Он выбрал маленький диск, не больше его ладони, прищурился, разбирая вьющиеся по обеим сторонам рисунки.

— Для меня это ничего не значит.

— А должно?

Кимон с досады запустил диском над травой и спящими изваяниями. Запущенный движением кисти диск взвился над площадкой и ударился о каменную стену у самого выхода.

— Может получиться хорошее оружие, — заметил мальчик.

Колку усмехнулся:

— Думаю, он не для того предназначен. Но если нам с тобой опять придется схватиться один на один, я позабочусь, чтобы у меня в поясе лежали четыре-пять таких штуковин.

Он встал и, раздвигая траву, подобрал помятый бронзовый диск. И кое-что заметил.

— Мы забыли прикрыть поросенка, — крикнул он. — Тут полно мух. Как ты думаешь, его еще можно есть?

— Поросенок большой, возьмем части, куда мухи не добрались, — отозвался Кимон, все еще перебиравший непонятные изделия.

И поднял голову, заметив, что Колку умолк. Старший мальчик стоял над мертвым животным, уставившись себе под ноги.

— Что это? — громко спросил он.

Встревоженный Кимон сердито разбросал находки и бросился к распростертой туше.

С выпотрошенным брюхом, с порезанным на полосы задом, кабанчик являл собой печальное зрелище: трупное окоченение вместе с жарой лишали его последнего достоинства. Колку отбросил его вплотную к скале, так что голова опиралась на камень.

И теперь на них с клыкастой головы смотрело детское лицо с белыми метками шрамов. Ребенок!

— Урскумуг, — выдохнул Кимон. Его затрясло. Бледные черты человеческого лица словно насмехались над ним. — Урскумуг.

Колку только таращил глаза, понимая одно: на Кимона накатило прозрение. Мальчику было страшно.

— Мы в опасности, — сказал Кимон. — Нам надо убираться отсюда и попытать счастья в лесу. Скоро стемнеет. Здесь нам не укрыться.

Его товарищ все молчал. И в это молчание проникли пение дикарки и лай ее стаи химер. Пока еще очень далекие.

— Сомневаюсь, — наконец огрызнулся Колку, однако вместе с Кимоном побежал туда, где валялись разбросанные находки.

Они сгребли, сколько могли унести, прижимая к себе одной рукой, и бросились назад к щели.

Поздно. Вой и завывающая песня стали намного ближе.

— Теперь нам не помешала бы помощь божества, — заметил Колку.

— Не божества! — Глаза Кимона вдруг вспыхнули. — Надо соорудить святилище Урскумуга.

— Опять Урскумуг. Ты твердишь это имя, как горячечный.

— Нам нужно его святилище. Если повезет… — Он настороженно прислушался: до них долетели вой и рычание проникших в расщелину зверей.

— От тебя разит безумием, — прошептал Колку.

— У тебя хороший нюх. Это и впрямь безумие. А что нам терять? Дай мне клыки. Кабаньи клыки. И щетину тоже.

Колку неохотно отцепил их от пояса. Кимон сгреб добычу и бросился к медовому дитя, упал на колени, нащупал один из рисунков на основании.

— Нет, не здесь, — остановил он себя. — Это камень Укротительницы.

Словно отозвавшись на имя своей хозяйки, котопсы Укротительницы хлынули из щели в камне. Они выли, ощерив клыки; большие глаза кровожадно светились. В тот же миг брошенный на площадку факел поджег яростно вспыхнувшую траву.

Колку с Кимоном дали отпор, как на поле боя: свирепо и не раздумывая. Они бросились на врага, на бегу обнажая мечи. Колку, словно на крыльях, взвился над спинами двух тварей, в кувырке нанес удар вспыхнувшим в лунных и огненных отблесках мечом. И тотчас же отпрыгнул назад, перевернулся в воздухе, снова взмахнул беспощадным клинком.

Кимон не хуже его владел приемом пяти прыжков. Земля, как растянутое одеяло, подбросила его в воздух. Кровь дважды забрызгала его прежде, чем он упал на корточки после пятого прыжка, уже готовый встретить стаю.

И оказался в кругу бешеных хищников. Над площадкой поднимался жуткий смрад.

Четыре твари напали разом, и в воздух взлетели две не то собачьи, не то кошачьи головы. Тут же невесть откуда появился Колку, и на Кимона навалились два вздрагивающих зловонных трупа. Ветер раздувал пожар. Мальчишки стояли спина к спине, тяжело дыша, изготовившись к следующей схватке.

Враг медлил. Кимон, озираясь, взглянул вверх. Там, загораживая ночное небо, на краю каменной стены возвышалась зловещая фигура самой Хозяйки Диких Тварей. Опустив глаза, бесстрастная, с твердым взглядом, Укротительница, серебристой тенью сидевшая на своем звере, простерла руки, расставила пальцы. Странный, умиротворяющий мотив затих. Она не сводила глаз с Кимона.

Затем она пропела короткий приказ.

Ее гончие растянулись широким кругом. Иные по тлеющей траве проскользнули туда, где еще догорал факел.

Луна пробилась сквозь облако, и вся арена заблестела шерстью и огоньками бдительных настороженных глаз.

Кимон не упустил случая. Метнувшись вперед, он подхватил с земли факел. Смахнул пламя с рукояти и понесся к первой пещере, позвав за собой Колку. Тому не пришлось повторять дважды.

Они прорвались ко входу, хотя стая чуть не хватала их за пятки, и, едва оказавшись в темноте, приготовились к нападению. Но огоньки глаз замерли снаружи. Здесь все еще были владения Мастера.

Они оказались в зале рисунков. Изображения как будто извивались в бегающих тенях тусклого огня.

— Спасибо тебе за тот прыжок, — сказал Колку. — Я на один прыжок у тебя в долгу.

— Я потребую возврата, не сомневайся, — отозвался младший, задыхаясь, но уже с улыбкой.

Колку оглянулся через плечо в глубину пещеры.

— Дальше я не пойду. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на вечные блуждания. Как Тайрон.

— Согласен. — Кимон уже рассматривал стены. Еще в первый раз он заметил, что каждая ниша в камне посвящена определенному животному. И был уверен, что видел среди них нарисованного вепря.

— Поторапливайся, — сказал Колку. — Что бы ты ни задумал, делай быстро. Наш друг факел выплевывает последние капли.

Кимон держал факел совершенно неподвижно. Сделан он был грубо и давал мало огня, едва разгонял тьму. Мальчик осторожно поворачивался кругом, обводя взглядом картины. Быки, кони, коты, собаки… Последними оказались кабаны, целых три зверя, казалось готовые выпрыгнуть со стены.

Пошарив в поясе, он извлек памятки последнего пиршества: клыки и щетину — и положил их в нишу.

— Ты знаешь, что делаешь? — усомнился Колку.

— Нет, конечно. Но что такое святилище? Место, посвященное обрядам и тайным знаниям жрецов? Или то, чего просит сердце? Урскумуг сказал тогда, что я могу позвать его, если нужно.

— Нам нужно хоть что-то…

Кимон призывал Урскумуга. Он стоял на коленях перед тремя вепрями и напоминал о слове, данном на лунной охоте. У входа в пещеру завывала стая. Несколько хищных морд уже просунулись внутрь, опасливо пробуя порог. Они набирались наглости.

— Урскумуг! — наконец выкрикнул в отчаянии и гневе Кимон.

Факел мигал. Не успел болезненный вскрик мальчика замереть в воздухе, как огонек вспыхнул в последний раз и погас.

И в тот же миг стены вздрогнули. Из глубины послышалось тяжелое дыхание. Хрюканье, ворчание — голос кабана.

Зверь вырвался из тоннеля, отбросив мальчишек в стороны: Кимона к одной стене, Колку — к другой. Щетина на его шкуре была острее клинков и сильно оцарапала подростков. Тяжеловесный зверь пронесся мимо, не замечая их, низко опустив голову.

Стая бежала. Выйдя на площадку, вепрь поднялся на задние ноги и уставился на Укротительницу. Зверь и Хозяйка Зверей обменялись долгими бесстрастными взглядами. Потом — чудо! — Хозяйка Диких Тварей попятилась по скале. Глаза ее горели бессильным гневом. Взметнув космы волос, она вдруг исчезла, и ее стая скрылась в расщелине, ведущей в лес.

Когда Кимон опасливо высунулся из пещеры, Урскумуг повернулся и сверху вниз взглянул на него. На его человеческом лице, гневном и белом как мел, не было видно даже тени узнавания юного корнови.

— Благодарю тебя, — вымолвил Кимон. — Я все еще не верю, что ты услышал мой зов. Но благодарю тебя.

По-прежнему никакого ответа. Урскумуг отвел взгляд, уставился на маленького мертвого кабанчика у выхода. Кимон почувствовал, как сердце понеслось вскачь. Он не знал, чем ответит Урскумуг на убийство своего сородича. Но громадный вепрь опустился на все четыре ноги и пронесся по горелой траве, вспрыгнул на скалу, на то самое место, где еще недавно была Укротительница. Он задрал морду вверх, понюхал воздух и посмотрел вдаль.

Последний долгий взгляд на Кимона — и он умчался в сторону гор.

Под ногами Кимона и Колку, еще не опомнившихся после мгновенного появления и исчезновения древнего духа, лежал разбитый вдребезги сосуд. В прыжке Урскумуг сбил его со стола. Медовое дитя лежало среди осколков: съежившееся тельце, залитое липким густым медом.

— Он нарочно, — тихо сказал Кимон. — Я видел.

— Зачем? Зачем тревожить могилу?

Колку не успел ответить. Из отверстия в стене им ответил другой голос:

— Думаю, это значит, что нам надо взять ее с собой.

Подростки, остолбенев на миг, уставились на видение с ликом, подобным луне, и в темной одежде, облекающей тело. Но одежду они узнали.

— Мерлин? — недоверчиво спросил Кимон. И со вздохом великого облегчения повторил: — Мерлин!

Я их нашел. Живыми. И Кимон так гордился своим самодельным святилищем, что я не стал рассказывать ему, как, поняв, чем он занят, сам во всю глотку окликнул Древнейшего. Боль до сих пор отдавалась во всем теле!

Я отпустил Лунную Грезу.

Кимон ухмыльнулся при виде моего настоящего лица.

— До корабля далеко? — спросил он.

— Далеко. Заверни девочку в мой плащ.

— Девочку? Вот эту? Она же провоняет!

— Продержится много дней. Она хорошо укрыта. Труднее будет с мухами, которые слетятся на мед. Скорей. Нам надо еще кое-кого найти, прежде чем возвращаться в гавань.

Глава 25

ПЛАЩ ЛЕСОВ

Сегомаса с мальчиком не оказалось там, где я их оставил, — в роще, под плащом молчаливого леса, неподвижного леса, в тихой дреме ожидавшего возвращения носителя маски, призвавшего его.

Кимон заметил, как я встревожился. Мы стояли на заросшем кустами склоне, глядя в долину, на бледный, затянутый туманом восток.

— Я оставил их здесь…

— Кого?

— Сегомаса. Дубового воина. И вашего юного друга Маелфора.

— Маелфор жив? — переспросил Кимон. Глаза у него загорелись. — Он долго падал.

— Зато упал в надежное место.

Что стало со Скогеном? Я вертел головой, озирая землю. Но нашли его глаза помоложе и поострее моих. Колку засмеялся, указывая вниз по склону холма, и тогда я тоже увидел, что лес там светится неестественным сиянием. На краю леса стояли мужчина и мальчик, и мальчик махал нам рукой.

Уцелевшие крипты где сбежали, где скатились сквозь густой подлесок навстречу старому другу. Я последовал за ними более достойным, но менее быстрым способом.

Скоген попросту «соскользнул» по склону, отыскав вполне естественное и удобное местечко для отдыха. Мне следовало бы помнить это свойство личин: оставь их, не отсылая обратно, и они найдут себе место по вкусу. Морндун просочится под землю, Синизало отыщется в стайке детей, Лунная Греза найдет ночь и таинственное притяжение самой луны. И так далее: пес — рыскающую под луной стаю; рыба — воды, породившие ее; орел — утес, откуда можно озирать мир своим пронзительным взглядом.

Сегомас отступил в тень. Мальчики обнялись.

Но нас ожидал еще один сюрприз. Из темноты к нам шагнули Урта с Морводумном. Оба были оборваны и исцарапаны шипами. В волосах у них запуталось столько листьев, что они хоть сейчас могли бы принять участие в одном из обрядов Глашатая в вечной роще. Кимон даже не сразу узнал отца, но, признав, бросился в его объятия.

Урта стоял на коленях, обняв израненными руками без умолку говорящего мальчика. От радости встречи и от спешки выложить ему сразу все свои странные приключения мальчик спотыкался на словах, лепетал бессвязно, как ребенок, с большим чувством, но путаясь в подробностях. Урта, как я подсмотрел через Сегомаса, нашел укрытие от преследователей — ночных охотников Укротительницы — в маленьком гроте у самого ручья, протекавшего по долине. Всех нас притянули к себе эти места, часть острова, хотя и попавшая под власть Укротительницы, но еще хранившая память о Мастере. Все мы столкнулись с силой Укротительницы, но нам посчастливилось остаться в живых. Гибель мальчиков была бедой, исчезновение Талиенца — загадкой, которая, возможно, так и останется неразгаданной. Этим не повезло.

Сегомас утратил надежду. Он стоял на освещенном краю леса спиной к поляне. Подходя к нему, я увидел в его глазах блестящие капли сока.

Кожа его сохранила оттенок коры, но он был почти человеком. На подбородке даже виднелось что-то вроде бороды — эхо мужчины, прорастающего сквозь твердый дуб, смягченный силой Скогена.

— Мне придется покинуть вас, — сказал он. — Я должен найти то, что от меня осталось.

Он дрожал. За моей спиной смеялся Урта и звучали взволнованные голоса мальчишек. Веселились так мирно, будто собрались в зале Тауровинды после долгой охоты.

— Сегомас, — мягко напомнил я коритани, — ты умер или был убит в Греческой земле. Здесь не Греческая земля. И ты умер или был убит в то время, которое еще не пришло. Ты понимаешь? Арго и этот остров шутят с нами шутки. Когда мы уйдем отсюда, то скоро вернемся туда, где нам место, но сейчас наш мир еще не существует. И ты еще не умер. Ты не найдешь здесь своих останков. Их здесь нет! Искать их бессмысленно.

— Я здесь, — упрямо возразил он. — Пока тебя не было, я видел сон. Я слышал шум битвы, бушевавшей тогда в Дельфах. Я видел свою судьбу. Ты был прав. От меня остался лишь плащ из кожи да жестокая маска-череп. Они висят в здешнем святилище вместе с пятнадцатью моими друзьями. Нас отдали сюда как дань, как плату за что-то. Сон был очень ясным. Если придется несколько лет подождать, я подожду. Но меня привезли сюда, и отсюда я смогу вернуться домой, к своей настоящей могиле.

Он был настойчив и силен. Сок теперь блестел и на губах, и на лбу.

Тогда я понял, как много свойств личин еще не постигаю. Они, будучи покинутыми, не только умели отыскать себе место по своему вкусу, но и обладали свойствами и способностями, неподвластными временному владельцу маски: в данном случае мне.

Скоген — это лес, а лес отбрасывает тень сквозь время не только в прошлое, но и в будущее. «Плащ лесов» ощутил Сегомаса в будущем этой земли, в какой-то ложбине между холмами, или в расщелине скал, или в раскрашенном зале каменного здания, наполненного дымом трав и плоти, — в каком-то будущем святилище.

Итак, Сегомас останется и будет ждать.

И, как я догадывался, согласно данному ему имени, рано или поздно одержит победу в своей маленькой грустной битве.

Глава 26

ПЛЕННИКИ ЯНТАРЯ

Остров остался позади, как воспоминание, темное и невнятное, как горы на западе — последнее видение острова, утратившего цвет, темной тенью поднимавшегося над морем. Крит, остров древних знаний, ополчившихся на новые открытия, исчезал вместе с заходящим солнцем, а ветер и море, благосклонные к Арго, уносили нас на северо-запад.

Был миг — Тайрон, как и я, уловил его, — когда странные силы, правившие нашим походом в землю Мастера, оставили нас. Время вернулось на свой круг. Будущее снова захватило нас. Мир эха, созданный Укротительницей, — мир, через который Арго показывал нам события прошлого, был поглощен самыми обыкновенными волнами и устойчивым ветром, подгонявшим нас на пути домой, на Альбу.

Наша поредевшая команда держалась тихо, радовалась добрым ветрам и спокойному морю. Так мы дошли до Геркулесовых столбов. Потом натянули прус и с попутным ветром пошли на север, вдоль опасных берегов Иберии. И только здесь мы собрали совет, чтобы заставить Ясона рассказать о событиях, якобы забытых им.

Ясно было, во всяком случае для меня, что Арго убрал запрет с части событий, пережитых им вместе с Ясоном. Едва мы миновали Стохиады у побережья Галлии, Ясон сильно изменился. Он выглядел тревожным и задумчивым и проводил на весле больше времени, чем требовала необходимость, а его взгляд, хоть и внимательно следивший за морем, стал далеким и обращенным в себя.

Арго держался неприступно: богиня в злобном обличье скалилась на нас и отказывалась вступать в беседу.

Я попытался, впрочем безуспешно, объяснить петлю времени, в которую загнали нас на Крите Арго и Укротительница. Тайрон в какой-то мере понял: для исследователя лабиринтов естественно было, по крайней мере чутьем, угадать лабиринт, оставленный нами позади. Но Урта никак не мог взять в толк, как это вышло, что, скажем, Сегомасу теперь придется сотни лет ждать, пока он родится, вырастет и отправится воевать в чужую землю, попадет в плен, будет живым подвешен в роще на Крите, а его внутренности будут съедены, высушенную кожу вместе с кожей его товарищей по оружию, тоже попавших в плен, пустят на плащ, многослойный плащ, что он обнаружит дубовое изваяние самого себя, созданное чуждым духом, духом — изгнанником из первых времен острова, на котором он, Сегомас, наконец обретет покой Иного Мира.

По правде сказать, я и сам находил все это несколько запутанным, так что нечего было и спрашивать, сумеют ли остальные постичь игру веков — они попросту не могли. А что касается созданных Укротительницей множественных отзвуков мест и событий, не сосуществовавших больше нигде… Об этом лучше промолчать.

Арго привел нас к пониманию причин, по которым Страна Призраков захватила земли Урты.

Но остается вопрос: как попал в Страну Призраков Мастер? Да, то была страна теней, но и населенных призраками берегов, звучащих шумом охоты лесов, звенящих клинками равнин и одетых железом войск. Ему там было совсем не место.

Ясон наблюдал за мной через головы столпившихся вокруг него мужчин. Погода испортилась, мелкий дождь поливал Арго и скатывался по кожаным навесам. Мы промокли. Чем дальше мы продвигались на север, тем более жалкое зрелище собой являли. Боллул сражался с веслом, открыв рот от натуги. Рубобост ждал своей очереди. Кимон притулился рядом с отцом под навесом, натянутым между бортами. Оба думали о Мунде: один с надеждой вернуть дочь; второй, судя по хмурому лицу, обдумывал способы приструнить сестрицу.

— Что ты сделал с Мастером? — спросил я у Ясона.

Тот взглянул на меня. Седые волосы облепили лицо, косматая борода набрякла от влаги и вытянулась сосульками. Но как горел его взгляд! И теперь в нем светилась память, память о втором великом походе.

— Это сделал не Ясон, — заговорил он, почему-то упоминая себя в третьем лице. — Это сделала колдунья. Она обыскала его, ободрала его, разбила его, извлекла мозг его костей. Она сожрала его, как стрекоза поденку, заглотила, начав с головы. И чем больше она ела, тем сильней ненавидела. И тем сильней снедала ее ярость. А почему?

— Почему? — повторил Урта, когда молчание после последнего загадочного восклицания Ясона слишком затянулось.

Ясон уставился на правителя в глубокой задумчивости. Тень улыбки тронула его губы. Потом он оглянулся на меня:

— Потому что он сумел скрыть свой дар. И Медея осталась голодной, съев его сердце. Она ничего не узнала. Он сказал ей лишь одно: «Свет загорается в небе». Она знала, что он говорит о бронзовых дисках, которые прилетали сверху, но не со звезд, а ближе. Но она так и не дождалась объяснения, что они значат и откуда берутся. Как она бесилась! От нетерпения она раздирала собственную грудь. И нетерпение подвело ее. Она погубила свой свадебный дар. Этот человек — или кто он там был — ушел или утратил свои способности прежде, чем моя добрая жуткая женушка сумела найти слабое место в его обороне и вымотать тугие жилы его открытий.

Она выбросила, извергла его, а внутренности, изжеванные и непереваренные, выплюнула на пол. Кости, расколотые ее зубами, измолола в муку и развеяла по ветру. Не в буквальном смысле, конечно.

— Конечно…

— Но я помню, как она целовала его глаза, прежде чем запустить в них свои когти. И помню, как он смеялся.

— Она ничего от него не узнала?

— Ничего существенного.

— И поэтому она его убила.

— Нет, — быстро возразил Ясон, — совсем не так. Она вернула его мне. — Он помрачнел от воспоминания, покачал головой. Потом тихо рассмеялся. — Да, она вернула дар. Я тогда не понял, что это был конец нашему союзу. Любовь давно бежала. Она оставила меня так же скоро, как Медея покинула Мастера. Я тогда не обращал внимания. Он был игрушкой в ее руках. Она все еще принимала меня и с радостью впускала в себя. Я не замечал, как становится кислой ее сладость. А если и замечал, то приписывал это влиянию луны или иным преходящим событиям. Только потом, когда, покинутый ею, я нашел короткое счастье с Главкой, она повернула кинжал на столе так, чтобы он указывал на меня, указывал, что вина на мне. И она убила все, что я любил: моих сыновей, моих прекрасных сыновей. Я тоже был игрушкой в ее руках, но к тому времени игра ей наскучила.

— Мы завернули его в парусину, — продолжал Ясон. — Этого разбитого человека, этого Дедала, полуметалл, полуплоть, звездного безумца, странного сновидца, отвергнутую плоть волшебства, отвергнутый дар любви. Он стенал на множестве языков, проклинал мореходов с волчьими сердцами, которые увозили его из Иолка на продажу. Мы прослышали о невиданных странах с несметными богатствами там, далеко на севере, о земле пяти рек, из которых две текут на запад и восток, две — на север и юг, а одна — блуждает.

То было второе великое странствие Арго.

Но Мастер, призвав свое волшебное зрение, предсказал нам беду. Он не принял в расчет человеческой тупости. Нам он казался забавным. Мы надеялись, что всех других — чужаков — удастся одурачить.

Одного мы назначили присматривать за ним, чтобы он не заболел и его члены не отмерли под туго стянутыми веревками. Мы завязали ему глаза — на всякий случай: даже ослепленные глаза могут больше чем видеть; и заткнули ему уши. Вот как мы боялись его. Мы кормили и поили его. Старались избавить его от любой боли. Помогали, когда ему требовалось помочиться и прочее. То и дело переворачивали его, чтобы не скопилась черная кровь, губительная для таких пленников. Мы кормили его и вдоволь поили водой и простым вином.

И гребли навстречу приключению. Его можно было продать, если только подыскать подходящее царство, и подходящий товар на обмен, и подходящую простую душу, которой хватило бы той, как мы считали, слабенькой магии, какая осталась у Мастера.

И мы нашли такое место и такого человека. Я забыл его имя. Он был царем в той земле — надменный вождь, занятый только своим богатством и вином, лошадьми и женами. Его жрецы, покрытые шрамами, с серебряными волосами, таинственные, были жестокими, их жертвоприношения были воистину звериными.

Они вцепились в предложенного им Мастера с дикой жадностью и яростью. Вот мы и променяли его где-то близ той реки, что зовется, как я теперь узнал, Рейном. Что получили в обмен? Янтарь! Самый удивительный янтарь, какой мне приходилось видеть. Ради него мы прошли по рекам вглубь страны. В кусках драгоценного янтаря застряли всякие твари. Мы знали, что за такой товар в святилищах у нас дома дадут большую цену.

Ясон пожал плечами, развел руками:

— Ну вот. Что сталось с нашим изобретателем потом? Думаю, он умер. Я скоро забыл о нем. Несколько месяцев спустя, когда я вернулся во дворец, Медея пыталась убить меня. А я — ее. Ее колдовство было сильнее моего оружия, так что я отступил, оставив ее гнить в своих покоях. Я не сознавал, как легко ей дотянуться до моих сыновей, как легко она пожертвует ими. Остальное вы знаете. Во всяком случае, Мерлин знает.

Он больше ничего не сказал, а я ни о чем не спрашивал. Перед нами лежала самая трудная часть обратного пути, и нам требовалась вся сила наших спин и все умение, чтобы одолеть его.

Глава 27

ПРИВИДЕНИЯ

— Мы не одни…

Шепот Ниив разбудил меня. Она гладила мне лицо ладонями, серьезно рассматривала. Вымотанный долгой работой на весле, я спал под грудой меха. Над Арго пахло свежим сырым рассветом, а по легкому качанию веток над головой я понял, что корабль медленно входит в сужающееся перед землями Вортингора русло Нантосвельты.

— Кто там?

— Всадники. Туманные всадники.

Правильнее было бы сказать не туманные всадники, а всадники в густом утреннем тумане. Река здесь была еще широкой, окаймлявшие ее ивы и ольшаник еще зеленели, хотя наступила осень. Деревья блестели от росы. На туманных берегах, там, где прибрежные заросли расступались, ясно видны были всадники. Их отряды держались вровень с нами. Временами на их шлемах и копьях странно и угрожающе вспыхивал свет.

Все мужчины, кроме меня, были на веслах. Ниив и мальчики тоже спали после морского перехода. Боллул с Рубобостом, оба раздевшись до пояса, мощными гребками, силой своих четырех крепких рук помогали Арго медленно двигаться против течения. Теперь, проснувшись, и мы перебрались на скамьи и добавили ему скорости.

Всадники в тумане подгоняли коней, чтобы не отстать. Лошади громко фыркали, звенела сбруя.

— Что ты о них думаешь, Мерлин? — спросил Урта, налегал на весло.

В туманных бестелесных всадниках с южного берега я заподозрил пришельцев из Царства Теней Героев. Но те, что ехали по северному берегу, были мне незнакомы. Что-то с ними было неладно.

Едва я осторожно прощупал нашу молчаливую свиту, как всадники будто почувствовали мое присутствие. Те, что на северном берегу, поспешно ускакали вперед и скоро потерялись для затуманенного зрения и иных чувств. И всадники на юге почти одновременно повернули в сторону от реки, растаяли в дымке.

За нашими спинами показалось солнце. Оно прожгло волглый туман. Подойдя наконец к причалу неподалеку от крепости коритани, мы отправили Колку к дяде. Парень вернулся и привел троих мужчин и еще троих юношей своего возраста, чтобы помочь нам грести, но сам Вортингор закрыл ворота и постыдно затаился в своей ненадежной крепости. С тремя воинами он прислал пять щитов, пять копий и пять мечей — все поношенные.

Колку был вне себя от ярости. Он молчал и только бледнел, не решаясь взглянуть в глаза старшим аргонавтам. Урта же был не так зол, как я от него ожидал.

— Мог бы хоть лошадей одолжить, — пробормотал он.

Ясон рассмеялся:

— Можем и сами взять. Мы с Рубобостом, каждый по-своему, опытные конокрады.

— Вортингор немало помогал нам прежде. Таково мое суждение, — сухо отозвался правитель, засмотревшийся вдаль, на холм, и отгородившийся теперь даже от друзей. Вождь в беде понимал беды другого вождя. — Оставим Вортингора в его несчастье. Быть может, само наше возвращение прояснит ему разум. К тому же — хочет он того или нет — нам еще предстоит помогать друг другу, пока наша жизнь — все наши жизни не кончились.

— Вон там, к югу от крепости, табун, — вдруг азартно зашептал Колку. — Я вижу, лошадей сорок. Выращенные на воле, горячие. И стадо в двадцать голов. Мой дядя, верно, совершал вылазки на север: знаю я его обычай. Я рад буду доставить их вам. Лошадей и скотину. Я сумею. Объездить их так, чтоб слушались узды, будет не слишком трудно. Это уж наше дело! Руки Рубобоста нужны тебе для гребли. А мы готовы к набегу!

— Ты готов обокрасть того, кто заменил тебе отца? — сурово спросил долговязого юнца Урта.

Но Колку не так легко было смутить:

— Считай, беру взаймы. И ты сам сейчас сказал, правитель Урта, в конечном счете обе крепости будут сражаться за одну жизнь.

Урту не пришлось долго уговаривать. Впрочем, Кимону он не позволил участвовать в набеге, как ни возмущался мальчишка. Кимон рвался примкнуть к отряду собственных утэнов, все еще мечтал занять среди них место вождя. Кроме того, напомнил он отцу, будь под ним конь, он мог бы перескочить реку, прорваться через пристанища и достичь Тауровинды куда быстрей, чем пешком или на веслах.

— Речь идет о твоей сестре, — упрекнул его отец. — Ты только и думаешь, как сбросить со стен собственную сестренку.

Кимон ощетинился, с вызовом встретил взгляд отца.

— А я думал, ты заботишься о моей мачехе!

— Об Улланне? Она снится мне каждую ночь. Я думаю о ней каждую минуту дня. Мы — одна семья, и все мы, каждый по-своему, правим Холмом Быка. Великий правитель лежит в его глубине. Великий род наследовал ему. И моя дочь тоже из рода правителя — того, что был повержен, но создал великую страну. Вы должны помириться с Мундой.

Кимон кисло рассмеялся:

— С тех пор как она вошла в пристанище Всадников Красных Щитов, она переменилась. Я это вижу. Ты — нет. Я не хочу видеть тебя поверженным! Я не хочу унаследовать разгромленную страну.

— Тогда просто поверь, что я лучше знаю. Ты не пойдешь в набег с Колку.

Кимон поневоле смирился с решением отца.

Колку и три юные рекрута переговорили с тремя старшими воинами из крепости. Они не хотели подводить добровольцев. Но все сошлись на том, что Вортингор может обойтись и без новой добычи. Все коритани разочаровались в своем вожде.

И хорошо, что эти трое остались на Арго.

Новый туманный рассвет. Река кипела от играющей рыбы, прибрежные деревья вздрагивали от бегущих оленей, так что каждый на борту только и думал, как бы поудачнее бросить дротик и обеспечить добрый ужин. Над нами кружили журавли, около двух десятков потревоженных птиц. Слышалось шумное карканье невидимых для нас ворон.

Сети поднялись из воды так неожиданно, что на миг каждый решил, будто видит сон. Арго покачнулся и застрял, нас сбросило со скамей в трюм, весла перепутались.

Мы сели на мель, а всадники, прорвавшись сквозь ивняк на северном берегу, гнали своих темногривых коней в воду. Они окружили нас волчьей стаей — в тяжелых плащах, в темных личинах, ощетинившиеся короткими копьями и стрелами в заплечных колчанах. Двое всадников вскочили на борт. Урта зарубил одного, а второго Боллул могучим толчком сбросил обратно в реку, но при этом получил глубокую опасную рану в плечо.

Засвистели стрелы. Их полету отозвались снасти Арго. Короткое копье по дуге полетело прямо в Кимона, но тот с юношеским проворством отскочил влево, перехватил древко и отправил копье обратно в метнувшего его воина, успевшего, однако, подставить щит.

Ржание лошадей не заглушало протяжных воинственных кличей нападающих. В довершение всего река бурливо закипала под их телами, когда они пытались окружить нас и подтащить к берегу. Они были быстрыми, а их удары — смертоносными. Один из воинов Вортингора погиб от меча разбойника, который прыгнул на корабль прямо со спины коня и тут же снова вскочил в седло.

Ниив забилась под шкуры.

Тайрон извлек из-за пояса пращу, из мешка — каменные снаряды и хладнокровно обстреливал нападавших. Потом стрела ударила его в грудь и сшибла за борт. Он забился в воде, зажимая руками рану. На губах выступила кровавая пена. Я видел, как Кимон втащил его под грозную фигуру Миеликки, а Ниив выскочила, чтобы им заняться.

— Кто эти ублюдки? — перекрикивая шум, спросил Ясон.

Они с Рубобостом сражались по-гречески: один колол, другой рубил. Дисциплинированное войско из двух бойцов встало против всадников в личинах.

— Дхиив арриги! — крикнул в ответ Урта. — Мстительные изгои!

— Много же ты нажил врагов, — проревел Ясон.

В его голосе слышался смех, прерываемый шумным выдохом при каждом ударе. Для таких сражений он и родился.

Они подстерегали нас, эти «мстительные изгои». Но откуда они прознали, что мы на подходе? Здесь всем правил жестокий случай: этим бывшим друзьям, бывшим героям, предавшим вождя и обреченным на жизнь диких зверей, не осталось ничего, кроме звериной злобы и жажды минутного торжества над человеком, изгнавшим их.

Они были опасны, но не имели значения, хотя их мечи и причинили нам серьезный ущерб.

Я внезапно осознал, что Ясон выкрикивает мое имя. Арго затягивали в сеть, корабль опасно кренился, и старый друг просил меня вмешаться. Кажется, и Ниив орала на меня. Но Тайрон, прислонившийся к ее плечу, махнул мне рукой, словно говоря: «Ничего не предпринимай!»

Вдруг из-за деревьев, из тумана выехали новые всадники: бестелесные воины на высоких конях в нарядной броне. Если бы и этот отряд оказался нашим врагом, никто из нас не вышел бы живым из стычки. Но Нерожденные были здесь стражами. Это они следили за нами с южного берега, быть может присматривая заодно и за отрядом изгоев. Они ворвались в реку и вступили в бой.

И снова я услышал свое имя, теперь от одного из них. Проникнув взглядом за пластину забрала, я узнал ухмыляющееся лицо Пендрагона. Он с двумя десятками соратников обрушился на дхиив арриги, сбивая их с седел, хватая коней и вытаскивая их на берег. Река покраснела, но не надолго.

Кимон с отцом рассекли цепкую сеть, освободив нос Арго, и тот сразу закачался на волне. Пендрагон со своими всадниками с шумным плеском выбирались из реки и продирались сквозь плакучие ивы, кони отыскивали на скользком береговом откосе место, чтобы твердо поставить копыта. Коней изгоев они утащили за собой, и отряд спасителей скрылся так же внезапно, как и появился.

Из-за деревьев донесся голос Пендрагона:

— Мы станем ждать вас там, где река захлестнула ваш лагерь.

И все кончилось.

Немного погодя Арго круто развернулся поперек течения, так внезапно, что вальки весел чуть было не сбили нас со скамей. Но мы быстро выправили весла, и корабль мягко ткнулся носом в отлогий берег, явно служивший местом для водопоя скота.

Так Арго намекал нам, что пора на время распрощаться, и мы поспешно сгрузили свое добро, не забыв и медовое дитя в многослойной обертке. Боллул, у которого раненая рука висела на перевязи, первым выскочил на сушу и бросился на холм, откуда можно было осмотреть окрестности: привычная забота о безопасности вождя. Когда он дал знак, что все спокойно, Урта с Рубобостом соскочили на мелководье и приняли на руки безжизненное, но живое тело Тайрона. Ниив совершила настоящее чудо: он все еще дышал, но не глубоко и с трудом и был бледным как смерть, которая его едва не унесла. Никто не верил, что он выживет.

— Моя ночь наступит скорее твоей, — шепнул он Ниив, но та приложила пальчик к его губам.

— Нет, если я найду то, что надо. Если бы мы с тобой оказались на севере! Но я учую нужные корни, а ты их съешь и снова будешь готов умереть в любой день.

К вечеру мы прошли сквозь чащу и выбрались в просторную рощу с пятью увитыми шиповником камнями, стоявшими в ряд, покрытыми узорами, разными старинными символами. Каждый лежал на невысокой насыпи. То было святилище Пяти Сестер, одно из тех священных мест, куда и жрецы заходят только в определенное время года. Оно же служило межой, разделявшей владения Урты и Вортингора.

Иными словами, мы подошли к новой реке, к серебристому рукаву Извилистой, отрезавшей Урту от его твердыни.

Здесь мы, утомленные переходом, остановились на отдых. Луна поднялась над нами — больше половины диска. Камни на могилах запели: по крайней мере, я слышал песню. Лунная тень, цепляя выбитые на них круги и спирали, вызывала мелодию, недоступную слуху Урты и Ясона, но для меня столь же явственную, как некоторые звуки для собачьих ушей. Я наблюдал за тенями спиралей, которые углублялись с движением яркого полумесяца. Я вслушивался в мелодию, которая становилась все глубже, громче, пронзительнее, перешла в протяжный стон и замерла, когда тень поглотила все.

Ниив, думается мне, тоже уловила отзвуки древней песни. Она прижалась ко мне, упершись одной ступней в мою — осторожное прикосновение, знак товарищества и любви.

Но смотрела она на памятники, и ее сдвинутые брови выдавали любопытство.

— Ты слышала музыку? — спросил я ее.

— Что-то слышала. Что-то странное. Странно ведут себя эти камни.

Несколько минут мы задумчиво помолчали, потом она спросила:

— Это темницы? Или дворцы?

— Места Мертвых. Ворота. Входы.

— Но темницы или дворцы?

— Сюда возвращаются Мертвые.

— Темницы или дворцы?

— Не знаю. Что чувствуешь ты, Ниив? Темницы или дворцы?

Она обняла руками колени, поймала мой взгляд.

— Я не уверена, что есть разница. Как бы велики, как бы просторны они ни были, рано или поздно всегда натыкаешься на стену. Из того, что я узнала о Ясоне и Медее, об их жарком южном мире с мраморными дворцами и вьющимися коридорами… Нет, я не вижу разницы. Там, откуда я пришла, сама земля — дворец. Я могла год идти снегами и лесами и не найти стены. — Она снова постучала ногой по моей ступне. — И ты это знаешь. Клянусь самой Снежной Госпожой, твой мир больше, чем можно вообразить. Твой дворец — сам мир. Нет стен, только возвращение к началу. Где твое начало, Мерлин? Я никогда не спрашивала…

— В глубоком ущелье, заросшем лесами, полном пещер и образов, там, где встречаются несколько рек; откуда расходятся в стороны долины. Там, куда люди приходят, чтобы остаться. Я стар. Но там, откуда я пришел, те, кто растил меня, были не так стары, как первый народ долины, чьи песни и видения мы учили.

Ниив уставилась на меня с полуулыбкой на губах, с живыми звездами в светлых глазах:

— Ты вернешься туда? В конце?

— Конечно.

— Тогда то место — твоя могила.

— Мой дворец. Моя темница. Да. Я вернусь туда, но еще не теперь.

— Я найду тебя там, — сказала она с тихим озорством. — Знаю, что я всего лишь мимолетное увлечение для тебя, просто прихоть.

— Ты больше…

Она со смехом отмахнулась:

— Нет, нет. Я слишком хорошо тебя изучила. Я знаю о тебе слишком много. Нет, просто прихоть. Но я отыщу тебя там, когда ты наконец отбросишь вьючную лошадь и дорожный мешок, посох и ложную мужественность. И саму Тропу. Когда ты вернешься домой, чтобы переносить свою звериную память на стены пещеры, — ищи меня. Я договорюсь с Миеликки. Через тысячу лет? Мой поцелуй застанет тебя врасплох! Мы вместе пройдем по склону горы.

Я привлек Ниив к себе. Она свернулась в моих объятиях, и мы стали возиться с одеждой, чтобы наши тела грели друг друга, хотя этой душной осенней ночью не так уж и нуждались в тепле.

Она была настроена странно. Я хотел сбить ее на обычные чувства. Я не хотел прощупывать ее. Она была такой грустной. Такой жалостной. Было что-то… Как это высказать? Я стараюсь припомнить ту минуту теперь, через столько лет… Она была одинока.

И мы уснули.

Меня разбудило кряхтение — тяжелое кряхтение Рубобоста, стаскивавшего камень с одной из могильных насыпей. Освободив его от налипшей земли, он бросил валун наземь.

Призрачная фигура возникла за его спиной, заглянула в открывшийся ход и кивнула.

Человек опустился на четвереньки и пролез в проем. Тогда Рубобост поднял камень, положил его на прежнее место, затем разбежался и сильно пнул ногой, вбивая поглубже. Поправил отвалившийся дерн и начертил незнакомый знак на возвышавшейся над ним глыбе.

Я не успел спросить, чем он занимается. Он сам подошел ко мне, кивнул Ниив, заметив светлое пятнышко ее лица под моим плащом, и присел на корточки:

— Он просил попрощаться.

— Тайрон?

— Да. Он умирает и знает об этом. Велел поблагодарить тебя за то, что искала корешки, запирающие кровь. — Последние слова предназначались Ниив.

— Я их не нашла, — грустно прошептала Ниив.

— Он просил передать, что уходит домой. Он недолго там побыл и снова покинул дом, чтобы помочь нам с Арго. А теперь он отыщет обратный путь через лабиринт.

— Какой лабиринт? — спросила Ниив.

Рубобост оглянулся на могилы.

— Об этом я его и спросил. Он сказал, что уверен: именно этот камень — Сестра — и есть вход в лабиринт. А если так, он сумеет добраться до своего острова.

— А если нет?

Рубобост смешался:

— Я не догадался его спросить.

Дак отправился добирать то, что не достал. Ниив вздохнула и снова прижалась ко мне. Ее последние слова той ночью были словами сочувствия нашему другу критянину.

Тайрон больше не появится в моем повествовании. Но мне вспоминаются слова Ниив после встречи с матерью Тайрона и охоты Укротительницы, когда мы спешили на Арго: ей показалось, что она видела Тайрона в толпе на пристани.

Странник по лабиринтам нашел свой дом. Я в этом уверен. Что сталось с ним после того, рассказывать ему самому.

К концу следующего дня мы стали ощущать равномерные толчки земли под ногами. И лес вокруг нас, казалось, тоже чувствовал их. Он настороженно замер, и только птицы вдруг вспархивали, кружили над деревьями и так же внезапно опускались.

— Это надвигается сзади, — сказал Ясон.

— Нет, спереди, — Урта тревожно вглядывался в закат.

— Нет, вот они! — выкрикнул грек, и мы обернулись, чтобы рассмотреть четыре маленькие фигурки, которые с воплями нагоняли нас на измученных лошадках: пятки бьют в лошадиные бока, волосы разлетаются по ветру. Каждый гнал перед собой несколько коней, которые брыкались, вставали на дыбы, но продолжали скакать.

Колку и Маелфор победоносно вскочили на попоны, покрывающие спины их лошадей. Потные мальчишки приветствовали нас веселыми ухмылками.

— Всего восемнадцать, — сказал воинам Маелфор, — да и то повезло. Колку высмотрел лошадей…

— Но не заметил охраны, — признался Колку, не переставая улыбаться и глядя на Кимона. — Задали они нам жару!

— К счастью, они были пьяны, — закончил Маелфор. — Не то могло бы плохо кончиться.

Он повернул голову, показав длинную полосу от копья, которое процарапало шею, но вполне могло перебить позвоночник.

Всадников и их добычу устроили на отдых. Больше всего они нуждались в воде, а рядом протекал маленький ручей.

Но Боллул сказал:

— Мне кажется, земля все еще дрожит.

Удары — вернее, перекрывающиеся раскаты дробных ударов — наводили на мысль о корабельных барабанах, задающих ритм гребцам. Удары становились то чаще, то реже. Будто под землей работал механизм, гудело рукотворное сердце земли.

Мы с Ясоном обменялись короткими взглядами.

— Мастер, — тихо сказал он.

— Мастерская, — добавил я.

И он кивнул:

— Мы почти у цели.

Часть пятая

ПРЕКРАСНАЯ СМЕРТЬ

Глава 28

СНЫ ПРАВИТЕЛЕЙ

Лес кишел призраками. Так назвала их Ниив, хотя то были вполне земные, плотские призраки, легион Нерожденных из разных времен, кучками собиравшихся вдоль хребта. По сю сторону границы они представали очень даже живыми и нуждались в пище и тепле, поэтому, когда спустились сумерки, загорелись костры и на них зашипело жареное мясо. Огни тянулись, насколько хватало глаз.

Раскинувшись по восточным холмам, они видели под собой широкое, обманчиво спокойное течение Нантосвельты на краю нового Царства Теней Героев. На западе пылала яркая рубиновая полоска. Пристанище, открытое нашим глазам, было темным: на нем лежала тень обступивших его деревьев. Легион сторожил свои земли, места своего ожидания. Но, судя по численности войска, мимо которого проходили наши испуганные, загнанные лошади, даже этим воинам хотелось бежать от наступающего Царства. Пробираясь сквозь враждебные леса, я пытался разобраться, где какое пристанище, но все они были изуродованы временем, изувечены наступающими лесами и холмами. Трещины превратили некогда четкую резьбу в отвратительные гримасы на искаженных лицах. Поговаривали, будто в глубине пристанищ мерцал свет.

И за всем этим — глухой барабанный бой: то частая, то редкая дробь. Она отдавалась у нас в подошвах и головах; и Нантосвельта отзывалась ей рябью на воде, дробившей свет факелов и отсветы гаснущего неба в цветную мозаику, водопад бликов, игравших по всей ее ширине. К тому времени как солнце совсем скрылось, мы проехали еще два пристанища.

Я искал Пендрагона. Кимон с Колку скакали впереди, звали его. Наконец я услышал свое имя и подъехал к высокому темноволосому человеку, стоявшему перед шатром. Я узнал его, хотя и не смог вспомнить имени.

— Бедавор, — любезно напомнил он. — Я ношу щит Пендрагона и лечу его меч.

— А, да. Я тебя помню.

— Да запомни хорошенько, — улыбнулся мне темноволосый. — Мы приняли столько ударов в этом мире, далеком от наших владений, что, пожалуй, родимся изуродованными шрамами до неузнаваемости.

Я понимал, о чем он говорит. Проклятие Нерожденных, исследующих свои будущие владения, — унести в истинную жизнь все шрамы и переломы, нажитые в этих преждевременных странствиях.

Я слез с неудобного седла низкорослой лошади и нырнул в шатер. Урта двинулся было за мной, но щитоносец Пендрагона мягко придержал его. Я оглянулся на них.

— Он не желает обидеть тебя, — сказал правителю Бедавор, — но будет лучше, если ты ничего не скажешь и ни о чем не спросишь. Это время несет угрозу для некоторых из нас.

Урта согласился, хотя вид у него был озадаченный. Кимон собирался войти вместе с отцом, но его остановили, как и Боллула, который так сверкнул глазами на Бедавора, что на миг мне почудилось, что вот-вот, и их раскаленные взгляды смогут испепелить камни между ними. Все же люди Урты отступили назад. А вот Ясон, пригнувшись, шагнул в шатер, теребя себя за бороду, и обвел глазами спартанскую обстановку.

Пендрагон сидел на кожаной подстилке, окруженный своими товарищами. Посреди круга грудой были свалены щиты и оружие; рядом с каждым воином стояли блюдо с мясом и глиняная чаша. Те, что сидели ко мне спиной, с любопытством оглянулись, однако лица их были жесткими и угрюмыми. Я увидел два свободных места и занял одно из них — как раз напротив вождя. Ясон неловко пристроился справа от меня, добавив к груде оружия собственный меч в ножнах. Он отрывисто кивнул Пендрагону. Грек был столь же далек от своей жизни в прошлом, как наш хозяин — от жизни в будущем. Урта присел на корточки у входа, завернувшись в потрепанный плащ, словно пряча лицо от того, в ком он, сдается мне, узнал будущего правителя своего клана.

Все соратники были покрыты свежими ранами, перемазаны кровью, в растерзанной одежде. Потрепанный отряд. Человек, которого я запомнил как Бороса, лишился двух пальцев на руке, в которой обычно держат меч, и играл с окровавленными перетянутыми жгутами обрубками, точно ребенок рассеянно доламывающий сломанную игрушку. Под его пристальным взглядом я задумался: может, он уже сейчас предвидит свое сломанное детство, которое ждет его через несколько поколений, когда он с плачем вступит в мир?

Я с удивлением узнал, что раны эти получены при защите Арго от дхиив арриги. Мне казалось, всадники Пендрагона с легкостью разогнали изгоев. На деле же та стычка была последней из многих. В отсутствие Урты, когда больше двух сотен оборванных разбойников принялись грабить селения коритани, Пендрагон решил вмешаться, а Вортингор заперся в своей крепости.

— Я знаю, что ты в долгу перед Верховным правителем, — обратился Пендрагон к Урте через головы своих, — и решил помочь тебе расплатиться.

— Благодарю тебя, — тихо ответил Урта.

— Не знаю, как они проведали о вашем возвращении. Но проведали и устроили несколько засад у реки. Мы откусывали от них по кусочку. Однако, — он довольно мрачно глянул на меня, — слишком много наших потеряли. Я не раз видел сны о своем царствовании и о добрых товарищах, своих рыцарях, скакавших рядом со мной. С каждым сном та свита становится меньше. Слишком многие станут мертворожденными. Наконец мы поняли свое безрассудство. Глупо испытывать жизнь до рождения.

Я понял его. Он с выжившими соратниками — Бедавором, Боросом, Гайваном и немногими другими — собирался, если сумеет, вернуться через пристанище Щедрого Дара и провести время ожидания там, где им ничто не грозит. В одном я был уверен: этот человек, когда наконец родится и вырастет, не будет склонен к безрассудным поступкам. Хотя от испытаний, пережитых во времена Урты, у него останется множество шрамов, глупости среди них не будет. Он станет осмотрительным правителем. Конечно, с женщинами он будет таким же безрассудным — от этой хвори мужчину не излечат никакие чары, — но он заранее занял во Времени место сильного и властного вождя.

Пожалуй, я с нетерпением ждал встречи с ним.

— Опасности другого рода ожидают вернувшихся в Царство, — признал Пендрагон. — Плен. Одиночество. Забвение. Если верить слухам, за каждым из нас придет корабль, чтобы унести нас к новой жизни. — Его взгляд омрачился, он заглянул мне в глаза. — Я должен кое-что показать тебе. Но позже, если ты не против.

— Вовсе нет, — ответил я.

— А сейчас мы все, кто здесь, должны вернуться. Но на той стороне мы будем биться за возвращение Царства Теней Героев в прежние границы. Когда мои немногочисленные спутники фуриями вырвутся за пределы Нантосвельты, мы сможем захватить с собой и других. Конечно, не многих, но если ты, Мерлин, потратишь чуточку чар, чтобы изменить их вид, нам удастся, думаю, протащить в наши земли несколько людей правителя.

Он снова пристально взглянул на меня.

— Берешься?

— Это в моих силах, — сказал я, обдумывая, как это сделать.

— Хорошо. Еще одно: мы с Боросом и Гайваном, пока вас не было, заглядывали назад. Не знаю, сознаете ли вы, как долго были в отлучке. Все Царство в полусне. За пристанищами лежат странные земли, но сердце их — твоя крепость. — Он посмотрел на Урту. — Она стала тюрьмой. Она отрезана. Как остров. Там есть человек по имени Катабах, он знает тебя…

— Катабах еще жив? — привстал Урта.

— Был жив, когда мы с ним встречались. И твоя жена и дочь тоже. Они спрятались под холмом. Катабах передал тебе послание: сон Мунды пришел через Врата из Слоновой Кости. По-моему, это означает обманный сон. Так он сказал и передал мне еще три послания, чтобы ты их «выслушал, обдумал, понял и поступил соответственно». Это слова Катабаха, не мои.

Вот что он сказал:

«Ложный сон поднял Мертвых.

Месть и жажда жизни направляют их действия.

Сын поверженного правителя в ответе за ложный сон».

На время воцарилось молчание, потом Пендрагон негромко сказал что-то сидевшему справа от него, и все его товарищи поднялись и покинули шатер. Выходя, один из них легонько тронул меня за плечо, другой подал такой же знак Ясону. Мы тоже вышли. Урта остался в шатре.

Он вышел оттуда бледным, озабоченным, но не отчаявшимся.

— Странный был разговор, — только и сказал он. — Пендрагон обещал помянуть меня в преданиях. И в выборе своего имени. Кажется, он видит во сне будущее.

— Я знаю. Слышал, как он сказал.

— Да, слышал. А пока мне надо вернуться в свою крепость. Ты укроешь меня волшебным плащом, Мерлин? Сумеешь?

— Сумею, сам знаешь.

— Хорошо. А что ты думаешь о послании Катабаха?

Мы недалеко отошли от шатра. Отсюда через лес просвечивал дальний берег реки.

Мне хотелось сказать Урте, что слог послания подозрительно напоминал слова Мертвого, говорящего из небытия. Катабах, каким я его знал, сказал бы иначе. Все же в его словах звучала правда.

— Это про Дурандонда, — сказал я. — Ключ ко всему — у Дурандонда.

— Дурандонд? Да он уже сколько поколений как мертв.

— Он теперь в другом мире. Он в Царстве Теней Героев. А прежде его там не было. Мне только сейчас пришло в голову, что, когда мы ходили в Страну Призраков несколько лет назад, его там не было. Не было среди Мертвых. Он всегда оставался под холмом, в глубине Тауровинды.

— Ответ знает правитель-основатель? Ответ на вопрос, что происходит?

— Я в этом уверен.

Мы молча рассматривали раскрошившиеся стены пристанища за Извилистой. Оно словно тоскливо взывало к нам, словно манило решиться, забыть об опасности, ступить в его заросшую лесом утробу.

— Что нам делать? — тихо спросил Урта. — Не дается мне общая стратегия…

— Ты возвращаешься с Кимоном и Пендрагоном. И берешь с собой столько утэнов, сколько согласится взять твой потомок.

— А ты?

— Я разыщу Арго. Он нас не покинул, еще нет. Он знает путь внутрь холма. Дурандонд должен быть там. Тогда мы найдем способ справиться с Мастером или с тем, что сотворил Мастер в твоих владениях.

Урта вздрогнул, покачал головой, отвел глаза.

— Стало быть, ты намерен поднять Дурандонда из мертвых.

— У меня нет выбора.

— Мы называли его спящим правителем.

— Знаю. Я долго прожил в Тауровинде. Я знаю, что вы думаете о Дурандонде.

— Издавна считалось неблагоразумным тревожить его. Об этом есть пророчества. И барды поют. Только очень редко.

— Сдается мне, — напомнил я, — что вашего спящего правителя уже успели грубо разбудить. — Я положил руку ему на плечо, и хмурый правитель придержал неспешный шаг. Я сказал: — Я тебе никогда не рассказывал, но я встречался с Дурандондом, когда тот был шальным юнцом.

Урта лишь удивленно поднял бровь, ожидая объяснений.

— Да. Он пришел ко мне за предсказанием будущего. Я ничего ему не сказал. Ну, сказал только, что он отыщет холм и возведет на нем крепость. Что он и сделал.

Урта улыбнулся:

— Тауровинда! Но он явился из страны изгнанников. Пришел с тысячей героев, с тысячей женщин, с тысячей телег, нагруженных предками его народа. Так нас учат. Только это мы и знаем. В холме выкопали колодцы, в которых похоронили предков, а потом и самого Дурандонда. Святилище Катабаха, его сад, скрывает входы в них. Ничто не должно их тревожить, иначе стены Тауровинды сползут на равнину и обнажатся кости холма. Так нас учат. Только это мы и знаем.

Сзади меня позвал по имени Бедавор. Он стоял у шатра и махал мне. Пендрагон вел от реки своего коня.

Последнее, что я сказал Урте, было:

— Скоро ты узнаешь больше.

Бедавор и для меня привел лошадь, и я поехал лесом вместе с Пендрагоном, «лекарем его меча» и еще с четырьмя товарищами. Мы выехали на берег мелкого озерца в камышовых зарослях. Посреди его на корме маленькой полузатонувшей лодчонки стояла длинноногая цапля. Борта лодчонки казались прогнившими. Гордая птица, заметив нас, внезапно сорвалась в медлительный неровный полет, описала круг над стоячей водой и скрылась за деревьями.

Пендрагон поискал что-то на земле. Подняв четыре камешка, он передал два мне. На его лице виднелся намек на улыбку.

— Ты как, попадешь в эту развалюху? Без своих шуточек, понятно!

— Уж не думаешь ли ты, что я способен жульничать?!

Он рассмеялся:

— Ты будешь не слишком полезен будущему правителю, если не научишься жульничать, друг мой. Вот смотри.

Он швырнул камень. Тот ударил в корму затонувшей лодчонки. Невесть откуда взвилась вторая цапля, захлопала с перепуга крыльями. Должно быть, она сидела где-то в камышах. Я бросил один камешек. Он ушел влево — я промахнулся на ладонь.

— Так забавнее, — сказал Пендрагон и бросил камешек над самой водой. Тот пять раз отскочил от поверхности и ушел в воду, не долетев до лодки.

Я пустил свой камень. Он подскочил семь раз и попал в лодку у самой воды.

— Наши жизни в двух брошенных камешках.

— Не понимаю, — сказал я Пендрагону, который, ухмыляясь, всматривался в мое лицо, оглядывал меня с головы до ног.

— Я просватался к стране, которая когда-нибудь будет моей. Теперь мне предстоит долгий сон, пока меня не призовут к рождению. Один бросок. Ты станешь скакать через годы: здесь касание, там касание, — пока однажды не отыщешь меня.

— Ты, похоже, вполне уверен, что нам суждено встретиться в будущем.

Он постучал себя по макушке.

— Сны. Все время их вижу. Тебя видел много раз. Вот почему я нашел тебя несколько лет назад, когда ты впервые прибыл на Альбу на том красивом корабле.

Он на миг помрачнел, устремив взгляд за озерцо. Ветерок рябил воду, за нашими спинами беспокойно фыркали лошади.

— Одно видение было, скорее, как сон наяву. Вот здесь, где мы сейчас стоим. Туман, холод. Мы двигались на восток, где хотели подождать вас. Отряд наемников задумал то же самое. Мы глаз с них не спускали. Бедавор и остальные спали. Стояли сумерки. На воде вдруг появилась лодочка, заскользила, повернула от меня. Две женщины, странно одетые, в очень ярких платьях, сиявших синими каменьями и золотом, ровно взмахивали веслами, глядя на меня. Третья сидела ко мне спиной. Плащ у нее был зеленый с красной каймой. Волосы под зеленым капюшоном блестели яркой красной медью. Она пела: уныло, но очень красиво, и песня, хотя я не понимал ни слова, пугала и в то же время завораживала. По коже пошли мурашки. Они уже скрывались в тумане, когда она оглянулась через плечо, и я заметил, что через борт лодки свешивается мужская рука, пальцы чуть касаются воды. И они исчезли.

— Ты думаешь, что видел свою смерть, — предположил я.

— Я в этом уверен.

— Может, ты видел сон, как тебя увозят из Страны Призраков к новой жизни!

— Я думал об этом, — хмуро пробормотал он. — Но какие странные женщины! Откуда они взялись? Все в них было не так. — Он взглянул на меня и улыбнулся, отбрасывая прочь невеселые мысли. — Не время и не место задавать такие вопросы, думается мне.

— Вот это мудро.

— Вернемся к прыгающим камням, — продолжал Пендрагон, пока мы возвращались к Бедавору. — Ты скачешь через века, оставляя круги на воде, но ты еще не попал в цель. Твоя цель — со мной. Сердце и самые глубокие сны шепчут мне, что у нас с тобой когда-нибудь будет много дел. Так что, — он крепко взял меня за плечо, — оставь для меня побольше чар в запасе. Ты славишься тем, что не разбрасываешь свой дар. В грядущие годы я не хочу видеть тебя старым и дряхлым, легкой добычей злодеев и коварства женщин вроде твоей очаровательной Ниив.

— Запоздалое предупреждение, — проворчал я себе под нос.

Если он и слышал, то не подал вида. Мы вскочили в седла, повернули к гребню, к легиону, к Нантосвельте. Он сказал:

— Я могу взять собой Урту, Кимона и одного, может, двух их спутников. Остальным придется попытать счастья с другими уходящими отрядами. Не так трудно провести их через пристанище, как защитить на той стороне.

— Кимон пойдет со мной, — сказал я. На Кимона у меня были свои виды. — Возьмешь Колку?

— Согласен. И Ясона. Как насчет Ясона? Пока вас не было, о нем расспрашивал один молодой человек, — ответил Пендрагон и пустил лошадь вскачь, предчувствуя скорое наступление темноты.

— Какой молодой человек? — крикнул я.

Плащ Пендрагона развевался за плечами. Голос прозвучал резко. Его уже занимали другие мысли.

— Усталый путник. Израненный боец. Убийца Царей, так он назвался. Или Царь Убийц. Грек. Заносчивый ублюдок. Я почти ни слова не понял из его речей.

— Оргеторикс?

— Звучит похоже. Да, — крикнул он через плечо, — он собирался убить Ясона. Лучше предупреди его.

Пендрагон с товарищами далеко обогнали меня, а небо спускалось ниже. И в смятении на краю Страны Призраков бродил единственный уцелевший сын Ясона.

Всю ночь отряды Нерожденных возвращались в Царство Теней, шумно пересекая реку и быстро проезжая в распахнутые двери пристанищ. Легион раскололся надвое. Но на гребне все горели огни отважного войска мужчин, женщин и детей, решившихся, быть может, ценой будущей жизни остановить вторжение Теней Героев в земли, которые возделывали их предки и будут возделывать их потомки.

В один из часов той ночи переправились за реку и Пендрагон с товарищами. Среди них были Урта и Боллул, Колку и Морводумн. Я прикрыл их простыми чарами, взятыми от Кунхавала, духа пса в мире. Ничего лучшего не сумел придумать. Всякому наблюдателю казалось бы, что Пендрагон скачет со своими людьми и собаками. Обман легко было рассеять, но эти будущие герои скакали так, будто спасали свою жизнь.

Гайван и люди Вортингора отправлялись со мной.

Ниив повисла у меня на руке (ее расстроила и встревожила моя долгая отлучка из лагеря), и я пошел искать Ясона. Глаз смущало обилие ярких огней, освещавших гребень из-за реки, и участков полной темноты. Поверхность Нантосвельты переливалась золотом.

Кимон, молчаливый и угрюмый, шел за нами. Я видел, что он еле сдерживается, так хочется ему поскорее вернуть свою землю и отыскать сестру. Я убедил его, что путешествие на Арго приблизит нас к девочке и мачехе. И надеялся, что прав.

Ясона я нашел у берега. Он завернулся в темный плащ, мешок с припасами висел у него на плече. Рубобост присел рядом, удерживая на привязи маленькую плоскодонку. Простая гребная лодка с бортами, раскрашенными светящимися красками в голубой и зеленый цвета, с изображением переплетающихся рыб и деревьев и с узкой полоской узора, который я мгновенно узнал, словно вид его отворил мне память.

Лодочка Медеи с узором, который был нанесен растертыми в порошок светящимися в темноте камнями, попадавшимися в долине, где мы росли. Так она украсила свой первый челнок, а я ограничился тем, что мелом нацарапал на своем линии и завитки. Пронзительный Взгляд откровенно потешалась над моим скромным художественным даром.

Ощущал ли Ясон, где начало этого хрупкого суденышка? Когда я приблизился, он обернулся ко мне, и по его взгляду я понял, что он знает. Она стояла среди деревьев, наблюдая за ним. Одетая как жрица Овна, но покрывало откинуто, лицо открыто. Она удерживала на привязи две маленькие, совершенно одинаковые лодочки, рвавшиеся уплыть по течению, и, когда на другом берегу появился Ясон, выпустила одну из них. Та скользнула от берега, развернулась по течению и скоро пропала вдали, только краски еще светились в темноте. Вторая лодочка, когда ее отпустили, как заколдованная направилась прямиком к Ясону и Рубобосту. Конечно, именно она и была заколдована.

Рубобост поймал ее за волочившуюся по воде веревку.

— Я чувствую, она и сейчас следит за мной, — сказал Ясон. Он был подавлен и неуверен в себе. — Чего она хочет? Наверняка ловит меня на эту наживку!

Я промолчал. А если бы выразил свое мнение, то сказал бы, что в случае с Медеей все предсказания бесполезны. Истина могла оказаться прямой противоположностью его страхам. Мне припомнился наш последний разговор, когда она как будто оттаяла.

— А вторая лодка? — продолжал он, глядя на реку. — Зачем их две? Кто переправится на второй? Что она затеяла?

— Единственный способ узнать — это переправиться самим. А самое безопасное для тебя — остаться здесь и обороняться от того, что может в будущем выйти из этих пристанищ.

Рубобост проворчал, поднимаясь, но не выпуская лодку:

— Не слушай его, Ясон. Вторая лодка предназначалась для меня, но она сбежала. Это мне суждено остаться здесь. Вы встретитесь с Арго выше по течению?

Я сообразил, что вопрос обращен ко мне.

— Да. Он сможет доставить нас к крепости.

— Тогда ему понадобится капитан, — отозвался дак, через плечо поглядывая на грека. — Двоих лодка не унесет. Я подожду вас здесь. Подберете меня на обратном пути. А если найдете моего коня… Я буду вам по гроб жизни обязан, если вы найдете моего Рувио. Соскучился я по своей скотинке.

Ясон взглянул на меня, скинул мешок с плеча и перебросил даку, чтобы тот уложил вещи в лодку.

— Что она задумала? — шепотом повторил он.

Надо ли было сказать ему про сына? Я знал только со слов Пендрагона, что Оргеторикс здесь и ищет отца. Если мальчик встретится с отцом, то лишь волей обстоятельств, не подвластных ни мне и никому другому, хотя Медея, не сомневаюсь, пыталась направлять события.

И по сей день не понимаю, почему решил не говорить Ясону о том, как близко его первенец, любимый некогда мальчуган, который, став взрослым мужчиной, жестоко обошелся с отцом, не ведая истинных причин его существования в этом новом мире. Как видно, месть еще владела мыслями Оргеторикса. Он преследовал Ясона через полмира — от Додонского оракула в Греческой земле, где они встретились в последний раз.

Впрочем, он мог преследовать и мать.

Исход я предпочел оставить тому «фатуму», что разыгрывал историю Ясона и его сына-быкоборца.

— Рубобост прав, — подтвердил я, и Ясон, передернув плечами, залез в лодку Медеи.

Дак с силой оттолкнул суденышко от берега. Ясон взялся за маленькое весло, а Нантосвельта уже уносила его по течению, в темноту и в Иной Мир.

Как только он скрылся, я подобрал деревяшку, содрал кору и прислонился к дереву, чтобы вырезать волшебный узор. Я уже много веков не занимался такими делами, и работа увлекла меня с головой. Должно быть, я впал в полудрему: половиной сознания следил, что делаю, а другой ушел в воспоминания.

В таком состоянии я и услышал Кимона, сползавшего с кручи, чтобы присесть рядом с Ниив. Женщина держалась от меня поодаль, не забывая присматриваться, хотя ее больше занимали собственные мысли.

— Что он делает? — услышал я голос сына правителя. — Что он делает там внизу, Ниив?

— Вырезает на куске дерева.

— Зачем?

— У меня такое чувство, — помедлив, ответила Ниив, — что, когда он закончит резьбу, мы все… уйдем на запад.

Они помолчали. Потом Кимон проговорил:

— Хорошо. В другую сторону я бы и не пошел. А когда я окажусь там…

Он впал в мрачную задумчивость.

— Когда окажешься там?.. — напомнила о себе северянка.

— Что бы я ни нашел в том мире, я верну его себе.

— А тот мир не удивится тебе? — насмешливо спросила девушка.

— Он знает о моем приходе.

Кимон спустился к самой воде, его лунная тень упала на меня. Я посмотрел на него и встретил его твердый взгляд. Лицо стало жестче — или то была игра света?

— Ты наяву? Или ушел в грезу?

— Я не сплю.

Его взгляд не дрогнул.

— Отец однажды сказал мне, что мужчина не станет вождем, если не научился принимать поражение в мальчишестве. Теперь я понимаю, что он хотел сказать. Самолюбие, закаленное гневом, ребяческая дерзость и ревность к победителю в играх создают сильного правителя и слабую страну. Самолюбие следует закалять разумом. Пониманием, которое приходит только с годами.

— Стало быть, ты узнал, что тебе, такому как ты сейчас, не стать великим вождем.

— Я лишь человек в тени великих правителей. Среди великих людей. Об остальном не мне судить.

— Ты видел сон? Видение?

— Я размышлял. Не более того. Видения поручаю тебе. И таким, как ты. Но не открывай мне видение моей будущей жизни… и Мунды тоже.

— Я не фатум, чтобы представлять вашу жизнь, разыгрывать ваши будущие деяния. Я думал, ты это знаешь.

Он покачал головой:

— Я тебя не понимаю. Ты говоришь загадками, Мерлин. Наверно, так и должно быть, если человек играет со Временем. Тоже слова отца. Удачи тебе. Но все это теперь — пустое. Мы с отцом решили пересечь реку порознь. Осколками разбитого целого. И мой лучший друг Колку тоже не со мной. Но он помогает мне вернуть мои владения. Все мы скованы одной цепью. И самое главное, моя бабушка и мать еще лежат в той земле. Ты знаешь, что над могилой моей бабушки кружит сова?

— Да, знаю.

— И что бык поднялся из земли, чтобы защитить мою мать?

— Да, знаю.

— Мудрость и сила. Даже мертвые, они заставят с собой считаться.

— Таковы все матери.

— Ты смеешься надо мной!

— Нет. Вовсе нет.

— Я говорю как дитя. Очевидные вещи.

— Не всегда очевидные, уверяю тебя, даже для умирающих. Не советовал ли тебе еще отец мыслить ясно, слушать со вниманием и никогда не действовать поспешно?

— Может, и советовал. Не помню. Кроме последнего, насчет поспешности. Он сказал так: «Всегда есть время действовать с яростью, но если ты в ярости, то действовать не время».

Я бросил покрытую чарами палочку в реку и посмотрел, как она уплывает в ночь.

— Мне знакомы эти слова. Другой мужчина, другой царь некогда сказал их своему сыну. Хотя твой отец не мог его знать.

— Кто он был?

— Его звали Одиссей. Грек из времен Ясона. Слышал о таком?

Подумав минуту, Кимон подтвердил:

— Он боролся с морями после победы в битве за Трою. Теперь я вспомнил. Изобретательный человек. Он сделал из дерева боевого коня. Вывел его под стены крепости и так сокрушил их. А потом заявил, что люди равны богам. Он был наказан за дерзость. Море похитило его и сделало своим рабом на всю жизнь. В море был гневный бог. Но в конце концов он из жалости позволил Одиссею провести один лунный круг с женой, прежде чем вернуться в море. Так рассказывал мне Катабах.

Что я мог добавить к старинному преданию, что мог сказать этому гордому мальчику? Стоило ли вдохновлять его повестью о том, как Одиссей за дарованный ему краткий срок отвоевал свой дом? О хладнокровном, расчетливом убийстве соперников, слетевшихся в его отсутствие, как мухи на мед, чтобы соблазнять Пенелопу, вечно горюющую жену? Один лунный круг с женой, когда вся жизнь потеряна…

Он даже не знал, что уже мертв, когда Посейдон — бог-похититель — дал ему тот короткий отпуск. Любовь превосходит смерть. И жена его уже умирала, когда он возвратился на месяц. Думаю, они снова встретились в царстве Аида.

Но за время, проведенное дома, он очистил страну от самозванцев, вдохновил сына стать великим правителем и вернул румянец бледным щекам женщины, считавшей себя покинутой. Так много достигнуто за считаные дни.

Как могла его история повлиять на созревающий ум? Честолюбие, умеряемое осторожностью, широко открытые глаза, горячее сердце, звучащие в ушах слова, которые Кимон теперь, становясь мужчиной, готов был услышать? Молодой человек с орлиной душой, готовый постигнуть идею самообуздания.

Я не знаю, что творилось с Кимоном после того, как мы оставили Крит. Но он стал думать о Мунде по-иному. И второй раз за вечер я воздержался от слов, потому что не знал своей роли в представлении.

Кимон отошел, а Ниив проскользнула ко мне, поднырнула под мой плащ и затихла в ожидании. Пальцы, переплетенные с моими, остыли. Она дрожала. Думаю, мы спали.

Мы проснулись с первым светом, осыпанные росой, над рекой, скрытой густым туманом. Совсем рядом поднималась из воды корма Арго, киль с разгона пробороздил прибрежный ил. Но корабль мягко и бережно коснулся берега, молча замер перед нами, развернутый невидимой рукой. Высокий нос увешан водорослями, обшивка поскрипывает, раскосые глаза над килем — лазурные глаза в алой кайме — хитро посматривают на нас. Осторожно подкравшись, чтобы разбудить нас, Арго накренился и вздохнул, возвышаясь над нами, проливая холодные слезы, умывшие нас свежей водой. Кимон скатился с гребня.

Поднимайтесь на борт и спешите!

Я сам придумал слова, но уверен, они были нашептаны мне. Каждое движение корабля выражало настойчивое приглашение. Я подозвал Гайвана.

И снова корабль точно шепнул мне:

Оставь их.

Кимон сбежал под откос и запрыгнул на борт, протянул руку Ниив, поднимавшейся по сходням, и тут же, дурачась, дернул ее к себе. Я слышал, как они смеялись, скатываясь под скамьи.

Две головы показались над бортом: темная и светлая, но обе в сиянии юности.

— Идем, Мерлин! — позвал мальчишеский голос.

Ко мне протянулись руки, втянули меня наверх. В крестце у меня что-то хрустнуло. Миеликки скалилась с кормы. А может, прятала смех? Арго вышел на течение Извилистой, и туман сомкнулся за нами.

— Будем грести? — предложил Кимон, когда мы устроились на разбросанном грузе.

— Думаю, подождем, — только и сумел сказать я.

— Есть хочется, — объявила Ниив.

Кимон отогнул наружную обертку медового дитя. Тело уже давало о себе знать, несмотря на все наши усилия держать его в холоде.

— Поешь меда, — со смехом предложил мальчишка.

— Погоди, пока у тебя заурчит в животе! — огрызнулась на него Ниив.

К вечеру мы были в землях Урты. И Урта тоже был там, и Ясон, хотя мы оказались поодаль друг от друга. Так сказала Ниив, когда мы всматривались с реки в движения и тайны нового Иного Мира.

— Это похоже на лебединый танец. Когда все кружат под музыку по зимнему полю и приходится угадывать, где твой дружок, потому что лица скрыты под птичьими масками, а руки — под перьями. Руки тоже выдают человека, даже в свете факелов. И ты наугад выхватываешь кого-нибудь и сходишься с ним на середине. И кружишься, танцуешь на снегу и только тогда узнаешь, верно ли выбрала. Если да, вы остаетесь в кругу. Если нет, возвращаетесь в общий ряд. И продолжаете кружить. И здесь как в лебедином танце, верно? Это тоже танец, но только танец войны. Сейчас все кружат по краю. А нам нужно отыскать середину.

Глава 29

МИМОЛЕТНЫЕ ТЕНИ

— Тут что-то неладно, нюхом чую. — Ниив выглядела встревоженной.

— Чуешь? Как это ты чуешь неладность?

Она ехидно посмотрела на меня:

— У ладности другой запах.

Я невольно рассмеялся, хотя она была права. Хотя Царство Теней Героев распространилось за Нантосвельту, поглотив лес и равнину, деревни, пастбища и крепость, Иной Мир не вполне овладел землей. Сомнительная победа, отчаянная оборона, гневное присутствие. Страна еще не покорилась, хотя и сдалась. Проплывая по Нантосвельте, я видел прорастающие пристанища. Но они еще не устоялись, а лишь выпячивались над землей бесформенными буграми, только стремились подняться на защиту Страны Призраков.

— Сойдем на берег? — спросила Ниив.

Словно в ответ ей, Арго обогнул мель и двинулся дальше вверх по реке. Кимон, казалось, понимал, что происходит. Когда мы приблизились к излучине, отмечавшей начало вечной рощи, он стал восклицать:

— Вон! Вон там! Там причалим!

Вечная роща! Курганы и чары, лес, протянувшийся вдоль реки на целый дневной переход, а вширь — почти до самой Тауровинды по равнине Воронов Битвы. Не менее тысячи могильных насыпей, более отчетливых, чем Пять Сестер, скрывались под его сенью. Иные были так велики и так стары, что сами поросли лесом; другие ютились в рощах, их низкие каменные входы шептали на рассвете и вздыхали в сумерках.

Здесь покоились останки тех, кто вольно скакал по просторам Страны Призраков. Большая часть могил была жилищами мертвых; немногие «вели вниз». Такие всегда притягивали меня.

Но сейчас мое внимание привлек образ высокого немолодого мужчины, проходящего по одной из многих троп через рощи. Он шел рядом с неторопливым Арго. На нем играли свет и тени. Он был не здесь и не там. Он был мертв. И Кимон, обрадовавшийся было при виде друга, вдруг помрачнел:

— Это Катабах. Но при жизни он никогда так ни ходил.

Там, где рощу прорезал узкий мелкий ручей, Арго свернул к лесу и застыл на вязкой отмели. По обе стороны от нас поднялось небольшое волнение. Разбитые костяки, воздвигнутые для защиты этих мест, склонились к нам: одежды разорваны, черепа зеленеют мхом, плечи устало ссутулены, и все же в них была сила — малая сила — отвратить пришельцев.

Катабах ступил на один из курганов и сверху взглянул на нас. Его бледное лицо вдруг порозовело; пустые глаза загорелись. Плоть обретала силу. Не я делал это, но когда я оглянулся на Ниив, та отвела взгляд.

Впервые за время нашего знакомства я не укорил ее за безрассудную трату своих малых чар.

Кимон спрыгнул за борт и порывисто зашагал к старику, к Глашатаю правителя. Не задумываясь о том, что знал о том, что Катабах мертв, он обнял друида, прижал к себе, потом взял его руку и, опустившись на колени, поцеловал холодные пальцы.

— Я рад видеть тебя.

— Лишь на время, Кимон. Совсем ненадолго.

— Знаю. На острове, с которого мы сейчас плывем, такое называют «эфемера». Кто убил тебя?

— Не важно. Есть вещи важнее.

— Мы займемся ими, — сказал юноша, выпрямляясь. — Первым делом мы займемся ими. Но я должен знать, кто убил тебя. Потому что потом я займусь им.

— Вот потом и скажу.

— Время может кончиться раньше.

— Ты найдешь того, кто это сделал. Можешь мне верить. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Ах…

Катабах перевел взгляд на меня:

— Урта мертв?

— Далеко не мертв. Но он переправился отдельно от нас. Он прошел через одно из пристанищ.

Катабах обдумал услышанное и равнодушно кивнул:

— Значит, ему придется рассчитывать на удачу. Я только хотел сказать ему, что крепость занята. Может, ты сумеешь это понять, Мерлин.

Кимон отстранился, когда Катабах шагнул вперед и встал передо мной. Он кивнул Ниив. Она застыла, бледная и напряженная, а руки и губы двигались, будто повинуясь чужой воле. На лице пролегли морщины, сквозь кожу сочился странный запах. Она помогала Катабаху сохранять нынешний облик и платила за это. Я поспешно положил свою ладонь на ее руку, перехватил чары и приложил их к Глашатаю правителя. Катабах не заметил перемены, зато Ниив ахнула, согнулась вдвое, задохнувшись на миг, потом сползла наземь и села, пригнув голову к коленям, закрыв лицо волосами, тяжело дыша: так выглядит человек, приходящий в себя после тяжелой попойки.

— Урта переправился под чужим обличьем. Он и еще кое-кто движутся сюда вместе с Нерожденным правителем.

— С Пендрагоном?

— Да.

— Тогда они в безопасности. Но когда встретишься с ним, предупреди, что ему нельзя вступать в Тауровинду.

— Если я знаю Урту — а я знаю Урту, — он намерен возвратить свой холм.

— Как и я, — произнес слабый голос из кустов.

Кимон послал мне взгляд, ясно говоривший: занимайся своим делом — мы с отцом займемся своим. Я и не думал, что он сумеет расслышать наш тихий разговор.

Сдержанная улыбки на его лице и твердый взгляд свидетельствовали о его расцветающей силе.

Хитрое дело. Кимон не стал бы говорить того, что сказал, если бы не собирался это сделать. Катабах не мучился бы, сохраняя свой вид, если бы не знал чего-то. С места, где мы стояли, Тауровинда представлялась далеким холмом с высокими стенами и башнями: темной тенью на небе. Она казалась безжизненной, но не стоило доверять тому, что видишь.

Катабах проговорил:

— Город выглядит как прежде. Но холм под городом преображается. В нем открываются залы, крепче и прочнее наших. Река несется сквозь подземелья. Колодцы переполняются и становятся опасными. Но из сада есть спуски. Они не видны глазу, но тебе надо лишь прислушаться к дыханию земли. Два спуска. Один ведет к основателю.

— К Дурандонду? — спросил Кимон.

— Да, — ответил Катабах. — Другой спуск — древний — ведет к той неодолимой силе, что переделывает землю. — Говоря это, он взглянул на меня, потом обратил водянистый взгляд к мальчику: — Но сперва ты должен найти Мунду. Она скрывается и голодает. Она очень испугана.

Кимон нахмурился:

— Из-за моей сестры Мертвые овладели холмом. Это она подбивала их прийти. Она пригласила их.

— Она ошибалась, — спокойно промолвил Катабах. — И очень скоро узнала, как сильно ошибалась. Она не ведала о силе, направлявшей вторжение. Но теперь в твоей сестре ваша единственная надежда отбить холм. Будь осмотрителен, когда станешь судить ее.

Катабах в последний раз взглянул на меня.

— Ты найдешь меня где-нибудь здесь, когда придет время. Я готовился перейти реку, но река избавила меня от хлопот.

— Мне будет недоставать тебя.

— Верю. Владей я хоть немногими простыми искусствами, я бы остался поблизости, чтобы помочь. Но помощь идет. Ждите вспышки света. — Тут он нахмурился. — Очень странно. Когда мы прежде обсуждали вторжение, когда ты говорил о разуме, что стоит за ним, я решил, будто ты ведешь речь о человеке. Но это не человек. Очень странно. Что бы то ни было, оно в холме — преображает холм. Будь осторожен.

Он шагнул мимо меня: унылый лик, холодное тело, последний блик эфемеры угасал в нем, ищущем место, чтобы дождаться, пока найдут его тело. Он свернется под деревом, подумалось мне, или под одним из больших серых камней, что высились над мхом.

Что бы то ни было, оно в холме — преображает холм.

Итак, теперь я знал, где обосновался Мастер.

Маленькая холодная ладошка коснулась моей руки.

— Не печалься, — попросила Ниив.

— Разве похоже, что я печалюсь?

— Ты можешь переправиться и повидаться с ним, когда захочешь. Он никогда не будет далеко от тебя. Путь для тебя открыт.

— Да, но не для Урты. Ты не знала, что Катабах его брат? Если я переживаю, так это за Урту.

— Нет, я не знала.

Мы, как один, посмотрели туда, где стоял Кимон. Он виднелся в раме из двух деревьев — маленькая дерзкая фигурка в ослепительных лучах солнца, прорвавшегося сквозь гневные тучи. Он смотрел на свой дом, скрестив руки на груди, очень спокойный и собранный. Когда мы с Ниив подошли к нему, юноша быстро оглянулся и снова обратил взгляд к кровавому пиршеству воронья.

— Что с моими глазами, Мерлин? Они меня обманывают? Или Ниив была права? Там что-то неладно. Я вижу две земли на месте одной. Первая — равнина. МэгКата. Вторая очень похожа на остров, где мы побывали. Я чую осень на равнине и вижу дымки деревень, пасущийся скот, бегущих лошадей. Но в другом месте стоит лето. И я вижу те деревца с серой листвой. Оливы. И корявые дубы. И гранитные пальцы, как обломки зубов; повсюду камень. Как ты называл те душистые травы? Розмарин, да?

— И тимьян. И лаванда. И шалфей.

— Их запах повсюду. Я вижу страну Тайрона.

— Я же говорила, что чую неладное, — шепнула Ниив.

Тауровинда поднималась вдали черной горой, ее высокие стены и башни рисовались острыми зубцами на светлом небе.

На равнине, отделяющей нас от крепости, лес отступал. Там паслись стада животных, табуны лошадей. Временами серебряная вспышка выдавала охотника, преследующего добычу. Все это призрачно существовало внутри сухих благоуханных холмов Крита.

Трудно будет пробраться через эти новые земли.

Кимона уже начала раздражать моя медлительность (ему хотелось немедленно подобраться к крепости на расстояние крика). И вдруг вдалеке что-то сверкнуло золотом. Затем еще раз. Искра догоняла искру, проносясь по земле. Искры то скрывались за холмами, то плясали на гребнях, пробегая по склонам. Снова исчезли, теперь уже в лесу. Но вот они вырвались из-за широкой полосы леса и прямиком направилась к нам.

Вскоре мы уже различали очертания колесниц. А потом услышали звонкие крики возничих.

Долина на мгновение поглотила их, когда же они вынырнули снова, то оказались так близко, что мы вздрогнули. Конан вел гонку, Гвирион яростно нахлестывал своих белых скакунов, догоняя брата.

Наконец Конан сдержал лошадей, заставив колесницу резко и опасно вильнуть влево. Он тяжело дышал, но улыбался во весь рот. Как всегда.

Гвирион, пришедший вторым, громко бранился. Он дернул поводья, и его белая пара перемахнула через колесницу Конана, заставив того упасть ничком. С разгона кони забежали за деревья вечной рощи.

Золотая колесница Гвириона перевернулась и врезалась в ствол, но перед самым столкновением он успел соскочить и вслед за конями перемахнул через голову Конана.

— В гонке победил брат, зато на меня стоит полюбоваться! — нахально заявил Гвирион. Потом нахмурился, озираясь. — А где остальные?

— Остальные?

— Нас послали привезти десятерых, если не больше. Где Ясон? Урта? Его утэны?

— Идут сами по себе, хотя, думаю, не откажутся от помощи. Кто вас просил вмешаться?

Ответ, как я и ожидал, был:

— Катабах.

— Он взывал к нам из рощи, — добавил Гвирион. — Мы к тому времени были уже недалеко. Не знаю, к каким чарам он прибегал, но мы его нашли. Жаль только, он отослал нас на восток, к новому руслу. Мы там не один день обшаривали границы.

— Пока меня не озарило, — перебил Конан, — что Арго проскользнет внутрь, к самой крепости.

— Это ты называешь озарением? — мрачно буркнул Гвирион.

— Называю, — улыбнулся Конан.

— Сам знаешь, что мысль зародилась в беседе.

— Верно, но беседу-то завел я!

Они немного поспорили.

Кимон разглядывал колесницы. Он почтительно обводил пальцами лица и знаки на бортах повозок.

— Две? — удивился он чуть погодя, с улыбкой покосившись на Конана. — Вы украли две колесницы? Должно быть, ваш отец в ярости. Он оторвет вам головы и заведет новую семью. Вы покойники, тут и говорить нечего.

— Ничего подобного, — возразил Конан. Они с братом дружно подняли ладони. С прошлого раза у них не стало больше деревянных лучинок, которыми их строгий папаша заменял пальцы. — Наш сиятельный отец Ллеу сам одолжил нам колесницу. Ему не по нраву то, что творят с его мирным Иным Миром.

— И дядюшке Ноденсу тоже. Эта — его вклад. — Гвирион с усилием поставил повозку на колеса и принялся проверять оси и ступицы. — Она потяжелее на ходу, чем отцовская, только потому Конан и обогнал меня.

— Чушь. Я как раз потому и дал тебе хорошую фору.

Они снова потратили минуту-другую на перебранку. Ниив тихонько прокралась в вечную рощу и вывела взмыленных лошадей Гвириона, успокаивая их ласковыми словечками. Порешили, что Гвирион поедет на восток искать Ясона и свиту Урты, оставшихся с Пендрагоном. Конан взялся доставить нас прямо в сердце крепости.

Он принадлежал этому Иному Миру и мог передвигаться по нему, не скрываясь. Хоть раскатывать на золотой колеснице!

Глава 30

ПРЕДВИДЕНИЕ И ОБМАННЫЕ СНЫ

Мунда проснулась внезапно и вскрикнула так резко, что Улланна, прикорнувшая рядом с ее узким тюфячком, закричала от испуга. Женщина вскочила, сбросив меховое покрывало, и споткнулась о Рианту, тоже разбуженную шумом. Мунда сидела, выпрямившись на постели.

Они поселились в хижине Катабаха. Здесь же спали еще шесть женщин. Под низкой крышей царил уют. Восемь узких окошек впускали ночную свежесть. Лунный свет слабо освещал орудия ремесла Глашатая. Маски и фигурки, сплетенные из веток разных пород дерева, выглядели жутковато, но женщины успели привыкнуть к ним. Пахло лесными травами.

— Что такое, девочка? — спросила Улланна, вернувшись на свое жесткое ложе. И увидела глаза Мунды.

Она взяла в ладони ее лицо:

— Что там?

— Здесь птица. Здесь лебедь.

Она переживала имбас фораснай — свет прозрения!

Улланна попятилась, зажгла маленькую восковую свечку, осмотрела девочку, отметив выгнутую спину, расширенные глаза, полуулыбку на губах, взгляд, обращенный внутрь.

— Говори еще, — шептала Рианта. — Не теряй времени. Дыши глубже.

Женщина-старейшина подошла к девочке, вытерла ей вспотевшее лицо подолом ночной рубахи.

Мунда вещала:

— Птица здесь. Лебедь здесь.

Я вижу укрощающую силу.

Она спит. Она пробудится.

Она приближается с братом, полным гнева.

Девочка вскочила с постели, пробежала к окошку, встала, вглядываясь в темный сад. Два огромных глаза открылись, встретив ее взгляд, и металлический пес гортанно рыкнул, поднялся и подошел к хижине. Мунда осталась на месте. Человеческие глаза встретились со светящимся взглядом зверя. Девочка была не в себе. Спустя минуту пес отвернулся, отошел на прежнее место и улегся, свернувшись клубком.

— Тень корабля! — шептала Мунда.

Тот, кто носит плащ лесов!

Два отца ищут, оба в страхе.

Затем захватывающее видение ушло, и она упала на руки Улланны: просто девочка, которая в восторге от увиденного.

— Мерлин! Он близко. Он так близко, что мог бы уже войти сюда, в дом этого старика.

Улланна обвела глазами меха и кожи, крошечные деревянные щиты и маски, развешанные по хижине и образующие лабиринт святилища Глашатая.

Мунда пальчиком тронула Улланну за подбородок и, почувствовав ее волнение, добавила:

— Он здесь. Он рядом. Надо попробовать выйти, встретить его.

— Выйти? — Улланна всем сердцем рвалась вернуться во внешний мир.

До калитки недалеко, но здесь им, кажется, ничто не грозит. Благодарение лесной богине Неметоне, приславшей Катабаха им на помощь, когда они уже думали, что совсем пропали! Он затащил их в сад, чуть не силой затолкал в хижину. Потом вернулся с водой и пищей, привел других женщин из женского дома. Он запечатал дверь. Потом ушел, и кто знает, что с ним сталось.

А потом? Пришли собаки, сразу две, и сад стал тюрьмой.

А ведь все началось с волны прекрасного преображения.

Мунде еще снился потоп Страны Призраков. Он начался вечером, в час сумерек. Заслышав крики с западной стены, она опрометью бросилась туда. Опекавшая девочку Рианта бежала вместе с ней, сердясь и досадуя на неугомонную строптивую девчонку.

Все живое в Тауровинде переполошилось. Оглушительно выли собаки. Вопили младенцы. В небе над крепостью носились вихри, облака двигались с неуловимой для глаза быстротой, образуя воронку смерча. Земля сотрясалась. Огни в кузницах разгорались сами по себе, словно волшебные меха раздували горны.

На западе поднимались холмы. Они сияли неземным светом. Текли леса. Земля серебрилась, словно ее заливал невидимый прилив. Океан словно вздыбился и покатился на крепостной холм.

Мунда хлопала в ладоши и смеялась от радости. Видение ничуть не пугало ее. Страна Призраков подступала к Тауровинде, а с ней — память и тайны древнего мира.

Девочка едва не летала по стенам. Перепуганная Рианта бегала за ней, тревожась за девочку и снедаемая страхом перед невиданным явлением.

— Смотри! Смотри! Какой чудесный остров!

Мунда повисла на парапете, любуясь островом, тихо проплывавшим по затопленной равнине, как после бури проплывали порой по Нантосвельте вывороченные с корнем деревья. Но здесь плыло не одно дерево, а лесистые просторы, пастбища и охотничьи тропы. Со стен видно было, как скачут по полям на восток всадники. Яркие всадники в развевающихся плащах, выходцы из прошлого и будущего, стремящиеся обозреть новые рубежи своего мира.

Она не знала, где встанет новая граница, только чувствовала: где-то на востоке, там, откуда уже поднималось солнце. Девочка прикрыла глаза ладонью от лучей, освещавших просторы новой страны.

Острова все проплывали мимо. Она с восторгом узнавала их: вон остров Юности, вон Каменный остров, а там — и думать нечего — остров Крадущихся Птиц. Следом появились остров Танцев и остров Молчаливых Скал, скрывавший за своими вершинами величайшие из приключении.

Она их узнавала, хотя знала только по рассказам.

Рианта, стоявшая рядом, дрожала, соглашалась с каждым словом своей маленькой воспитанницы, которая все шептала, лепетала, вскрикивала.

Океан откатился на восток. Земля снова стала сушей — голой, бесцветной и безжизненной. Но не надолго.

Теперь явился лес: огромные бескрайние дебри окружали крепость. Лес рос и дряхлел на глазах потрясенной девочки; деревья-великаны поднимались над зеленым пологом и величественно падали, забивались молодой порослью. Порой над вершинами вставали башни и шпили, но и они рассыпались так же скоро, как вырастали.

Лес уплыл прочь.

Следом пришел огонь. Земля пылала. От нее поднимались дым и пламя, но, как ни странно, ни капли жара.

На смену огню пришел снег. А когда и он исчез на востоке, земля стала вздыматься и перекатываться волнами, меняясь в цвете, обретая зной и благоухание. Жара объяла Тауровинду — жара, не сравнимая с самым жарким летом на памяти Мунды. Запахи трав казались смутно знакомыми. Так пахло жилище Катабаха, и среди всех запахов особенно выделялся бодрящий, согревающий дух лаванды.

Когда упали сумерки, с ними пришли бронзовые люди и звери. Они широко шагали с запада, обходя земли. В ночи лаяли псы, странные воины издавали крики. Слышался шум крыльев. Птицы затмевали звезды, кружа над крепостью, и уносились в сторону земель коритани.

Мунда рвалась за ними. Рианта хотела удержать ее, но девочка с криком вырвалась из ее рук.

— Не бойся, — уговаривала она старейшину. — Бояться нечего.

Она отыскала свою лошадку и погнала ее к восточным воротам. Улланна, увидев это, закричала, но быстро сообразила, что словами тут не поможешь, и бросилась к своей лошади, криком сзывая отряд. Мунда мчалась подобно ночному ветру, будто на крыльях бури, и скифке, при всем ее искусстве наездницы, трудно было угнаться за девочкой.

Она ожидала встретить линию укреплений, войско, движение которого она угадывала, наблюдая со стен отцовской крепости. Но девочка и Улланна, скакавшая теперь бок о бок с ней, проехали сквозь снегопад, затем сквозь пламя и выехали к реке, показавшейся знакомой, хотя никакой реки прежде здесь не было.

Они прошли по коридорам и залам пристанища, которое звенело смехом и жизнью. Пес, крадучись, шел впереди, оглядывался, обращая к Мунде угрюмую бронзовую морду и блестящие глаза, но ведь он вел ее туда, куда она сама хотела попасть.

Прошло достаточно много времени, прежде чем она оказалась у выхода из пристанища и взглянула за реку, где пылали факелы и мелькали бледные лица мужчин и женщин, испуганно глазевших на нее.

Высмотрев среди них отца, девочка шагнула за дверь. Сердце ее пело от радости. Она подняла руку, чтобы помахать ему, и тут поняла, что с ним что-то не так.

Отчего он так печален? Отчего в таком отчаянии? Река не помешает ему вернуться!

Она опять помахала ему и закричала:

— Твоя страна стала землей чудес! Не бойся! Возвращайся к нам.

Быть может, разлив реки напугал его? Конечно, Нантосвельта разлилась широко, но теперь-то она успокоилась.

И тут отец поднялся на ноги, горестно склонив голову. О чем он горюет? Мерлин стоял за его спиной и тоже смотрел на нее. Уж Мерлин, конечно, понял, что случилось; понял, что угрозы нет, что преображение прекрасно!

И тут они двинулись прочь. Ей стало так грустно. За ее спиной шло шумное веселье. Не победные крики, а свадебные плясовые напевы. Свадьба двух земель, двух царств.

За рекой, в блеклых темных лесах, царило смятение. Люди и звери, спасаясь, бежали подальше от Извилистой. Она скоро потеряла из виду отца и его могучего спутника, его щитоносца и целителя меча Боллула. Этакий зверь! Она видела, как он грозил пристанищу мечом. А потом чуть не силой уволок правителя на север.

— Почему они меня бросили? — грустно спросила Мунда.

Женщина, стоявшая за ней, легко опустила руку ей на плечо. Ласка утешила ее.

— Он вернется. А пока не вернулся, мы будем ждать его и готовиться к встрече.

— Приготовим пир к возвращению домой! — обрадовалась девочка.

— Приготовим пир, — согласилась Улланна.

Пес прижался лбом к окну, горящие злобой глаза уставились на притихших обитателей хижины. Женщины пятились, натягивали на себя меха. И тут распахнулась дверь, и второй пес встал в узком проеме. Звук его дыхания походил на гудение мехов, раздувающих горн в кузнице. Он опасливо шагнул через порог, словно ожидая ловушки. Понюхал воздух, втиснул металлическое тело под низкую крышу и ткнул носом севшую наземь Рианту. Бронзовые ноздри впивали запах ее пота и страха.

В его глазах светился звериный разум. Он нашел взглядом Мунду и осторожно приблизился к ней, как охотничий пес приближается к замершей жертве.

Он уже почти касался ее и вдруг отскочил, выбежал из хижины, оглянулся напоследок и канул в темноту. Рианта бросилась закрывать дверь.

То была седьмая ночь их заключения. Никто из женщин, даже Мунда с ее прозрением, не мог понять, что превратило холм, бывший семь дней назад таким гостеприимным, в тюрьму.

Мунда медленно повернулась, уставившись на заднюю стену хижины, где ветер шевелил меховые занавеси и деревянные маски тихонько постукивали друг о друга.

— И Мерлин тоже, — просветлев, сказала девочка. — Они здесь. В доме.

— Я их не вижу, — возразила женщина-старейшина, но Улланна рассмеялась, стягивая волосы в тугой узел.

— Не спорь с девочкой, — посоветовала она. — Если девочка говорит, что мальчики здесь, значит, мальчики здесь. А ну, покажитесь!

Я выступил из тени. Рианта обмерла от неожиданности. Она схватилась за грудь, испуганно попятилась. Призраки редко объявляются с такой готовностью.

Я подтолкнул вперед Кимона. Он взглянул на сестру, и Мунда вдруг рассердилась, встретив его взгляд.

— Давно ты подсматривал? — спросила она.

— Нет.

К моему удивлению, юноша встал на одно колено и склонил голову. Мунда опустилась на колени перед ним и обняла брата, чуть не плача от растерянности.

— Зачем? Почему ты на коленях?

— Потому что я был не прав.

— Ты не был не прав. Это я была не права!

— Ты не понимаешь, — сказал Кимон, и они вместе поднялись, улыбнулись, пожали друг другу руки. — Да, я сомневался в тебе. Но я тебя бросил. Я не должен был тебя бросать. Мы с тобой вместе!

— Я была не права, — повторила девочка, чуть не рыча от злости на себя. — Я ослепла!

— Теперь у всех нас открылись глаза.

— Мне было прозрение. Прозрение обмануло меня.

— Мерлин рассказал мне о твоем прозрении. Оно было чистым, как пруд зимой. Ты просто неверно истолковала его. Дорожи своим даром. А я отныне всегда буду под рукой, чтобы помочь с толкованием!

— Давай! А я помогу тебе избавиться от заносчивости!

Она вдруг нахмурилась, глядя ему в грудь.

— Твой амулет тоже украли?

— Нет. Сорвался с шеи, когда я в последний раз перелезал через борт корабля, перед отплытием сюда. Он упал в реку. Страшно подумать, что скажет отец. А твой украден?

Мунда смотрела угрюмо.

— Пес украл. Прижал меня и стиснул в зубах. Я думала, он меня убьет, но он не тронул. Зато сорвал амулет со шнурка.

— Хотел бы я знать зачем. — Мальчик скрестил руки на груди. — Ты знаешь ответ?

— Нет. А ты?

— Нет. Но Мерлин, думаю, знает.

Они дружно уставились на меня. Они были такими забавными. Улланна тоже следила за мной. В ее глазах таились глубокая мудрость и еще более глубокое понимание будущего. Ее спокойный взгляд спрашивал так же ясно, как если бы она заговорила: «Ты знаешь ответ?»

Я ответил всем сразу.

— С этого холма есть ход вниз, к Дурандонду. Кто-нибудь знает, где этот ход?

— Он открывается из середины сада, — тихо проговорила Рианта. — Я знаю тропинку, что проведет тебя к нему. Катабах научил меня. Но при чем тут Мертвый?

Я едва не рассмеялся. Мертвый здесь был при всем!

— Дурандонд может знать ответ на вопрос, который меня мучит. Если я сумею поговорить с ним…

— Мы все знаем, как ты умеешь разговаривать с Мертвыми, — пробормотала Улланна.

— Да, я тоже думаю, что сумею.

— Те бронзовые псы не пропустят нас, — заметила Рианта, оглядываясь на огромные злобные глаза, следившие за нами сквозь узкое окно.

— Собаки присмирели. Совсем не трудно усмирить подобные машины.

Насмешница Ниив почтительно подхватила меня под руку.

— Мерлин усердно трудился ради нас. Так, Мерлин? Ужасно переутомился. Скоро ему придется ходить с палочкой.

Я осторожно отцепил от себя девицу и взял за руку Рианту. Мы вышли из хижины под взглядами ворчащих сторожей и проскользнули в сердце сада. Рианта вела меня по изгибам заученной на память тропы. Дорожки сильно заросли, и отыскать их было бы нелегко. Один пес из любопытства увязался за нами, но держался поодаль. И очень скоро мы вышли к огромному серому валуну, расколотому сверху вниз, расселина расширялась книзу.

— Вначале протиснуться трудно, — с беспокойством предупредила меня старейшина. — Я никогда этого не делала, но Катабах добирался до первого зала. Не представляю, что он делал там так долго, слушая подземный ветер. Думаю, это часть его тайны. Общение с древними правителями.

— Скорее всего. Если он и не общался с древними правителями, то все же думал о них и напоминал себе, как следует говорить с ними. Должно быть, для Глашатаев правителя это особенное место.

За то короткое время, что я провел с Риантой, она не выказывала печали. Они с Катабахом оба были стражами и любовниками. Между ними была сильная связь. Глашатай правителя и женщина-старейшина заменили отца и мать детям правителя и незаметно, ненавязчиво, но постоянно опекали потомство Урты. Они не смогли спасти его младшего сына Уриена; но то было во время ужасной осады крепости.

Ни горя, ни слез. Я задумался, знает ли она о смерти Катабаха. Как ее спросить?

Мы присели перед узкой щелью, слушая доносившийся снизу шепот. Я накрыл ее руку ладонью:

— Катабах…

Она с улыбкой встретила мой взгляд, перевернула ладонь, чтобы пожать мои пальцы.

— Умер. Да, я знаю. Еще будет время, чтобы подумать о нем и отыскать его, тихо упокоить.

— Кимон встретился с ним в вечной роще. Он будет спрашивать: кто убил его, как, почему? Он твердо решил отомстить за смерть брата своего отца.

Рианта вздохнула:

— Мстить некому. Катабах использовал то искусство, каким владел, чтобы сдержать этих созданий. Он сдерживал их, пока мы не проскользнули в сад и не скрылись в хижине. Он убедился, что мы в безопасности. Он воздвиг, по его словам, какую-то преграду. Мы были заперты внутри, но в безопасности от Мастера.

Он истратил все свои силы, весь свой малый дар. Износился. Другой причины я не мог придумать. И Рианта подтвердила, что я прав.

Она сказала:

— Свет вдруг потух в нем. Искра погасла. Он смотрел на меня и хмурился. Я коснулась его, и он был холодным. Он покачал головой, повернулся и ушел. Что-то в нем остановилось. То, что он сделал, защищая нас, оказалось для него непосильным делом. Оно сломало, разбило его. Иди, Мерлин, иди, ищи свои ответы. Еще будет время вспомнить Катабаха. А я должна дождаться Урту и того, что будет потом.

Она коснулась пальцем своих губ, потом — моих, повернулась и быстро убежала по тропе.

Я пошел на зов шепота сквозь щель в камне, вдоль земляного хода, уводившего в глубину. В первом зале лежали кости лошадей и оружие, прислоненное к выложенным камнем стенам. Клинки были цвета крови. Здесь не было света, но меня это уже не заботило: я прибег к свету воображения, чтобы увидеть все. Простая уловка, само собой. Мечи, копья, щиты, тонкий нагрудник из рога и кожи изысканной работы. И пять человеческих голов. Зал трофеев.

Второе помещение было таким низким, что мне пришлось нагнуться. Здесь было пусто, пахло гнилью и запустением, и сохранилось оно только благодаря заботе не знающего времени камня, создавшего зал, придавшего ему форму и поддерживающего эту земную полость. Здесь не было ничего, кроме масок: четырех личин, подвешенных к потолку на кожаных шнурках или тонких кованых полосках. Прикосновение разбило бы их. Личины были деревянными, покрыты цветной глиной, и, взглянув на них, я узнал состарившиеся лица юношей, с которыми некогда говорил в узкой лощине. Здесь были Кайлум, и Версиндонд, и Орогот. Но четвертая маска не имела лица. Она должна была изображать Радага.

Что сталось с Радагом?

Странное то было место! Оно намекало на прошлые радости и юный трепет; оно звучало предвкушением мрачного будущего. В нем не было воображения, но оно вмещало все, что можно вообразить и вызвать к жизни силой воображения. Безжизненное, но могущественное.

То было место остановки, малой смерти.

Быть может, оно предназначено было отразить тот миг в жизни каждого человека, когда восхищение перед чудом жизни покидает его, когда он оказывается пленником Срединного Царства между землей и звездами. Когда он не верит в себя. Когда ему приходится творить себя заново, признав, что орлиный взор, острый как заточенный клинок, видит лишь то, что хочет видеть, отыскивая легкую добычу, и что существует видение более широкое, чем нацеленный взгляд охотника, будь то крылатый хищник или умный алчный юноша.

Четыре маски — что же сталось с Радагом? — показывающие четырех друзей, четырех братьев, ключ к жизни в ее начале. Быть может, пустой маской Дурандонд хотел выразить свое понимание, что все в жизни лишь гладкий камень, пока встречный не оставит на нем свой знак.

Я ощутил покой этой комнаты и надолго задержался в ней.

Но, как с приходом дня, рано или поздно приходится шевельнуться, потянуться и жить дальше.

Дальше пришлось ползти по лабиринту коридоров, ведущих к погребальному залу. Никто не бывал здесь с той поры, как погребальные носилки с Дурандондом уложили на его колесницу. В свете воображения я увидел труп: он был укрыт плащом, ткань вытерлась до редкого сплетения нитей, не более скрывавших тело, чем сухожилия связывают кости. Останки пса лежали у его ног. В зал снесли вещи, которые он любил, и я призвал чары памяти, чтобы заставить их вновь засиять, засветиться эхом прежней жизни. Горшки, кувшины, шлемы, оружие, бочонки с мясом, травами, плодами и зерном. И короба, и лица детей, и резные изваяния женщин и стариков, и прекрасная статуя из светлой березы, изображавшая особенно красивую женщину, наверное, его жену Эвиан.

Тогда я призвал Морндуна и поднял мертвого правителя, наложив чары памяти на хрупкие осколки костей некогда гордого человека. Блеснул забытый дух жизни.

Дурандонд поднялся с повозки, взглянул на меня весьма сердито, как мне показалось, но потом как будто узнал и слабо улыбнулся.

Он встал, наклонив голову (потолок был низким, хотя непонятно, отчего это мешало ему, бестелесному в тот час), и прошел к дубовой скамье у восточной стены зала. Сел, склонившись вперед, сжав ладони и тяжело дыша.

— Так, снова ты, — прошептал Дурандонд.

— Снова я.

— Как давно это было?

— Давно. Очень давно.

Он помолчал немного и заговорил снова:

— Странная жизнь: сны и видения, за ними жизнь и действие, и снова сон, и снова видения. Странная штука — вечность. Сияние жизни в другом мире кажется чересчур призрачным. Слишком много света, слишком мало тени. Земля наполнена светом, но ложным светом. Мне больше нравится сон. Смертный сон. И большую часть своей смерти я видел хорошие сны. До недавнего времени. Правду сказать, когда ты разбудил меня, мне снился один из худших за последнее время снов. Мне снился Рив. Ты затем и пришел? Чтобы спросить меня о Риве?

— Я хотел узнать о Дедале и как ты попал на Альбу.

Он смотрел на меня, его лицо омрачилось.

— О Дедале?

— Это очень важно.

Он обдумал мои слова и коротко кивнул:

— Сколько ты мне дашь?

— Не слишком долго. Прости. Удерживать тебя здесь обходится дорого. Я должен сохранить как можно больше жизни. Я должен сохранить силу. Моя тень протянулась далеко во Времени. Ты это знаешь. Еще в первую нашу встречу ты глумился над этим.

— Я не глумился. Зачем бы я стал глумиться? Я прошел долгий путь, чтобы найти тебя. Может, я тебя дразнил?

— Пусть будет — дразнил.

Он опять вздохнул.

— Дедал… Клянусь едким дыханием самого Расчленителя. Да, это была ошибка. Теперь я вспомнил Дедала. И Рива. И Альбу. Должно быть, мои сны знали, что ты идешь. Потому что мой сон разбился: мне снился отец. Как я потерял отца.

— Я слушаю.

— Ужасное время…

Глава 31

ПОВЕРЖЕННЫЕ, УШЕДШИЕ НА ЗАКАТ

Северный небосклон почернел от дыма. Дурандонд с отцом смотрели с вершины Орлиной Башни. Блеск металла говорил о движении войск на юг. Они разливались по долинам и по равнинам, мчались к Эпонавиндуму, цитадели правителей маркоманнов.

То были не враги. Это друг Дурандонда, Орогот, бежал от своей погибшей твердыни в сердце земель амбиаричи.

Еще раньше прибыл гонец с предостережением. Дикий Рив за ночь сделал рывок к востоку, завладел стенами и предал огню Тригарандум, цитадель Орогота. Орогот бежал, увозя на телеге тело отца и побросав в повозки, колесницы и седельные вьюки сокровища Тригарандума, сколько их успели собрать он и его друзья.

Аркандонд был бледен и дрожал. В последние годы он хворал, зрение его ослабело. Он выглядел старше своих лет и все же видел разрушения на севере, а из донесений знал о разгроме ведилици и эрковичи. Старые правители погибли, их сыновья бежали на запад, захватив, что смогли, и спасая жизнь.

Дурандонд пытался утешить отца, но старик не желал слушать утешений.

— Я еще не так стар.

— Сорок четыре года. Не так уж молод.

— Мой отец дожил до шестидесяти. И погиб в сражении.

— Не в таком сражении. Пора уходить. Так подсказывают знамения и здравый смысл. Нам не устоять против Рива.

— Тебе нет. А я выстою.

— Тогда я останусь с тобой, и мы вместе поскачем в Страну Призраков.

— Нет! — властно произнес Аркандонд. — Я не могу позволить тебе умереть. Свою отвагу и жажду сражений направь на иные цели. Откажись от боя. Нам не добиться победы. Мы повержены. Но ты унесешь наше имя в другую страну.

— На запад?

— Больше идти некуда.

Аркандонд был осведомлен о пророчестве, полученном сыном за несколько лет до того. Он добавил:

— Я сумею задержать их у прохода Оловиди — у Великого Древа.

Дурандонд встревожился:

— Они заберут твою голову. Наколют на копье. Воткнут в щель камня за воротами.

— Голова будет улыбаться им свысока, — буркнул его отец.

— Голова сгниет. Станет черепом, — возразил сын.

— Меня всегда восхищали улыбки черепов, — усмехнулся Аркандонд. — Так много сказано, причем совсем без труда.

— Тогда мы прощаемся. И с большим трудом. Но я не много могу сказать.

Отец и сын обнялись. Ветер донес резкий стук копий по щитам, дробь барабанов приближающихся убийц. Аркандонд вдруг задрожал, глядя в небо.

— Ворон уже нацелился на меня. Но я еще не готов! — выкрикнул он и, бросив последний взгляд на сына, пошел за оружием.

Дурандонд спустился с башни и прошел в высокие ворота, открывавшиеся в вещую рощу, где вершили свои обряды Глашатаи. Ворота уже были распахнуты, и двое мужчин стояли там. Их волосы и короткие черные накидки были в крови. Грубые деревянные маски, бесстрастные лики с пустыми глазницами, скрывали их лица, но ножи для жертвоприношений они держали за клинки и протягивали сыну правителя костяные рукояти. Дурандонд на миг обмер, хотя и ожидал этого.

Все кончено. Гадание по жертвам подтвердило то, что ясно и так. Цитадель не выстоит перед нашествием с востока и перед собирающимися с ближних земель полчищами мятежников, превращенных недавним голодом из покорных подданных в лесное и полевое воинство недовольных.

Он это предвидел.

С первого своего боя на десятом году жизни, когда его пригласили в высокий зал, Зал Правителей и Героев, он чувствовал недовольство в землях данников правителя. Зал сиял золотыми и мраморными статуями. Он переливался серебром и блеском щитов, рычал голосами лучших гончих, благоухал душистыми винами, сверкал драгоценными каменьями, из которых были вырезаны фигуры зверей, столь большие, что ребенок мог сесть на них верхом. Пол устилала не солома, а толстые цветные ковры, привезенные из стран, где всходило солнце, столь далеких, что мальчиком Дурандонд не мог представить себе таких расстояний.

По дорогам и рекам прибывали торговцы, караван за караваном. Частоколы и вооруженная стража отделяли дороги от полей. Два мира вечно сосуществовали рядом: мир дорог и дворцов и мир полей, лесов и голода.

В сумерках Орогот подъехал по северной дороге и привел с собой две сотни потрепанных сражением воинов. Следом двигались телеги. Их тащили женщины. Другие женщины ехали верхом, прижимая к себе детей. Последние амбиаричи поднялись по крутым извивам дороги к высоким воротам и вступили в город.

— Радаг уже ушел на запад. Он надеется встретить Кайлума на побережье, у белых скал. О Версиндонде я ничего не знаю, кроме того, что он спасся с горсткой воинов, с родными и двумя телегами мертвецов. Мы все забираем своих мертвых. Рив уничтожает погребения, срывает могильные курганы, вламывается в залы колесниц и выбрасывает праведные кости собакам. Они расхитили богатства Мертвых, распродали все, в чем нуждались в дороге наши предки. Они оскверняют памятники. Эти люди вышли из ям и котлов нижнего мира. Мой отец называл их выходцами из царства Аида, чудовищами из Греческой земли. Значит, его убил Аид.

— Греческая земля поставляла нам большую часть нашей роскоши, — негромко заметил Дурандонд.

Орогот, прищурясь, взглянул на побратима:

— Преображение. Наш Глашатай Земли предупреждал о нем уже в первом своем пророчестве. Наши отцы не так сильны, как первые правители.

— Согласен. Они пребывали в праздности. Но и мы еще не правители. Мы лишь наследники правителей.

— Ошибаешься! Мы уже правители. Все, кроме тебя. И последнее скоро изменится.

Слова Орогота были грубы, но он уже излил свой гнев и виновато склонил голову. Дурандонд покачал головой: он не винил друга.

— Эта крепость падет, — сказал Орогот.

— Знаю. И собираюсь на запад. Искать новый холм.

— Тот старик-странник в конечном счете оказался прав. Помнишь тот день? Клянусь Сотрясателем Небес, я был так зол, что хотел убить его. А он оказался прав.

— Я никогда в нем не сомневался, — сказал Дурандонд. — Но он дал мне видение. Видение, которое можем разделить мы все. Я предложил бы тебе накормить твой клан…

— То, что от него осталось, — угрюмо вставил Орогот.

— …дать отдых лошадям и приготовиться к выходу на рассвете.

— Рив движется быстро. Неизвестно, есть ли у нас время до рассвета.

— Так быстро?

— Так быстро.

Тогда Дурандонд примирился с решением отца и с двумя сестрами посетил могилу матери. А затем Аркандонд объехал вокруг украшенной гробницы в роще правителей, где покоилась его жена.

Он отказал сыну, просившему отдать ему тело.

— Есть у нас время до первого света? — спросил Аркандонд.

— Если будет с нами удача и милость Тараниса. — Дурандонд указал на собиравшиеся на севере грозовые облака.

— Тогда мы успеем спрятать могилу твоей матери. Твоя мать будет в безопасности. Но унеси с собой сказания о ее жизни и позаботься, чтобы твои сыновья и дочери запомнили их.

— Позабочусь о сыновьях и дочерях, хотя сейчас меня волнует другое.

Четыреста воинов с факелами выехали за Аркандондом на равнину навстречу подступающей с севера дикой орде. Ночь уже наполнилась грохотом колес их повозок и щитов. К рассвету стали слышны пронзительные звуки рожков и крики скачущих во весь опор всадников. Они гнали перед собой волну ненависти, смрад дыма и разрушений.

Земля вокруг Эпонавиндума зашевелилась. Казалось, поля и леса корчатся, рожая вопли, но то были вопли торжествующей мести. Оборванные, бледные, вооруженные чем попало, племена маркоманни собирались в крепкую сеть, чтобы поймать своего правителя.

Дурандонд был к этому готов. Наготове были повозки, две сотни его собственных воинов, вооруженных до зубов, женщины и дети, затаившиеся с оружием в руках, чтобы броситься на прорыв, если сеть затянется слишком быстро.

Воины Аркандонда выкрасили лица серым и красным: красные полосы ото лба к подбородку разделяли их лица надвое. Каждый вез в седле голову старого врага, воняющую кедровым маслом, и заячьи лапки, привязанные к бабкам коня. Заяц может сражаться, заяц может бежать, но заяц — любимец Луны — никогда не бежит в страхе.

Когда Аркандонд повел свое войско на север, навстречу судьбе и гибели, Дурандонд отъехал к югу, туда, где между теснящимися холмами уходило на запад узкое ущелье, скрытое от всех, кроме самых упорных охотников на царственную дичь.

Напоследок Аркандонд вручил сыну дар — пятую часть тела Дедала в дубовом ларце. Два Глашатая, еще не смывшие жертвенную кровь по обеим его сторонам, и их мрачные лица говорили, о том, что им, как и Дурандонду, известна своя судьба. Они никогда не покинут священной рощи. Рив, найдя ее, похитил бы все, служившее для прорицаний будущего.

Когда Дурандонд принял ларец, отец сказал ему:

— Я никогда не использовал его, и мой отец тоже. И ты не смей. В противном случае он обернется против того, кто обратился к нему. Как и почему, никто не знает.

— Я помню Речь, — заверил Дурандонд отца. — Я знаю, какие несчастья скрываются в нем.

— Здесь пятая часть. Пятая часть не человека и не бога. Пятая часть чего-то непостижимого. Ты знаешь, что она никогда не должна воссоединиться с другими четырьмя.

— Да. Я помню Речь. Я не должен использовать его. Я не должен уничтожать его.

Глаза Дурандонда наполнились слезами. Его отец, одетый для битвы, стоял перед ним, и взгляд его был твердым как железо, которым ему вскоре предстояло сразиться, но сердце и тело были хрупки, истощены долгими годами жизни в роскоши и праздности духа. Дурандонд любил его и стыдился его.

Аркандонд мог не говорить сыну: «Я не был лучшим правителем. Не был лучшим человеком. Будь правителем вместо меня. Гордись тем, чем некогда был наш клан, и найди для него новую вершину».

И как будто услышав отца, Дурандонд прошептал: «Я обязательно это сделаю».

Он обнял отца, преклонил перед ним колени, встал, улыбнулся прощальной улыбкой и отвернулся. Позднее, скрывшись среди южных холмов и ощутив себя на время вне опасности, Дурандонд выехал к самому гребню и оглянулся на цитадель. Над стенами поднималось пламя. Темные фигурки падали с башни. Смерть вслепую бродила среди отчаявшейся беспомощной жизни.

— Надо было нам послушать Странника, — горестно заметил Орогот.

— Я уже говорил: я его слушал.

— Почему же ты ничего не сделал?

— Я думал, мы как раз что-то делаем, — прищурился Дурандонд.

— Уходим на запад?

— Так он нам сказал. Сдается мне, что от пророчества не убежишь. Вот потому-то я подготовился, а вы нет.

Орогот принял укор.

— Кайлум с отцом выступили против Рива. Он успел прокричать боевой клич после того, как отец пал рядом с ним.

— И все-таки он уходит на запад. Так сказали гонцы.

— Тело отца с ним.

— Хорошо. На западе обитают Мертвые. На запад мы уходим в конце нашей жизни.

Впервые за время их встречи Орогот рассмеялся:

— Клянусь рассветным криком Тараниса! Уверенности в тебе — что молока в груди Бриганты.

Дурандонд весело взглянул на побратима:

— Разве это плохо?

— А я не жалуюсь. Нам понадобится вся уверенность, какую мы сможем собрать, потому что жить мы будем в тени унижения отцов.

— Тогда вот мой совет: призови богов и скачи!

— На запад. В неведомые земли, — согласился Орогот.

— Нет, — сказал Дурандонд, — к дому!

Потрепанное унылое войско Дурандонда тянуло из меня силы, как нерожденное дитя в дни голода истощает тело своей матери. Истощает, отчаянно высасывает жизненные силы, и мать ослабевает, зато появляется на свет крепкий младенец. Эта тень, воскрешенная для моей надобности, теперь, вспоминая меня, вытягивала из меня поддержку.

Я старел. Я прекратил борьбу. Что-то во мне менялось, покоряясь судьбе, как изменилось что-то в том Дурандонде, каким он был в прошлом, и вместо того чтобы вывести с отцом своих бойцов и героев в поле против Рива, он повиновался мудрости старшего и покинул свои владения, отдав их на разграбление.

Дурандонд поступил мудро, хотя такой поступок должен был представляться трусостью. Но я ведал то, о чем не могла знать эта тень правителя: такой ценой Дурандонд положит начало новому царству, основанному на земле, а не на цитадели. Да, Тауровинда собирала вокруг себя земли. Но не жадность правила в этой твердыне.

Такой простой выбор. Но он означал, что в свое время Пендрагон станет жителем этих мест и заселит их своей отвагой и живым духом.

Но что все это значит для вас, читающих мою повесть много лет спустя? Все, что я могу вам сказать: в те дни это значило многое.

Взглядом Морндуна я видел, что Дурандонд с болью вспоминает время поражения. Он умирал — я уверен в этом — с мыслью об отце. Он сидел на скамье в своей могиле, опершись локтями на колени, оглядывая свое посмертное добро, и чаще всего взгляд его останавливался на щите и шлеме, положенных в головах носилок, на которых покоился труп. Маска черненого серебра скрывала лицо, но густые седые волосы Дурандонда стекали по сторонам носилок.

Века спустя в этом жилище мертвого еще легко дышалось, распад сказывался лишь в занавесях да в ржавчине на металле, а еще в скелетах пяти охотничьих собак, свернувшихся у него в ногах. Деревянные носилки — мощные дубовые доски — и дубовые колонны, подпирающие тяжелый свод, остались нетронутыми.

С Дурандондом не похоронили жену и детей. Меня это удивило, но ведь я не знал, какая судьба постигла его родных.

— Наконец мы вышли к морю, — продолжал Дурандонд. — Мы оказались разбросаны по побережью и посылали гонцов для связи между отрядами. Последним прибыл Версиндонд из Ведилици. Соорудили пристанище для пяти правителей и их семей и еще одно — для повозок с достойными мертвыми, с теми, кого успели поднять из земли, пока Рив не смёл нас. Сотни повозок были составлены кругами в том обиталище, и их охраняли день и ночь.

Мы принялись за постройку лодок. Такое множество лодок! Подобно древнему флоту, они лежали на полоске песка под утесами. Одни были приспособлены для перевозки лошадей, другие — для повозок, третьи — для припасов. Строить лодки — искусство, но мы прежде строили их для реки Рейн, а не для своевольного серого моря.

Все же к лету лодок было достаточно, чтобы перевезти нас в землю, которую мы знали под именем Альба. Мы не ждали дружеского приема. Первые недели после высадки были полны крови и ярости. Островитяне ошеломили нас тем, как применяли в бою колесницы и коней. Казалось, они повелевают даже камнями: огромные валуны летели в нас. Жрецы их были воинами, а не целителями. Они причинили нам ущерб.

Но мы пробивались на запад. Мы шли большой силой против разрозненных воинских отрядов прежних обитателей Альбы. Мы захватывали их кладбища под стоянки и укрепляли их. Мы разгоняли их во все стороны. Многие скрылись в лесах и ущельях от наших взглядов, но не из памяти. Они не спускали глаз с тех, кто разведывал новые земли в поисках места для поселения.

И вот один за другим мои побратимы отыскивали места, где, поразмыслив, решали остаться. Сперва Орогот, за ним Кайлум. На следующую луну Версиндонду было видение крепости на востоке, и он повернул назад по своим следам. Радаг ушел дальше на запад, и несколько дней от него приходили гонцы, а потом они пропали, и наш молодой Глашатай изрек, что они по неведению вторглись в Иной Мир и он поглотил их. Ужасная судьба.

— Что до меня, — тень хмуро взглянула на меня, — я отыскал твой холм. Холм, зеленый, как плащ, что я подарил тебе. Клянусь, он вырастал у меня на глазах туманным утром, когда мы стояли с женой моей Эвиан, затерянные в дикой стране, не в силах уснуть, снедаемые голодом и страхом. Нам мнилось, что мы подошли к широкому озеру или к морю — к водному пространству, усеянному островками, чуть просвечивавшими сквозь туман. Помнится, я сказал:

— Никогда нам не найти места, чтобы начать сначала.

— Чушь, — сказала она. — Мы можем начать с любого места, хоть отсюда, где стоим, если хочешь. Туман разойдется. Под ногами твердая земля. Я слышу рев оленей. Земля обильна. А я устала странствовать. Решайся!

В ее голосе звучал беспощадный вызов — впервые на моей памяти. Она устала и находила меня утомительным. Я не знал тогда, но наш первенец уже толкался у нее в чреве.

Когда туман рассеялся, мы увидели, что приняли за озеро блестевшую росой равнину, на которой высился холм, лесистый, но с голой вершиной, с пологим дальним склоном и обрывистым с нашей стороны. Мы смотрели на него с востока, и мысленным взором я видел тени ворот и башен.

На вершине холма пасся бык. Трава там ярко зеленела. Никогда прежде я не видел такого быка. К вечеру четверо из нас прокрались по лесистым бокам Тауровинды и поймали зверя. Он был громадный, и одному из нас сильно от него досталось. Но мы поймали его и спутали ему ноги, а холм провозгласили своим владением. На следующее утро, когда стали валить деревья, расчищая дорогу, я сам забил в землю первое бревно частокола. Я чувствовал, как оно отворяет холм под моими ногами. Я загнал вглубь корни, и там они остались.

Я уснул под той меткой.

Я позволил духу помолчать. Как и у матери Тайрона, время его воскрешения было коротко. Сразу после смерти это эфемера, или «срок в сумерках». Много времени спустя это «сон возвращения». Но, подобно всем снам, этот миг воображения быстро рассеивается, обращаясь в хаос.

Наконец я поторопил его:

— Ты унес пятую часть того, что вы звали Дедалом. И у других было по пятой части?

— Да. Дедал. Человек, привезенный на Рейн как диковинка, за много поколений до моего рождения. Он попал в плен на южных островах в Южном океане, его захватили разбойники-торговцы, больше привычные, как мне рассказывали, торговать золотой пылью, оружием и овчинами. Они называли его Дедалом. Его и продали как оружие. Мои предки сочли его ловкачом-обманщиком. Его таскали от крепости к крепости и заставляли потешать народ.

Дурандонд поднял глаза:

— Это было еще до меня, задолго до меня. Но кое-что из созданного им еще украшало залы наших владений. Резьба, маски, диски и крошечные уродливые фигурки, снабженные крыльями. Иногда, когда за стенами бушевала гроза, крылатые изваяния и в самом деле порывались взлететь. Не просто ветер сотрясал тонкие рамы и колебал крылья бабочек. Они взмывали, натягивая кожаные путы, удерживавшие их. В них была жизнь.

— А этот Дедал?

Дурандонд указал на ларец в углу своего посмертного жилища:

— Пятая часть его лежала там. Так мне рассказывали. Сердце и легкие человека. Сделанные из золота тонкие кованые пластины с выбитыми на них тайными знаками. Их забрали вскоре после моей смерти.

Сделанные из золота…

Я потребовал, чтобы Дурандонд вспомнил все, что ему в детстве рассказывали о Дедале. Он вздохнул. Дух был утомлен. В зале становилось сумрачней, земля смыкалась, запах плесени подсказывал, что не все в этой мертвецкой так свежо, как представлялось взгляду. Дурандонд оживился. Он стремился воссоединиться со своим трупом, вернуться на тот остров в Царстве Теней Героев, на котором геройствовал ныне. Он был, собственно говоря, не более как один из Мертвых, хотя и не участвовал в мести, обрушенной Мертвыми на эту землю, которую он объявил своим владением.

Быть может, потому и не участвовал.

Но память его быстро меркла.

— Когда он умер в одной из цитаделей, то стало видно, что в нем. Да, плоть и кости, но и металлические жилы и связки. И органы, наполненные не кровью, а блеском металла. Бронза и серебро, золото и медь; и еще в нем был янтарь и твердый камень, который на свету переливался разными цветами, хотя сам был прозрачен, как чистейший лед. И другие камни, тщательно обработанные, ярких цветов: от алого до синевы летнего неба; от сумрачно-зеленого до темно-багрового, как густой сок красавки.

Кожа и плоть были только маской. Какой-то бог — или божественная кузница — наполнил остов человека движущимися частями.

Мои предки вскрыли его и поделили на части. Пять частей. В каждой была своя сила. Маленькие золотые диски из глаз открывали целый новый мир тем, кто знал, как смотреть. Руки оказались бронзовыми костями, но они умели вызывать стихийные силы, неподвластные никому из Глашатаев. Золотые и серебряные пластины, найденные в черепе, пробуждали сны и видения, лишенные смысла, но приводящие к безумию. В его языке обнаружился золотой гребешок, который, дрожа, вызывал звуки — звуки языка, непонятного даже Глашатаям. Мне говорили, иные языки звучали как песня. Когда гребешок пел — а стоило коснуться его металлом, чтобы он запел и звучал целую луну, — ночное небо менялось.

— Как, — торопливо спросил я, — ты узнал, что пятая часть похищена?

— Это случилось во время сумерек, вскоре после моей смерти, когда я еще видел мир вокруг себя. Я готовился отправиться к реке, к пристанищу Отборных Красных и Серебряных Коней, чтобы выбрать себе скакуна для Иного Мира. В конце колодца, в самой глубине, был уже готов погребальный зал, но я еще лежал на высоком помосте, накрытый плащом и щитом, перед дверью моего дома. Глашатай Земли прокрался туда, где сложили дары. Была ночь. Хотя меня охраняла женщина-старейшина, мои сыновья и мои собаки, он сумел пройти мимо них. Он открыл ларец и вынул золото. Он привязал к нему шнурок и повесил на шею. Я ничего не мог сделать.

— Как они выглядели? Сердце и легкие?

— Как золотой полумесяц, — сказал Дурандонд. — Кровь и дыхание человека.

Я оставил его в покое. Дух не просто устал. Он был истощен. Видения заполнили погребальный зал. Как бы ни был он защищен от того, что овладело холмом, этот давно умерший правитель знал, что его народ в опасности. Знал ли он — как могут знать призраки, — что Страна Призраков уже захватила его владения, я не могу сказать. Я потревожил покой того, кто и без меня был встревожен. И не хотел тревожить его больше.

Я отпустил Морндуна и призвал Кунхавала. С его помощью я выбрался по вьющемуся проходу на поверхность.

Глава 32

РАССЫПАВШИЕСЯ СНЫ

Я изнемогал к тому времени, когда оказался в верхней камере погребального колодца Дурандонда. Я почувствовал ток свежего воздуха сверху и дважды глубоко вздохнул.

Следующее, что я помню, — маленькая тень бросилась ко мне из угла и обхватила руками за шею.

— Ты нашел его? Ты говорил с ним? Ты поднял его из Мертвых?

Ниив была воплощением назойливого любопытства.

— Да, все сделал.

В темноте я заметил, как странно блестят ее глаза, словно она светилась изнутри. Дыхание ее было сладким. Она прижалась губами к моим губам, небрежно признавая, что рада меня видеть, и снова принялась докучать:

— Ты воспользовался Морндуном? Чтоб его поднять?

— Конечно. И это больно.

— Научи меня такой боли. Научи меня маске смерти.

— Ты никогда не сдаешься!

— Зато всегда даю!

Она снова поцеловала меня, но теперь уловила усталость в моих костях и бросилась бесцеремонно ощупывать мой бедный костяк в поисках начертанного на нем изнутри узора, из которого надеялась вырвать еще кусочек чар.

— Тебе нужно поспать, — сказала она.

— Да. Нужно.

— Ты получил ответы? Те, за которыми ходил?

— Да. Получил.

— Поделишься со мной?

— Поделюсь.

— Но не сейчас, — к моему удивлению, возразила она. — Потом будет время.

Она завозилась со мной, захлопотала вокруг меня.

— Поешь, поспи. Собаки, похоже, не мешают нам расхаживать по саду, лишь бы мы не выходили за ограду.

— Вот и хорошо.

— А на самом-то деле ты вовсе и не покорил этих бронзовых чудищ! — поддразнила она меня из темноты. Голос выдал ее.

— Мне и не пришлось. Их поставили, чтобы запереть вас в саду, не в хижине. А меня они не увидели, потому что я это умею. Но они сильны. Все создания Мастера сильны.

— Он преобразил страну!

— Он преобразил себя!

— А ты так можешь?

— Нет. Призывание масок-теней и подчинение животных — мои дары — это другое.

— Он сильнее тебя. Так ты думаешь?

От ее вопроса у меня дрожь прошла по телу. В самом деле, о чем я думал? Я никогда не сталкивался ни с чем, подобным Дедалу. Я уже некоторое время гадал, не принадлежит ли он к тем девяти первым, что были посланы на Тропу. Девять детей, отобранных для исполнения дела, образ и цель которого скрыли от них. Я не помнил его по детским годам. И был уверен, что только мы с Медеей не успели еще вернуться к началу, вернуться домой много тысяч лет спустя. Тогда, быть может, Дедал пришел из второго дома. Прошлое почти столь же таинственно, как неведомое, непостижимое будущее. Умы, более глубокие и прозорливые, чем мой, лепили облик мира, и я, вполне возможно, был куда меньшим камешком в склоне горы, чем мне тогда представлялось.

— Он… не такой, как я, — ответил я нетерпеливой Ниив. — Он черпает силу из источника, недоступного моему пониманию.

Потом мы молчали, пока шаг за шагом, уступ за уступом не выбрались в рощу, к разбитому камню, к гаснущему свету. И тут Ниив зашептала:

— Будь осторожен, мой Мерлин. Будь осторожен. Я хочу найти тебя снова, когда… когда все кончится.

Странно она смотрела, и жалобно звучал ее голос. Заметил ли я тогда? Наверное, заметил. Ее слова, пугающие, загадочные, нежные, поразили меня, словно стрела. Но я отмахнулся от них, как отмахнулся бы от жала мошки. Не позволил себе заметить.

Помнится, я подумал только, что не хочу покидать эту девочку. Не хочу терять ее — еще не хочу. И что да, конечно, я буду осторожен.

Она забралась в тень деревьев. Ветер шевельнул листву, голос природы словно выговаривал слова. Конечно, это лишь почудилось мне. Или нет? И ветер в самом деле шепнул: Не возвращайся к ней.

Что бы то ни было, оно преображало холм.

Слова Катабаха: но было ли в них предостережение? Или подсказка?

Старый колодец проведет тебя вниз, сказал Катабах.

Старый колодец… Мне понадобилась всего минута, чтобы провидеть в нем священный источник.

Я проделал путь по лабиринту и едва не вздрогнул при виде иссохших останков трех юных женщин, охранявших его. Каждая сидела, сложив ладони, откинув голову, приоткрыв рот. Казалось, какая-то сила в одно мгновение высосала из них дух и жизнь.

Мне уже приходилось спускаться в холм через колодец. Кажется, будто тонешь, потом настигает пронзительный холод. Стены сжимают тебя, вода крутит тебя, ледяная жидкость врывается в легкие: земля словно сама затягивает тебя за ноги в глубину.

А потом я очутился на мокром уступе у текучей реки, озаренной светящимися стенами пещеры. Отсюда воды Нантосвельты питали переплетенные токи холма, жилы в толще скал, просачивающиеся кое-где на поверхность земными ключами.

Тауровинда извечно была связана со Страной Призраков, и доказательством тому служила эта жидкая пуповина.

Мастер был здесь. Давно ли — я не сумел бы сказать. Впрочем, достаточно давно, чтобы оставить свой след на стенах и уступах. Его знаки виднелись повсюду: каменные изваяния (ими он играл, оживляя камень), разбросанные диски, отчеканенные из дешевого металла, но мне показалось, что какое-то время все они работали.

Он превратил Тауровинду в свою Мастерскую. Давно ли? Не так уж давно. Быть может, он годами тянулся сюда из Иного Мира, прежде чем сделать первый шаг в твердыню Урты, за реку, и подготовить почву для большого вторжения.

Он вслушивался в жизнь над собой. Он озирал земли. Взгляд его был направлен на восток, прочь от заходящего солнца. На восток. Домой. На родину.

Его жизнь, его мысли, его ярость эхом звенели здесь, свежие в древних владениях гладкого камня и речных струй. Осколки снов, эхо новых вызовов еще пели на поверхности. Куда бы ни двинулся Мастер, он везде оставлял свой след. Мне вспомнился призрачный след Укротительницы в Акротирийской пещере — след другой сущности, столь древней, столь тесно слившейся с землей и лесом, что ее запах долго висел повсюду, куда она ступала, как далекий крик в воронке вихря, который никогда не исчезает совсем.

«Что ты делаешь?» — спросил я у влажных лиц на стенах пещеры. «Что ты делаешь?» — прошептал я ледяной воде. Земля рокотала — мрачное эхо бури.

Я не нуждался в ответе на свой вопрос, но мне нужно было найти Мастера. А он еще оставался у реки, у старинной границы. Почему он до сих пор не переправился? Искал ли средства раздвинуть рубежи Страны Призраков? Что удерживало его, этого человека, это создание, способное пересоздать самое себя, собственную жизнь переделать в машину, сотворенную из жил земли и звездных видений?

Дрожью подземного холода, неподвижными взглядами грубо обтесанных истуканов, живых внутри, бронзовыми дисками явилась мысль: месть. И имя: Ясон.

И с мыслью о Ясоне, с видением последних мгновений, когда он сидел, затаившись на берегу реки, готовый к переправе в Царство Теней Героев, пришел вдруг страх за него.

Мы не должны были идти порознь.

Я должен был сказать ему, кто переправился через Извилистую на второй лодке, увлекаемый в запретное царство умирающей матерью — матерью, не знающей времени.

Чтобы Ниив снова не увязалась за мной, я выбрал простейший выход, которым можно было вернуться к Арго. Я скользнул в ледяной поток и позволил Нантосвельте пронести меня сквозь холм, под равниной, туда, где дрожащая струйка воды вливалась в большую реку в сердце вечной рощи.

Выжав одежду и согревшись от собственной дрожи, я пошел искать корабль. Я удивился и не удивился, обнаружив, что он исчез, унеся с собой медовое дитя.

Я бы рассмеялся, если бы не знал теперь, что будет.

А Ясон? Вот что я узнал — впоследствии — о Ясоне.

Глава 33

ВОЛШЕБСТВО ТЕНЕЙ

Едва Ясон ступил с берега в лодку, он попытался овладеть ее движением, направляя тонким веслом поперек течения, к темноте напротив. Сама река выдернула весло из его рук. А когда она налег всем весом на борт у кормы, пытаясь развернуть суденышко, ему показалось, будто он ударился об утес.

Лодка двигалась сама по себе, тихо убаюкивая его и выбирая собственный путь в Страну Призраков.

Откинувшись навзничь и глядя на звезды, Ясон улыбнулся, отдавшись реке. Потом громко засмеялся. Небеса вращались под его взглядом, проводя перед ним живую вереницу звездных зверей, но среди них не было лучника — Кентавра, Хирона. Он знал, что река протекает слишком далеко на севере.

И все же обратился к старому другу:

— Я старался, Хирон. Старался всю жизнь. И большую часть жизни — с успехом. Ты дал мне хороший совет. Не мог бы ты теперь послать мне коня?

Ничто не шевельнулось в ночном небе.

Хирон говорил, что, если ему понадобится помощь, стоит только взглянуть на небо.

— Там я, — дразнил самозваный Кентавр своего молодого воспитанника, указывая на созвездие, носившее имя «Охотящийся человек-конь». — От него я черпаю силу.

— Там козел, а не конь!

Хирон усмехнулся:

— Козел пляшет в Единороге. Вон там.

Ясон пренебрегал стихийной магией.

— Ты видишь образы там, где я вижу указания. Я вижу звезды, которые когда-нибудь укажут мне путь в плавании. Полезные приметы. И все.

— Ну да. Но плавание — это не только корабли и моря, по крайней мере для того, кто хочет царствовать. Тебе не нужно верить в небеса. Довольно будет понять, как в них верят другие… И постараться не перепутать коня с козлом.

Ясон засмеялся тогда:

— Постараюсь не перепутать. Стало быть, те звезды — это человек и конь, охотник на четырех ногах.

— Это человек, не отказавшийся от своей звериной природы. Ум и сила, юный Ясон… Ум и сила!

Что творила река? Вода текла мимо, но лодочка застыла на месте, будто попала в омут, и развернулась носом к узкой полоске темноты между плакучими ивами, протянувшими ночные ветви, чтобы обнять его. За темной расщелиной мрака горели огни. И угадывалось движение.

Ясону хотелось спрыгнуть за борт и пуститься вплавь. Но воля к борьбе покинула его, и он остался лежать, озаренный лунным светом, в объятиях реки, готовый к жизни и смерти, к мести или прощению. Ко всему.

Он думал о своем отце, Эсоне, о своем детстве и о годах возмужания, когда его отослали на север, в ту страну всадников и диких коней, чтобы умереть или выжить. Тогда его взял под свою опеку Хирон. Зловоннодышащий Хирон. Воющий на луну, самоотверженный Хирон. Хирон, якобы дак, так много времени проводивший в седле своего серого как пыль скакуна, сам посеревший от пыли, одетый листьями и тусклыми тканями своего кочевого народа, так что его легко было принять за кентавра.

Сам Хирон говаривал в шутку, что, когда он слезает с коня, ему приходится с кровью отрывать бедра от конской шкуры.

Эсон спас ему жизнь в битве при Ксенопилах — ни один поэт не воспел ее — и сам был спасен им. Царь никогда не забывал его цепкой хватки, когда они бежали с поля боя, и никогда не терял связи со своим спасителем, оказывая благоволение «дикарю» в обмен на единственную лошадь, присылаемую каждое лето как почетный дар.

Хирон обучил Ясона всему, что ему нужно было знать, и особенно как пользоваться умом и хитростью.

— Есть разница между пехотинцем, который боится удара копьем в брюхо, и царем, который боится знамений. Первый шагает навстречу своему страху, и не важно, переживет ли он схватку; второй от страха прирастает к месту. Неподвижное дерево легко срубить.

Мягко покачиваясь на середине Извилистой, Ясон хохотал и снова и снова взывал к небу:

— Признай за мной хоть одно, старая кляча! Я никогда не врастал в землю, вечно двигался!

Лодка ткнулась в каменистый берег между прядями ив. Здесь уже был один челн, наполненный водой, с прорубленным топором бортом. Ясон выкарабкался на берег, вытащил за собой лодку и привязал ее. Земля кругом полнилась звуками: не голосами, а низким звериным ворчанием и тяжелой поступью машин. В ночном небе — ни просвета.

Он сам не знал, чего ждет на другом берегу, рассчитывал только, что Медея где-то рядом. Он отстегнул пояс с мечом, закрутил ремень вокруг ножен и понес оружие так, чтобы его трудно было обнажить. Он нашел мокрые листья и стер грязь с сапог. Он задумался, не снять ли один из них, чтобы в одном сапоге встретить то, что ожидало его.

Он немного задержался на новом берегу, разглядывая покалеченную лодку и гадая, кто приплыл на ней. Посмотрел на далекие костры, вслушался в непостижимый мир.

Прирос к месту!

Хватит!

Он привел себя в порядок, омыл кожу прохладной водой и стал подниматься по узкой тропе, пока не вышел к строению из дерева и камня, внутри которого горел костер. Не храм и не святилище, а маленькое уютное пристанище, сквозное, позволяющее пройти дальше, но безопасное, способное защитить от звезд и от дождя: укрытие с темными комнатами в глубине грубых стен.

Он прошел к дальнему выходу. Перед ним распростерлась земля Урты с мерцающими огоньками и тайным движением. Ясон на миг перестал понимать, где находится: ему мерещилось, будто перед ним горы, но сквозь их склоны видны были костры и звезды. Горы словно выцвели, и на их месте проступили холмы, леса и костры.

Если он и готов был шагнуть в открытую ночь, то замешкался, и в этот миг колебаний голос сзади шепнул:

— Вернись. Не ходи на ту сторону.

Голос принадлежал Медее.

Теперь он увидел ее, в черной одежде, с бледным лицом. Она, как призрак, скользнула в темный проем, и он услышал ее торопливые шаги.

Он погнался за ней и оказался в темном коридоре, вымощенном скользкими плитами. Стены покрывала слизь, словно сочившаяся из трещин между камнями.

— Это ход к Аиду? Куда ты ведешь меня?

Женские шаги впереди как будто запнулись. Потом долетел ее смешок, короткий и низкий.

— Не к Аиду. Мне подумалось, что хватит с тебя ада.

Она снова удалялась. На мгновение Ясон обернулся к еще видневшемуся в конце прохода свету. Но усталость и беспомощность, а в немалой степени любопытство правили им, и он пошел вперед, скользя на плитах и придерживаясь руками за стены, вдыхая несвежий воздух. Он уподобился летучей мыши: видел больше слухом и обонянием, чем глазами.

— Куда ты ведешь меня? Или это твоя месть?

И снова заминка в темноте. И снова низкий безрадостный смешок.

— Нет, Ясон. Во мне больше не осталось места для этого яда. Кувшин с вином, забытый на много лет, расколется зимой и выплеснет прокисшее содержимое. Таков гнев. Лучше выбросить глиняный кувшин раньше, чем он разобьется.

— Ну что ж… благодарю за урок трезвости. Но куда, во имя Хтона и его бледных слепых сыновей, ты меня ведешь?

— Сюда. Открой глаза.

— Уже открыл.

— Попробуй еще раз.

Она стояла у высокого узкого окна спиной к стене. Свет сбоку падал на ее лицо. Внезапный свет, жесткий и резкий: он выжег старость, смягчил кожу и взгляд.

— Я хорошо помню это место — твоя комната с видом на гавань.

— Да, на Арго и на твоих пьяных дружков. На то, как ты тратил отпущенные нам годы.

— Мы не в Иолке. Мы во сне.

— Умник, умник. Я создала это место, чтобы согреться. Когда Иной Мир этих варваров протянулся через земли правителя к реке, я пришла с ним. У меня не было выбора.

— Тебя принесло сюда? Это ты хочешь сказать?

— Мне подмыло корни. Земля текла на восток. Я всегда жила на окраине Страны Призраков. Ее прорыв выбросил вперед и меня.

— Подмыло корни… — тихо повторил Ясон, и оба рассмеялись.

Медея прошептала:

— Да. И не в первый раз, а?

— Не в первый раз.

Он подошел к окну. От Медеи пахло благовониями, знакомыми по памяти: тонким ароматом розы, кориандра и звериным мускусом. Так она душилась в их первую встречу в Колхиде, до того как они стали любовниками. В тот раз, словно для того, чтобы заставить его дожидаться, чтобы обуздать его пыл, она оставила себе из всех запахов только запах овчины. Он не задумываясь обнял ее, вонючую и грязную, поняв, что она испытывает его.

В Иолке снова были мускус и розовая вода. И на время он всеми чувствами окунулся в рай.

В этом несуществующем месте, с этой окраины Иного Мира, Ясон едва ли не с тоской смотрел на пустую гавань под окном. Там много лет простоял на причале Арго. Корабль стал для него почти вторым домом: с его укрытой парусиной палубой, с трюмом, заваленным бочонками, веревками, кубками и кувшинами. И все же корабль не знал покоя. Сколько раз Ясон выходил к нему ночью, только чтобы обнаружить, что Арго не сбросил путы и не ушел в океан.

Все эти годы корабль тосковал, но оставался верен ему. На рассвете он неизменно оказывался на своем месте, только с умытой палубой и со свежим ветром открытого моря, запутавшимся в парусе.

Теперь Ясон смотрел на Медею, пристально следившую за ним.

— Кто переправился во второй лодке?

Она покачала головой. И не ответила.

— Ты смеялся, переплывая реку? Какое воспоминание вызвало из твоей груди столь непривычный звук?

— Ты следила за мной?

— Конечно, следила. Я следила за тобой с тех пор, как ты вернулся из Мертвых.

— Не слишком утешительная мысль.

— Я и не собиралась тебя утешать. Что тебя рассмешило?

— Что меня рассмешило… — повторил он и, пожав плечами, облокотился о мраморный подоконник, уставившись в обманный свет прошлого. — Я подумал, каким умным я был в мальчишестве и как скоро у меня похитили тот ум. Я вспоминал Хирона. И своего отца Эсона. Ты его не знала. Только моего ублюдка-дядюшку, убившего его.

— Пелея? Того, кто подбил тебя отправиться за руном? Но без него мы с тобой никогда не встретились бы.

Смех вырвался у Ясона так неожиданно, что он чуть не подавился.

— Ну, хоть это и звучит очень романтично, однако, если подумать, хуже бы не было.

— Прокисший мужчина. С кислыми мыслями.

— Да. Вот что получается из отца, если убить его сыновей.

— Я не убивала наших сыновей. Я только отняла их у тебя.

— Ты отняла у них их мир. Ты убила их так же, как убила меня. Твоими руками правила ненависть, а не желание охранять.

— Ненависть сделала меня слепой к нуждам сыновей. Я не спорю с тобой, Ясон. Ужасно было отправить их так далеко в будущее. Хотя я не бросила их, я осталась с ними. Я присматривала за ними… как могла. Потратила все силы. У меня не осталось времени: самое большее — несколько дней.

— Не жди от меня жалости или прощения, колдунья.

— Я не жду. И я не колдунья.

Ясон, вдруг рассвирепев, плюнул под ноги Медее.

— Ты за ними присматривала? В последний раз, когда я видел Киноса, моего Маленького Сновидца, он был мертв. Убит собственным безумием, лежал на погребальных носилках в детском Дворце Теней, созданном им самим.

— Я там была. Позабыл? Ему пришлось отправиться со мной сюда, в эту северную Страну Призраков. Я была там. Я видела, как он умирал.

— Ты была тенью, ласковой тенью, слишком пристыженной, чтобы открыто встать передо мной, слишком мертвой, чтобы пролить слезы.

— О, я проливала слезы, Ясон. Даже не сомневайся! Зрелище столь жалкой смерти своего младшего сына не то представление, на которое ходят дважды!

Само тяжелое молчание, повисшее между ними, прошептало, кажется, второе имя: старшего мальчика, Тезокора. Маленького Быкоборца.

Ясон шепнул:

— Кто был во второй лодке?

— Да, — понимающе откликнулась Медея. — Да.

— Тезокор? Он здесь?

— Тезокор рядом.

— В прошлый раз я встретился с ним неподалеку от оракула Греческой земли. В Додоне. Он охотился за мной. Он вспорол мне брюхо одним ударом и бросил, приняв за мертвого. Рана болит до сих пор. Да, ты ведь знаешь, ты же следила за мной с самого воскрешения.

— И ты боишься, что он явится докончить дело?

Ясон слабо, устало улыбнулся:

— Я ничего не боюсь. Я прирос к месту. Я больше не решаю, что делать. Так что ударь в свой бронзовый щит и призови свои колдовские тени.

— Печальный человек. Кислый человек, — Медея склонилась к нему. — Бедная тень человека!

Кожа ее была старой, но глаза и губы — молодыми. Она поцеловала Ясона в щеки, потом в губы, касаясь его лица чуть дрожащими пальцами. Она не отпускала его взгляд.

— В последний раз, когда я тебя видела, — прошептала она, — не так уж давно, ты был снова полон жизни. Помнится, я слышала твои слова, когда ты выводил Арго в реку, чтобы искать и найти, чтобы бороться за последние годы жизни…

— Ты следила… Конечно.

— Я всегда подсматриваю, — поддразнила она. — Позволь мне напомнить, что ты сказал тогда: «У меня еще десять лет, Мерлин, и я не стану даром терять время. Десять лет, еще десять лет плавать на добром корабле в чужих морях, искать…» Ты запнулся, и Мерлин подсказал тебе: «Добычу?» — «Да, добычу. Это дело у меня получается лучше всего. Ты еще услышишь обо мне. А теперь убирайся с моего корабля, если не хочешь отчалить с нами».

Ясон кивнул, припоминая, и сказал:

— Мерлин пожелал мне найти то, чего я ищу. А я ответил, что не ищу ничего и что надеюсь, «ничто» не станет искать меня.

— Знаю. Я все это слышала. Клянусь бородой Овна, ты тогда снова был самим собой: молодым мужчиной, больше честолюбия, чем ума, больше силы, чем благоразумия, и тяга к неведомому. Я могла бы снова полюбить тебя тогда.

Они обнялись: потерянные любовники, вспоминающие былую любовь.

Медея вздохнула, уткнувшись лицом ему в грудь: короткий грустный вздох.

— Я знала с той минуты, как увидела тебя. Думаешь, не знала? Я сбежала с тобой из Колхиды, потому что хотела стать частью неведомого, разделить его.

— Я подвел тебя, — пробормотал он, помедлив.

— Нет, Ясон. Нам предначертаны разные тропы. Так всегда было. Все тропы сходятся на время. А потом расходятся. — Она повеселела, поймала его взгляд и улыбнулась. — Но когда ты покидал Тауровинду всего несколько оборотов луны назад, я порадовалась твоей новой страсти. Я смотрела, притаясь, как ты радуешься, предвкушая новые приключения.

Ясон нежно коснулся губами ее лба:

— Ну что ж. Меня хватило ненадолго. Я искал того, чего уже нет. Давно нет. Я замедлил ход. И Арго тоже. Царь этих кельтов, Урта, и его Глашатаи толкуют об опустошениях. О трех опустошениях, что постигнут земли при их жизни. Ну, я-то знаю, что значит опустошение. Корабль был на время опустошен. Отчаяние поселилось в сердце Арго. Несчастный корабль, он погрузил нас в спячку, как сурков зимой. Пока мы не вернулись на Альбу и я снова не встретил Мерлина.

— У Арго была причина доставить вас сюда.

— Это из-за того дела с Критом, тысячу лет назад или вроде того. Что-то из-за моего тебе свадебного подарка.

— Все из-за твоего мне свадебного подарка.

Что-то было в ее обращенном к нему взгляде: выжидательном, испытующем, ожидающем отклика. Свет за окном будто вспыхнул и померк, и его глаза снова обратились к гавани внизу.

Теперь там стоял корабль, и Ясон сразу узнал Арго. Но это был не тот Арго, который отстраивали они с корабельщиком в Иолке. Он был старше, на бортах переплеталась сложная синяя и красная вязь узоров, резвились морские создания, знакомые ему. И глаза, смотревшие с носовой обшивки, Ясон тоже узнал, и блеск полированной бронзы донес эхо того дня, когда он напал на корабль, вышедший из своего пролива, перебил команду и захватил Арго, чтобы переделать на новый лад, для опасного плавания в погоне за руном, в погоне за Медеей.

Кто-то стоял на причале, глядя вверх на маленький дворец. На его лице играл золотой свет, но глаза были темны. И шкуры, служившие стоящему одеянием, были серыми и бурыми: шкуры волков и коз, сшитые вместе.

И причал уже не был знакомым причалом гавани Иолка.

— Я узнаю место, но не помню его.

— Гавань на Крите, где ты сошел на берег в гневе, потому что дядя потребовал от тебя украсть корабль, прежде чем плыть за руном.

— Конечно… Но… тогда это не твое создание. Этот дворец не твой.

Медея слабо улыбнулась, едва прикрыв улыбкой грусть и отчаяние последнего разоблачения.

— Его, — признала она. — Я больше ничего не могу дать. Даже защиты. Огонь погас. Да, дворец его, Мастера. Он создает окраину мира, какой ее запомнил. И меняя ее облик, он движется и неизбежно перейдет Нантосвельту. А перейдя реку, оставит за собой одну лишь пустыню.

Ясон как будто повеселел. Он взглянул в небо, поискал взглядом черные крылья стервятников, готовых — он знал их обычай в этих северных странах — уволочь мертвого в свой ад.

— Арго привел меня сюда на смерть?

— Не думаю, — прошептала Медея. — Он любит своих капитанов.

— Тогда зачем?

Но прежде чем она успела ответить — даже если ей было что ответить, — мир дворца вокруг них дрогнул и распался. Сладкое благоухание розового масла сменилось резким запахом сосновой смолы и хрустящей свежестью горного воздуха. Они падали порознь: Ясон скользил по заросшему жестким кустарником склону, Медея кувыркалась за ним. Небо стало ярко-синим. Он ударился об изрезанную шрамами серую скалу, торчавшую из склона, как окаменевший обломок ствола. Серые деревья проросли в расщелине скалы. Ветви раскачивались над ними, как руки танцовщиц.

Следующее, что он увидел: бронзовый блеск над собой, ощеренный лик, подобный лику Горгоны. Рука грубо вздернула его вверх. Несколько фигур склонились над ним, стащили с камней на гладкий склон. Последнее, что он увидел, был берег реки.

Последнее, что он услышал, был скорбный крик Медеи откуда-то сверху. Силы оставили ее. Она истратила все, до последней капли. И тогда солнце, начинавшее опускаться к западу, ударило в спину стоящему, и его лицо и руки снова тускло сверкнули бронзой.

Глава 34

КРАЙ МИРА

Я прошел полпути через опустошенные земли — бывшие владения Урты, — полпути к реке через руины, когда услышал наконец далекую песню, призывную песнь Арго. Он тосковал. Он торопил. В песне был плач, воспоминание о рождении первой лодки, о костяных дудочках и глиняных свистульках, которыми мы, дети, перекликались друг с другом, когда природа и ее создания подлаживались под придуманные нами простые напевы.

Я отдыхал в развалинах селения, очищенного от всего живого наплывом Страны Призраков. Я удобно устроился у каменного очага в хижине, за грудой нарезанного торфа, допустив к себе останки воспоминаний о бежавших, убитых и умерших. Крики и эхо тех криков звучали громко. Поля и жилища стали открытыми могилами для ворон. Силы вторжения не щадили обитателей деревень и селений. Они оставили свои знаки, развесив их по деревьям, как уродливую жертву полчищам воронья.

Этим не дождаться почетного погребения.

Но и среди ужасов находилось место красоте. Мир Царства Теней Героев перетекал в эти земли. Перевалив за гребень, видом и запахами напоминавший о Крите — грубые камни и яркие сильные растения, — странник спускался на остров, залитый солнечной дымкой, плававший в водах, которые, казалось, жили своей особой жизнью: не прибоем и не рябью волн, а, скорее, хаосом невидимых движений в глубине, отбрасывающих блики и отражения, властно захватывающие взгляд.

Вдали, в долинах и рощах, расположились Мертвые, ожидавшие следующего прорыва на восток. Я мог бы пробежать мимо них псом или оленем, пролететь над ними вороном или коршуном, но предпочел мерить землю колесами золотой колесницы, дара Ноденса, великого бога Солнца, дядюшки двух бесшабашных искорок, воплощавших для меня и для того времени все стремительное и безрассудное. В них были сила и презрение к смерти — свойства, которые, подобно драгоценной жиле, открываются лишь в молодости мира.

Меня вез Конан на своей колеснице. Он весь сжался и тихонько клевал носом. То, что мы увидели в пути, устрашило его.

Я и сам радовался, что не взял с собой Ниив и Кимона с Мундой. Когда все наконец решится, детям придется собирать разбитое, и тогда им в избытке хватит ужасов.

Ветер принес призывный напев Арго. Я помнил этот мотив по горам, где родился. Долины доносили песнь, но ветер разбивал мелодию, превращал ее в путаницу повторяющихся стихов, из которых постепенно складывалась музыка.

Как гончая идет на запах, как волк идет на кровь, так я шел на песню. До меня все явственнее доходила мольба, скрытая призрачным мотивом, словно Арго прятал за печалью грозящую ему опасность.

Вскоре Конан придержал лошадей, развернул колесницу боком и прищурился на восход. Мы как раз перевалили через хребет. Утреннее солнце сияло перед нами, озаряя небо, но скрывая землю последней тенью ночи. Лошади заволновались, почувствовав беспокойство солнечного мальчика.

— Мы почти на месте, — сказал он, — но дальше придется пробиваться через легион. Как ни жаль, добрый остров остался позади.

Он связал длинные волосы в тугой узел на макушке, показывая, что готов к битве. Ножом соскреб щетину со щек и подбородка, оставив волосы только на верхней губе. Он порезал щеки до крови — нарочно, разумеется, — и растер кровь ладонями, прижал их к лицу, затем обошел коней спереди, дав им вдохнуть сырую руду своей жизни. Кони попятились, встряхнули головами, но он успокоил их несколькими тихими словами.

Возвращаясь на колесницу, Конан устало взглянул на меня. Его сильное худое лицо вдруг постарело, на него легла печать тяжкого опыта. Я заметил, как потрескались его пересохшие губы, хотя все тело атлета выражало готовность к сражению.

— Где-то там, в толпе Мертвых, мой брат. Мне нужно найти его. Если заметишь — скажи мне. Но не тревожься, сначала я доставлю тебя. К твоему кораблю. Есть во мне что-то от Меркурия, — ухмыльнулся он. — Послание должно быть доставлено во что бы то ни стало!

Солнце поднялось, рассеяв тени, и тогда я увидел полчища. Они простирались до горизонта на востоке, насколько мог видеть глаз: палаточные города, навесы, поля для учений, поля для игр. Зрелище ожидающей наступления армии, беспокойной, прожорливой и буйной; сумятица, смесь великого и доброго, отчаянного и дикого из многих времен и многих стран.

— Они не ведают, что творят.

Конан с любопытством покосился на меня:

— Как это понимать?

— Они обитают в мире, где прошлое — воспоминание, а действие — мечта. Им следовало бы пребывать в довольстве, проводить время в играх жизни, а не в погоне за смертью. Им здесь не место. Они прижаты к краю мира железной рукой и жаждой крови, словно непроизнесенным проклятием.

Конан обдумал мои слова и согласился:

— Словно вода, стекающая в колодец. Их увлекает сила. Сила, направленная вниз. Их влечет сюда, но они беспомощны.

— Вода из колодца, — задумчиво проговорил я.

Конан впал в поэтический раж:

— Слезы детей и старцев. Пролитые без мысли. Неудержимые.

— Беспомощные.

Конан вынул начищенный клинок, протянув мне резной костяной рукоятью вперед:

— Бери. Он может тебе пригодиться.

— Он мне не понадобится.

Он уставился на меня и тут же рассмеялся.

— Сколько в тебе уверенности! А ведь ты даже не сын природы. Не родня богам. Мерлин. Антиох. Я постараюсь запомнить тебя. Мерлин… Так называют сокола. Есть у тебя крылья?

— Крылья не самое трудное волшебство. Могу отрастить.

— Верю, что можешь. Возьми и ножны, если боишься порезать пальцы. — Он дал мне узорчатые ножны своего золоченого солнцем клинка.

— Я же сказал, он мне не понадобится.

— Уверен! — Это было сказано с одобрением.

— Стар и глуп, — поправил я. — По сути, я даже больше создание природы, чем ты, сын Солнца. Поспешим на край мира, Конан. Там ждет меня старый друг.

Он с любопытством глянул на меня и тряхнул головой.

— Ты странный человек. Я был бы рад войти в твои сны.

И он стегнул лошадей.

Сам я, надо думать, избрал бы медленный, осторожный и скрытный путь, а Конан вдруг пронзительно вскрикнул, наклонился вперед, яростно хлестнув поводьями по крупам коней, и заставил их взять разбег, невозможный даже для молодых скакунов.

Я крепко цеплялся если не за жизнь, то за борта, чтобы спастись от синяков, неизбежных при любом падении с колесницы.

Мертвые заметили нас. Как только мы врезались в их ряды, к нам направились отряды: вооруженные то тяжело, то легко, то с копьями, то вовсе безоружные. Иные даже вставали на седлах, чтобы рассмотреть нас издалека.

Нас окружила вереница колесниц, возницы с гривами волос смеялись, норовя обогнать нас. Я насчитал больше пятидесяти и сбился. Впрочем, они состязались скорее друг другом, чем с сыном Ллеу.

Он легко оставил всех позади и улыбнулся, услышав их крики. Отставшие восхищались победителем.

Мы проезжали мимо палаток и костров. Временами вокруг свистели стрелы: одни ударяли в борта колесницы, другие задевали коней, как будто не ощущавших уколов каменных наконечников.

Мы мчались через леса на поляны, в низину, вдоль русла притока Нантосвельты, а Мертвые сбегались поглазеть на нас, гнались за нами и отставали; их крики скоро терялись за бешеным стуком копыт.

Цвета сливались в один цвет, лица — в одно пятно, крики — в один возглас удивления.

Когда мы наконец выехали к бронзовой линии, Конан чуть замедлил бег коней. Восток блистал строем хитроумных изобретений Мастера. Сотни гигантов припали на одно колено, выставив перед собой щиты и оружие: металлическое эхо дубовых изваяний, поднявшихся в лесах коритани, в стране, попавшей под их владычество. Завидев нас, те, кто был прямо перед нами, шевельнулись, стали подниматься и медленно поворачиваться, чтобы не упустить нас из виду. И сдвигаться, заграждая нам путь.

Конан, перекрикивая вой бившего в лицо ветра, спросил:

— Так говоришь, мог бы отрастить крылья?

— Да.

— А такое видал?

Он воззвал к Ноденсу, осыпал дядю смесью дерзостей и похвал, проклятий и заверений в своем почтении. Ноденс услышал и, как видно, не рассердился.

Две наши лошади вдруг затерялись среди сотни других лошадей: белоснежных, мчавшихся вперед, сдерживаемых только сверкающей паутиной упряжи. Колесница словно росла на глазах и вспыхивала слепящим светом, солнечным сиянием, поразившим даже такого испытанного дорогами и временем человека, как я. Поднялась ли она над землей? Не знаю. Она пожирала пространство. Она поджигала землю, словно золотая молния. Бронзовые воины отступили, низко склонились, припали к земле, спасаясь от пламени.

Мы без труда пролетели мимо. Они провожали нас взглядами, в их странных мертвых глазах застыло нечто похожее на удивление.

— Теперь понял, почему мы с братом крадем колесницы? — бесшабашно усмехнулся Конан.

— Я рад, что твой дядюшка был в добром расположении духа.

Колесница и лошади приняли обычный облик. Чары пропали, а мы понеслись вдоль реки. Перед нами возникло пристанище: темный зал с несколькими дверными проемами, прорубленными в бревенчатых стенах. Конан остановил взмыленных лошадей. Он и сам обессилел.

— Запутался я в этих пристанищах, — пояснил он.

— Почему это?

— Их так легко переставлять… — Он стиснул мне плечо и улыбнулся на прощание. — Здесь я тебя оставлю. Мне надо найти Гвириона. Я чую реку, так что идти тебе недалеко.

— Спасибо, что подвез.

— Надеюсь, это поможет твоему другу, правителю Урте. Отличный человек. И потомок отличного человека. — Конан подмигнул мне. — Мой отец и дядюшка давно живут. Они хорошо знали Дурандонда. И всех остальных: всех этих наследников поверженных правителей. Они не смогли спасти тех правителей от беды, хотя и старались. Мой отец правит на западе; дядя — за морским проливом на востоке. Это создание, этот Мастер, вывел их из себя. Думаю, ты при нужде можешь рассчитывать на помощь моего отца.

Он скрылся. Я вошел в пристанище и прошел насквозь, не встретив препятствий. Строение казалось таким же мертвым, как мужчины и женщины, угрюмо сидевшие в его комнатах и на галереях. Они смотрели сквозь меня пустыми глазами, эти бывшие герои, втянутые против воли в новую игру. У меня сложилось впечатление, что они сами не знают, куда направляются.

Вероятно, догадка, которой я поделился с Конаном, была верна. Хотя позади пристанища жизнь Мертвых полна была радости смерти, здесь, на краю мира, царил страх перед неведомым!

За пристанищем стало светлее, воздух был наполнен сладостным воспоминанием Греческой земли, благоуханием прошлого. Здесь, далеко внизу, стоял на причале Арго. Он следил за мной нарисованными глазами. Я разглядел единственную слезинку, нанесенную голубой краской, — слабый намек на чувство в спокойных глазах, неизменно рисовавшихся или прорезавшихся в его обшивке. Но эхо Акротири таило зло. Я сообразил, что вижу гавань у пещеры, из которой во время нашего странствия между мирами подсматривала за нами Укротительница. Сквозь видение просвечивала Извилистая — древняя река и окаймлявший ее лес. За ней — земли, заполоненные Мертвыми, которых сподвигло на вторжение существо из прошлого.

Я спустился к Арго, позволив видению бросить мне под ноги тропинку, ведущую вниз, к бухте со стоячей водой, убежищу Дедала.

Арго тихо вздохнул: уже не призывная песнь и не песня-привет, а безмолвное предостережение. Я взобрался по веревочной лесенке, свешивавшейся с борта, вступил на перестроенную Дедалом лодочку моего детства, в свою мальчишескую мечту. Он хорошо оснастил ее для морского плавания, и все же она пока не годилась для похода через океан, какой предпринял позже Ясон. Маленький кораблик для малочисленной команды, для переходов вдоль берега. Но в нем отчего-то таилось больше волшебства.

Здесь ли еще Дух корабля? Конечно, здесь. Эта часть Арго не менялась, сколько бы его ни перестраивали. Он просто менялся со сменой капитана.

Промедлив всего мгновенье, я шагнул в мир, созданный Дедалом.

Я вошел в лабиринт.

Разумеется, не Дедал прокопал эти темные переходы. То была память человека: образ разума, созданный знаниями и волшебством древнего изобретателя. Мысли громким эхом отзывались в подземельях. Я вновь припомнил эхо Укротительницы, гаснущий след Хозяйки Диких Тварей, неспособной при угасании ее света на Крите двинуться с места, не выплеснув наружу свою муку.

Я углублялся внутрь, идя по следу мыслей. Все здесь менялось, кружило голову, но Мастер не сумел скрыть тихого дыхания своих надежд. Он отступал передо мной, оставаясь невидимым. Там, где стены сходились или потолок опускался так низко, что даже ползти было трудно, его бдительное присутствие словно усиливалось.

Он приближается…

Его любопытство в душных переходах так и било в ноздри. Он не понимал меня. Он знал людей, призраков и тени. Он не мог постичь молодого старца, добивавшегося встречи с ним. Легко улавливались обрывки его мыслей.

Он приближается. Знакомый. Древний.

Откуда я его знаю?

Почему я его помню?

Лабиринт грубо отражал память о первой мастерской, выбитой в скалах Крита. Запутанный и душный, зловещий. Но он не обладал искажающей силой, не внушал ощущения бесконечности и не пробуждал убийственной безнадежности, какую испытывали люди, заблудившиеся в первозданном творении. Однако я понимал, как опасно недооценивать мощную тень, затягивавшую меня в себя, в свою ловчую сеть.

Так вот чем занимался Дедал: он на ходу раскидывал сеть, сплетал каменные стены, стягивал их к центру. И сплетение ходов было прочным. Здесь я чувствовал себя неучем. Малейшее напряжение магических способностей потребовало бы огромного усилия. Он стягивал призрачный мир. Он много лет копил силу, приспосабливал ее к своим нуждам, наслаивал на свою тень умения и дары Мертвых из многих веков.

И все же я беспокоил его.

Откуда я его знаю?

И откуда у меня такое же чувство?

И тут из лабиринта вышла ко мне Медея. Она выступила из темноты, бледная лицом, печальная взглядом, движущаяся словно во сне.

Я обрадовался на миг, но затем осознал горькую правду: она мертва. Хотя она сияла и лучилась и шла ко мне в свете и любви, но пребывала в срединном мире между жизнью и смертью, называемом греками эфемерой.

Ее руки протянулись ко мне, приняли меня в объятия: мимолетный миг, последняя ласка любви.

— Я должна уходить.

— Что случилось?

— Я должна уходить.

— Что случилось?

— Я истратила себя. Оберегая сына, я истратила себя. Я в переходе. Прости. Увидимся снова в начале. Мне предначертан свой путь.

Я удивился, ощутив тепло ее прикосновения. Такая маленькая, такая хрупкая женщина. Мои руки обняли ее, и она была подобна призраку. Она заплакала, но подняла глаза, темные глаза, полные любви, любви прошедших веков, а между бровями пролегли морщины отчаяния, отчаяния женщины, сознававшей, что время ее истекло.

— Мы снова найдем друг друга, — прошептала она. — Рано или поздно.

— Скорее рано. Или поздно. Но найдем друг друга.

— А пока у тебя есть твоя Ниив.

— На время. Мне жаль, Медея.

— Чего жаль?

— Потерянных лет. Когда мы были молоды и мир был молод.

Она вздохнула у моей груди и тихо рассмеялась.

— Мы шли разными дорогами. Наши пути разошлись. Увели на разные холмы, в разные долины. Мы не считали годы — ни ты, ни я. У нас была долгая жизнь. Вот в чем наша беда: мы родились такими старыми и стойкими — двое, способных избежать хватки времени.

Заглянув снизу мне в лицо, она любовно погладила его пальцами.

— Обидно, что мы не совсем бессмертны. Наша беда в том, что в нашем распоряжении было слишком много лет и слишком много любовников, на которых растрачивались годы и годы. Мы не теряли ни минуты. Мы постоянно жаждали новой любви. И все это в масштабе Времени, которое невозможно постичь разумом. Теперь я умерла, а ты нет. Но ты умрешь. Однажды. И тогда мы найдем друг друга и, быть может, поймем, зачем жили.

— Чтобы странствовать.

— Чтобы странствовать.

Она потянула меня за волосы, пригнула мое лицо к себе, прижалась губами к моим губам.

Последний поцелуй. Губы ее были влажными, мягкими, благоуханными и податливыми, как весенний цветок, открывшийся после дождя. Все в том поцелуе было счастьем воспоминаний.

Потом она шепнула:

— Мой сын убьет отца, если ты не помешаешь. Они теперь там, и Тезокор очень сердит. Потрать немного своей жизни, Мерлин. Пожалуйста. Ради меня, ради своей сестры, ради любви.

Она уходила так же быстро, как появилась, таяла во мгле лабиринта. Я стоял, потрясенный и дрожащий, силясь унять слезы, плач по женщине, которую когда-то любил, а потом возненавидел, которая стала вечной болью моей жизни. Теперь я не мог вспомнить об этом, забыл и боль, и бесплодную погоню, помнил только беспечные игры и шутки любви наших первых лет. Время любви и радости, минувшее так давно, что могло оказаться шуткой неведомого бога.

И тогда я рассердился: меня настигла багровая вспышка гнева. Я смотрел на холодный камень и видел только человеческую алчность. Дедал шел домой и тащил за собой целый мир. И когда я молотил по холодной видимости скалы, мне открылось, что человек, рожденный в прошлом, рожденный, чтобы постигать и блистать на том далеком острове, не способен перейти реку.

То был миг озарения. Нантосвельта, то спокойная, то вздувающаяся волной, захлестывавшей окраины двух миров, не пропустила бы его. Он был не полон, и река об этом знала.

И все же он опустошал страну — страну Урты. Страну моего друга и детей моего друга. Мертвые охотно шли за ним. Легион их выстроился по берегам новой реки. Нерожденные пребывали в тревоге, несчастные этим несчастьем.

Дедал обладал силой. Он черпал силу в Ином Мире. Он облачился в мощь призраков.

Что ж! В ту минуту, ослепленный гневом, теряя мою любимую сестру из начала Времен, думая о Ниив, не умевшей, подобно мне, приручать Время, бессильной остаться со мной в дали лет, которые я хотел бы провести с ней… В ту минуту я решился состариться.

Вот как это было.

Кости словно раскалывались внутри тела, сбрасывая вырезанные на них чары. Кровь свернулась в сердце, но сочилась сквозь кожу. Руки мои покраснели, и я плакал кровавыми слезами, бессильный сдержать поток гнева. Я рушил лабиринт, рушил скалы, открывая человека, стоявшего в центре.

На миг Дедал остолбенел. Я шагнул к нему. Он выглядел могучим. Он блистал. Глаза его были пусты. Лицо покрывали темные волосы, обнаженные мощные руки были в синяках. Он снова принялся ткать сеть.

Камень сомкнулся вокруг меня. Я обрушил камень.

Он отступил передо мной, и я вторично ощутил его смятение и страх. Я подобрал обломок скалы и бросился на него. Я ударил его и свалил, навалился на него и опять ударил.

— Зверь, зверь! — выдохнул он, смеясь. — Но там в долине твой друг Ясон вот-вот встретит смерть. Хочешь посмотреть?

И ярость отхлынула. Я огляделся. То были не речная долина и не горные склоны, где Ясон много жизней назад заманил Дедала в ловушку. Мы оказались в Греческой земле. Внизу под нами простиралась долина Додонского оракула. У моих ног лежало разбитое в кровь существо. Мастер не шевелился, словно ждал, что я нанесу удар, на который он сможет достойно ответить. Далее у ручья Ясон пятился перед своим первенцем, Тезокором-Быкоборцем, перед человеком, получившим имя Царя Убийц.

— Что я вижу? — вырвалось у меня.

— Маленькая месть, прежде чем я найду способ вернуться домой.

Я уронил камень. Мне было стыдно. Я не мог понять, откуда взялась внезапная вспышка ярости и почему этот получеловек-полумашина позволил мне избить себя. Быть может, он знал, что я оплакиваю уход давней подруги, превратившейся в беспощадного врага. Я взглянул на Дедала. Он не получал удовольствия от происходящего. Он, скорее, ждал, как развернутся события.

И в третий раз я ощутил его смятение. И кое-что еще: страх.

Я отошел от него, по созданной чарами земле стал спускаться туда, где отец и сын стояли лицом к лицу, по обычаю Греческой земли, и не могли пока решить, кому начинать бой. Каждый припал на левое колено, положив правую руку на рукоять меча и расслабив пальцы, не обхватившие еще обвитую кожей кость, не выдернувшие клинков из ножен для первого удара.

Приблизившись, я расслышал голоса. Говорил сын:

— Я думал, что убил тебя в Додоне. То было после великого похода на опустевшие Дельфы, когда кельтское воинство рассеялось в смятении.

Отец и сын отыскали друг друга в другой долине другого оракула, и встреча их отнюдь не была теплой.

— Я живучий, — осторожно отозвался Ясон. — Вижу, ты унаследовал то же свойство. Если только шрамы у тебя на лице и руках не для украшения.

— Моя жизнь была короткой, но далеко не легкой. Все это ни к чему. Мой клинок вошел глубоко.

— Недостаточно глубоко. Хотя он меня ранил. Я просто хотел найти вас — тебя и твоего брата. Своих сыновей от Медеи.

— Я не поверил тебе тогда. Почему ты ждешь, что поверю теперь?

Усмешка Ясона вышла мрачной.

— На это я не сумею ответить. Я лишь мечтал о последнем плавании на Арго и чтобы Тезокор плыл со мной. И прыгал через быка, если ему вздумается.

— Я больше не помню этого имени. Я Оргеторикс.

— И все-таки мой сын, как бы тебя ни звали.

— А Кинос? Что с братом?

— Мертв. Скажу прямо — он не был похож на тебя. У него был чудный разум, дивное воображение, но душевных сил у него не хватало, чтобы убивать — тем более царей. Он был сломлен с того дня, когда впервые научился думать. Его сломали мысли, сломали видения. Помнишь, мы звали его Маленьким Сновидцем? Он погиб в Ином Мире, созданном собственным воображением. И даже мать была не в силах помочь ему.

Тезокор наклонился и потрогал пальцами мокрую землю у ручья. Он тяжело дышал, и я заметил, что он дрожит, касаясь одной рукой земли, а другой — меча. Он поднял глаза на Ясона: лицо его окаменело, и он сразу резко постарел.

— Расскажи мне о матери. Я видел ее совсем недавно, но она была лишь призраком. Ты убил ее?

— Нет.

— Тогда кто ее убил?

— Время ее убило, — без промедления ответил Ясон. — И ты. И Кинос. И я. А также те места и времена, события и обстоятельства, где не было ни вас, ни меня. Она прожила долгую жизнь. Я был лишь волнением в ее груди, мгновенной вспышкой желания и тепла. Больше времени она уделила тому, кого ты зовешь Мерлином. Она была Мерлину сестрой — теперь я это знаю. И оба они старше лесов.

— Я не его сын.

— Нет, не его.

— У нее были дети от других мужчин?

— Я не догадался ее спросить.

— И все же! Выкладывай начистоту. Я — твой сын. Медея — моя мать. Была моей матерью. Я создан тобой. Я должен жить и в свое время умереть так, как и предопределено.

— Да, должен. А теперь у меня вопрос к тебе…

— Спрашивай.

— О жизни, которую тебе осталась прожить, о сроке, который больше отпущенного мне. По крайней мере, я на это надеюсь, хотя твои шрамы и несдержанность внушают мне опасения…

— Что с этой жизнью?

— Проживешь ты ее в гневе или без гнева, с любовью или с мечтой о мести? Я изменил твоей матери. Не отрицаю. Я дорого заплатил за это. Ты не знаешь, как дорого, потому что едва я заговорил с тобой, как из брюха у меня хлынула кровь, а кишки были выпущены наружу — твоим ножом. Все это уже не важно. Передо мной новые дороги, короткие дороги, но если я сумею теперь отыскать тех богов, что когда-то давали мне силу и решимость жить так, как только и стоит жить…

— Это как? — тут же спросил Тезокор.

— Жить сполна. Сполна! Сполна! До последней капли жизни.

Тезокор ударил кулаком по земле, но удар выражал восторг, а не гнев. Он снова встретил взгляд отца.

— Это по мне. Эта мысль мне нравится! Единственное, чего мне не хватало в жизни, с тех пор как я вынырнул из странного сна, где меня приносили в жертву и прятали… Единственное, чего мне недоставало, — это того, чем, по твоим словам, был щедро наделен мой брат: мечты и цели. Я действовал — мои шрамы тому доказательство. Сражался! Шрамы тому доказательство. Я ранил своего отца. Его шрамы тому доказательство. Мне всю жизнь не хватало отца. Но я не научился видеть в тебе отца. Только Ясона.

Ясон промолчал, и Тезокор, тихо вздохнув, продолжил:

— Но теперь я думаю, что хватит с меня и Ясона. Ты собрал мужчин и женщин, героев и полубогов, создал команду для своего маленького корабля. Ты — человек, просто человек, — укротил Геракла, Тезея и Аталанту. Ты добыл золотое руно! Я вырос на этих рассказах, и эти рассказы были всем, что осталось от тебя мне. Океан, реки, чудовища, скалы, сходящиеся с грохотом, и другие, расступающиеся и заманивающие в ловушку. И за всем этим не божество, дающее советы героям, но человек, видящий из всех путей лишь один: только вперед! Ты вернулся домой в Иолк, не сворачивая с этого пути. Ты отыскивал реки и проливы, ты тащил корабль по суше, знал себя и знал, куда идти. Ты помнил простую истину: что даже самый малый ручей приведет тебя к океану, а следуя вдоль берега океана, ты обязательно найдешь тот берег, откуда однажды отплыл.

Он помолчал немного, все разгребая пальцами землю. Потом тряхнул головой.

— Что же такое со мной сталось, если мне были недоступны эти простые, но так необходимые истины? Почему я — странник, как этот твой странный друг Мерлин?

— Ты тот, кто ты есть, потому что случилось то, что случилось. Я предал Медею ради другой женщины. В ярости она украла у меня сыновей и убила их. Или так я думал. На самом деле она забросила вас в будущее, но при этом истощила собственные силы. Ярость никогда не делает мудрых дураками — она делает дураками дураков. Мы с Медеей были дураками, хотя нельзя не признать за нами страсти. Почему дураками? Потому что никогда не говорили о любви. Она хотела детей. Она породила многих, оставила только двоих. Вот что я скажу тебе, Тезокор: я никогда не пойму и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из людей мог понять, что творилось в ее уме, когда она в ярости бросила вас во Времени из ненависти ко мне.

Видели ли они меня, стоявшего в нескольких шагах? Их, казалось, поглотил собственный мир.

Были мгновения, когда я не взялся бы предсказать, дойдет ли у них до драки. Тезокор уж точно напрягся, как кот перед прыжком.

Потом медленно двое мужчин выпрямились. Я, оглянувшись, увидел Дедала, смотревшего на них с высоты. Проблеск света — и он быстро и разочарованно отвернулся.

Ясон отстегнул пояс с мечом и перекинул его через плечо. Так же поступил его сын. Они кивнули друг другу без улыбки. Подошли к ручью, присели и минуту сидели рядом, молча смотря вдаль.

Я оставил их вдвоем.

С громоподобным ревом земля снова преобразилась, но не к прежнему полупрозрачному видению Крита. То была восточная окраина владений Урты, и Нантосвельта бурно текла вспять, огибая выступ суши с юга на север. Войско Мертвых рассеялось по лесам — беспокойные духи на беспокойных конях дожидались случая перебраться в земли коритани, куда открыт доступ лишь Нерожденным. Здесь были сумерки. На склоне, против того места, где я стоял, горели костры. Мрачное пристанище возвышалось передо мной: узкий клиновидный проем в тяжелых дубовых бревнах. Из-под карниза смотрела оленья голова, широкие рога раскинулись на пять саженей по сторонам, но морда была не оленья — скалящегося волка.

За пристанищем у причала стоял мой Арго в своем истинном обличье: отчасти греческое, отчасти северное судно, крепкая дубовая обшивка, годная, как мы в том убедились, для борьбы с бурным океаном.

Дедал явно обратил накопленные им силы на подготовку своего воинства к переправе, заставил их бить по щитам, выкрикивать воинственные кличи тех времен, которым они принадлежали, обрушивать на дальний берег град камней из пращи. Я сомневался, что их деревянные стрелы могут перелететь поток.

Но самым страшным было другое: если они не сумеют переправиться, то повернут назад и довершат разорение земель Урты, начатое в прорыве на восток.

— Дедал! — прокричал я тогда. — Дедал!

Ответа я не услышал и вошел в пристанище.

Здесь было просторно и темно, как ночью. Блестящие щиты висели на плетеных перегородках, отражая тусклые лучи, пробивавшиеся под стрехами, и призрачные движения теней, двигавшихся по залу.

— Дедал!

Железо ударилось о щит раз, другой, и весь зал зазвенел. Когда звон утих, я ощутил присутствие человека.

— Кто ты? — спросил он, не показываясь на глаза.

— Я мальчик, построивший Арго. Это я смастерил первую лодочку. Когда ты снаряжал его на острове, в гавани под своей Мастерской, ты должен был познакомиться с Духом корабля. Все его капитаны оставили там свое эхо, и я тоже был там.

Но откуда знаю его я?

Дедал бродил по своему темному пристанищу. Серебристые щиты отражали блеск бронзы и смутно его лицо.

Он долго молчал. Потом заговорил так, словно услышал мой вопрос.

— Ты оставил в той лодочке игрушку. Фигурку человечка, память о первом капитане. Ты создал лодку и создал моряка.

Я не помнил. Но теперь мне все стало ясно. Конечно же! Маленькая фигурка — то, что греки называли колоссом. Жизнь в дереве или металле. Моя фигурка была неумело вырезана из дубового сучка, превосходно обстругана (так представлялось мне, прожившему тогда всего несколько лет), промаслена, ярко раскрашена, а потом спрятана в маленьком тайнике на корме простого челнока.

Теперь я понимал. Как будто проникновение в другой мир, «где больше правят чары, нежели познания мудрых», захлестнуло меня пониманием.

— Я тебя создал, — прошептал я, все еще пытаясь постичь, каким образом крошечная фигурка стала человеком, а затем — этим существом.

— С каждым разом, как меня отстраивали, я становился сильней, — ответил он, словно уловив мой вопрос. — Я оставался с Арго, пока не накопил силы, чтобы покинуть его и жить по-своему в новом мире. Я нашел остров, воплощение моей мечты, чтобы оттачивать свое мастерство. А после, когда я исследовал Срединную Землю и вел борьбу с нечистью, Арго вернулся, и я дал ему новую силу только для того, чтобы его заграбастал тот, кому следовало бы давно умереть — умереть так же, как женщине, что ушла недавно. Но это дело я пока оставлю до другого раза.

— Ты помогал строить Арго. Ты думаешь, он желает такого мщения?

— Я не питаю любви к этому кораблю. Он предал меня.

— И скорбел об этом.

— Помогая моим похитителям, он помог убить моих детей. Выжил один Раптор. Он уже преодолел пределы небес. Но Арго с тех пор был мне полезен. Он пытается исправить сделанное.

На последние слова я не ответил. Я не сумел прочесть его мысли. А Дедал, этот возрожденный, все говорил и говорил с вызовом, быть может сердясь на мое неумелое и неуклюжее нападение.

— Сперва я нашел это… — Он поднял половинку золотой лунулы, амулет Мунды. Я ясно увидел его отражение в щите и тень Дедала за ним. — Я переправлюсь и открою путь войску. Поведу войско за собой по миру, к своим горам. С их помощью я уничтожу Хозяйку Диких Тварей, что так мешала мне жить.

— И все на своем пути.

— Путь будет не так уж широк.

— Ты до костей изъеден местью.

— Напротив. Я сияю новизной. Мне не хватало лишь одной пятой меня. Четырех оказалось довольно, чтобы выбраться на берег. Но дальше к востоку мое влияние слабело. Я смастерил две сотни дубовых воинов-истуканов, я призвал старейших существ. Я даже похитил дух человека, раба с юга, чтобы он доставил с острова упавшие за это время диски, когда услышал шепот Арго, приплывшего сюда.

Талиенц! Так вот в чем было его предназначение…

— …И тогда я понял, что силы вернулись ко мне, хотя лишь в малой мере.

— Он не смог бы доставить тебе новые диски. Твой краденый дух, Талиенц. Твое сердце знает об этом или то место, где у тебя должно быть сердце. Ты это знаешь.

Снова молчание.

— Раптор до сих пор в Срединной Земле.

— Нет никакой Срединной Земли. Она существует лишь в твоем воображении. Ты создал ее так же, как создавал диски, которые падали на склоны твоих гор, доставляя среди невнятицы и бреда знаки, подтверждающие то, что ты знал или желал доказать.

Что-то ударилось об один из щитов, с грохотом сбило его на пол, и он закружился, а с ним кружился некий блестящий предмет. Второй летящий диск прошел так близко, что мне пришлось пригнуться с поспешностью, от которой возмутилось мое бедное тело. То, что ударилось в щит, откатилось к моим ногам, и я поднял горячий, исчерченный рисунками и знаками круг.

Растерянность Мастера была ощутима, словно запах пота.

— Видишь? — неуверенно проговорил он. — Мальчик отыскал меня даже здесь.

— Почему ты это сказал?

— Потому что я не создавал этих дисков.

— Нет. Их создал я.

Эти чары были не так просты, как приручение животных, потому что приходилось работать с металлом. Но это было возможно, и Дедал проделывал это год за годом — в прошлом. Сильный дар.

— Твоя ошибка, — тихо сказал я ему, — не в том, что ты посягнул на невозможное. Ты не осознал, что родился слишком рано. Когда ты отчаянно стремился исследовать нечто, существующее или несуществующее, посылая на смерть сыновей и дочерей, ты предавал собственный разум. Ты стал черпать из неестественного источника. Неестественное существует, но существует для того, чтобы властвовать над естественным. С той минуты, как ты увидел Раптора в вымышленной тобой Срединной Земле, ты пропал. Только неестественная сила могла доставить его туда. Ты предал свой разум.

Ты забыл или не хотел знать, что ты из тех, кто родился слишком рано, чтобы увидеть, как сбудутся все мечты.

— Это можно сказать о каждом из нас.

— Согласен.

— Но некоторые из нас спорят с этим.

— А что толку?

— Ради торжества, какое дает человеку взгляд в неизвестное.

— Разве жизнь, жизни всех, кого ты любил, стоят взгляда?

— Скажи сам. Ты, человек, разгуливающий с каждым Временем, как любовник, который вслушивается в каждое слово любимой, лаская и уговаривая ее. Тихо плывущий по течению Арго был тебе колыбелью и пеленками. Я вышел за пределы!

— Тебе это не удалось.

— Я пытался. Я послал к этим пределам свою жизнь. Двух прекрасных сыновей, трех прекрасных дочерей, готовых последовать за ними. Я пожертвовал жизнью ради постижения. Разве не для того дана нам сила воображения?

— Воображение дано, чтобы предвидеть будущее. Ты использовал его для создания ложного понимания. Ты устремился мечтой за пределы. Как многие из нас. В том нет ничего дурного. Как хочется нам достичь понимания непостижимого! Но приходится смириться с тем, что в наших силах добавить лишь маленький кусочек будущего, внести малую долю в те времена, когда не придется пришивать сыновьям крылья, чтобы отправить их в полет.

Ты создал мир мечты для себя, Дедал. Мастерски создал, нельзя отрицать.

— Но меня создал ты. Искра жизни принадлежала тебе.

— Ты хорошо использовал ее. До Крита.

— И снова использовал, чтобы вернуть эту реку в ее прежнее ложе.

— Но она не пропустит тебя.

— Пропустит. Как только я найду вторую половину. — (Золото снова ярко вспыхнуло.) — Арго сказал мне, что она лежит у того берега, там, где обронил ее сын вождя.

Он опять показался — смутной тенью, торопливо шагнувшей в сторону реки. Я пошел за ним, но он снова исчез, и я ощущал лишь его бдительное нетерпеливое присутствие.

И какую-то перемену в Нантосвельте!

Между пристанищем и дальним берегом течение реки замедлялось. Бурный поток, захлестывавший берега и нависшую листву, замирал под восходящей луной. Отхлынув, поток обнажил пологие спуски к каменистому руслу.

Как загрохотало войско! Они рванулись вперед, ведя лошадей в поводу. Звон щитов и яростные крики в ночном воздухе отдавались в ушах, словно пульсирующая кровь в голове воина. Факелы на нашей стороне слились в огненную стену.

Лаяли бронзовые псы. Талосы подступили к самому краю воды и присели, привычно, настороженно выжидая.

Арго сбросил причальные канаты, плавно отошел от берега, направляясь к нам. Под ним в воде что-то светилось — солнечная искра на бледном месяце. Кто-то вертким угрем прыгнул за борт, нырнул, всплыл, держа в руках лунулу. Так же легко поднялся на борт. Вернулся и Арго.

Шум не стихал. Град камней не прекратился. Пращникам отвечали другие, из малочисленного войска Вортингора, расположившегося в лесу на дальнем берегу, а вот за нами не видно было ни Урты, ни Пендрагона, ни остальных.

Теперь показался и Дедал, почти невидимый в своих серых лохмотьях. Он шел к причалу. Талосы — те, что были мне видны, а видел я, может быть, десяток из сорока — обернулись к нему. Фигурка скользнула от Арго, как угорь от своего илистого гнезда (легко, быстро и уверенно), и, поравнявшим с Дедалом, бросила ему золотой обломок. Дедал поймал, а Мунда подбежала ко мне и кинулась в мои объятия.

— Так надо было! Поверь!

Дедал высоко поднял свои «сердце и легкие», а потом, продев в каждый обломок шнур, повесил их себе на шею.

Нантосвельта между тем текла лениво и тихо, и полчища Мертвых начали переправу по грудь в воде, ведя за собой лошадей, волоча колесницы. Перед каждым полком двигался отряд копейщиков, в легком вооружении и доспехах. Они держали перед собой щиты, прикрываясь от летящих камней.

Реку запрудили тела людей и животных.

И тогда река взбесилась!

Второй раз я увидел, как водяной вал, несущий уничтожение, прокатился по руслу, мощно вздымаясь к окрестным холмам, расшвыривая валуны и стволы, накатывая быстрее колесницы Конана, быстрее молодого пса, погнавшегося за голубем. Он мгновенно настиг нас. Он нес перед собой целые деревья из далекого леса. Обломки их стволов сокрушили пристанище, талосы, чисто вымели берега реки. Оба берега. Завывающее войско Мертвых унесло на север. Новые шеренги Мертвых, заметив опасность, уже не успевали повернуть назад. Войско выталкивало к потоку, в поток, и последние крики Мертвых затихали в темноте.

Я предчувствовал, что со временем река повернет на запад и вынесет их к местам, которым они принадлежали, а не к морю.

Я скрючился в пристанище Всадников Красных Щитов, обняв Мунду, словно мои руки могли ее сейчас защитить. Дедал замер, окаменевший, у выхода на реку, следя за тем, как гибнет его последняя мечта.

Арго, защищенный древней магией, держался у причала. Его нарисованные глаза смотрели на двух своих прежних капитанов. Он поднялся на волне, но течение не сдвинуло его с места, хотя с корнем вырванные вековые деревья били ветвями по воде, уносясь от мест, где росли четыре сотни лет.

Только пристанище Всадников Красных Щитов со своими обитателями да еще Арго уцелели при потопе. Это на нашей стороне. Наводнение прекратилось так же быстро, как началось, вода спала, и река вновь успокоилась. Мы с Мундой уставились туда, где бушевала буря. При виде спин, черепов и воздетых рук талосов я вспомнил критский Ак-Гноссос.

Дедал застыл, глядя вниз. На шее его блестела сломанная лунула. Он вообразил, будто эта последняя, пятая часть, сделанная им с великим мастерством и вдохновением, чтобы защитить свое тело от времени, откроет путь к дому для него и для его войска заблудших наемников, беспокойных обитателей того мира, где должны царить лишь мир и довольство.

Я не удивлялся. Умирающие всегда жадно цепляются за жизнь. Почему же они должны измениться после смерти? И даже естество не способно совладать со столь неестественными устремлениями.

Я взглянул на девочку с высоты своего роста.

— Поговори со мной. Расскажи, что случилось.

— Я опять пошла купаться. После твоего ухода. Река шептала мне. Я часто плавала в Извилистой, несмотря на запрет гейса. Она часто шептала мне.

— И что она тебе нашептала?

— Она — защита для живущих и мертвых. Она — преграда. Она — край двух миров. Владения моего отца сейчас — и всегда — уязвимы, потому что наполовину принадлежат каждому миру, а такие как Мастер — чужаки, Мертвые, занесенные из далеких миров, — могут влиять на ее течение. И все равно она не желает покидать своих пределов. Ее дело — сохранить жизнь на обеих сторонах. Нельзя пытаться перейти ее. Этот человек, этот Мастер, никогда не добьется своего. Она ему не позволит.

Девочка дрожала. Я отдал ей свой плащ из оленьей шкуры.

— Где твой брат?

— С отцом. И с матерью. Прибираются в доме. Между прочим, Ниив по тебе соскучилась. Теперь все тихо, но они готовятся к войне с захватчиками. Набирают новых воинов. И разыскивают разбежавшуюся скотину. Ищут лошадей. Собирают совет, чтобы выбрать нового Глашатая. И мой отец замышляет новый поход на север.

— Я-то думал, он устал от войн.

— Так и есть, но ему нельзя подавать виду. Ведь правитель без заложников не имеет силы. Ему нужны знатные заложники, чтобы выторговать наемников и лошадей.

Мне стало смешно, но я сдержал смех.

— Ты уже рассуждаешь как дочь правителя.

— И учусь! — согласилась она, еще дрожа. Потом кивнула на Мастера. — Что с ним? Нам надо его убить? Но как? Я хочу вернуть свою лунулу, и хорошо бы — политую кровью.

— Лунула принадлежит ему. И всегда принадлежала.

— Почему это? — недовольно спросила девочка.

— Малая часть его жизни, перелитая в бронзу, скрыта в ней. Лунулу у него украли, так же как дочерей. Всех, кроме одной. Подожди меня.

Я уже направлялся к Дедалу, когда меня остановила и заставила снова обернуться к Мунде одна мысль.

— Я рад, что ты считаешь Улланну матерью.

Мунда улыбнулась и кивнула.

— Я учусь, — тихо повторила она.

Я не смог заставить себя коснуться его. Я обошел его, но все же ощутил мгновение неподдельного горя.

Его глаза, обращенные ко мне, полны были отчаяния и растерянности. Он сжимал две половинки простого украшения, словно они предали его.

Пожалуй, так и было.

Я шепотом обратился к Арго. Он шепотом ответил. Я рассказал ему, что собираюсь сделать. Придет время — теперь, когда я пишу эти строки, его уже недолго ждать, — и я спрошу себя, зачем я это сделал. Это отняло у меня столько лет! Столько жизни! Это изменило меня.

Я взошел на Арго, отыскал Дух корабля, шагнул через порог, приветствовал Миеликки (в летнем облике) с ее рысью и сел.

Я призвал одну из десяти личин, из десяти наставников моего детства, из десяти способов проходить сквозь мир и призывать его. Я был сыт по горло Морндуном — призраком на земле и Скогеном — тенью незримых лесов. Я уже обращался к памяти Лунной Грезы — женщины на земле и Кунхавала — пса, бегущего по земле. Их связь с чарами, влитыми в меня, давала могущество куда большее, чем простая смена облика или власть над крапивником.

Сейчас мне нужна была Синизало, дитя на земле.

Миеликки удалилась. Стояло лето, колыхалась высокая трава, пестрели цветы. Даже здесь, в этой памяти детства, где маски говорили со мной, поучали меня, даже здесь я ощущал легкое движение Арго, моей лодочки, плывущей по водам между двумя царствами. Я призывал прошлое.

— Где ты, Синизало?

Прислушавшись к молчанию, я снова позвал:

— Синизало?

— Я здесь. Ты давно идешь предначертанным путем. Не пора ли вернуться домой? Остальные уже собрались. Все восемь дома. Мы только что встретили твою сестру.

— Как она?

— Грустит. Она потратила отпущенное ей время по-своему. Ты один у нас лентяй. Мальчик, которому лень завязывать шнурки. Мальчик, который слишком любит жизнь, чтобы воспользоваться своим великим даром — чарами, волшебством, управлением — называй как хочешь. У тебя еще много осталось. Так что нам, видно, еще долго тебя дожидаться.

Синизало дерзко показалась мне. Маленькое светлое личико, детская улыбка, копна непокорных медных волос, ребяческое любопытство во взгляде.

Но она не была ребенком. Всего лишь его воплощение, дитя на земле.

— Что ты хочешь от меня услышать? — спросила малышка.

— Сколько лет будет отнято у меня в обмен на год для умершей дочери Дедала?

— Для медового дитя?

— Для девочки, убитой и сохраненной в прозрачном кувшине с медом. Убитой диким созданием. Привезенной сюда мною. Сейчас она в трюме корабля.

— А сколько лет ты готов потратить?

Я ответил.

— За это она может получить… десять. Хватит?

— Больше я не могу себе позволить. Придется обойтись этим.

— Вот и хорошо. Мы дождемся тебя скорее, чем думали.

Синизало звонко рассмеялась, помахала мне и скрылась в высокой густой траве, среди розовых и лиловых цветов.

— Не знаю, как ее зовут, — сказал я Дедалу, который стоял на корме Арго, не отрывая взгляда от девочки, — но какое-то время она будет с тобой. Советую избавить ее от крыльев.

Сейчас я уже не могу вспомнить ее имя, но тогда он выкрикнул его, и девочка отозвалась. В тени пристанища Всадников Красных Щитов на тихой реке они обняли друг друга. Я видел, как его руки гладят неуклюжие крылья, их жуткие путы, связавшие ребенка с мужским безумием; дочь — с заблудившейся отцовской любовью; быть может, в конечном счете как раз те узы, которые должно разрывать.

У них будет десять лет, чтобы радоваться этому разрыву. Вместе.

Боги, каким старым я себя чувствовал! Даже Дедал заметил:

— Зачем ты это сделал? Это отняло у тебя много лет.

— Отправляйся домой. На Арго. Он тебя отвезет. Меня ждет моя дорога, но пока я не вернулся на нее, я должен провести здесь остаток жизни! И хотел бы пожить, не слыша под боком завывания мертвецов.

— Зачем ты это сделал? — повторил он.

Я не ответил ему, уходя с корабля. Я оглянулся только для того, чтобы увидеть блеск жизни и радости в девочке, ее счастливую растерянность: вот где она очутилась, вынырнув из ужасного сна, о котором даже подумать страшно!

Все могло бы обернуться по-другому, если бы не воспоминание о дубовой щепке и о вырезанном из нее человечке, которого мальчик поцеловал и отпустил в плавание после того, как старая река едва не утопила малыша, желавшего своей игрушке широких морей и долгой жизни.

Река подхватила старый корабль в его новом облике — Арго Ясона, — увела от меня, унося Дедала с дочерью домой на крыльях океана.

Но прежде чем скрыться, он шепнул мне:

— Я не знал, кто такой Мастер, пока он не окликнул меня из Страны Призраков. Тогда все сделанное мною все предательства открылись вновь. Спасибо, что помог мне.

— Я не знал, что тебе так больно.

— И не мог знать. Я скрывал от тебя. Пока ты не вернулся в Тауровинду. Но всякий раз, как ты поднимался на борт, я чувствовал отвагу. Мне нужно было показать тебе, что случилось. Мне нужна была твоя сила.

— Теперь с этим покончено. Тебе не о чем тревожиться. Кроме бурь на море. И еще надо найти команду, чтобы помочь тебе бороться с ветрами.

— Да. С этим покончено. Но ты еще поплывешь со мной. Ты принадлежишь мне больше, чем Ясон и все другие. Но мы все соберемся, чтобы уйти в Глубину.

За рекой в темноте собирались люди, ярко горели факелы, удивленные вскрики так же резали уши, как прежде — звон щитов.

Маленькая ладошка вдруг обхватила мои пальцы. Мунда с любопытством рассматривала меня.

— В лунном свете ты похож на старика. Ты не заболел?

— Не заболел.

— Вот и хорошо. Потому что на той стороне пристанища тебя ждет человек с двумя белыми конями, сияющей колесницей и братом. И говорит, что ничего не возьмет с тебя за переправу к Тауровинде. Так велел ему отец. Понятия не имею, о чем он толкует, но пора идти.

Я тихонько рассмеялся и пошел с ней к Конану и Гвириону. Братья переругивались, решая, кому держать поводья, потому что ехать придется быстро: их отец, которого они вывели из себя постоянными кражами колесниц, хотя сейчас и доволен ими, но вспыльчив и переменчив духом, пожалуй, найдет предлог снова запереть их к следующей смене луны, а до новолуния осталось совсем немного.

И в самом деле, они неслись, подобно падающей звезде, и мы добрались до места все в синяках.

Смерть мести — прекраснейшая из всех смертей.

Неизвестный автор

Эпилог

Я — часть всего, что встречал.

Альфред Теннисон. Улисс

Ниив болтала и пересмеивалась с женщинами у колодца. Она провела с ними чуть не весь день, чего уже давно не случалось.

В сумерках я вышел подышать воздухом у дверей дома правителя, где держали совет. Они спорили о скотине, о делах с коритани, о сооружении нового святилища на месте, где несколько лет назад пристанище Всадников Красных Щитов окончательно рухнуло на каменистое речное ложе, открывшееся, когда Извилистая отступила в прежнее русло.

Ниив окликнула меня и подбежала. Чмокнула в щеку, пожала руку. У нее были глаза лесного духа; в них, как всегда, светилось озорство, и она явно приятно провела день у колодца.

— Я вдруг очень устала, — сказала она. — Ума не приложу, отчего бы? Думаю, я поеду к хижине, в вечную рощу, верхом.

— Я тоже скоро буду. Ужасно нудное собрание.

Она нашла серую кобылку и проехала через восточные ворота вниз на равнину, к святилищу деревьев и курганов, где мы выстроили наш маленький дом.

Я вернулся на совет, сел у двери, ощутив ласковое тепло горящего в центре огня. В воздухе пахло зимой, ее первыми резкими приметами. Морозный холод на щеках, потемневшие облака, надвигающиеся с севера.

Кимон стоял, горячо и властно обращаясь к собранию. Он вытянулся в высокого худого мужчину, серый плащ был заколот на поясе. В мерцании огня пот блестел на его груди. Правую руку после одного из набегов покрыли страшные шрамы, шрам виднелся и на щеке, рассекая густой ус. Урта, всем своим видом выражая нетерпение, сидел и слушал, как его сын возражает ему по какому-то пустячному вопросу.

Колку, правитель коритани, присутствовал на совете как гость. Он сидел, раскинув ноги, скрестив руки, свирепо нахмурившись. То, что он слышал, ему явно не нравилось, но он уважал закон совета.

В последнее время отношения между Кимоном, Колку и Уртой стали натянутыми. Из-за чего? Не могу сказать. Лошади, заложники, охота — всегда что-нибудь да найдется.

Урта поймал мой взгляд и насупился. Я чуть заметно покачал головой, поднял ладонь. Он кивнул, послав мне сумрачную горестную улыбку, и уставился в землю. Я снова вышел на вечерний морозец.

— Мерлин!

Одна из хранительниц источника поманила меня к себе. В руках у нее был маленький мешочек. Когда я подошел, она взволнованно подала его мне.

— Ниив оставила. Не знаю, нарочно или забыла.

— Я отнесу ей. Доброй ночи.

Я не сразу, но вспомнил, что это такое: мешочек, который сжимала Ниив, когда, злобно бранясь, карабкалась на борт Арго перед отплытием к Криту. В нем лежало нечто, тщательно ею хранимое. Всегда, кроме одного случая, когда она убежала за толпой, носившейся по городу Тайрона.

Когда женщина скрылась за деревьями, вернувшись к роще у источника, я открыл мешочек и вынул то, что в нем лежало. Я был уверен, что Ниив хотела показать мне. Так, во всяком случае, я оправдывал свое нескромное любопытство.

Это был обломок сланцевой пластины, а не металла, как я думал раньше, на котором она нацарапала несколько слов на родном языке. Мне стало зябко, когда я понял, что она выцарапывала эти значки, выражавшие ее мысли, в огромной спешке. Она ждала от того путешествия самого худшего, и вот что тогда и теперь она обещала мне:

Я отдала часть жизни, чтобы найти тебя потом. Я с нетерпением жду этого будущего. Пожалуйста, постарайся узнать меня, когда наши пути снова скрестятся. Все это ради любви, которую я испытывала к тебе с того времени, как мы катались на коньках в моей стране, в тени смерти моего отца, мой Мерлин. Твоя Ниив.

Войдя в дом, я тихо положил мешочек в угол, стараясь не потревожить ее. Но когда я на цыпочках подошел к постели, Ниив еще не спала, лежала на боку, спиной ко мне. Она перевернулась, взглянула круглыми счастливыми глазами, блестевшими жизнью и любовью, тепло улыбнулась:

— Расскажи мне что-нибудь.

— Все, что угодно, — заверил я ее, прикрывая меховым одеялом наши озябшие тела.

— Ты меня правда полюбил?

Выбор слов поразил и огорчил меня. Я не сразу сумел ответить. Потом поцеловал ее в кончик носа, прижал к себе, почувствовав, как она жмется ко мне всем телом, сливается со мной. Я коснулся губами ее губ, ответил на ее пристальный взгляд:

— Я действительно тебя люблю. Ты это знаешь.

Она легонько, дразня, поцеловала меня в губы.

— Я спросила: ты правда любил меня?

И опять я не сразу нашел слова. Заговорил тихо:

— Поначалу ты злила меня. Иногда даже пугала. Ты это знаешь. Мы уже говорили об этом. Но все давно уже изменилось. Это ты тоже должна знать. Я очень люблю тебя.

Она вздохнула, еще раз улыбнулась мне, а затем отвернулась и положила голову на подушку.

— Верю, что любишь. Верю, что любил. Ты любил меня. Значит, еще не конец. Мы еще найдем друг друга. Я так рада.

Она свернулась рядом со мной, греясь моим теплом.

— Ты ведь меня не оставишь, правда? Только не этой ночью.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к ее тихому дыханию.

— Нет, Ниив. Я тебя не оставлю.

Она всхлипнула, вздохнула и замерла.

— Держи меня крепче, Мерлин. Теперь мне надо уснуть. Мне нужно, чтоб ты обнимал меня. Мне нужна отвага, чтобы встретить сон.

— Что еще за сон?

— Лебединую Грезу. Мне надо увидеть сон о лебедях. Они такие красивые. Я их люблю. И отец любил.

Я держал ее очень крепко. Я тихонько говорил с ней. И очень скоро она уснула. Мои руки не уставали обнимать ее.

Пришел рассвет, а с ним — Урта. Он откинул оленью шкуру, закрывавшую дверь, и резкий зимний свет залил наш маленький дом. Урта казался темной тенью в яркой раме. Он, порывистый и бесцеремонный, вдруг смутился при виде нас. Он долго молчал, потом спросил:

— Я тебя потревожил?

— Нет. Ты нас не потревожил.

Он посмотрел на Ниив, потом на меня:

— Я вижу по высохшим слезам, что ночь была не самая легкая.

— Очень долгая ночь.

— Мне подождать снаружи?

— Нет. Пожалуйста, нет. Останься здесь. Я готов встретить день.

Я осторожно высвободил руки и поцеловал Ниив в холодный лоб. И снова вспомнил нацарапанное ею обещание.

Я отдала часть жизни, чтобы найти тебя потом.

Да, думал я. И ты будешь молода, а я буду стариком, и ты снова наполнишь мою жизнь борьбой.

Но эта мысль согревала и радовала, несмотря на молчаливый миг потери.

Ее седые волосы раскинулись по подушке из гусиного пуха. Ее запавшие щеки казались теперь моложе, все морщины забот и возраста разгладились на лице старой женщины.

— Говорил я тебе не разбрасываться своими чарами, — шепнул я. — Но я рад, что ты не хочешь меня потерять.

Урта вздохнул в дверях:

— Похоже, я теперь и тебя потеряю. Пойдешь своей Тропой, по которой уже скучаешь.

Я выбрался из постели и натянул зимнюю одежду.

— У меня нет выбора. Пора идти своим путем.

Жестокие слова сказал я человеку, который стал настоящим другом.

Урта кивнул, принимая неизбежное.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Всегда знал. Всегда приходит день… Кстати, кое-кто вернулся. Наш друг Арго. Причалил здесь, совсем рядом. Ты удивлен?

Что я мог сказать? Его слова нагнали на меня уныние, но лишь на минуту. Я двигался дальше, и при мысли об этом меня охватил радостный трепет. Я был вполне готов к переменам.

— Нет, я не удивлен. Знал, что он вернется. Я уже несколько дней чувствовал его присутствие. И я уйду с ним.

— Куда?

— На север, конечно. Оттуда я вернусь на Тропу там, где отставил ее, чтобы встретить Ниив, и Ясона, и тебя: три встречи, что дали мне несколько лет радостных перемен.

Урта улыбнулся воспоминаниям.

— Мне будет тебя не хватать. Особенно когда придет зима и запрет нас в четырех стенах.

— Ты найдешь чем заняться. Всегда находишь.

Зимний свет за его спиной был резок, удивительно резок. Такой свет бывает после сильного снегопада.

— Снег выпал? — спросил я. — Тогда и впрямь предстоит трудная зима.

— Нет, пока что не снег, — отвечал Урта, понимающе покачав головой. — Пока ты сам не увидишь, не поверишь. За одну ночь!

Он придержал для меня занавес из шкуры, а я поднырнул под его рукой и вышел в вечную рощу, в изумлении глядя на Тауровинду.

Земля вокруг, насколько хватало глаз, была белой-белой. Прилетели лебеди.

Примечания автора

Кодекс. «Кодекс Мерлина» — это набор записей на пергаментных свитках, найденных в 1948 году в нескольких запечатанных полых обломках окаменевших стволов. Все это лежало в пещере в области Перигора во Франции. Записи обрывочны. Возможно, будут найдены еще и другие.

«Кодекс» был разделен на три части: «Кельтика», «Железный Грааль» и «Поверженные правители».

Три книги были написаны с большими перерывами. Стиль их меняется, детали не всегда согласуются.

И все же они позволяют узнать о забытых исторических событиях и легендах, так как написаны человеком, который уже сам — легенда, хотя наше представление о нем весьма ошибочно.

Мерлин. Известен под разными именами, в том числе как Антиох (см. «Кельтика»). Мерлин — это детское прозвище, которое означает «не умеет завязывать шнурки».

Старейшие существа / десять масок. В «Кодексе Мерлина» несколько раз упоминаются «старейшие существа» и «десять масок». Они представляют собой западноевропейскую форму того, что австралийские аборигены называют Временем снов. Старейшими животными в древней мифологии Западной Европы считались сова, лосось, олень, медведь, бобр и дикий пес. Маски: Лунная Греза — женщина на земле; Скорбь — печаль на земле; Синизало — дитя на земле; Скоген — тень невидимых лесов; Пустотник — способный проникать в Иной Мир; Морндун — призрак на земле, странствующий в Ином Мире; Габерлунги — сказительница; Кунхавал — пес, бегущий по земле; Серебрянка — плывущая по рекам земли; Фалькенна — хищная птица в небесах земли.

Крит. Я использовал современное название острова. Древние египтяне могли знать критских мореходов под именем Ха-Небу, то есть северяне. По-другому их называли кефтии — «люди с той стороны». В Ветхом Завете Крит называется Кафтор.

Друид. Буквально «человек дуба». Этих мужчин (а иногда и женщин) учили целительству, мудрости, поэзии и магии. Они известны под различными названиями — редко как друиды, — из которых я выбрал следующие: Глашатай правителя, Глашатай Земли и Глашатай Прошлого.

Талиенц. «Кодекс» не дает удовлетворительного объяснения природе Глашатая Талиенца, оказавшегося во владениях Вортингора. Однако он, несомненно, попал туда в качестве малолетнего заложника или, быть может, в качестве свободно поселившегося странника. Вероятно, соответствующая часть «Кодекса» отсутствует или же мальчик, описавший внезапную кончину этого человека (см. текст), дал неполную картину.

Пендрагон. Это, несомненно, Артур из позднейших легенд, в то время еще Нерожденный. Его свободное передвижение между Иным Миром кельтов и реальным миром резко контрастирует с трудностью подобного передвижения для Мертвых. Мерлин в нескольких местах пытается объяснить причины такого различия и правила, которым они повинуются, ссылаясь на древнейшее понимание магии. Я предпочел опустить эти объяснения.

Дедал. Диктейская пещера на Крите, упоминаемая в тексте, — это место, где родился Зевс. Из «Кодекса» неясно, использовал ли Дедал место его рождения под свою мастерскую.

Медовые дети. Судя по «Кодексу», у Дедала было три дочери, но судьба двух остается неясной. Можно с уверенностью сказать, что Хозяйка Диких Тварей — образ Земли или Богини-матери — использовала ребенка или детей для собственных целей: возможно, чтобы получить обратно пещеры, занятые Дедалом под мастерские, однако сведения об их судьбе утеряны.

Арго. Когда Ясон перестраивал Арго, он использовал древесину от ветви Додонского дуба из греческой рощи-оракула, посвященной Гере — жене Зевса. Афина была дочерью Геры. Хотя они нередко ссорились, обе по очереди покровительствовали Арго и его капитану Ясону.

Content

Роберт Холдсток
«Поверженные правители»

Пролог СНЫ О ПРАВИТЕЛЯХ

Часть первая ВОДА ИЗ КОЛОДЦА

Глава 1 ЗНАМЕНИЯ

Глава 2 СЫНОВЬЯ ЛЛЕУ

Глава 3 ПРИСТАНИЩЕ

Глава 4 РУКИ С ОРУЖИЕМ И КРЕПКИЕ ЩИТЫ

Глава 5 КРАПИВНИК НА СТРЕХЕ

Глава 6 НЕРОЖДЕННЫЙ ПРАВИТЕЛЬ

Глава 7 ТЕНЬ СЫНА ЯСОНА

Часть вторая ВЕЛИЧАЙШИЙ, БЛАГОРОДНЕЙШИЙ, УЖАСНЕЙШИЙ

Глава 8 НОЧНАЯ ОХОТА

Глава 9 ШРАМ НА ПОДБОРОДКЕ

Глава 10 ЛУННАЯ ОХОТА. СТАРЕЙШЕЕ СУЩЕСТВО

Глава 11 ДИТЯ ОСТРАННЫ

Глава 12 КАК СТАР, КАК ПРЕКРАСЕН КОРАБЛЬ

Глава 13 КРИПТА

Глава 14 АРГОНАВТЫ

Часть третья КРИПТА

Глава 15 ПРОБУЖДЕНИЕ

Глава 16 УКРОТИТЕЛЬНИЦА

Глава 17 ПОЛЕТ РАПТОРА

Глава 18 ЭХО ЛАБИРИНТОВ

Глава 19 ЭФЕМЕРА

Глава 20 ОХОТА ЗА ВИДЕНИЕМ

Часть четвертая ТАНЦЫ ВОЙНЫ

Глава 21 СВАДЕБНЫЙ ОБЕТ

Глава 22 МАСТЕР

Глава 23 СВАДЕБНЫЙ ДАР

Глава 24 ПАМЯТЬ ДЕРЕВА

Глава 25 ПЛАЩ ЛЕСОВ

Глава 26 ПЛЕННИКИ ЯНТАРЯ

Глава 27 ПРИВИДЕНИЯ

Часть пятая ПРЕКРАСНАЯ СМЕРТЬ

Глава 28 СНЫ ПРАВИТЕЛЕЙ

Глава 29 МИМОЛЕТНЫЕ ТЕНИ

Глава 30 ПРЕДВИДЕНИЕ И ОБМАННЫЕ СНЫ

Глава 31 ПОВЕРЖЕННЫЕ, УШЕДШИЕ НА ЗАКАТ

Глава 32 РАССЫПАВШИЕСЯ СНЫ

Глава 33 ВОЛШЕБСТВО ТЕНЕЙ

Глава 34 КРАЙ МИРА

Эпилог

Примечания автора