Марик Лернер

ВОСТОК

Аллах — Господь не одного народа, а всех людей и всех творений. Он щадит, кого хочет, и награждает или наказывает каждого в зависимости от его деяний, а не от его принадлежности к тому или иному народу или его предкам. Нам — за наши дела, вам — за ваши дела.

Коран. 2:139

1935 год

С высоты третьего этажа был виден весь проспект.

Их были многие тысячи. Молодые и старые. Образованные и едва умеющие читать. Хорошо одетые и в крестьянской одежде. Богатые и бедные. Туфли на каблуках и стоптанные сапоги. Полувоенная форма, меха и обноски. Непокрытые головы и шляпки с платками. Десятки тысяч женщин, двинувшихся в едином порыве. По тротуару шли немногочисленные полицейские, не столько сопровождающие процессию, сколько обозначающие присутствие. Впрочем, желающих становиться на пути не находилось. Затопчут в едином порыве.

— Бог един! — взревели демонстрантки слаженным хором. — Страна едина, где наши права? Равенство для всех! Закон для всех одинаков!

— Судью Молочникова на фонарь, — закричал голос, перекрывая гул толпы. Не иначе в рупор, чтобы все слышали.

— Смертную казнь для убийц! — взвыла толпа.

— У нас есть право голоса, — хором скандировали тысячи женщин, — мы требуем справедливости!

Нет, что демонстрация будет, знал весь Владимир. Да что там, наверняка сейчас нечто похожее творится во множестве городов. Еще три дня назад было ясно: непременно страна встанет на дыбы. Когда Ава Сейдаметовна берется за дело, мало никому не покажется. Живая легенда нашего времени. Интересно, кем бы она стала, если бы за другую легенду замуж в свое время не вышла? Наверняка бомбы кидала бы в свободное от воспитания офицеров время. Тут уж ничего не поделаешь. Когда у тебя за спиной триста лет рода, в котором одни военные, твои дети непременно подадутся в офицерское училище, а родиться девочкой — большое несчастье.

Характер и темперамент никуда не денется. Воспитание тоже соответствующее. Шестеро детей в семье, трое старших умерли в детстве, и мальчиков не осталось. Очень родителям не хватало наследника, и она им стала. Мужчиной в женском облике. Очень симпатичной, надо сказать. И сейчас вполне ничего, а в молодости весь гарнизон готов был по одному взмаху ресниц делать что угодно.

А дороги для тебя нет. Сиди на женской половине и помалкивай. Судя по разговорам, она и раньше, при Кагане, способна была отколоть все, что угодно. Просто обожала при случае завести разговор с очередным сильно религиозным типом и посадить его в лужу. Коран изучила серьезно — самостоятельно. На девочек подобное образование не слишком распространялось. Тут уж совпало так удачно или Ава умело подталкивала, но в том, как мы сейчас живем, есть немалая ее заслуга. Из ближайшего окружения она на Салимова самое большое влияние имеет.

Никаких тебе «дама света» добившаяся свободы и нехотя выполняющая общественные обязанности, время от времени появляющаяся на общественных мероприятиях. Она родилась для политики и решительных действий. Ава даже ходила не просто в деловом варианте мужского костюма, а во френче. Правда, приталенном и заметно подчеркивающем формы.

Женсоветы по всей стране, обеспечивающие юридическую защиту прекрасной половине населения, проводящие правильную государственную политику и заодно собирающие самую разнообразную информацию, поступающую в ее личный секретариат, — Авина идея и заслуга. Закон о браке, защищающем женщин, обучение для женщин в вузах, совместное обучение мальчиков и девочек, строительство новых больниц и школ. Все это она контролировала, а не просто освящала своим присутствием, как жена Диктатора.

Не ее вина, что Русь еще не доросла до желаемого европейского образца. Есть город — и есть деревня. Недаром голос горожанина на выборах приравнивается к пяти крестьянским. А по-другому и нельзя. Не доросли еще до всеобщего равного голосования.

Крестьянская часть страны еще огромна и во многом традиционна. Так просто воспитания не изменить, еще не одно поколение потребуется. Народ в принципе руководствуется привычками многих поколений, но наиболее патриархальна и меньше всего меняется сельская жизнь. Да, понятие убийства за потерю чести еще долго не исчезнет. Слишком долго мы жили в соответствующих условиях и при традиционном праве. Двадцать лет новой жизни многое изменили, но психологию людей переломить очень сложно.

Честь мужчины в любой деревне зависит от поведения женщины. Это все страшно индивидуально и подвержено множеству факторов. Что в одном месте позволительно, в другом — категорически нет. В маленьком обществе, еще недавно замкнутом на себя, где каждый знает всех, это иногда очень остро проявляется. В зависимости от того, насколько традиционна и религиозна семья, поведение разнится. Иногда неприличным будет считаться, если чужой мужчина заговорил с дочерью. Бывают и крайности, когда просто не так посмотрел. Отцу не понравилось — достаточно.

Он просто обязан изгнать назойливого поклонника, если не хочет осуждения окружающих. Обычно хватает и просто слов, переходящих в ругань, однако бывают и крайние случаи. Как сейчас. Рукоприкладства не хватило. Дочь при посторонних громко заявила о своей образованности, новой жизни и желании открыто прогуляться по деревне чуть ли не в обнимку с приезжим молодым человеком. Мы живем в интересное время. Где-то там, где она училась, никто из деревенских не в курсе, чем девушка занимается. Ходит ли на танцы без сопровождения родственников, носит ли короткую юбку, а может, вообще с парнями заигрывает. Чего не видят, того и не существует. Другое дело — дома. Здесь положено вести себя исключительно подобающим образом. А они уже не хотят. Привыкли к другому, более свободному поведению. Вот и довозмущалась.

У несчастного отца, в его понимании, просто не было другого выхода. Потеря чести непоправима. Дочь своим бесстыдным поведением его просто заставила поступить так, а не иначе. Любил он или не любил своего ребенка, значения не имеет. Поступи он иначе — в деревне бы его не поняли, для него настал бы конец. Не физический — просто уважение окружающих и любое признание были бы потеряны навсегда. Попробуй прожить в общине, если с тобой не считаются и все настроены против. Это уже не жизнь — существование. И ведь это касается всего семейства. Выходов два: уехать — и повеситься. В первом случае ты всегда будешь помнить об унижении. О вдруг оборвавшейся привычной и удобной жизни…

Есть и третий — общепринятый.

Каждый год в стране происходят десятки случаев убийств по причине соблюдения чести. Все об этом знают. Очень многие одобряют, и нечасто преступление выходит на свет. И местные власти, и сами деревенские (а иногда и городские из недавно переселившихся в город) не заинтересованы раздувать очередной неприятный случай. Дело не то чтобы прячут, но делают вид, что не знают причин. Списывают на несчастные случаи. В этот раз не вышло. Подозрительный жених оказался не из простых ребят. Новая формация. Правильно воспитанный, партийный товарищ. Да и любил, видимо, девушку. Умудрился поднять шум. И даже сейчас могло сойти без особых последствий. Ну, дал судья Молочников десятку каторги, как за непредумышленное убийство. Вполне нормальная практика. И наказан по закону, и не чрезмерно. Все довольны. Да вот Ава нашла возможность сделать из этого происшествия наглядный пример.

Честно, не так уж она и неправа. Хороший предлог для давления на традиционалистов и деревню. Прекрасная возможность вмешательства в политику и продвижения своих идей. Замечательная история для объединения разных направлений в женском движении. Пришло время показать силу. Многие выросли в годы Диктатуры и не хотят возврата к прежним порядкам. Они их и не помнят, получая совсем другие представления о правильном поведении в школах. А вот теперь возьмутся и за деревню всерьез. Тут уже пахнет не просто отделением религии от государства — прямым противостоянием. Начнут в школах воспитывать на подобных примерах по утвержденной программе — ой что будет…

— Что-что? — переспросил Белов, недослышав.

Выкрики перекрывались дружным ревом:

— Бог един! Право для всех одинаково! Закон един для всех!

Тоже любопытное нововведение. Раньше я такого не слышал. Хорошая мысль. Теперь никто не сможет возмутиться. Не Аллах Акбар или еще какой Иегова. Женщины всего мира, объединяйтесь в борьбе за свои права. Не мусульманки с прочими христианками или буддистками. Все. Религия — личное дело каждого, страна едина. Оно и раньше неоднократно звучало, но не в таком виде.

— Она кричала «женщин в судьи», — любезно сообщил я. — И еще призывала посадить на кол мешающих получать образование. Женская логика. И то и другое одновременно. Чисто по-революционному.

— Сначала — в судьи, потом — в министры… — пробурчал Всесвет.

— А потом — и в главные редакторы, — обрадованно подхватил я.

Белов посмотрел на меня очумелым взглядом и явно задавил желание выругаться.

— Запрещающим женщинам работать и требующим сидеть дома и заботиться только о своем господине — скажем дружно «нет»! — орал матюгальник на улице женским голосом. — У нас нет господ! Равные права!

Толпа возбужденно взревела.

— Щас окна бить начнут, — посетовал я.

— Твоя тоже там? — спросил он.

— Хотела. Внезапно Глеб засопливился. Был привлечен консилиум из моей матери и врача из детской больницы. Старые знакомства. Совместными усилиями выяснили — ничего страшного, но Любка решила сегодня посидеть с ним. Ничего, еще завтра наверстает.

— Думаешь, не на один день?

— Это смотря на реакцию высокого начальства. Посадят на кол Молочникова — и все успокоятся.

— Шуточки твои, — недовольно сказал Белов, закрывая окно. Звуки стали тише, но, если напрячься, можно разобрать очередные речевки. Сильно прихрамывая и опираясь на палку, прошел к столу и плюхнулся на стул. — Тебя бы на мое место.

— Не выйдет, — злорадно так сообщаю, — званием не вышел. Тут по штату не меньше полковника. Сам отдувайся.

После переворота значительная часть чиновников фактически саботировала действия правительства или, боясь быть осужденными за свои действия, предпочитала бездействие. Откуда новой власти было взять преданных людей? Сплошной дефицит не запятнанных сотрудничеством со старым режимом. За год семнадцать тысяч уволили без права занятия государственных должностей. Этим еще повезло — некоторых сажали. Не очень много, зато с обязательной конфискацией имущества. Сложно догадаться, откуда возьмутся новые кадры? Совсем просто!

Наше правительство и административные органы чуть ли не наполовину состоят из бывших военных. Кто основная опора военного правления? Они самые. Армию сокращать необходимо, держать миллионы людей под ружьем невыгодно экономически и просто опасно. Куда девать лишних? На смену нелояльным. Очень просто и красиво.

После переворота повсюду устанавливалась военно-административная власть. Естественно, на первых ролях оказались офицеры. Они вынужденно налаживали не только порядок, причем часто крайне энергично, но и занимались организацией хозяйственной деятельности. Методы были вполне солдафонские, да не стоит считать любого военного дуболомом. Кто до полковника дослужиться не успел, мозги чаще всего еще на месте. А таких было подавляющее большинство, и на новом поприще они всерьез настроились делать карьеру.

Потребовалось всего пять лет для восстановления производства до довоенного уровня. Если бы не вспышки мятежей, срок был намного меньше. При этом одновременно шла яростная кампания по искоренению пережитков, давились восстания на окраинах и был создан эффективный административный аппарат. Заметно укрепилось влияние государственного сектора в экономике. Вот с коррупцией и семейственностью окончательно так и не справились и через двадцать.

Многие из сегодняшних высоких гражданских чинов хорошо знакомы с Магди с давних времен. Попадаются и родственники. И что абсолютно «неожиданно», на ключевых постах сидят совсем не случайные кадры. На кого еще опираться, как не на своих проверенных товарищей? В массе своей консервативных, но заинтересованных в изменениях. Вез излишеств и постепенных.

У нас на Руси масса офицеров была выходцами из низших слоев общества. Кто-то поколения назад пошел в армию, кто-то недавно, но кастовости и перегородок между солдатами и командирами не было никогда. Дворянство так и не оформилось, и в теории все были равны. Вне строя однополчане исключительно на «ты». Одни, правда, богатые, а другие не слишком. При полном соблюдении дисциплины и субординации отношения между начальниками и подчиненными во внеслужебное время были достаточно свободными. Офицеры чувствуют себя вне социальных классов. Они — офицеры армии, а это повыше, чем что-либо другое. Для нас армия — не просто слово. Для многих это образ жизни и мыслей.

Кадровых офицеров, не принявших новой власти, было минимальное количество. Не стремящихся служить найти было практически невозможно. Перевороту изначально сочувствовало подавляющее большинство. Ему радовались. Слишком сильно было убеждение в виновности Каганата, в моральной ответственности за все происходившее во время войны. Очень уж много вылезло недостатков и болевых точек при первых же сложностях. Чрезвычайно резала глаз отсталость во всех отношениях при сравнении как с противниками, так и с союзниками. И это на Руси, всегда считавшей себя величайшей страной!

Спроси любого — и они уверенно ответят, что демократия — это роскошь, которую страна с таким уровнем развития, как Русь после войны, не может себе позволить. Необходимо сначала подготовить экономические, социальные и культурные предпосылки для демократии. На самом деле никакая демократия нам не требуется, но надо делать хорошую мину перед европейцами и американцами. Моментально с высокой трибуны было заявлено о невозможности преобразовать страну за одну ночь. Требуется подготовительный период на построение базы улучшения благосостояния, А пока во избежание анархии придется поступиться некоторыми вещами.

Впрочем, именно в этом вопросе я с ними абсолютно согласен. Любые перемены бьют по людям, по очень большим слоям общества, и нельзя ломать страну даже из самых лучших побуждений, не имея за спиной серьезной силы. В теории реформы всегда проводятся в интересах общества и с его согласия. На деле простой народ не спрашивают. Слишком уж он болезненно воспринимает новые идеи. До реальных перемен на манер бесконечных партийных свар во Франции нам еще далеко. Пусти все на самотек — и защитники семейной чести получат большинство на выборах, а там недолго и до возврата к Каганату. Спасибо, не хочется.

Никуда не денется деревня. Там за Салимова зубами загрызут. Первой же мерой революционного правительства была отмена ростовщических процентов по долгам. Крестьянский банк национализировали уже потом, да и процент на ссуды для мелких собственников там минимальный.

И роль «Движения за национальное развитие» за эти годы серьезно выросла. Модернизация по-армейско-салимовски означала не простое заимствование западных образцов, хотя и это имело место в отдельных случаях, а преломление через традиции общества. Главную роль при этом играл здоровый национализм. Низкопоклонство перед демократами у нас пройдет, а патриархально воспитанному поколению очень даже нравилась подобная постановка вопроса. Взять и при этом поплевывать свысока на дающего.

Основная идея — процветание нации, тесно связанное с ее независимостью, под которой понимается экономическое самообеспечение государства и его политическое самоопределение, — доступна самым недалеким людям. А что при этом поминается регулярное вмешательство государства, как носителя справедливости, во все сферы жизни — так для Руси ничего особо оригинального. Каган, простите, заменивший его Диктатор всегда был высшей инстанцией, и правительственные учреждения — инструментами в его руках.

Изначально планировалось опираться на традиционную деревенскую культуру коллективизма, однако затем пришло решение заменить обычных сельских старост специально подготовленными руководителями из неместных. Не везде проходило гладко, были и сложности. Чужаков в деревнях никогда не любили, но власть есть власть. Прислали молодого и энергичного — не хочешь, а подчиняешься. Тем более что он всегда на стороне крепких хозяев. Иерархии внутреннего лидерства крестьянского общества никто сломать не стремился. Вот ростовщиков очень быстро нагнули запретами и налогами. А кто землю пашет — хоть сам, хоть при помощи наемного труда — свой человек. Главное — не нарушать законов.

Отделения и ячейки «Движения» имеются повсеместно, в любой деревне и на самом маленьком предприятии. Молодое поколение получило социальный лифт и возможность через «Движение» выйти в «люди». Из этих парней и девушек, получивших правильное воспитание, и формируется новая государственная элита. Уже не представители своего общества, а надклассовая структура и, согласно одной из речей нашего всеми уважаемого Диктатора, «состоящая из молодых и компетентных лидеров нового поколения». В переводе с официального русского на разговорный язык — мы получили молодых офицеров, являющихся основным командным звеном нового режима.

Кругом сплошные золотопогонники. Официальные и неофициальные. Так что мне сам Аллах разрешил не мучиться чинопочитанием. Мы ж не просто старые знакомые — я служил в правильном месте. И с присвоением первого офицерского звания меня командир дивизии поздравлял, и первый орден лично вручал еще рядовому. Не изувечь ему ногу осколком — в большие чины мог выйти бывший командир Белов.

А мне на этой почве повезло. На все на свете удача нужна. Не назначили бы Белова редактором армейской газеты, и не обнаружь он в присланной почте мой первый опус о Ярославской добровольческой бригаде да не вспомни меня — хрен его знает, чем бы я сейчас занимался. А теперь я, если по армейским меркам, в звании (вечный корреспондент против главреда) намного ниже, зато по должности (сиречь известности) гораздо популярнее. И, что важнее, за границей тоже. Можно смело гордиться успехами. Не каждого награждали международными и государственными премиями и высылали со скандалом из двух стран, запрещая посещение империи, где никогда не заходит солнце. Где-то так на так положение получается. Какая уж тут субординация, если я на днях побывал на свадьбе его младшего сына. Почти родственник.

Вообще недаром сказано: «Чем больше приближаешься к горе, тем она становится все выше. Приближаясь к великому человеку, невольно замечаешь, что он все ниже и ниже».

Редактор известнейшей и влиятельнейшей газеты в моем представлении в бытность талибом[1] являлся гигантом мысли, энергии и образованности. Белов этими качествами не обладал. Прекрасный человек, приятный в общении, всегда готовый выслушать и помочь, но воспитание наложило четкий отпечаток. Он был неплохим администратором и даже иногда (в привычных армейских рамках) проявлял инициативу. Однако фактическое управление оставалось за редколлегией, хотя без его визы ничего не решалось. В творческий процесс он не лез и в глубине души крайне уважал способных написать что-нибудь серьезнее официального доклада вышестоящему начальнику. Воспитывать принимался исключительно желающих без разрешения влезть в темы подцензурные.

— Слушай, — жалобно сказал Белов, — ну есть же границы.

— Ага. Надлежащим одеянием для женщины является чадра, покрывающая волосы, руки и ноги и не показывающая ее красы. В нашем климате приводит к рахиту. Недостаток солнца, как утверждают врачи, приводит к невосполнимым последствиям. Если не выдумали на ниве просветительского энтузиазма. А вот язык им, честно скажу, лучше всего отрезать при рождении.

— И тебя жена достала! — обрадовался Всесвет. — А я сколько лет терплю. Так им прав мало.

— А куда деваться? Ну если без высоких слов… — Он заинтересованно кивнул мне. — …Это руки, — вздохнул я. — Просто рабочие руки. Грубо говоря, четверть взрослого городского населения. В деревне женщины и так работают, за редчайшим исключением. Занимая места, где требуется не особая физическая сила, а терпение, усидчивость и внимание, они высвобождают мужчин. Все эти продавцы, телефонисты, секретари, медсестры, учителя — это миллионы рабочих мест. Даже текстильные фабрики и столовые с ресторанами. Государство выигрывает дважды. Оно может маневрировать, перераспределяя работников и направляя в нужные отрасли, и… платить женщине меньше. Проблема в чем? Что устраивало двадцать лет назад, уже не кажется привлекательным. Они хотят расти по служебной лестнице. Не медсестра, а врач. Не секретарь, а пусть маленький, но начальник. Потом дойдет и до большого. А запретить нельзя. И кстати, помяни мое слово, следующий этап — требование одинакового жалованья независимо от пола. Профсоюзы этого давно добиваются.

— Это справедливо.

— Разве я спорю? Не верю, будто то, что было правильным в дни Пророка, да пребудет с ним мир и покой, должно быть применимо и сегодня! Я прекрасно понимаю — мир изменился, и мы вынуждены меняться с ним. Иначе окажемся в хвосте. Я солидарен, когда женщины отказываются быть чьим-то имуществом без права голоса и без права выбирать. Но! Есть огромное «но». Муж всегда был высшей инстанцией. Жена сидела дома и воспитывала детей. Он приходил и ставил точку в любом споре, вынося решение. Никто и не думал возражать, сплошное уважение. Потому что он был кормилец и от него все зависели. А станут они, — я показал в сторону окна, — получать не меньше или даже, не дай Аллах дождаться, больше — какое уважение? Какое воспитание? Она работает, и ей некогда. Жена делает карьеру и неплохо справляется. Будут убивать уже не дочерей, а жен. Станут брать в жены необразованных и бояться умных. А потом привыкнут. И главой семьи станет женщина.

— Умная жена всю жизнь крутит мужем, как хочет, — задумчиво сообщил Белов. Не удивлюсь, если про себя.

— Дома. Не открыто. Но волноваться не стоит, — бодро заверил я. — Точно не в этом поколении. Разве что внучки твои доживут.

— Не думаю, — помолчав, сказал он, — что стоит об этом писать. Очень уж картина получается… неприглядная.

— Я много чего пишу и иногда никому не показываю. Велик Аллах, когда-нибудь придет время и для этого. А пока нет смысла. Никакая цензура не пропустит. Лучше уж проводить в народе идею, способную объединить всех мыслящих, независимо от религии и пола, не вызывая катаклизмов. Мы ведь все по рождению националисты по отношению к загранице. Страна едина! — продекламировал демонстративно. — Народ един! Совсем неглупые лозунги. Даст им Салимов, чего просят, и будет огромная поддержка всем начинаниям правительства. Закон о защите брака не только запрещал многоженство, давал право на развод, но и обещал право голоса. Вот они им и воспользовались в полной мере.

— Ладно. Внутригосударственные дела обсудим в другое время. На чем мы остановились до того?.. — Он поморщился.

— На гневных криках по поводу моего поведения, — с готовностью докладываю.

— Тебя воспитывать — исключительно время терять, — брюзгливо сообщил Белов. — Совсем распоясался. Скажи спасибо, что вместо поручения навечно ездить с репортажами по медвежьим углам просто выдернули из Германии. Писатель… мля… Что за хамская манера фигу в кармане держать?! Все кругом идиоты, и никто не догадается?

— А вот это, — твердо заявляю, — на совести дураков-перестраховщиков. С какой стати кто-то углядел намеки на собственную Отчизну в моем описании Леманна?

Взгляд начальства был достаточно выразителен. Еще немного — и натурально взбесится.

— Внутренняя обстановка в Германии, — старательно делая вид, что не понимаю, принялся излагать, — страх перед критикой со стороны оппозиционных партий и корыстные интересы делают Леманна временным нашим союзником. Именно временным. Он ищет одной выгоды, а не реального союза. Голый расчет. Помяните мое слово, он скоро крепко возьмется за любых несогласных.

— Ты всерьез не понимаешь или придуриваешься?

Да все я вижу, мысленно завопил, но они больные на голову в своем МИДе. Ну написал: «Применяются отнюдь не парламентские методы для устранения противников, включая внесудебный террор против оппозиции, в стремлении ликвидировать неподконтрольную правительству Леманна политическую деятельность». При чем тут Салимов?! И про выбор народом вождя с обязанностью для него взять личную ответственность не только за своих соратников, но и за всех подданных — тоже без всяких кивков на Русь. Отвечать необходимо за свои действия, если уж веришь в свою миссию. Какие, к шайтану, намеки! Это у них на уме, не у меня! Если бы Диктатор лично обиделся, меня давно бы допрашивали совсем по другому адресу.

— И в первую очередь, — продолжая старательно изображать наивность, сообщаю, — разберется с нашими друзьями. Все эти речи достаточно откровенны, надо только слушать. Идейная близость с британцами, заявка на реформирование армии. Мало, что ли? Кто-то вообще читает, что я писал про проект нового закона, включающий всеобщую воинскую повинность?

— Молчать! — зарычал Белов.

Достал я его. Он все прекрасно понимает, но должность такая. А позвонили наверняка с очень больших высот. Не стал бы суетиться иначе. Ему передо мной было даже неудобно, и по всем инстанциям старательно отмазывал как бы не в том же стиле. Прямо-то никто ничего не говорит. «Есть мнение», — и глаза заводятся в потолок.

— Все. Думай в другой раз, — после длительного молчания приказал соответствующим голосом. — Доиграешься. Вопросы есть?

— Если не знаешь, как поступить, изучи мнение начальства и следуй ему. Установка ясна, — подтверждаю с готовностью. — Англичанка гадит, американцы недовольны японскими действиями, и желательно подтолкнуть в правильном направлении. Франция опасается за Индокитай, и не мешает покапать на мозги простым лягушатникам. Китайцы почти хорошие, японцы не совсем плохие. Они отвратительные. Ничего не забыл?

— Твоя хамская привычка передавать обзоры в США, а потом ссылаться на них же при написании очередной статьи и русской газете для обхода цензуры. Вроде не сам придумал, а просто ссылаешься на общеизвестное. Думаешь, никто не замечает?

— А что, так заметно? — огорчаюсь. — Молчу, молчу. Все понял. Но неплохо задумано? Всегда есть возможность пропихнуть интересную новость в обход бдительной цензуры. «Herald Tribune» в наших газетных киосках начала свободно продаваться, и сослаться на тайну сложно. Хорошие бизнесмены живут в США — расширяются. Уже и к нам пробрались. Да и не писал я ничего против нашего руководства. Исключительно про Германию.

— Гуляй, — сказал Белов брюзгливо. — Умник выискался. Билеты на поезд и прочие бумаги получишь в финотделе. Заодно и проветришься в дороге. Лежит на тебя где-то папка и пухнет. Потом извлекут и шарахнут по башке — мало не покажется.

— Я верю, — торжественно заявляю, — в мудрость наших замечательных правоохранительных органов. И что немаловажно, знакомство со многими высокопоставленными товарищами. Вдруг каску одолжат?

— Посерьезней тебя люди горели, — поморщился Белов. — Подумай.

Я вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь. Не нравятся мне такие указания, и срочная командировка в совершенно другой конец континента тоже. Неужели что-то всерьез бродит по нашим вконец ополоумевшим от бдительности верхам? Неприятно. Скоро совсем начнут заставлять писать согласно указаниям — от сих до сих. Попытка повякать свое будет караться отлучением от редакции и каторжными работами в сельском хозяйстве сторожем.

Не хочется верить в подобный маразм, но у нас всегда любили пересаливать. Лучше перебдеть, чем недобдеть. За запрет отвечать редко приходится, а за разрешение может и серьезно влететь от вышестоящих. Тогда придется уходить на вольные хлеба. Мне это проще. И доход какой-никакой с нефтяного участка присутствует, и второй фильм про доблестного русского разведчика радостно куют на киностудии.

Странные люди. Ну бред же натуральный — кто хоть рядом с этими вещами стоял, прекрасно понимает, насколько ерунда, а люди толпами ломятся посмотреть. Прямо неудобно. Не настолько я деньги люблю, чтобы клоуна из себя строить. Хотя семью тоже надо кормить. Раньше-то не задумывался над стоимостью женского платья. Любке вечно выйти не в чем. Посмотрел как-то на счет от портнихи и глубоко задумался. А куда деваться? Жена обязана выглядеть прекрасно. Это же вроде ордена на груди. Смотрят и завидуют. И еще важнее, когда она довольна: тогда жизнь прекрасна.

Впрочем, я счастливчик. Всегда был и, очень надеюсь, останусь. Сумел-таки создать оригинальную книгу. Первый на Руси на этом поприще. Честно сказать, писателем себя по-прежнему не ощущаю, но приятно. Деньги не сильно большие, зато престиж, реклама, и мне теперь и тиражи с гонорарами обеспечены. А как же, «Семья Кантемировых» даже без похвалы Салимова, растиражированная по всем изданиям, восемь недель самой продаваемой в стране была. А с соответствующей надписью на обложке стала страшно завлекательна.

Всем стало жуть как интересно. Кто ищет ляпы чисто из вредности, обнаруживая эфес сабли не той формы, а кто — глубокий смысл. Мне не жалко. Я даже могу исправить при переиздании неточность, а двойного смысла не вкладывал. Обычная семья, все поколения служившая государству, как они понимали. А это значит — кровью. Ни одна война без Кантемировых, которые суть Темировы, не обошлась, и не с каждой мужчины возвращались домой. Сам не заметил, как почти тысячу страниц написал. Два здоровенных кирпича за год.

Даже американцы заинтересовались книгу перевести. В долларах заплатят. Вроде это не то третий, не то четвертый случай в истории США. Русские писатели с их проблемами и молитвами Аллаху страшно далеки от тамошних читателей. А я — вот он, пробился! Есть чем гордиться.

Есть, конечно, и кто ругает. А как же. Я таких читаю, в отличие от похвальных отзывов. Ну да, кровищи под обложкой море. Ничего не поделаешь, почти ничего не выдумал, а шибко реалистично смотрелось — так личные впечатления вставлял. Война и сотни лет назад ничем особенным от современной не отличалась. Пот, вонь отхожих ям, кровь, мозоли и дурость командования вкупе с героизмом солдат.

Еще сценой взятия Пилау попрекали. Я виноват, что в городе всех особ женского пола от двенадцати и до пятидесяти лет солдаты оприходовали? Еще и по несколько раз иных — на всех не хватало, осадная армия большая. Времена такие были. Культурные французы с англичанами почти в те же годы города на три дня на разграбление отдавали. Ничего не поделаешь: кого на шпагу брали, а не сам сдался, — тому ничего хорошего не светило. Зверства были совершенно нормальным явлением. А уж после убийства русских парламентеров ничего хорошего от победителей ждать не стоило. Вот Кенигсберг не курочили. Сдалась немчура честно и имущество, а заодно и душевное равновесие, сохранила в целостности и сохранности.

А одна экзальтированная девица опять же недовольна осталась историей с князем и полячкой. «Ой, такое невозможно», «Ой, у него один предок ногаец, а другой татарин. Не то воспитание». И сто тысяч ссылок на документы. Дура. Я всю историю натурально с семейства Киреев списал, особо не утруждаясь.

Кое-что исправил, кое-какие даты передвинул, но в целом очень близко к реальной истории. Василя сразу поняла и со смехом пообещала, если что, спрятать от брата. Ему крайне не понравилось описание подкаблучности предка. Одно дело между нами разговоры — и совсем другое растиражированное на всю Русь. Даже если не в такой степени — я писатель, я так вижу. Прекрасно известно о талантах ханши в управлении хозяйством и как она жен сыновьям отбирала. Традиция дожила до наших времен. Нет там соответствия имен, и даже усадьба в другом месте находилась. Какие претензии? Не историческое исследование, а художественное произведение.

А продолжения писать не буду. Слишком болезненная тема последний Каган. Не хочется лезть. Официально, как в учебниках прописано, рассказывать — себя не уважать. А замалчивать разные интересные подробности не хочется. Не случись Австрийская война — могли бы дальше поживать, постепенно скатываясь в сторону недогосударств Востока, и неминуемо плохо кончили бы. А ведь служили, и честно служили. Не называть имен? Так в результате вранье выходит. Про далекое прошлое легче.

Ходить бывает склизко

По камушкам иным.

Итак, о том, что близко,

Мы лучше умолчим.[2]

Или все-таки попробовать, но не прямо? Взгляд не вполне типичного человека. И прототип интересный имеется.

1911 год

— Вот здесь!

Машинист хлопнул по плечу и показал рукой.

— Напрямую минут двадцать, и патрули отсутствуют.

Ян поправил вещмешок и прыгнул. Скорость у паровоза на подъеме была маленькая, и, пробежав несколько шагов по инерции, он остановился. Помахал рукой на прощанье и двинулся в сторону домов.

Удачно получилось. Без денег и билетов, на перекладных нормально добрался. Уголек в топку немного покидал — да это не проблема, приходилось и раньше. Чего же не помочь приятным людям. Им хорошо, и ему неплохо. Свой брат железнодорожник всегда поможет. Со временем, правда, вышло не так уж замечательно. Надеялся проскочить вперед — не вышло. Воинские эшелоны ходили пока по графику, а прочие перевозки всерьез трещали и задерживались. Без особого образования можно было догадаться, что впереди железку ждут серьезные трудности. Да и наслушался в дороге. Поездов не хватает, те, что есть, бесконечно чинятся — которые под откосом не валяются на Западе. Вагоны в отвратительном состоянии. Перевозки не только пассажиров, по и грузовые затруднены. Недаром и с продуктами напряженка. Где пусто, а где густо. На железке проще. Приспособились поездные бригады приторговывать, но дело незаконное насквозь, легко по шапке получить.

В городах еда по карточкам, а в деревнях обычной мануфактуры нет. Первые пару лет с начала войны в деревнях совсем неплохо жили, даже доходы выросли. Продукты и армии нужны, и в городе. Вот только запас прочности оказался не слишком большим. Как по мобилизации мужиков подмели, рабочих рук стало не хватать, да и цены не только на хлеб с картошкой и мясом подскочили — еще и на промтовары, и намного больше. Заводы-то с фабриками на военное производство все больше перешли. А фронт проглатывал все, начиная от ткани на форму и кончая лошадьми. Начались нехватки и ухудшение завоза. Как ни старайся, а если производство уменьшилось — либо цена больше, либо вовсе нет. Хреновая жизнь настала, и как бы хуже не было. Дожди вот зарядили не в срок.

Он запахнул шинель, мимоходом пожалев, что ватника с собой не взял, но ничего не поделаешь. Здесь глубокий тыл — не поймут, если пойдет по улицам в таком виде. И так не сказать чтобы сильно парадный вид. И полы, прожженные у костра, если присмотреться, и цвет не очень. Лучше не нашлось. Шинель была офицерская и по виду не отличалась от обычной. Качество сукна получше, да давно уже не имела ни приличного вида, ни нормальной подкладки. Весь форс для понимающих вышел, но старшина в солдатском обмундировании смотрится в глазах окружающих вахлаком. Невместно. Единственным отличием на фронте офицера от солдата кроме защитного цвета погон был ремень из настоящей кожи. Командиры быстро усвоили желание не выделяться: снайперы любили бить по головам в фуражках. Да и интендантство не слишком расщедрилось. Бравый вид для парадов, а поползаешь под обстрелом — и от солдата с виду ничем отличаться не будешь.

Проверил пистолет в кармане. Без оружия Ян чувствовал себя голым и с совершенно не положенным ему «вальтером» не расставался. Семизарядный магазин, рукоятка удобнее «парабеллума». В руке хорошо лежит, точность приличная. Не то что русское угребище — «федоров». Еще был хороший нож. Вполне достаточно для серьезного человека. Не гранаты же таскать по мирным местам. Натянул поглубже шапку-ушанку — изображать из себя бравого хазака с головным убором набекрень желания на холоде не имелось — и потопал в сторону домов. Начало осени, а дожди холодные. С урожаем будут серьезные проблемы.

Тропинка больше напоминала сплошную грязевую ванну, в каких богатенькие до Австрийской норовили полежать, якобы лечась. Морды кривили на иноверцев, а сами ездили. Стоило мотаться на заграничные курорты, когда дома грязюки огромное количество. Он с чавканьем переставлял ноги, тщательно следя, чтобы не поскользнуться. Упадешь — утонешь. А уж извозюкаешься наверняка. Грязь неохотно отпускала, с новыми силами цепляясь за сапоги. Ну ему не привыкать. Пехота тем и занимается, что постоянно топчет землю в отвратительных условиях, а разведка еще и на пузе старается. Пожалуй, ползком больше выйдет, чем ногами. За эти годы он наверняка намотал путь вокруг земного шара. До Тихого океана и обратно — точно.

Понемногу дорога становилась все лучше. Появились тротуар и замощенная проезжая часть. Дома тоже подросли. Маленькие невзрачные хаты почти как в деревне — на глазах превращались не в особняки, но приличные дома. Заборы стали прочнее и выше, уже не все серо и уныло. Их семья тоже жила в похожих условиях. Не нищета, люди нормально зарабатывающие проживают. Понятно, не из образованных, но квалифицированные.

Впереди двое мальчишек выясняли отношения. Наскоки, крики и не особо приличная речь. Без особой злости, просто возраст такой. Зачем дурью маяться, если спросить можно? Он и так бы нашел, но в незнакомом городе не стоит бегать по улицам. Можно и нарваться, а документов нет. Ян махнул рукой, подзывая, и они, моментально забыв про разногласия, охотно подошли.

— Где улица Садовая, знаете?

— А кто нужен? — спросил более худой, шмыгая сопливым носом.

— Четырнадцатый дом. Нуялисы.

— Знаю, — согласился мальчишка. — Это врач, — пояснил он приятелю.

— Вот-вот, — обрадовался Ян. — Покажешь?

— За сигарету, — звучно высморкавшись, согласился тот.

— Пророк тебя не поймет, — усмехнулся Ян, — он завещал людям помогать.

— Главное — чтобы мать не поймала, — очень логично заявил тот.

— Махорки отсыплю, а сигарет нема.

— Пойдет, — согласился второй, хитро блестя глазами и протягивая руку: — Давай!

— ?

— Два квартала прямо, поворот налево. На воротах написано «Приемная». Раньше на дому лечил. Он вообще в госпитале, но жена должна быть дома.

— Вы проводите — тогда и получите, — сердито сказал Ян. Так проколоться. Ведь правильно шел!

— Запросто, — довольно сказал худой, в очередной раз шмыгая носом и вытирая сопли рукавом. — Мы же не мазурики, и совсем не трудно. Пять минут — и будет Садовая!

…Ян старательно вытер подошвы от налипшей грязи и позвонил. В глубине дома задребезжало, но пришлось несколько минут подождать. Дверь распахнулась, и маленькая худенькая женщина вопросительно посмотрела на него.

— Я… это… — сообщил с изрядным удивлением Ян, пытаясь понять, как у такой матери мог родиться этот огромный жлоб. — От Радогора.

Больше он ничего сообщить не успел — был цепко схвачен за рукав, с неожиданной силой затащен внутрь и препровожден в залу. Даже снять шинель не дала, волоча его за собой и громко сзывая дочерей. В его представлении они были малявки, во всяком случае лейтенант, тьфу, капитан, никак не привыкнет, еще одну звездочку дали перед самым отъездом, так говорил, а оказались уже взрослые девицы. Шустрые до невозможности и энергичные. Старшую вроде Айша зовут, а имени младшей он не запомнил. Одна, не дожидаясь подробных объяснений, поспешно кинулась звать отца, другая пихнула на стул.

Он осторожно приземлился на краешек, стараясь не касаться чистой скатерти на столе и не запачкать стул. И так не сильно чистый и, возможно, вшивый, да еще двое суток в угле возился. В прошлом году завалились они на постой к местной помещице переночевать. Единственный на всю округу сохранившийся дом. Та была само радушие, пока по рукаву не промаршировала батальонным строем колонна вшей. Надо было видеть ее побледневшее лицо и как она шарахнулась.

Ян достал из вещмешка письмо и сверток с деньгами и протянул матери.

— Вот, — сообщил с облегчением. Что еще сказать, не знал. Задача выполнена, пора смываться. Еще на станцию топать.

Никуда его не отпустили. Сначала было прочитано немногословное письмо, с обычным набором — «жив, здоров, чего и вам желаю». Потом начались расспросы. Ян косноязычно отвечал, стараясь говорить поприличнее, не срываясь на мат, и тихо изумлялся странным представлениям о фронте вообще и солдатской жизни в частности. Вопросы были изумительные:

— Откуда столько денег? Да у нас тратить не на что. Все за государственный счет. И еда, и одежда. Вот и собралось. Да ему еще что-то за награды положено.

У начштаба полка в карты выиграл. Ну не сообщать же. О, «мальчик». Надо же. Наш бывший лейтенант ребенок. На самом деле старший лейтенант раньше был, но никто так не говорит. Все младшие просто лейтенанты — и старшие автоматически превращаются в просто лейтенантов. Как подполковники и подполковники в полканов. И ведь для матери именно так. Наверное, и я для своей представляюсь невинным теленком. Тот еще Радогор перец. Мы же даже не штыками работаем — руками. Ножиком под лопатку. А ту немчуру он вообще руками удавил. Посмотрела бы мать в этот момент на личико своего мальчика — испугалась бы. Тут кто хочешь испугается. Рожа перекошенная и очень неприятная. Интересно бы на собственную в схожий момент посмотреть. Видать, ничуть не красивее.

— Как нас кормят? Прекрасно. Все по штатным нормам. Особенно когда, как сейчас, в окопах сидим.

На память перечислил полный список норм. Такие вещи он прекрасно помнил. Читали с голодухи приказ и ухохатывались. Звучало прекрасно. Правда, паек здорово урезали в прошлом году, но им откуда знать. Про пшенку, что из горла назад лезет, и вороватых интендантов распространяться не стал. Как и про убитую снарядом лошадь, из которой вырезали куски на морозе. Та еще работенка. Как дерево пилишь. Рассказать в подробностях про продсклад — так ведь не поверят. Если мясо не поступает вовремя, его по специальным таблицам заменяют по весу один к трем рыбой. А можно и консервами или колбасой. Где, интересно, водятся интенданты, способные оторвать от сердца колбасу, а не затхлые сухари по той самой таблице взаимозаменяемости и калорийности, в которой ведро воды запросто замещает котелок каши? Или недоброкачественная рыба списывается в отходы (а ее уже выдали взамен мяса), и тот самый окорок уходит налево? Нет, лично их роту не обижали. В каком-то смысле на привилегированном положении, всегда приварок есть, но когда в поиске, горячего не увидишь. Тогда и сухарь — лакомство. Сухой паек на сутки-двое, а иногда приходится и больше сидеть. Тут и копыто за еду сойдет. Объяснять? Да ни за что! Питаются почти как в ресторане. Пехтура гораздо хуже живет. Что да, то да. Все в сравнении.

— Шерстяные носки?

Ян попытался вспомнить, есть ли у Радогора шерстяные носки, но в памяти не отложилось. Хватало других забот.

— А как же! — подтвердил, не краснея. — Имеются. Офицер все-таки. Не в портянках ему ходить.

Когда отступали, Ян еще на бронепоезде катался, а вот при наступлении сапоги месяцами не снимали, так что ноги гнили. Рота всегда впереди шла. Еще и вши заедали. Помыться некогда. Не спрашивают — и слава богу. Надо думать, в их представлении баньки везде понатыканы.

— Ноги держит в тепле, обязательно. Здоровье прекрасное. Ну что вы! Не в землянке проживает. Прекрасная изба. Теплая. Не хворает.

Через Вислу когда ходили, было страшно «сухо» и «тепло». Берега замерзают, а посредине еще нет. Вот и плывешь на тот берег с бечевкой. Выползаешь на лед, а он под тобой обламывается. Детям и женщинам такого не рассказывают. Закрепишь там, а на следующую ночь группой на плотике вдоль бечевки. Выползаешь назад — и спиртику тяпнул. С этим проблем не было. И хоть бы раз кто заболел! Расскажи кто другой — и не поверил бы.

— Какая стрельба? Мы почти в тылу, да и в обороне стоим.

Ага. Расскажи им. Конечно, не простая пехота, но про это предупрежден язык не распускать. У нас жизнь наособицу. Пошли, взяли «языка», вернулись — у нас есть свое жилье, своя кухня, мы можем поспать. Кроме того, нет сложностей свободно передвигаться в нашем тылу, если не наглеть. Да в тот же санбат сходить к медсестричкам. До войны кто бы баб в армию пустил? Жуть! Каган лично бы удавился от негодования. А сейчас в порядке вещей. Лучше чем мужики обиходит. Не все, разные свиристелки попадаются, но в целом лучше. Конечно, на прогулки так просто не сходишь, предупреждали командиров, но все равно это было больше на доверии. Да за такие привилегии кровью платят. За год две трети роты схоронили.

— На той стороне Вислы австрияки — на этой мы. Чего зря палить? Бессмысленно. Сидим, друг на друга смотрим.

А Фарида снайпер подстрелил. Тоже думал, тишина.

— Все кругом уважают.

Хоть это правда. Трусам в разведке делать нечего. Кто сам уходит, кому и подскажут. Ненавязчиво. Солдаты Радогора ценили. У него потери всегда минимальные: соображает. В жизни никого пальцем не тронул без серьезной провинности. Иногда, недовольный, посмотрит — и от одного взгляда становится не по себе. Даже слова не требуются.

— Чаю? Спасибо, с удовольствием. Только мне задерживаться никак нельзя. Вечером к эшелону обязательно. А… что… Отличившихся сержантов направляют в военное училище. Да какой я герой! Обычная работа… А? Трехмесячные курсы. Вот прямо здесь, в Ярославле.[3] Удачно вышло. Если получится, еще зайду. Присвоят младшего лейтенанта — и буду офицер. Сейчас приказ вышел. Вместо временного звания — на ускоренные курсы. Потому что на фронте затишье. Австрияк уже не тот пошел. Выдохся. Даже во Франции не сдюжил. Весной подкрепления подбросят, артиллерию усилят — и пойдем дальше. Три месяца крайний срок, у таких, как я, опыт имеется, а в обучении маршировке мы не нуждаемся. Просто пошлю… Ой, простите… Короче, сплошной отдых — и назад уеду. Да, немножко нарушаю закон. Проездные билеты на всю группу, а я в самоволке. Ну что вы! Мне нетрудно. Меня? — изумился. — Да никогда! Не поймают. Надо просто вовремя успеть к одиннадцати вечера. Я расписание эшелонов знаю.

А и задержат — ничего страшного. Отправят назад — так еще и к лучшему, подумал. Мне после войны офицерские погоны не светят, а со своими всегда приятнее служить.

— Вы все прибыли из воинских частей, уже понюхав пороху. Все награжденные за дела воинские, — проникновенно вещал майор.

Ян стоял в шеренге вторым справа и старательно пытался не заснуть. Слушать офицера ему было малоинтересно — заранее знал, о чем речь. Так толком и не выспался. Вчера его еще долго пытали всевозможными вопросами, пока он не начал повторяться на манер застрявшей граммофонной пластинки. Ничего удивительного, родственникам все интересно. На счастье, пришел отец капитана. Он, видимо, в госпитале насмотрелся и наслушался подобных речей. Зато и сообразил накормить. Даже слегка налил из заначенной с довоенных времен бутылки. Еда была достаточно бедная. Картошка с рыбой, но по нынешним временам и то хорошо. Кто-кто, а приличные врачи не бедствовали. Тому поможешь, этому пропишешь, и кроме карточек еще и дополнительные продукты появятся.

Удачнее всего, что он проводил до самой станции. Дважды попадались патрули, но офицерские медицинские знаки различия сделали свое дело. Майор из мужика никудышный, даже разговаривать, как требуется, не умеет, да ему не на фронте командовать бойцами, а раненых лечить. Все медработники военнообязанные, хорошо еще, в родном городе оставили. Видимо, специалист хороший.

Ян был якобы нужен для перетаскивания лекарств в госпиталь из прибывшего товарняка и находился там на излечении. Отчего и справки не имел, зато врач с виноватыми глазами (совсем врать не умеет) подтверждал его право разгуливать по вечернему городу. Могли и придраться, однако сошло. Не пришлось лазить через забор. Затесаться в колонну было уже делом техники. Пока по ротам распределяли, вещи в каптерку сдавали, погоны новые (курсантские) пришивали, мылись и получали белье, особо не отдохнешь. В шесть утра подъем, двадцать минут на умывание и построение. Остальным хорошо — они в дороге выспались.

По ротам их распределили старым испытанным способом. Как встали по росту, так и пошли. Училище представляло собою батальон — с батальонным командиром, адъютантом и четырьмя ротными командирами. Две роты из малолеток, которым еще учиться и учиться, и две собрали из подобных ему обормотов, увешанных орденами и медалями.

Парни в большинстве уже заранее подобных крикунов ни в шайтана не ставили и мечтали удрать в самоволку на город посмотреть. Попадались и мечтающие о карьере — тут была интересная тонкость. Не окончившим училища на фронте могли присваивать временные звания. Никого более подходящего под рукой нет — ставили на должность с соответствующей записью. После войны такое количество офицеров без надобности, да и платить пенсии накладно, вот и срезали при демобилизации на звание-два. А вот с официальной справкой об окончании военного училища совсем другой разговор.

У каждого ротного командира под начальством было два младших офицера, собаку съевших на обламывании сильно возомнивших о себе. В нормальном штатном расписании максимум один, но здесь «учебка». Все это прекрасно знали, но основная масса решила с удовольствием отдыхать. Дальше фронта все равно не пошлют. Это они зря так думали. На сотню прошедших огонь, воду и медные трубы контролеров мало, но это армия. Назначаются из своих же курсантов командиры отделений и взводов — будет кому следить за порядком.

— Не просто так прислали вас сюда командиры. Им необходим стойкий костяк в части из сержантского состава. Вы приехали не на отдых! Будете учиться. Поэтому прошу забыть вольницу и отклонения от устава. Строжайшая воинская дисциплина! И молитва! — взвизгнул майор. — Помните: «Я свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха». Только так мы победим!

Ян от неожиданности вздрогнул.

«О господи! — мелькнуло в голове. — Говорил я, к шайтану это дело. Мне еще фанатика не хватает в начальстве. Крысы тыловые».

Майор понес что-то про дух благочестия и всезнающего милосердного Пророка. Ян окончательно затосковал. Сон пропал, он с интересом сам с собой поспорил — как быстро его вышибут отсюда и один ли он такой. Достали уже умники. Как призыв — так всех: гражданин обязан служить в армии. А чуть что — одни граждане первого сорта, другие второго. Почему-то первые от вторых ждут великого патриотизма. Научись сначала не считать себя заранее высшим — и будет тебе уважение. В окопах от этого быстро излечиваются. Там ценятся дела, а не слова. Там еще и атеистов не бывает. Как начнется обстрел, так все вспоминают про молитвы. Не стандартные — от души.

Строй неожиданно заворчал. Негромко, но с нехорошей интонацией. Ага, не только его достал придурок. Ребята все битые, жизнью тертые и бояться краснобаев даже в погонах отучились. В другом месте могли и отделать за милую душу. Охаивания и нотаций особо терпеть не станут. Догадался тоже проехаться по почитанию святых и предков. У саклавитов это норма, никакими проповедями не уничтожить. Коран только кажется достаточно прямолинейным и однозначным писанием — вся тонкость заключается в его истолковании. Реформаторские потуги Кагана слишком многим пришлись не по душе.

Майор понял, что его занесло, и, обращаясь к Яну, требовательно спросил:

— Вы согласны?

Наверное, решил, что как каждый нормальный новобранец послушно подтвердит. Кому охота спорить с начальством?

— Никак нет, — лениво ответил тот, делая наивное лицо. — Мы, католики, очень уважаем святого Георгия. Он тоже военный был.

Он бы этого никогда вслух не произнес, однако образованные правоверные прекрасно и намек поймут. Святого Георгия изображают побеждающим дракона, и лет двести он в любом костеле в Сибири висит, в обязательном порядке. Кого католики подразумевают под видом дракона, желающий без труда догадается. Но прямо — ни-ни! Традиция. Придраться не к чему.

Сзади обрадованно заржали в несколько голосов. Майор мазанул бешеным взглядом, однако вопить не стал. Понял, каким выставился идиотом. Его тоже можно понять. Наверняка первый случай присутствия в его роте иноверца. В офицерские училища немусульман брали с большим скрипом. Для желающих служить иноверцев были отдельные хазакские воинские училища. Для поступления в юнкерское (потом военное) училище было нужно всего пять классов. А потом, отдал сына в юнкера — теперь он всю жизнь при жалованье, квартире и питании. Бедному человеку это привлекательно, и поток желающих стать офицерами никогда не высыхал.

С этого года принято решение слишком большие потери восполнять отличившимися сержантами. А среди них очень разные попадаются.

Церемонию скомкали, торопливо разведя по казармам. Ян шагал молча, но взвод по дороге бодро обсуждал, когда кормить будут и чем. Недовольных его выступлением не наблюдалось. Отвыкли как-то выслушивать многочасовые речи, и стремительное завершение всех обрадовало.

— Ну и отдай его мне, — послышался спокойный голос сзади.

Майор Шаповалов резко замолчал и развернулся к говорившему. Он как-то упустил в пылу обличительной речи, что в канцелярии они не только вдвоем с надполковником. За столом сидел худощавый высокий мужчина в равном ему звании и изображал изучение личных дел курсантов. Изображал, потому что все равно этим должен заниматься писарь, а сам майор левой рукой писал плохо.

Юнакова он слегка побаивался. Внешне тот никогда не высказывался и не проявлял обычного пренебрежения фронтовика по отношению к тыловикам, ведя себя исключительно корректно, но он невольно начинал приписывать тому свои собственные мысли. Все казалось, что Юнаков к нему плохо относится. Всю войну Шаповалов просидел в училище и сам про себя прекрасно знал, что на фронт не рвался. Вот невольно и возникают мысли соответствующие.

Шаповалов быстро просчитал варианты и решил, что его не подсиживают. Какой в этом смысл? Наверное, попросит потом ответного одолжения.

— Кого взамен? — деловито спросил.

— Да без разницы, все новички. Первого попавшегося возьмешь.

В серых глазах Юнакова была насмешка и невысказанное пожелание сначала поинтересоваться, правильно ли делает намаз. Шаповалов в очередной раз прикинул, не являлось ли его назначение командиром роты бывших сержантов тонкой интригой по выживанию его с хорошего места, и решил — ерунда. Этот подсиживать не станет. Сразу в морду залепит. Хорошо, что до сих пор их дороги особо не пересекались. Вот и не стоит обострять. Тебе одолжение делают — бери и радуйся. Смутьяны в роте ни к чему.

— Договорились, — дружелюбно улыбаясь, сказал он. — Вот прямо сейчас и займусь.

— Раз такое дело и к всеобщему удовольствию разрешилось — свободен, — прогудел надполковник. При желании он мог не напрягаясь орать так, что весь плац прекрасно слышал.

Шаповалов отработанно вскинул руку к козырьку фуражки, отдавая честь, и поспешно вышел.

— И зачем? — спросил надполковник, когда дверь закрылась. — Это же даже любопытно было, кто кого съест. Я бы поставил на старшину. Ты его сопроводиловку видел?

— Да что там можно понять, — с досадой отозвался Юнаков. — Вот читаю. — Он попытался взять листок бумаги правой, затянутой в черную перчатку рукой и выматерился. — …Императорова мать, — завершил тираду. — Скоро год как кисть ампутировали, а никак не привыкну. И ведь чувствую ее все время. Будто на месте. Иной раз так дергать начинает, хоть плачь… Не умеют у нас писать нормальные бумаги. Кого ни спроси, бюрократия кругом, на все справка необходима, — а ни шайтана не понять. Просто это кончилось бы мордобоем, или зарезал бы этот Тульчинский нашего красавца. Оно тебе надо, такое происшествие? Позор на всю армию. Кстати, Тульчинский от Тулы? Откуда там католики?

— Скорее, от Тульчино. — Надполковник поднялся и, взяв листок, уселся на край стола. — Вот из-за таких, как ты, в этих сопроводиловках сложно разобраться. Натуральная отписка. Я ж тебя прекрасно помню еще с выпуска. Ленивый до безобразия. Домой письма раз в полгода отправлял.

— Я исправился, — пожав плечами, смиренно сказал Юнаков.

— Врешь, прикрываешься вот, — надполковник кивнул на руку, — а сам не хочешь головой работать. Знаю я эти идеи. Учить надо воевать, а не шагистике и исправлению грамматических ошибок. Это для сержантов правильно. Им через три месяца снова назад. А нашим ученикам еще три года впереди. Старшие курсы и так загнали на фронт. Много пользы там от этих молокососов. Младше уже некуда. Так что смело свои знания внедряй в дубовые головы этих Тульчинских, успевших забыть курс начальной школы, но запросто способных научить и тебя правильной тактике и разметке секторов обстрела. Необходимо проверить, умеют ли они читать карту, и научить правильно составлять донесения. Опытный сержант любого выпущенного из училища офицера воевать обучит.

Он помолчал для внушительности и продолжил:

— Учись, майор, у старых волков бюрократии читать между строк. В жизни пригодится. Итак… — Он поднес бумагу к глазам: — Место рождения — поселок Степь. Очень поэтично звучит. Ничего в той дыре наверняка нет, окромя сайгаков и вечного ветра. Понятия не имею, где находится, однако призывался через Харбин. Что и неудивительно. Достаточно ясный намек, даже если не заметить штампика о вероисповедании. Так… Два года армии до войны. Направлен в… вот этот странный индекс обозначает железнодорожный батальон. У нас их было всего три, и туда отбирали на совесть. Что автоматом означает, что не неграмотная чурка, а скорее всего, в технике разбирается. Там не только шпалы таскали — ремонтом все больше занимались. А что не дурак, подтверждают записи о стабильном служебном росте. Младший сержант, сержант, старший.

— Это еще не доказательство.

— Но как бы намекает. Ага. Начальство довольно. Потом погончики срезали, и за что — непонятно только баранам. Параграф и пункт обвинения потом посмотришь. А я без напряжения укажу на неподчинение приказу.

— У нас говорили «непочтение». А это ведь что угодно. Вплоть до уголовщины. А если отношения испорченные, и мелочь какая возможна. Придрался офицер — и под трибунал.

— Правильно понимаешь. Если на втором году службы своего офицера сержанты посылают, либо он вроде нашего Шаповалова, либо там очень нехорошо пахло. И ведь не посадили, значит, реально нечисто. До трех лет в самой мягкой форме по данному параграфу, а его в звании понизили. Тьфу! Замяли дело. До войны я бы точно телеграмму с запросом отбил и поинтересовался, а сейчас наверняка тех людей на месте нет. Слишком много времени переписка займет. Подробности выяснятся уже после отбытия данного экземпляра на фронт. Просто держим в голове на будущее данный казус. Потом у нас Кенигсберг и награда. По представлению командира бронепоезда. На «Рассвете», чтобы ты знал, две трети погибли, и на восток они ножками выходили. У меня там хороший знакомый служил, из первых рук знаю. А не забыл офицер бумагу написать. Любопытно было бы узнать, как этот подвиг выглядел реально. Тогда ордена не слишком-то давали: отступление. Так… пехота… Ну это понятно. Тогда в строй всех подряд ставили. Почему в разведку? — пробормотал надполковник.

— Это как раз ясно. Пришел офицер и спросил: «Добровольцы есть?»

— Тебе виднее. Ты ж ему ровесник почти? Тоже два года успел отмотать до войны, но еще и училище. На войне люди быстро растут, не то что мы, старые дундуки. В мирное время хорошо в училище. Квартира с отоплением, еда казенная и сто дирхемов ежемесячно. Да еще и каждые пять лет повышение в чине. Скучно, но польза от тебя имеется. Правда, до генерала прыгнуть не светит. Тупиковая должность. Вот и у нас заметно. Я все надполковник, а ты уже майор. Впрочем, это если не убьют.

Юнаков непроизвольно поморщился.

— Ну ладно, лирика закончена. Продолжаем… Два ранения и возвращение по прежнему месту. Кстати, показатель. Из госпиталя могут сунуть куда угодно — интересно, как оформлялось. Скорее всего, никак. Добирался до своей родной части, и задним числом писалась бумага. Что нам опять же намекает на определенное отношение со стороны начальства. Опять же смотри, как прыгнул. Из дивизионной в армейскую, а очередной орден командующим фронтом подписан. Ценный кадр. Должность вполне себе лейтенантская, а звания даже временного не дают. Почему — объяснять надо? Потенциально нелояльный тип. С такими, наоборот, носиться надо, холить и лелеять с прицелом на будущее, пусть пример являют всем иноверцам, в том числе и служебного роста, а они проверяют, на месте ли крестик. И запись последняя от его прямого начальника, страстно желающего пробить старшине офицерское звание. Двадцать два «языка» лично и в составе группы — это не хухры-мухры. Недаром свои ордена с медалями имеет. Он себе цену знает и на чужие слова с большой высоты поплевывает. Так что поимел ты, голубь, либо большую проблему на голову, либо хорошую опору в роте. Как сумеешь поладить. А я посмотрю. Это тебе тест на профпригодность — сам напросился. Считай, по результатам будут и выводы. Должно быть у старого человека развлечение?

— Ты еще не старый, — отрицательно помотал головой Юнаков. — Раньше казалось, когда сам курсантом был. Сейчас совсем по-другому смотрится.

— Подхалимничаешь, — довольно сказал надполковник. — Давно уже свои двадцать пять лет честно отбарабанил. Если бы не война, вышибли бы на пенсию без сомнений. А так еще требуюсь. А вообще — да. Я молод душой и бодр. Если бы не приходилось читать многочисленные бумажки, наверняка можно считать, что жизнь прекрасна. Вот недавно очередная поступила. Про некоего офицера Юнакова, прямиком из МВД.

Майор напрягся и сел прямо.

— Твое счастье, что анонимка, и еще большее — что я в своем кресле скоро десять лет сижу. Хвала Аллаху милосердному, всех кругом знаю и могу тихонько договориться. Ну выпили молодые офицеры, — глядя прямо в глаза, пожурил надполковник, — ну языки распустили. Что они все на голову контуженные и рассуждают про воровство на самом высоком уровне — так ведь без конкретики, и имени нашего замечательного Кагана и его семьи не порочили. Хотя и стоило бы, — после паузы добавил. — Но что они совсем не соображают, с кем и при ком говорят, — так это ни в какие ворота не лезет. Головой думай! — рыкнул надполковник в полный голос. — Кто там у вас такой весь из себя доносчик нарисовался. Заговорщики нашлись! Идиоты! Распустились! Забыли, как это у нас делается. Кто не доносит — не патриот. За ложные сведения доносчик не отвечает. Делу только потому и хода не дали, что стеснительный тип оказался. Имени не захотел сообщать. Наверняка кто-то свой и прекрасно знает, что вместо повышения получит от меня крупные неприятности. Только я не всесилен, — тоном ниже сообщил надполковник. — Накатает донос в дворцовую канцелярию или просто во Владимир — и легко не отделаетесь. И на заслуги не посмотрят. Выжгут крамолу начисто, да и меня на пенсию: за утерю бдительности. Ты все понял? — спросил с нажимом.

— Так точно, господин надполковник, — деревянно ответил Юнаков.

— Тогда ступай и делом займись. Своими прямыми обязанностями. И не вздумай выяснять отношения публично, с дуэлями и прочими глупостями. Таких давят тихо и без присутствия свидетелей. Без благородных жестов и длинных разговоров. Но только если уверен, что не ошибся. Думай!

1935 год

Я попытался вывихнуть челюсть при помощи зевка и поспешно отложил книжку. Автор, конечно, большой специалист по истории, но я в огромном количестве китайских имен просто тону. Запомнить их куда сложнее, чем любые правила этикета. Кому нужны эти нудные подробности правильного поведения при императорском дворе? Зато экзотика, и сразу ясно — историк не лаптем щи хлебал. Он, без всяких сомнений, вкушал палочками рис.

Циси — это не имя императрицы, на самом деле ее звали Ланьэр (Орхидея). Подлинные имена членов императорской семьи запрещено произносить под страхом смертной казни. И это крайне важно, если удастся забыть, что она уже больше двадцати лет смирно лежит в могиле. Хотя кто ее знает, может, и пытается потихоньку выкопаться. Вряд ли ей может нравиться происходящее в Поднебесной.

Непонятно — откуда такое странное название? Так нет никакого Китая!

В пятнадцатом веке нередко для Северного Китая использовалось название «Китай» и его производные, а для Южного — Чина (Хина, China). Даже название звучит для европейского уха странно: Чжунхуа Миньго. Китайская республика. Слово China (немецкий и английский — China; французский — Chine) произошло от слова «ча» (т. е. «чай»). Есть еще предположение — от слова «чоу» («шелк»). Ничего более интересного в средневековом Китае не имелось.

Если во внешнем мире Китай выступает как символ абсолютного единства, то внутри страны никакого «единого Китая» не существует. Исторически страна складывалась постепенно как результат слияния самых разных племен, царств, народностей, говорящих на разных языках, имеющих разное происхождение и, как следствие, разные национальные традиции. Поэтому говорить о некоем абстрактном китайце можно с большой натяжкой.

Упустили мы Китай. Как есть упустили. И отмахиваться, указывая на внутренние проблемы, не стоит. Сложность даже не в происходящем сегодня, а в старательном нежелании позднего Каганата к серьезным контактам с иноверцами. Даже торговля у нас была кривая. Через Маньчжурию и обставленная тысячей сложностей. А ведь был момент, когда вполне могли показать кукиш европейцам и влезть в страну обеими ногами.

Салимов незамысловато продолжил прежнюю политику на Востоке. Правда, Синьцзян с Монголией из протекторатов превратили в очередные русские волости и Мукденскую провинцию под себя подмяли, но это уже по инерции. Не отдавать же японцам. Чисто на жадности выехали и из желания показать, что с Русью и при новой власти считаться необходимо. Зато закрыли глаза на все остальное, отделываясь минимальной помощью. Вот и доигрались.

Хотя кто его знает, может, оно и к лучшему. До серьезных столкновений с Микадо так и не дошло. Лезут японцы на юг — попутного им ветра. Все лучше, чем на север. Двадцать лет назад мы бы не потянули серьезной войны, да еще и с англичанами за спиной у самураев. Что ни делается, все к лучшему.

Я захлопнул дверь в купе, закрыл на замок и поспешно направился в сторону вагона-ресторана. Меньше всего хотелось Любку раздражать. Настроение у нее в последнее время как ветер меняется. То ураган бушует, то ласковое дуновение. Ничего странного. Явный конфликт интересов наблюдается. Мне вот тоже не нравится идея оставить Глеба дома, даже при наличии замечательной бабушки (моей мамы), так давно мечтающей о внуке, что можно не опасаться недогляда и расхлябанности в присмотре. Тащить не дожившего до двух лет ребенка неизвестно куда — та еще морока для всех. Оставалась бы дома, и все в лучшем виде. Так нет же. Отпустить меня в свободное плавание категорически отказывается. Исключительно ехать вместе, как будто я сам себе придумал командировку. Работа у меня такая.

Оно даже приятна такая подозрительность: где-то у Любки в голове крепко засела мысль о моей неотразимости в смысле женского пола. Явных приступов ревности не наблюдается, но стоит слегка задуматься — и сразу заметно. Никуда один не хожу: не пускает. Увы, я уже не мальчик, чтобы бегать за китаянками. Да и не нравятся они мне. Маленькие и все, включая самых нищих, европейцев за варваров держат. Можно подумать, их многотысячелетняя история вкупе с Конфуцием создала замечательное государство.

Как же. Еще до Австрийской регулярно все подряд нарезали кусочки от «Великого» Китая. Кому что нравится. Тайвань — Японии, Северную Маньчжурию — Руси, Гонконг — Англии, Циндао — Германии, Дайрен — опять Японии. Даже португальцы Макао хапнули. Тоже мне великое государство. Это не говоря про всякую мелочь вроде неравноправных договоров с европейцами, создающими международные сеттльменты[4] в портовых городах, где они неподсудны императорским властям.

Пока европейцы на фронтах Великой войны увлеченно стреляли друг в друга на западе континента, на востоке случилась революция. «Правящую из-за занавески», что по-китайски означает просто регентство, свергли и, как водится, вместе с семьей не то удавили, не то отравили. Жалельщиков не обнаружилось. Она всех давно достала своей безудержной расточительностью и абсолютным отсутствием интереса к происходящему в стране. Хотя, возможно, это преувеличение революционеров: оправдать себя надо. Не настолько я силен в подробностях тех времен. В одна тысяча девятьсот десятом году я на фронте сидел и не интересовался международными новостями. Все больше был обеспокоен происходящим с той стороны нейтралки.

А сейчас эти вещи представляют собой разве что историческую ценность. Кто был прав, а кто виноват, изучать поздно. Интереснее, во что вылилось. Я ведь не историк, а журналист. Меня волнуют все больше новейшие события. Но чтобы понимать происходящее сейчас, иногда надо и в прошлое залезть.

Вот свергли верховную власть, а дальше? Куда идти и какие реформы проводить? Моментально обнаружилось расхождение во взглядах у пламенных революционеров. Общим у них было исключительно желание свергнуть династию. Все срочно принялись выяснять, кто теперь главный. Очень скоро обнаружилось, что все руководители страшно большие патриоты и видят в этой роли исключительно свою любимую персону.

То, что в Китае называлось армией, существовало по территориальному признаку, кроме очень малого количества личных полков императора. Этих разогнали моментально, да они практически и не сопротивлялись. А территориалы подчинялись напрямую губернаторам провинций. И тут выяснилась изумительная вещь. Большинство из них существующее положение, когда не требуется отправлять налоги в Пекин, прекрасно устраивало.

Попытки коалиционного центрального правительства навести хоть какой-то порядок с треском провалились. У него не было ни сил, ни авторитета. Ко всему еще китайцы только называются китайцами. На самом деле только официально в стране пятьдесят шесть национальных меньшинств, а языков (даже не диалектов, а именно языков — группы населения друг друга элементарно не понимают) за две сотни набирается.

Южные провинции и по населению, и по языкам очень сильно отличаются от северных. Пекинец не понимает шанхайца, житель Гуандуна — сычуаньца. Иногда в уездах одной провинции неспособны нормально договориться. Они другие и, естественно, лучше и правильнее. Особенно это заметно, когда отдельные отрасли в промышленности или торговле монополизируются выходцами из какой-то провинции или народности.

По сути, единственное, что объединяет местные языки, — это общая иероглифическая система. Читаются иероглифы всеми без исключения. Это вам не азбука. Язык может отличаться произношением, грамматическими конструкциями, интонациями, а письменность едина. Есть у меня подозрение, что мукденская идея перевести на латинский алфавит письменность в северных провинциях не на пустом месте родилась, а один из наиболее удачных шагов по расколу Китая и постановке северного в нашу зависимость. Через поколение-другое это будет другая нация, и никуда они от Руси не денутся. Правильнее, конечно, на русский алфавит перевести, но слишком уж наши уши торчать будут. И так совсем неплохо. Наряду с религией еще и другое письмо.

Не на пустом месте идея появилась. Изучение иероглифов занимает до пятнадцати лет, и даже после этого назвать человека истинно грамотным сложно. Слишком их много. Движение «Дачжунюй», ратующее за использование в письменности алфавита, возникло не на пустом месте, просто вовремя было подхвачено «совершенно случайно» на севере.

А в целом они и без чужого вмешательства вовсе не мечтают жить в одном государстве. То есть в принципе согласны, что это замечательно, но лучше когда-нибудь потом. И фактически во многих провинциях давно жили автономно, изъявляя на словах почтение императорам, но даже не затруднившись оказывать помощь во время войны с Японией или Англией. Как-то это их совершенно не трогало. Китай всегда был разделен на север и юг. Чисто формально граница проходит по реке Янцзы, но в реальности понятия «север» и «юг» очень размыты, они скорее культурные, нежели географические.

Северяне считают себя более развитыми в культурном плане. К южанам они относятся со снисхождением, считают их грубоватыми людьми и бесцеремонными, хитрыми торговцами.

В свою очередь южане считают северян жуткими бюрократами. Именно южные провинции Китая исторически всегда были более развиты в торговом и экономическом отношении: здесь мягче климат, больше портовых городов, рано появились крупные фирмы. Именно сюда впервые пришел в девятнадцатом веке иностранный капитал.

Революция? Так это ж прекрасно! Теперь и юридически они были вполне самостоятельны. Мгновенно появилось три десятка независимых провинций. Некоторые вежливо выражали почтение центральному правительству, некоторые не затруднялись подобными смешными вещами. Бывший губернатор, очень часто одновременно и генерал, приобрел себе личную вотчину и расставаться с ней не спешил.

Иногда провинции между собой враждовали, иногда даже воевали. Заключали договора и разрывали их. Это была не анархия, а именно то, чего удалось избежать Руси с большим трудом: раскол. Мы навели порядок при помощи армии и достаточно безжалостно. В Пекине правительство не имело собственных серьезных сил и сделать с губернаторами ничего не могло. Нет, при подходящих условиях сианьцы могли оказать помощь в столкновении с военными из Аньшана, но исключительно если самим выгодно.

Бардак длился почти десять лет. Даже пробовали нашу Маньчжурию на прочность. А потом японцы окончательно переварили Корею. Аннексировали они ее давно, еще по договору с Русью, проводившему границу по реке Туманьцзян, превратившейся в русском произношении в Туманную, до реки Сунгари. Но сразу развиться не получалось. А тут такое подходящее время и ситуация!

Парочка удачных провокаций — и в ответ на происки китайской военщины самураи перешли границу. Началось упорное продвижение на юг. Для начала Фушунь, Ашань. Почти год возились, но сломали местных сепаратистов. Аппетит приходит во время еды. Эскалация шла по нарастающей. Даже многочисленные губернаторы провинций сообразили, чем пахнет японская «совместная зона процветания». Пример Кореи и оккупированных провинций был очень нагляден. Никаких самостоятельных местных организаций там не осталось, и шла безжалостная эксплуатация на пользу метрополии.

Чтобы совсем сомнений ни у кого не осталось, японцы высадили десант в Кантоне на юге и двинулись на севере в сторону Пекина. Западные державы, занятые собственными послевоенными проблемами, а позднее и общемировым кризисом, как-то очень неубедительно протестовали, больше заботясь о сохранении собственных привилегий и недопущении перекидывания военных действий в Индокитай и другие свои азиатские владения вроде Гонконга. Японцы в очередной раз гарантировали целостность имущества иностранных компаний и продолжали двигаться на юг. Возле Кантона дело застопорилось, но их пока в том районе интересовал в основном порт. Разбрасываться на несколько направлений они не стремились.

Война длилась, длилась и длилась. Лучше обученные и вооруженные японские части против намного более многочисленных, но не слишком стремящихся воевать китайских соединений. Даже при общей для всех угрозе южные провинции вовсе не спешили на помощь северным и уж совсем не горели желанием подчинить свои войска и административные органы Гоминьдану (Народной партии), сидевшему в Пекине и претендующему на право говорить от имени всей страны.

К одна тысяча девятьсот двадцать девятому году японцы вышли на реку Хуанхэ и остановились. Слишком много времени и усилий было потрачено на захват территорий. Слишком много нелояльного населения осталось в тылу. Несмотря на крайне жестокое обращение с покоренными китайцами, а может, именно из-за него происходили постоянные вспышки восстаний, и доход от новых земель оказался не столь уж значителен.

Чрезвычайно дорого обходилось содержание армии. Появилась мысль устроить марионеточное правительство во главе с малолетним императором, но тихо скончалась. Как и попытки создания местных полков с японскими офицерами. После неожиданного восстания с большими жертвами в Цзанчжоу замордованной самурайскими офицерами китайской солдатской массы идея создания вспомогательной армии была зарезана на корню, зато режим оккупированных территорий стал еще более жестоким.

В Японии шла упорная борьба между несколькими группировками. Даже теоретически в середине двадцатых серьезных противников не имелось. Русь приходила в себя и не рвалась на юг. Англия и Франция устали от войны и стремились сохранить статус-кво. США обладали серьезным потенциалом, но в военном смысле в соперники не годились. Слишком там были сильны изоляционистские настроения.

С другой стороны, не имея собственных значительных ресурсов, Япония крайне нуждалась в захвате чужих. С этим соглашались все спорщики в Токио. Разница в подходе была — куда направить основные усилия. Великобритания уже настроена не столь дружественно, слегка напуганная размахом японских устремлений. Прочие державы опасались за свои владения и в случае резких движений могли объединиться против Страны восходящего солнца. Лучший вариант — продвижение на юг Китая. Данная точка зрения победила, и совместным ударом из Циндао, отобранного у австрийцев еще во время Великой войны и превращенного в военно-морскую базу, несколькими пехотными дивизиями, форсировавшими Хуанхэ, был оккупирован весь Шаньдунский полуостров. Начался новый раунд японо-китайской войны.

Кому-кому, а мне там находиться самое время. Неизвестно что говорят в вершинах дипломатии (на самом деле прекрасно известно, но это их работа наводить тень на плетень), но, не сообщая об этом открыто, Русь не первый год поставляла Гоминьдану оружие по дороге из Синьцзяна. По самым что ни на есть льготным расценкам. Кроме того, на китайской стороне присутствовала масса так называемых русских советников, обучающих армию и оказывающих всевозможные услуги. От модернизации предприятий до разведки. Сейчас это было в общих интересах. Чем больше у Японии сложностей, тем лучше. А Нанкинское (сбежавшее из захваченного Пекина) правительство вынужденно закрыло глаза на Мукден и аннексию Внутренней Монголии. Японцы гораздо опаснее.

Вообще есть своя прелесть в известности. Тебя просят отправиться и компетентно осветить происходящее. Не приказывают, а уважительно просят. И даже согласны оплатить много чего, включая приятное путешествие с женой в мягком вагоне с двухместным купе. Правда, на пароходе попутно заглядываешь за границу, но мне ее и раньше хватало. А по железной дороге поездка занимает шестнадцать суток вместо тридцати пяти по морю. Не то чтобы особо имелось куда торопиться, но устаешь от дальней дороги. Дорогу через Синьцзян еще не скоро построят. Если вообще когда-нибудь раскачаются. Слишком дорогое удовольствие. А было бы прекрасно. Пара недель — и в Китае. И не пришлось бы делать огромный крюк через Маньчжурию и японские территории. Но оно и к лучшему. Плюхаться в гущу событий надо постепенно. Без легкой адаптации не обойтись.

Есть в моей работе маленькая тонкость. Хороший журналист связи нарабатывает годами. Интересные новости не падают на голову постоянно. А разбираться в местных делах крайне необходимо, чтобы не выставить себя дураком и не кушать дезинформацию от заинтересованных лиц. Лучше всего знающим местные языки, а с ханьским у меня туго. Вернее, совсем ни бум-бум. В гуще народа не повращаешься, и вообще на Дальнем Востоке бывал исключительно наездами. В прошлый раз заехал в Шанхай, и кроме борделя… м-да… об этом лучше не вспоминать даже в отсутствие жены. Непременно учует. Нюх у Любки на это дело.

Значит, лучше привлекать местных жителей для корреспонденций? Прекрасно знающих язык, традиции и порядки? Тоже не всегда. Однобокое освещение событий получается. Представляю, что бы понаписали немцы в статьях про своих руководителей. Или бесконечную хвалу, или бесконечную ругань. Нам, посторонним, проще. Если и есть собственные взгляды на действительность, писать правду легче и приятнее.

Так, а это что за дела? За нашим столиком, нагло нарушив конфиденциальность, восседал что-то вещающий моей жене пожилой гражданин с орденом «За заслуги перед Отечеством». Награда была из современных, утвердили уже при Республике — и сразу видно, какому именно Отечеству пользу принес. А статут очень высокий. За все годы всего пару сотен выдали. Это кто ж такой, интересно?

Любка внимательно слушала разглагольствования. Видимо, пришло и мне время вспомнить про честь семьи и срочно подозрительного типа застрелить. Его абсолютно не извиняет, что ресторан весь занят и свободных мест не имеется. Пистолет вот остался в чемодане, ну да ничего. Один мощный хук[5] — и вынесут на кладбище. Гражданин не смотрится опытным бойцом.

— Карпов Фазиль, — вставая при виде меня, представился.

Складываем орден, замученный неустанными трудами вид, добавляем возраст и фамилию — картотека в голове автоматически выбрасывает справку.

Бывший заместитель министра внутренних дел. Очень широко известный в узких кругах деятель. Причем с самой лучшей стороны. Написал не то в пятнадцатом, не то в шестнадцатом году единственное в своем роде и пользующееся даже сейчас огромной популярностью руководство для судей по новому уголовному и гражданскому праву. Десятки тысяч судей были бы беспомощны, если бы не имели возможности проконсультироваться в справочнике. Старые законы тю-тю, новых никто не знал, а тут подвалила классная шпаргалка. Первую пару лет за одно преступление в разных концах страны могли навесить совершенно разные сроки. Да еще и «глубокое» знание юридических основ нашим патриотичным, но необразованным в данном смысле офицерством.

Широкой публике остался малоизвестен — очень не любил вылезать с речами и вечно копался в бумагах и юридических тонкостях. За что сняли, не понять. Официально — по болезни. Неофициально — кто-то пытался утопить, приписав взятки, но никто из вращающихся в осведомленных кругах не поверил. Всю жизнь был болезненно честен и капиталов не нажил. Да, запятнанная репутация дело такое. Нашлась причина — и попросили на выход. Оно и понятно: возникла новая поросль, стремящаяся делать карьеру, и старик начал мешать. Засиделся в кресле слишком долго.

— На отдых едете? — вежливо спрашиваю в некотором недоумении.

Как-то не приходилось слышать об отдыхающих в Сибири. Курорты все больше в другой стороне. Сибирь у нас, по новым веяниям, место, богатством которого будет прирастать Русь. Разработка месторождений всего на свете и непременно связанные с этим электростанции, расширение транспортных сетей и новые люди, энергично строящие Магнитку, алюминиевые комбинаты и еще много чего. Только особо наивные не понимают, что таким образом еще и заселяются огромные пространства, разбавляя местных старожилов приезжими из перенаселенной европейской части страны.

— Работать, — смущенно сознался Карпов. — Дальний Восток — очень интересное образование в свете юридических сложностей.

Любка улыбнулась мне под стук расставляемых официантом (половой — это устарелое понятие из прошлого режима) тарелок. На нее в обязательном порядке напялю паранджу. За границей можно. Бдительное государево око там слегка слепнет. В конце концов, нельзя оставлять ни на минуту без присмотра. Обязательно рядом обнаружится импозантный мужчина. Этот еще ничего. Старенький и, кроме авансов, ни на что не способный. В Ярославле и Владимире я неизменно фиксировал по соседству офицеров самого разного ранга — от полковников до юнкеров. Еще болтался рядом фабрикант с очень серьезными деньгами. Вечная проблема с молодой и красивой женой. Не понять, с чего это она меня вечно ревнует, а я должен делать вид, что все замечательно.

— Юридически интересно?

Может, его уволили за психическое состояние, подумал с тревогой. Тогда зря не начал знакомства с хука. Вдруг кинется и кусаться начнет?

— О, — оживляясь и забыв про ложку, воскликнул дедушка, — что вы знаете о Сибири в свете юридической науки?

— А это наука? — осторожно спрашиваю.

— Наверное, — не слушая вопросов, явно заводится не хуже моих лекторов в университете, — вам кажется все легким и понятным. Есть закон — требуется выполнять. Не так все просто! Вот при Каганате самыми трудными и сложными делами были вовсе не споры с иноверцами. Хуже всего были имущественные вопросы, связанные с суннитами. В своде законов почти не имеется постановлений, касающихся их, однако политика русского правительства в отношении сект имела сложную и запутанную историю. Законы менялись в разные годы при правлении сменяющихся Каганов, но неизменным оставался принцип весьма условной терпимости. Со временем сунниты стали частью народа, но эта терпимость не должна была проявляться наружу, чтобы не поощрять развития. От политики преследования власти перешли к системе закрытия глаз. Существовал даже особый сборник секретных постановлений, которыми необходимо руководствоваться администрации. И никто из просителей никогда не знал результата обращения в суд. Все зависело от знаний конкретного чиновника и его желания разобраться. — Он довольно рассмеялся.

Еще и от размера взятки, мысленно продолжаю. Поэтому в официальные суды очень редко ходили. Предпочитали все решать через муллу и общину. Разве что дела о наследовании и споры между иноверцами.

— Но мы живем не при Каганате уже давно, — делаю попытку направить мысль в другое русло, говорю вслух. Как-то не хочется выслушивать про громкий процесс сорокалетней давности.

— А! Вы правы, — с большим усилием слезая с накатанной колеи, соглашается, — но вы и неправы! Закон сейчас един для всех…

— И в этом ваша немалая заслуга, — льстиво поддакиваю.

— …Но и сейчас осталась масса проблем. Вы себе не представляете, насколько сложных!

Ага, понял я. Можно приступать к питанию. Лекция будет продолжаться независимо от наличия слушателей. Угораздило меня наступить на любимую мозоль.

— Сибирь в юридическом смысле состоит из нескольких частей. Земли Вольных войск, но!.. — Он поднял палец, обязуя нас сконцентрировать внимание.

Великая новость. Я послушно кивнул и посмотрел на Любку. Она подмигнула и показала, не особо скрываясь, на тарелку — мол, продолжай.

— На этих землях проживает несколько категорий граждан с разным статусом и разными правами. Есть поселенцы и коренные жители, тоже различающиеся по статусу. И кроме того, есть Туркестан Западный, Восточный и Южный.[6] В Западном очень много конфискованных после мятежей земель. Да и в Восточном хватает. А ведь на передаче в новые руки территории пастбища или поля проблемы не заканчиваются. Старый владелец мог иметь обязательства и долги перед соседями и даже государством. И не всегда это сходит гладко. Люди пытаются получить свое. Впрочем, — пожевав губами, добавил, — организации тоже. Хазаки очень часто требуют вернуть задолженность либо у нового владельца, либо прямо у государства. И начинается сложный процесс. Главное зло бюрократии — это когда одним и тем же вопросом занимается множество учреждений и лиц, руководствующихся неизвестно чем. Сплошь и рядом бывали случаи, когда, пройдя множество согласований, дело возвращалось в первоначальное ведомство, разбухнув до нескольких томов резолюций и справок. И его намного сложнее ускорить и правильно разрешить.

— И как решаются подобные казусы? — невольно заинтересовался.

— По-разному. От суммы зависит, от сроков, прошедших со времени образования долга, и от того, кому принадлежит. Там иногда шайтан ногу сломит в бумагах. Особо умные долгами рассчитывались в первые годы. Взаимозачеты. А иные даже скупали чужие обязательства, надеясь получить у государства. Оно не настолько доброе, но все бывает. И все плачут и жалуются на несправедливость. Это ведь в теории получен участок земли. А реально дом сожжен, инвентаря нет. Соседи не слишком рады… Если остались соседи. Были места, где всех подряд рубили или изгоняли. Не суть важно… Освобождали поселенцев на пять лет от налогов, а они все жалуются на плохие условия и бездушность властей. Вот и создали комиссию. Дабы привести все это безобразие к единому знаменателю. Земельный кадастр уточнить — давно пора прекратить дублирование функций разными ведомствами и разобраться, кому и что принадлежит. Снять вопросы навсегда.

Жуть, кивая, мысленно прикинул. Он что, настолько зарылся в свои бумаги, что совсем не подозревает, куда его макнули? Да за ним полк охраны следить должен. И за каждым членом комиссии обязательно. Это же Азия-матушка. Взятки еще ладно. Даже хазаков можно перенести. Они почти законопослушны. Что у половины арендаторов в Маньчжурии никаких документов на право обработки участка никогда не было, еще ничего. Все на словах решалось и обычно без эксцессов. Зачем ссориться, если вместе государству фигу показывают, не фиксируя взаимовыгодных экономических отношений и ничего не уделяя фискалам в качестве налогов? Совсем неплохо от десятины до четверти дохода поделить, а не отдавать в центр. И даже что они табуны на выпас гоняют в Монголию — терпимо. Подумаешь, иногда случаются мелкие нестыковки. Как на ярмарке, когда с китайскими купцами что-то не поделили, всей станицей обиделись и, переправившись через реку, разгромили поселок с той стороны границы. Попутно пограбили купцов. Пусть скажут спасибо — не застрелили. Это мелочи жизни, к земельным владениям отношения не имеют.

А вот этот… Дияр Ильясов… Не дай Аллах милосердный с ним всерьез сцепиться. Великий человек, без всяких шуток. В древности запросто Чингисханом мог бы стать. Начинал чуть ли не нищим пастухом. Мало-мало грабил, в войну в азиатской кавалерийской дивизии служил. Там кто хочешь имелся. Туркмены, киргизы, уйгуры, монголы. Вышел на дембель с серьезным военным опытом и двумя десятками товарищей, не забыв прихватить оружие. Мозги, видать, всегда имел. Как безобразия начались и сарты поперли на русские поселки, первым пришел на помощь и джигитов привел. И не подвел. Реально уйгуры на русской стороне сражались под его командованием. Хорошо о нем отзывались. Всегда был к услугам властей.

А вот потом, через несколько лет, всплыли любопытные подробности. Не просто уничтожал повстанцев и наводил русских и хазаков на погромщиков. Очень целенаправленно все проделывал. Кроме его уйгуров в тех местах остались исключительно вовремя поцеловавшие пыльный сапог новоявленного хана. Такие огромные земли под себя подмял! Половина Синьцзяна ему платит, и с местными русскими чиновниками в самых лучших отношениях. Правитель территории по размеру со среднее европейское государство вроде Швейцарии или Фландрии.

Его даже КОП[7] всерьез прищучить не пытался. Любые попытки его тронуть неизбежно приведут к борьбе за власть между местными киргизами, дунганами, уйгурами и монголами. Причем есть еще и противоречия между самими уйгурами. У них два издревле враждующих центра — Хотан и Кашган. Подобная обстановка будет непременно широко использована англичанами для расширения своего влияния в Синьцзяне и создания угрозы нашим интересам. Придется вводить войска и давить мятежи. Кому это надобно?

Вот и не трогают хана. Так, поклевали по мелочи, но на конфликт КОП не пошел. Себе дороже потом усмирять племена. Хан прекрасно знает границу, которой переступать нельзя. С Русью не ссорится. А что контрабандой занимается и всех в округе в кабалу загнал — так кого волнует? Налоги платит исправно, на чужаков его люди законопослушно стучат или привозят прямо в полицейский участок связанными. Зачем ему конкуренты в той же контрабанде? Еще и в «Движении за национальное развитие» местным лидером состоит. Со всех сторон правильно обставился. Явятся тут к нему люди с проверкой. Много им скажут: они-то уедут, а дунганам с уйгурами и дальше жить под ханом.

О! Это же классный сюжет для сценария очередного киношного боевика. Как я раньше не догадался. Даже для двух. Один для Варшавера, вскрывающего загнивающие язвы английского империализма. У нас подобные типы не водятся. Залезть в гарем, соблазнить красавицу… Нет, лучше красавиц. На их соперничестве хорошо смешную сцену сделать. Украсть казну и, отстреливаясь на скаку, умчаться к родным березкам. А местные дехкане, начитавшись «Красной Звезды», выпавшей из кармана разведчика, и воодушевленные видом русского знамени, поднимаются на восстание. Обязательно в белых рубашках и с вилами. Так толпой и бегут, втаптывая грязными ногами нукеров и попутно английского резидента в землю.

Второй — про местные дела еще тех времен. Басмачи, прорывающиеся в Китай от доблестных копов вкупе с добровольцами, и предатель в рядах. Суннит, хе-хе. Главный герой обстоятельный, серьезный мужик, тщательно выполняющий свою работу. Сам из средней полосы Руси, и эти степи с пустынями давно у него в печенке сидят. Он бы лучше домой съездил, да не может никак бросить незаконченного дела. Мало, что ли, я таких реально видел… Вот напьюсь как следует и забацаю. Сколько мне уже морочат голову сделать еще одно продолжение.

— Извините, что? — переспрашиваю. — Ах да. Действительно безобразие.

Кладезь сомнительных историй, господин Карпов. Жаль, на боевик не пойдет. Не те персонажи. Начали строить под Иркутском кирпичный завод, в связи с нехваткой средств (грянул кризис) заморозили стройку. Государство не рвалось брать продолжение стройки на себя, частники опасались. Почти год стоял объект, пока не нашелся желающий. Некий Смаутин. Странная фамилия. Ну чего на свете не бывает. На юге Руси попадались мне Синепузый с Криворотовым — и ничего особенного.

Бизнесмен предлагал выгодный проект: его фирма приобретает недостроенный завод, доводит его до кондиции, еще и дополнительно переработку лесоматериалов организует. Администрация Иркутска в лице начальника отдела промышленности и его заместителя предложила Смаутину заплатить «за хлопоты». Денег тому было жалко, и, пообещав на словах, он получил договор купли-продажи и спокойно удалился, ничего не заплатив. А когда напомнили, пошел даже не в полицию, а КОП, в отдел по борьбе с экономическими преступлениями, и вымогателей отправили еще севернее — на лесоповал трудиться. Прекрасный конец. Звучит финальная мелодия. Ан не очень. Последовало продолжение. Новые чиновники отдела возбудили дело о заниженной продажной цене, и теперь уже на правдолюба завели уголовное дело. Эти чиновники-упыри всерьез обиделись. Не за товарищей — видали они их во всех видах, — а за обман. Обещал — плати. А жаловаться не следует. Завод стоит, Смаутин бегает по судам. Проще было взятку дать.

— Как вы можете? — взвился честный юрист. Я понял, что последнюю фразу произнес вслух. — Это… Это… — Он не находил слов.

Я почувствовал искреннее раскаяние. Наверное, уши покраснели. Пора было смываться.

— В Дальневостоке в экономическом отделе есть Мурат Клычков, — поспешно говорю. — Он может многое подсказать по реальной обстановке.

— Да, он тоже изъявил желание поработать в комиссии, — слегка успокаивается Карпов, — а вы откуда с ним знакомы?

— Приходилось встречаться, — уклончиво говорю.

Слишком долго объяснять. Еще один идеалист. Не оскудела на них земля русская. Я таких людей старательно коллекционирую: с ними хорошо иметь дело в серьезных делах. Не по корысти, а от обиды на тупых чиновников запросто способны много чего порассказать интересного. А вообще в ляшском выводке их с десяток. Умеет Тульчинский подбирать сотрудников. Жаль, не смог выяснить, куда он подевался. В Особом округе нет, и еще парочки его приятелей тоже. А остальные никуда не делись и темнят. Было бы что плохое — не скрывали бы. Непонятно.

— Господа, — торжественно заявил начальник вагона-ресторана, появляясь перед публикой в самом что ни на есть парадном виде. Не стандартный белый халат, а пиджаке карманами и блестючими пуговками. — Мы подъезжаем к крупнейшей русской ГЭС — Братской! Из окон вагона открывается прекрасный вид. Железная дорога проходит по самой плотине.

Народ перестал жевать, и многие поднялись посмотреть. Любка тоже. А мне как-то не слишком интересно. Вот если бы этот деятель сообщил о возможности понаблюдать за диверсантами, подкладывающими взрывчатку, я бы первый побежал. Читателей необходимо заинтересовать красочным описанием героических будней охраны. А про плотину и ГЭС кто только не писал!

Крупнейшая электростанция страны, обеспечивающая регион, да еще и построенная навырост, в расчете на увеличение потребности и расширение уже существующих алюминиевых и металлургических комбинатов. Расчет ни больше ни меньше, как на скорое первое место в стране по выплавке алюминия. Больше самолетов хороших и разных. Уже попутно строятся небольшие заводы по обработке алюминия: листопрокатный, алюминиевой проволоки и алюминиевого порошка.

Заодно и лампочки по всей округе загорелись — чистая правда. Подключили к единой энергосистеме — и пошло дешевое электричество в Южную Сибирь, Маньчжурию, Туркестан и на Дальний Восток. Тоже хороший стимул для развития. Для людей — работа, для частных компаний — государственные заказы. На фоне мировой депрессии немаловажная вещь. Из дотационных районов они постепенно превращались в очень важные в хозяйственном отношении.

Восемь лет стройки, начиная с принятия решения и подготовительных работ. Тоже своего рода рекорд. И все эти миллионы кубометров земли, бетона и десятки тысяч рабочих часов — без обмана. В инженерном смысле сложнейшее и страшно дорогостоящее сооружение. Автомобильная и железная дорога по гребню плотины — суперидея, заодно превращающая город в важнейший центр коммуникаций, связывающий европейскую и азиатскую части страны. Не дураки проектировали.

Вот только есть куча мелких деталей, о которых не трубили в газетах и по радио. Больше сотни населенных пунктов залило, и пришлось двенадцать тысяч человек переселять — это, в конце концов, не самое страшное. На Волге такую махину отгрохать или на Дону — там речь вообще про сотни тысяч пойдет. И ведь просто пинка под зад местным жителям не дашь. Компенсации, новые земли, да просто масса недовольных. По ДнепроГЭСу видно. Вечная проблема. Все хотят жить хорошо, и даже еще лучше и комфортнее, но никто не хочет поступиться ради остальных своим куском. Я и сам такой, чего лукавить. Лучше пусть другие потеснятся и помучаются.

Так что место выбирали не зря. И людей не сильно много жило, и разведанные полезные ископаемые недалеко. Зато и строительство дороже. В глушь стройматериалы и работников доставлять, да еще и обустраивать приходится. Климат не очень, но мы, русские, морозоустойчивы.

Наверняка хорошо считали. Кто там сидит в Управлении планирования, недаром хлеб едят. Проект всегда по конкурсу идет, и тщательно проверяют финансирование. Лишних денег на Руси отроду не имелось. А что потом все равно идет удорожание — так заранее в голове держат коэффициент поправки.

Гораздо важнее, что опыта строительства столь крупных объектов у нас не было. Даже ДнепроГЭС уступал серьезно размерами, и к его проектированию пришлось привлечь американцев. Столь полезный опыт применили и здесь. Пригласили американских специалистов, и под вывеской Русский Гидрострой (РУГ) они прекрасно поработали, о чем не сообщалось публике. Не стоит ее смущать подобными подробностями. Как и размерами американских ссуд на нашу индустриализацию.

Впрочем, как и рассказывать про турбины. Их тоже заказывали в США. Пока стоят три, еще три проходят подготовку, а насчет последних трех есть амбициозный проект сделать самим. Насколько это реально, представления не имею. Я военный корреспондент, а не специалист по гидротехническим сооружениям, но время терпит. Даже все шесть работающих турбин для Сибири сегодня много, и на проектную мощность Братская ГЭС выйдет не скоро. Теоретически производственные помещения предусмотрены аж на восемнадцать, но я подозреваю, что это дань нашей вечной гигантомании. Мало нам крупнейшей плотины — захотелось еще и первую в мире ГЭС. Лет тридцать пройдет, пока все эти киловатты понадобятся.

Да разве только здесь иностранцы отирались? Совет экономического планирования не даром хлеб ел. Хорошо все просчитали и с дальней перспективой. Очень уж привлекательным был российский рынок, на который так долго и упорно их не пускали при Окаянном. Первоначально инвестиции (не все, но 60–70 процентов) направляли в легкую, пищевую, текстильную, горнорудную промышленность, в геологоразведку, в разработку золотых месторождений, добычу нефти. И только спустя 3–4–5 лет начали потихоньку ставить и тяжпром. Но уже вдумчиво. Анализируя все предложения. Проводя тендеры. Отбирая поставщиков на лучших условиях.

Индустриализация на Руси была задумана до депрессии и без какого-либо ее возможного учета (ибо никто о ней заранее не знал и знать не мог). Какое оборудование поставлялось? Верхушка айсберга — это прокатные станы всех видов. Это прессы. Обжимные станы. Доменное оборудование. Клети для станов, рольганги, масса машиностроительного оборудования — по сгибке листов и т. п. Вес каждого из этих агрегатов — не одна тысяча тонн металла. Прокатный стан крупного металлургического завода весит с учетом дополнительного оборудования десятки тысяч тонн. Наконец, поставлялись краны, экскаваторы, конвертеры, станки. Что такое станок, допустим, простейший фрезеровочный? Это несколько сотен килограммов металла. А ввозились десятки тысяч таких станков. Очень помогло наличие репараций из Австрии. Золото ехало через Русь и уплывало в США или даже назад. Зато не пришлось вводить дополнительных налогов.

Профессионалы, приглашенные на работу Салимовым (ну пусть его подчиненными, но правильных людей еще отобрать надо — и тех и других), не стали тут изобретать велосипед, а пригласили на руководство проектом Магнитки американскую компанию Arthur McKee, которая «взяла обязательства подготовить строительный и технологический проект с полным описанием и спецификацией оборудования, станков и механизмов, передать советскому заказчику свой производственный опыт (патенты, ноу-хау и прочее), прислать на Русь квалифицированных специалистов для наблюдения за строительством и пуском объекта, разрешить советским инженерам и рабочим осваивать производственные методы компании на ее предприятиях, а также координировать поставки оборудования для Магнитки».

Фактически Магнитка — это модульное предприятие, скопированное почти один к одному с завода компании US Steel в штате Индиана. То есть Русь получала уже готовые заводы, которые централизованно планировались, проектировались (той же Albert Kahn, Inc.), снабжались оборудованием, технологиями и так далее.

С США у нас прекрасные связи, не хуже чем с Германией. Около двух тысяч американских фирм заключили соглашения с русскими внешнеторговыми организациями. Полным-полно совместных компаний. Да, часть прибыли уходит, но это уже зависит и от соответствующих законов. Вкладывать деньги при нашей дешевизне совсем неплохо. И многая продукция выглядит и является на самом деле копией американской.

Некоторые их фирмы оказывали услуги целым отраслям. Так, Radio Corporation of America налаживала производство радиоаппаратуры, General Electric содействовала развитию электротехнической промышленности и поставляла оборудование ДнепроГЭСу. 70 процентов его было изготовлено в США. Поднимать химическую индустрию помогала компания Dupont de Nemours. Опять же за свой жирный кусок. Зато и мы получили возможность расширять внутренний рынок и хоть слегка залатать дыры в сельском хозяйстве. Удобрения с неба не падают.

М-да… И во всей этой истории с Братском кроме декларируемых с высоких трибун лозунгов о повышении благосостояния народа и увеличении уровня жизни (что близко к правде, хотя Салимова больше интересует производство алюминия для самолетов и развитие промышленности, а не чьи-то нужды) имеется еще тонкий политический расчет.

Город Братск основали четыре с половиной столетия назад братчики саклавитов. Тогда это, естественно, был не город, а небольшая крепостица, представляющая собой опорный пункт по обложению ясаком местного не слишком многочисленного населения и играющая роль миссионерской миссии. Последнее не очень удалось. Здешние племена до сих пор в основной массе язычники. Захолустье. Пока не начали в Сибирь загонять ссыльных поляков, бывших солдатских детей, со временем превратившихся в хазаков, и гораздо позже на Алтай русских переселенцев, ничего особенного не происходило.

Огромные территории Сибири и Туркестана заселялись изначально в массе отнюдь не русскими крестьянами. Те все больше шли на юг — на Дон, Северный Кавказ и в Закавказье. Правильной организации заселения свободных земель никогда не существовало. Не препятствовали власти — и ладно. Не всякий сорвется с привычных мест и поедет в неизвестность. Да еще и в другие условия, к которым необходимо приспосабливаться с нуля. Орошаемое земледелие в Туркестане и хлопок русским крестьянам неизвестны. Другое дело тучные земли на южном направлении. Туда народ двигался с охотой, соблазняемый еще и налоговыми льготами.

А вот теперь население одного Братска выросло за считаные годы в семь раз, и скоро до сотни тысяч дойдет. А это все больше вербованные из европейской части, в основном разорившиеся из-за кризиса крестьяне. Демографический баланс серьезно сдвинулся, и на карте страны появилось место, населенное большим количеством саклавитов, которые есть русские, а не пришлые или инородцы. А будут развиваться Туркестан с Дальним Востоком — и туда поедут.

Жизнь здесь достаточно тяжела, и работа была не для белых ручек. Зато появилась прекрасная возможность для приложения любых планов. Государство в эти дела почти не вмешивалось, и переселенцы из разряда хорошо соображающих очень быстро нашли себе занятия. По мере развертывания огромного объема работ в программе государственного развития края появлялись все новые пункты. Рыбное хозяйство, сельское, городское планирование, создание дорог и развитие существующих. А это все рабочие места.

Богатство края подтверждалось недвусмысленно и видом из окон. Вдоль железной дороги тянулись сжатые и покрытые золотистыми снопами хлеба поля. Повсюду на станциях кипела работа: горы разных товаров ожидали очереди отправки к местам назначения. Тяжело нагруженные поезда перебрасывали на запад бесконечные эшелоны с продуктами труда сибиряков — масло, кожи, мясо, хлеб, скот, лес и прочее, и прочее…

Кроме заводов появилось огромное количество строительных, деревообрабатывающих, продовольственных мелких предприятий. Люди строятся и нуждаются во многих вещах. Проще всего производить на месте. Правительству только нужно, играя на экономических льготах, поощрять важнейшие направления развития. Без еды и жилья на второй год стройки никто не остался. Пекарни, мясобойни, пивзавод и рыболовецкие артели росли как грибы. Предприимчивых нашлось много. А там подтянулись и другие, серьезные компании. Уже строится большой целлюлозно-бумажный комбинат (леса вокруг много), химические предприятия, и даже появились собственные газеты и радиостанция.

Братск без учета государственных заводов уже производит до двадцати процентов продукции Иркутской губернии. И город продолжает расти, люди едут по вербовке и получая письма от знакомых. Они везут сюда своих детей и свое будущее. В городе открылась целая сеть профессиональных и просто школ для малолеток. Это направление с самого начала военные власти взяли под строгий контроль. Где еще рождается социальная революция, как не за школьной партой? Именно там и воспитывается уже второе поколение прогрессивных молодых людей. Школы целенаправленно внедряют в сознание учащихся желание развивать свою страну. Обновляющемуся обществу необходимы предприимчивые (инициатива, направленная на общее благо, постоянно поощряется), эффективно работающие (получение квалификации и образования в соответствующих учреждениях) и патриоты.

Вообще по части развития электроэнергетики у Салимова явный пунктик. Уже через год после переворота был принят закон о принудительном объединении всех частных экономических компаний в несколько концернов. Лет через десять началось включение в единую энергетическую сеть, чему немало способствовали строительство Днепровской и Волховской ГЭС. Теперь еще и Братская. Сделано отнюдь не по простоте душевной. Государство установило прямой контроль над тарифами и могло выдавать дополнительные льготные квоты определенным направлениям развития. А где удешевление энергии, там и развитие промышленности.

Даже во время кризиса мы умудрились не просто увеличивать производительность труда, но еще и повышать качество продукции. Сырье на экспорт составляло не больше трети, все остальное шло готовой продукцией.

Мы к началу тридцатых годов самостоятельно удовлетворяли большую часть потребностей страны в машинах и оборудовании. Если привозной трактор стоит семь сотен в долларах, да еще таможенные пошлины, а собственный по фордовской лицензии — четыре, максимум пять, — у кого выгоднее взять? Качество только вначале было хуже. На экспорт отправляют в лучшем виде. Это на Руси всегда закон — иностранцы получают лучшее. Иногда даже противно. На себя работать в первую очередь необходимо, но валюта для страны потребна.

Иностранцы крайне удивлялись значительному повышению квалификации рабочих, инженерно-технического персонала. А что делать? Хочешь хорошо жить, когда из села лезут тучи разорившихся из-за общемировой депрессии людей, — еще не так раскорячишься. И на профессиональные курсы побежишь как миленький. Сдашь экзамен — жалованье выше, и сам на другой уровень поднялся. Ты уже не рабочий — мастер!

Еще и постоянно внедряли различные технико-организационные новшества. По централизованным планам строили целые металлургические комплексы. Производство чугуна и стали практически удвоилось за десять лет. Дошло до того, что начали поставлять специальные стали на экспорт. При наших ценах и низкой зарплате не только конкурентоспособны оказались, но и кое-где стали теснить европейцев.

Можно по-разному смотреть на политику Диктатора, особенно его навязчивое стремление развивать тяжелую промышленность за государственный счет, но не стоит пытаться отрицать результат. Идеологии приходят и уходят, а народ остается. И никуда уже не денутся десятки тысяч людей, получивших работу. Их дети будут считать Братск своей родиной. Уж жить точно станут лучше, чем раньше. Сюда миллионеры не приехали. Большинство, кроме собственных рук, ничего изначально не имело. Сумели заработать и устроиться — честь им и хвала. А где богатая страна, там и сильная армия. Кому охота отдавать заработанное своим горбом врагам?

1911 год

Ян подскочил на койке, еще не успев понять, что произошло. До подъема не меньше двух часов — глухая ночь на улице. Курсанты вставали и с недоумением прислушивались. В городе ревели гудки. На всех заводах и фабриках одновременно. Даже паровозы на станции присоединились. Рев стоял неописуемый. Потом за окнами в районе станции забухали выстрелы. Прекрасно было слышно, как садят неизвестно куда, пока обойма не кончится. Пистолеты, винтовки — все вперемешку. Не обычная какофония боя, а бессмысленная стрельба.

Дневальный у тумбочки в коридоре оглашенно заорал:

— Смирно!

Тут уже без вопросов: ротный пришел. Ночью их обычно не трогали, а на плановые учения все это меньше всего похоже. Вот теперь и объяснят, поспешно занимая привычные места в шеренге, думал каждый.

Майор зашел широким шагом, непривычно небрежно одетый. Пуговица на мундире расстегнута, фуражка торчит на затылке. Вечно начищенные до блеска сапоги подозрительно не блестят. Он встал перед строем полуодетых курсантов и, мгновение помолчав, громко сообщил:

— Сегодня в двенадцать ноль-ноль ночи было подписано соглашение о прекращении огня. Австрийцы приступают к выводу войск на свою территорию! Война закончилась!

Курсанты возбужденно загудели.

— А с нами-то что будет? — выкрикнул голос.

— Собравшихся прямо завтра валить домой я крупно разочарую. Вы по-прежнему находитесь в армии. Прекращение огня — это еще не мирный договор. Какое-то время пройдет, и увольнять в запас будут в первую очередь старшие возрасты. Приказа о демобилизации не поступило. Так что в ближайшее время для вас ничего не изменится. Успеете получить свое звание. Это раз.

— Тоже неплохо, — согласился еще один голос.

— Армейской дисциплины, Зибров, — спокойно сказал майор, — никто не отменял. Заткнуться и слушать.

— Так точно! — молодцевато заорал курсант. Когда он хотел, прекрасно умел выпучивать глаза и строить из себя недалекого парня, с утра до вечера изучающего устав. В промежутках спокойно мог продать все с себя, а заодно и с соседа. Причем тот оставался в глубокой уверенности, что сам и подал идею.

— Занятия на завтра… в смысле на сегодня — отменяются. Можете считать день выходным, кроме находящихся в наряде.

— Ура! — дружно взревел строй. — Майору Юнакову слава!

— Но это не означает, что все могут разбежаться в город по девкам или нажраться самогону. Все в меру. Подведете училище — пожалеете. Еще вопросы есть? Отдыхайте.

Он четко повернулся и направился к выходу. Команды никто дожидаться не стал, строй моментально распался на отдельные кучки.

— Я не очень ошибаюсь, — задумчиво сказал Черемисов, — мы получили неофициальное разрешение выпить? Главное, из казармы носа не высовывать. Пошли, Ян, тяпнем.

— У тебя есть? — с надеждой спросил моментально появившийся рядом Зибров. Он всегда знал, где можно пристроиться. Нюх на халявную выпивку у него был очень тонкий, и ошибок практически не случалось.

— У него есть, — хлопая Яна по спине, сообщил Черемисов. — Великий день — двадцать пять лет со дня появления на свет. В каптерке спрятал? Гусева еще покличем и посидим спокойно, без остального коллектива.

— Это не самогон, спирт медицинский. Я еще подумаю, стоит ли делиться.

— Стоит, конечно, стоит! Давно пора опровергнуть миф о польском скупердяйстве. Ведь врут? Для товарищей ты все отдашь! Зибров, а ты почему до сих пор не принес банку с тушеным мясом? Занюхивать рукавом я категорически отказываюсь. Иди-иди. Хлеб с меня.

— Откуда ты все знаешь? — восхитился Ян.

— Потому что я настоящий старший сержант. Не просто так. Все знаю, все вижу и обо всем молчу. Если со мной делятся.

— Я был уверен, что убьют, — опрокинув стакан в бездонную глотку, сказал Гусев.

Из этого медведя можно было запросто двух Янов скроить, даром что он никогда не жаловался на рост и вес. Полтора — так точно. Именно из-за размера и своей силы Гусев был страшно добродушен и спокоен. Довести его до ярости представлялось большой проблемой. Впрочем, никто и не пытался всерьез. Одного поломанного чисто случайно турника на занятиях по физподготовке всем хватило для глубоких раздумий. Оказаться на месте толстенного деревянного бруса, сломанного как спичка, никто не желал.

— Поэтому и смерти не боялся. Как Аллах решит. Иншалла. Придет срок — ничто не поможет. Значит, еще не время. Будем жить.

— Есть в простых людях своя прелесть, — иронично подтвердил Черемисов. — Все дело в отсутствии развитого воображения.

— Пошел ты, — добродушно сказал Гусев. — Балабол. Сколько у тебя классов? Пять, шесть? Шибко образованный, шайтан.

— Нет, правда. Без дураков. Я боялся. Все боятся. Ты? — спросил Черемисов Яна.

— Мой лейтенант, — усмехнувшись, ответил тот, — в паршивом настроении иногда выдавал стихи. Рифма вечно хромала, зато крайне жизненно. Приблизительно так. Если кто в тылу говорит, что не испытывал страха, — врет. Не был он на войне. Дьявол, забыл, как там дальше. Короче, мы все одно выполним приказ, а потомки скажут: «Бесстрашные предки были».

— Не звучит в твоем пересказе, — авторитетно указал Зибров. — Зато идеи правильные. Знает, о чем говорит.

— Ничего не поделаешь, не запоминаю я стихов. Устав сколько угодно, а стих вроде проще, даже оцениваю, а не сохраняется в памяти. Не мое это. Иной раз слышишь «кровь — любовь» — и аж воротит. Все правильно построено — и не цепляет. А эти мне понравились. Не за правильность или идею. Там душа видна. Каждый из нас хотел выжить на войне. Каждый хотел дожить до мира. А бояться… В бою — нет, — сказал, подумав. — Некогда. Пока делом занят, и думать нечем. Тело само соображает и в подсказках не нуждается. А вот потом бывало. Отходняк бьет. У нас проще. Не «ура-ура». Всегда спрашиваешь, кто готов идти на задание. Какой ни будь храбрый, а иногда находит: «Не пойду». Никак не объяснишь. Интуиция. Предчувствие. Таких заставлять нельзя. Сам сломается в неожиданный момент и других подведет. А все равно: кто несколько раз отказывался — избавлялись.

— У всех бывает, — подтвердил Зибров. — Разливай, чего телишься. Иногда прямо печать на лице.

Черемисов заржал:

— У тебя и так имеется.

— Да пошел ты. Подумаешь, рябой, зато шустрый. Правду говорю. Заранее знаешь — этот не жилец. Вот и думаешь: а у тебя такого нет? Не, вы как хотите, а я любыми путями домой. С меня на всю жизнь хватит. Хочу тихой семейной жизни.

— Какое домой! — удивился Ян. — Мы влипли. С временным званием можно под приказ. Для постоянного совсем другие правила. Теперь лет десять под погонами. Солдат распустят, а нас — один ваш Аллах ведает когда.

— Не каркай, — с отвращением возмутился Черемисов.

— А что? — удивился Гусев. — Я согласный. На готовых харчах и с жалованьем. Не стреляют, в атаку ходить не надо. И нечего рожу кривить. Попробовал бы, как у нас, покорячиться. На маленьком клочке земли три семьи. Еле на прокорм хватает, а уж купить обновку — так одни мечты несбыточные. Не-а, в армии лучше.

— И думать не надо, — сообщил неизвестно кому Черемисов.

— Дурак. Надеешься, война кончилась — тебя с твоими наградами заждались? Кому ты нужен? По первости порадуются, песни споют, стакан нальют, а потом — работать до седьмого пота. Никто за тебя кормить семью не станет. Ничего не изменится. Только хуже станет.

— Это почему?

— Люди к крови привыкли и бояться начальства разучились. Однова живут — война спишет. Она кончилась, а привычка осталась. Что раньше кулаками выясняли или глоткой брали, так сейчас сразу завалят, — убежденно сказал Гусев. — И я с превеликим удовольствием кой-кому башку оторвать в родной деревне не прочь. Не хочу, но ведь терпеть не стану.

— Испортила нас война, — объяснил Ян. — И хуже всего — нам незаметно. А вот люди скоро шарахаться станут. Всегда ждешь — потом будет лучше. А это еще неизвестно.

О, какими были б мы счастливыми,

Если б нас убили на войне…[8] —

продекламировал.

— Поэт, — с отвращением признал Черемисов. — Додумался твой лейтенант тоже такую хрень писать.

— А что, неправда? Война кончилась, счастье всеобщее настало? На фронте говорить можно, не опасаясь доносчиков. Где враг, всем известно: за нейтралкой. А завтра начинается новая-старая жизнь. Что нам до того, что генерала объявят гением и великим полководцем? Нам посчастливилось остаться целыми и живыми. Вот и все. Ордена кушать не станешь. Разве по пьяни хвастаться и жаловаться, когда зажали. Кому-то вручили — тебе нет.

— Это нам знакомо, — одобрил Черемисов. — Командиру полка орден, а нам — шиш.

— А Гусев прав, — сказал Зибров, разливая остатки по стаканам. — Не так уж и глуп наш теленок. Убивать станут. Так просто это не вытравишь. Руки помнят, и инерция.

Тот презрительно хмыкнул. Этих ученых слов он не понимал, но прекрасно представлял последствия приезда в родные места поезда с пьяными демобилизованными.

— Грабить будут — ой-ой. А хлебные должности нас так и заждались. Давно на них сидят умные, уклонившиеся от призыва, и пришлых не пустят. Может, действительно домой показаться и срочно уезжать? Так в других местах не лучше. Хотя Гусь может и стать большим человеком. В жандармы податься или на государственную службу.

Гусев согласно кивнул. Его перспектива устраивала.

На Руси издавна сержанты нередко оставались на службе еще несколько лет после окончания обязательного срока. Тут уже другие возможности, и даже деньги побольше, на всем готовом. Есть возможность накопить слегка. И офицерам выгодно. Такие сержанты — серьезная опора для них.

А выйдя вчистую, они еще получали первоочередное право на занятие должности в государственных учреждениях. В чиновники сельские парни редко попадали, но подавляющее большинство мест низшего и среднего состава полицейских, жандармов, таможенников, почтовых и железнодорожных служащих занимали бывшие сержанты, привыкшие к армейским порядкам и дисциплине. Получив даже первоочередное офицерское звание, он уже мог рассчитывать на приличное место.

— Не хочу сегодня об этом, — возмутился Черемисов. — Зибров, покажи фотку своей девушки.

Они с самого начала, сами того не замечая, величали друг друга по фамилиям. Иногда превращали в прозвище, но по именам очень редко, исключительно для очень близких. В армии это вбивали прочно. Панибратство непозволительно.

— У тебя имеется, я знаю. А я свою, — сказал, залезая во внутренний карман. — Вот такая девка! Во всех смыслах горячая. Вернусь — женюсь!

В дверь пнули ногой, и они, переглянувшись, убрали пустую бутылку и остатки еды со стола. Пинок повторился, и Ян отправился открывать.

— Сюрприз, — сообщил, отстраняя его и входя, майор.

Вид у Юнакова был несколько странный. Фуражкой он небрежно размахивал, а глаза нехорошо поблескивали. Он небрежно кинул фуражку на стол, подтянул к себе стул, уселся в центре каптерки и заложил ногу на ногу.

— Так, — протянул, изучающе разглядывая присутствующих. — Как и ожидалось. Ермолова не позвали? А за что это вы его так не любите?

— Выслуживается, — глядя поверх его головы, сказал Зибров.

— А вы приличные парни, — восхитился майор. — Все по уставу, и не больше. Ой как бы я вас мог нагнуть и долго-долго воспитывать. Куда бы делись! Вольно, курсанты, сегодня мне ваша выпивка до заднего места шайтана. Разрешаю чувствовать себя свободно. Слушайте меня внимательно. Минут тридцать назад майор Ногайцев при чистке оружия случайно выстрелил себе в сердце. Несчастный случай.

Он посмотрел на Гусева, на лице которого выражалось крайнее недоумение: «А мы тут при чем?» — и вздохнул:

— Первая рота юнкеров осталась без командира. Мне придется одновременно сидеть там и контролировать свою. Мало мне, что я из казармы практически не вылезаю, там вообще не осталось ни одного офицера, а старшина исключительно по хозяйственной части. На все училище, на четыре сотни лбов без мозгов и тормозов (у одних по возрасту, у других от излишней самоуверенности), шесть офицеров осталось. Три старика, два инвалида, — он непроизвольно дернул рукой, — и религиозный идиот. Вы последнего не слышали, — приказал, глядя на ухмыляющиеся физиономии. — Мне — можно, вам — воспрещено.

— Нешто ж не понимаем, — согласился Черемисов.

— Каким местом думало начальство, забирая отсюда приличных людей… Мало нам, что в роте по штату два офицера, — и тех лишили. Тут не фронт, где сержанты руководят, тут воинским образованием заниматься надо. Упустишь — выйдут из училища не офицеры, а муэдзины. А! Я обязан решить проблему, и я ее решу.

Он сделал многозначительную паузу.

— За ваш счет. В нормальной пехотной роте шестнадцать сержантов-сверхсрочников положено по штату. Вы, парни, не просто сержанты, а будущие офицеры. Вот и отдувайтесь. Каждый получит по взводу юнкеров и займется их воспитанием. Жить будете там. Учить — как любящий дядька. Если необходимо — словами и примером, если потребуется — кулаком. Не злоупотреблять!

— Три взвода, — деликатно напомнил Зибров.

— Вот именно. Тульчинский у меня будет отвечать за всю роту. За любые неполадки и происшествия спрошу с командира взвода и с него. Чтоб иллюзий не было…

— Э… — жалобно сказал Гусев.

— Потом объясню, — пихая его в бок, пообещал Зибров.

— …Никто вас так просто домой не отпустит, — не обращая внимания на шепот, вбивал Юнаков. — Офицеры в любом случае уйдут последними, но в свободные головы курсантов могут прийти разные неподобающие мысли. Поэтому гонять будем курсантов до полной отключки. Вы из этого дела выскакиваете и сами попадаете в злобных гонителей. Если все будет чисто, уйдете первыми — я обещаю. Или при училище останетесь, — посмотрев на Гусева, пообещал. Тот довольно просиял. При училище остаться — золотая мечта. Все лучше, чем в обычные полицейские. — Звание по-любому получите. При этом исключительно за положительный результат, и выводы о дальнейшей судьбе соответствующие. Понятно?

— «Если моему народу холодно, тому причиной — я. Если народ голодает, в том я виновен. Если мой народ совершает преступления, я должен считать себя единственно повинным в этом», — пробормотал Ян.

— Ты, католик, мне, саклавиту, будешь хадисы толковать? — изумился Юнаков. — Еще здесь суннизм начни проповедовать. Может, отдать тебя Шаповалову? Он точно знает, что правоверному положено, и тебе объяснит.

— Это древний китайский император сказал, — поспешно отказался Тульчинский.

Чем отличаются в этом смысле русские от прочих правоверных, Ян прекрасно знал. Странно было бы прожить всю жизнь в мусульманской стране и не быть в курсе, почему они друг с другом вечно ссорятся, и остальные саклавитов именуют не иначе как еретиками.

К тому времени, когда собирались и записывались устные традиции, мусульманское сообщество выросло, и каждая секта имела собственную, иногда конфликтную с другими, версию того, что сказал и сделал Мухаммад и его соратники. Поэтому ранние мусульманские ученые, исследуя хадисы, отсортировали их на более и менее надежные. Традиционалисты полагаются на их усилия, но скептики заявили, что вопрос требует более серьезного изучения.

Практически все мусульманские ученые соглашались, что в собрании хадисов есть недостоверные традиции о жизни Мухаммада. Большинство таких традиций были признаны мусульманскими духовными авторитетами как слабые. Лишь небольшая часть традиций считается надежной всеми мусульманскими учеными.

Саклавиты этих «ученых» поголовно категорически не уважали. Они рассматривали весь Хадис как ненадежный и предпочитали руководствоваться старыми обычаями. Как анекдот рассказывали о Хазрат Ахмад ибн-Ханбале.[9] Он, например, перед тем как приняться за арбуз, долго листал книги преданий о Пророке и выспрашивал знатоков шариата, желая узнать, ел ли арбузы святой Мухаммад, защитник ислама, посланник Господа и попечитель грешных рабов божьих. Поскольку он не смог нигде найти и малейшего намека на интересующий вопрос, то так и отправился на тот свет, ни разу не отведав арбуза.

У русских собственная гордость, и они открыто говорили о недопустимости большинства хадисов. Якобы они нередко выдумывались на злобу дня и к реальным словам и действиям отношения не имели. Двадцатилетняя жена Пророка Айша сразу после смерти Мухаммада была объявлена великим толкователем его слов, затеяла немало интриг, мусульмане разделились не без ее участия на суннитов и шиитов, между единоверцами произошла даже гражданская война.

О ее жизни сохранилось достаточно записей, и с тех самых пор известно, что Айша не стесняясь говорила: «Бог сразу ниспосылает Пророку то, в чем он нуждается». Такой неприятный намек. Уж ей-то без сомнений Аллах для откровений не требовался. Прожив после смерти Пророка сорок с лишним лет, она «вспомнила» больше двух тысяч его высказываний. И слишком многие были ей на пользу, а некоторые вполне реальны, но смотрятся очень неприятно. Где там правда, а где ложь, не разобрать. Проще вычеркнуть все.

Сам Мухаммад всегда подчеркивал, что он всего лишь посланник и человек,[10] но посмотришь в хадисы и обнаруживаешь: «При рытье рва люди наталкивались на большие камни. Тогда они жаловались Пророку. Он просил принести ему сосуд с водой, поплевывал на нее, потом читал какую-то одному Аллаху известную молитву, выливал эту воду на тот камень. Присутствовавший при этом человек рассказывал: клянусь Тем, Кто послал его с истиной, самим Пророком, камень рассыпался и превращался в песок, так что ни топор, ни кирка не отскакивали». Люди не могут жить без чудес, решили русские толкователи, но руководствоваться лучше не их дуростью, а первоисточником — Кораном.

Собственно, это никогда и не скрывалось, однако большинство мусульман и не подозревало, откуда взялась разница в верованиях. Давно известно, что меньше всех знают историю религии и религиозных обрядов именно представители духовенства, которые боятся научных книг, как порох боится огня. А простой народ особо не разбирался в тонкостях толкований. На то существует мулла. У каждого своя вера лучше всего, и местный авторитет запросто переплюнет ничего не соображающих «умников» из любой другой страны.

— Все претендующие на истину одинаковы, — сообщил между тем Юнаков. — Как ни называй хадисы, или, блин, изречения. Сто тысяч рассказов — и все друг другу противоречат. Кому какой нравится, тот такой и использует. Нет уж. Жить надо по совести, блюдя честь. Делай, что положено, и плевать на последствия. А этим дерьмом пусть богословы занимаются. Тем не менее, — он задумался, — хорошо сказано. Вот именно ты за все и ответишь. Вопросы есть?

— А почему мы? — подозрительно спросил Зибров.

— А это армия, курсант. Пора усвоить. В первом взводе или роте всегда стараются собрать лучших, и первыми же ими дырки затыкают. Из командира отделения лихо прыгаешь в командиры взвода. Так тебе не повезло или, наоборот, счастье привалило. Потом посмотрим.

— А ключи от каптерки кому? — спросил Ян. — Тут вещи чужие, не хочу потом отвечать.

— Мне отдашь. Считай, ревизия проведена. Все равно вещмешки под замком, а больше и тырить нечего. Идите собирайтесь, вместе пойдем. Представлю вас новым… хм… подчиненным.

— Ты вообще что-то понимаешь? — спросил уже за дверью Ян. — Оружие он чистил!

— Не наше дело, — отмахнулся Зибров. — Хотят замять — пусть. Ходил слушок, что он любил мальчиков потрогать. Вот и доигрался. Кто-то не промах оказался.

— Вы это о чем? — не понял Гусев.

— Не стреляются в сердце нормальные офицеры. В голову — верю, а тут очень странно. И время больно удачное. На улице палят, никто не прислушается и выскакивать посмотреть не станет. Плевать. Господин майор сказал: случайность, — кто я такой ставить его слова под сомнение?

Генерал Чанталов, начальник оперативного управления Генштаба, тихо закрыл тяжелую дверь и смачно плюнул прямо перед собой. Офицеры в приемной уставились на него с изумлением. Он даже не ругался никогда. Всегда корректен и образец для окружающих.

— Можете не ждать, — с явно сочащейся в голосе желчью сказал Чанталов. — Это полный… паралич воли и маразм. Дорошин, Тарасов, Федько, Кулаков — ко мне в кабинет. — Это еще что? — спросил он на ходу, разворачивая протянутую бумажку.

— Очередной манифест Кагана, — с каменным лицом ответил первый заместитель начальника Управления военной разведки полковник Дорошин.

«Посвящая себя великому нашему служению, Мы призываем всех верных подданных Наших служить Нам и государству верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, к утверждению веры и нравственности…

Велик Аллах в милостях и во гневе своем! Возблагодарим за излитые на нас щедроты и припадем к Нему с молитвами, да продлит милость Свою над нами и прекратит брани и битвы, ниспошлет к нам победу, желанный мир и тишину».

— Идиот, — раздраженно сказал Чанталов, комкая бумагу и швыряя ее на пол. — Самое время про молитвы рассуждать.

С подписанием перемирия на улицы вышли тысячи горожан. Началось все совершенно стихийно. Десятки тысяч людей всех национальностей и религий бурно радовались окончанию войны. Все обнимались и готовы были любить друг друга совершенно бескорыстно. В этот день предприятия по всей Руси в крупных городах прекратили работу, в мечетях молились, во всех церквах звонили колокола, люди танцевали на улицах, обнимали друг друга, с песнями катались на фаэтонах, трамваях. Каждый выражал свой восторг как мог.

Уже на второй день во Владимир стали стекаться тысячи сельских жителей из близлежащих деревень, а на улицах стали попадаться и солдаты. В окрестностях стояло много запасных полков, и кроме новобранцев, излеченных раненых и сачкующих любыми путями от отправки на фронт там было много всякого отребья, от которого старались избавиться приличные командиры. Вроде бы все смотрелось прекрасно и страшно верноподданно. Запрещать демонстрации причин не было.

Противоправительственных лозунгов первоначально не произносили. Но бесконтрольная толпа — страшное дело. Требования становились все громче и радикальнее. Правительственный манифест о победе никого не устраивал. Ждали послаблений, улучшения жизни… На самом деле никто толком не знал, чего ждать, но слова «Аллах вознаградит наш верный народ» взбесили многих.

В мирное время недовольство населения было не слишком заметно, задавленное законами, объявляющими любую критику действий властей уголовным деянием. Тяжелая война обнажила множество проблем в стране, а метание Кагана из крайности в крайность не успокоили, а, напротив, настроили против него практически все слои населения. Все прекрасно видели неумение справиться с ситуацией, и даже в армии появилось огромное количество недовольных. Победа принесла надежды на перемены. Кремль молчал, и это бесило больше всего.

Заводы не работали, с подвозом продовольствия начались проблемы, карточки уже не гарантировали получения товара, и хвосты очередей у магазинов растягивались на сотни метров. Место занимали с ночи — тут не до работы. Толпы на митингах сами себя заводили, речи превращались в реальное подстрекательство. Один из немногих боеспособных полков, вызванных для наведения порядка, отказался открыть огонь по демонстрантам. Солдат попытались разоружить силами жандармского батальона и арестовать офицеров, в результате получили уже реальное восстание, когда солдаты стреляли в жандармов, и толпа обрадованно поддержала столь интересное начинание. С улиц столицы исчезли полицейские постовые и всякий намек на поддержание порядка. Правительство в полном составе приехало на прием к Кагану и вежливо попросило для успокоения народа пообещать послаблений в налогах и вообще улучшения жизни, включая право на собрания и отмену цензуры.

Причиной неприязни Кагана к либеральным реформам была его религиозность. Он был глубоко верующим человеком и отказывался верить, что с момента написания Корана в мире кое-что изменилось. Будучи официальным главой саклавитов, а проще говоря, духовным владыкой большинства населения Руси, он десятилетиями внедрял духовные установления в светские дела. Из самых лучших побуждений он восстановил против себя слишком многих, будучи уверен во вредоносности любых изменений. И в этом его слишком многие духовные авторитеты поддерживали, цепляясь за собственные привилегии. Рано или поздно это должно было кончиться взрывом.

Что там произошло, толком никто не знал, но взбесившийся Абдульвахид никого не удивил. Слухи о его неадекватности давно гуляли по стране. Делегацию арестовали. Министров финансов и промышленности расстреляли без суда прямо во дворцовом саду. Остальным повезло больше — их просто отправили в тюрьму. Премьер-министр Сахаров очень предусмотрительно не поехал на встречу и уже пятые сутки неизвестно где находился.

Толпа взяла штурмом тюрьму и, освободив невинных страдальцев, приволокла их в здание Верховного Совета. Там бывшие министры сидели и тряслись в ожидании неизвестно чего. Во дворе митинговали с плакатами «Свобода, равенство, братство». А с импровизированной трибуны требовали положить конец режиму, угнетающему народ.

Единственный, кто еще мог как-то повлиять на ситуацию и успокоить страсти, шейх саклавитов был убит на ступенях мечети неизвестно кем. Разъяренная толпа растерзала убийцу прямо на месте, а разбираться в причинах было некому.

В семь часов утра 28 октября начался мятеж некоторых частей гарнизона и запасных полков. Офицеров арестовывали и нередко убивали на месте. Далеко не все части выступили. Артиллерийское и пехотные училища оказали сопротивление мятежникам, но были в результате боев отброшены и частью рассеялись, частью заперлись в казармах. Общее руководство мятежом отсутствовало, и очень скоро, потеряв цель и противника, многие солдаты занялись мародерством. Вторые сутки Владимир жил в атмосфере постоянных перестрелок и погромов. Одетые в военную форму (совсем не обязательно военнослужащие) грабили дома и лавки. Погибших в городе были сотни.

— Не подлежит ни малейшему сомнению, — сказал Дорошин, становясь по стойке «смирно» перед собравшимися в кабинете, — что мятеж вызван агитацией низшего мусульманского духовенства. Это не только достоверные сведения из первых рук, но и предъявленные требования. Они явно не хотели допускать до происходящего, но контроль утрачен. Первоначальная численность выступивших — до двенадцати батальонов, сейчас по приблизительным оценкам в грабежах и насилиях участвуют и жители города, и число… хм… бандитствующих элементов может доходить и до ста тысяч. В кварталах иноверцев организуются отряды самообороны. Артиллерийское училище заключило договор о совместной обороне с Юго-Западными кварталами. — Чанталов понимающе кивнул. Там селились все больше христиане. — На… э… обращения за указаниями и приказами из самых разных мест, включая пехотные училища и Шестьдесят восьмой Туркестанский полк, там, — он показал на потолок, — реакции не последовало. Следующий раунд будет гораздо хуже. Можете записать меня тоже в мятежники, но пора убрать нашего начальника Генштаба, поставить человека, готового взять на себя ответственность, — он прямо посмотрел на генерала Чанталова, — и попытаться навести порядок. Дальше будет хуже. Волна уже пошла вне столицы. Во многих городах беспорядки.

— Тарасов, — приказал генерал.

Заместитель Управления службы тыла поднялся и непроизвольно провел рукой по бритому черепу. Он изрядно потел, несмотря на прохладу в помещении. Это уже были не просто разговоры с глазу на глаз и выражение недовольства. Они переступили черту.

— Пятеро из шести командующих фронтами подтвердили согласие на применение чрезвычайных мер, — хрипло сообщил. — Готовы оказать помощь. Азимов финтит, ждет, чья возьмет. Он всегда за победителя. Мешать не будет. Салимов…

Генерал остановил его жестом и посмотрел на полковника Кулакова. Этот был его подчиненным и доверенным человеком. А еще кончал Академию одновременно с Салимовым. Удачно совпало. Знакомым легче объясниться, и не будут подозревать чью-то интригу с провокацией.

— Я говорил с ним, — вставая, доложил тот. — Он человек жесткий и стесняться не станет. Первые эшелоны уже разгружаются в Горках. Он, кстати, выполнял прямой приказ Кагана, и переброска войск санкционирована практически сразу после заключения перемирия. Части надежные, специально отобранные и с добавлением добровольческих офицерских команд. Приказы выполнят исключительно от своего прямого начальства. Вот только обстановка изменилась. Тут такая любопытная вилка. В любом случае у него есть оправдание. Но он собирается идти до конца. Завтра на рассвете подразделения Одиннадцатой армии войдут в город. Для нас вариантов нет. Единственная возможность навести порядок. Мы обязаны поддержать его действия.

— Проблема — что дальше, — сказал негромко Федько. Еще один заместитель начальника Управления. На этот раз по кадрам.

А что делать? Только заместители на что-то способны. Они не прочь выдвинуться и тащат на себе весь груз работы. Генералы в тылах все больше дедушки в солидном возрасте и особыми талантами не блещут. Попали на должность по знакомству, и хорошо если стараются не вмешиваться лишний раз. Кое-кто портит так, что никаким диверсантам не приснилось бы. Не дать хода необходимой бумаге или исправить в меру скудного разумения — это нормально. Главное — уметь правильно доложить в Кремле. А там трава не расти.

— Вот именно, — подтвердил генерал. — Каган? Сколько голов слетит потом. И чьи. Такие энергичные деятели редко заживаются. А нарушающие приказы из Кремля — вообще никогда.

— Мы уже и так наговорили на каторгу, — кисло улыбнувшись, сообщил Кулаков. — Иначе как заговором наше собрание не назовешь. Так что смело следуем и дальше. Мы беседовали достаточно откровенно. Салимов прагматик. Без поддержки власть ему не удержать. А она будет у того, за кем пойдут. Есть Владимир, а есть страна. Армию нельзя вечно держать под ружьем, солдаты стремятся вернуться домой. Очередной мятеж с дележом хозяйства ему ни к чему. Так что он готов сотрудничать. Коллективное руководство военных при правительстве из технарей и специалистов. По пунктам. Во-первых, Салимов уберет Кагана и наведет порядок. Если потребуется — могильный.

Замечаний не последовало. Все прекрасно понимали, что простым отречением не кончится. Пока Абдульвахид жив, все они будут приговорены вне степени вины.

— Во-вторых, Генштаб обязан стать связующим звеном между армейскими командирами и арбитром в неминуемых спорах. Обязательно найдутся желающие получить за отсутствующие заслуги. В-третьих, обязательны реформы. Равноправие всех граждан перед законом.

Он обвел взглядом присутствующих и повторил:

— Всех! Без этого ничего не выйдет. Пора убрать тормоз с нашего Русского паровоза и посмотреть по сторонам. Кроме того, — он поморщился, — хотим иметь хорошие отношения с США и… хм… другими странами — придется прислушаться к их мнению. Но это не значит, что мы обязаны следовать чужим указаниям даже в деле политических реформ! Необходимо отстаивание национальных интересов при исполнении заключенных договоров с иностранными государствами. Салимов настаивает на аграрной реформе с проведением точной описи земельного участка и с вручением владельцу документов, реорганизации и приведении юридической системы к европейскому образцу, отделении религии от государства. Список, собственно, может добавляться и увеличиваться, но это основные принципы.

— Ничего ужасного не вижу, — пожав плечами, согласился Чанталов. — Вот только почему Кагана? Семью! Зачем оставлять живыми претендентов на престол?

Тарасов почувствовал, как пот уже потек ручьями. Кровью, гад, повязать хочет. В законе прямо сказано: «Виновные в покушении на жизнь, свободу верховного правителя наказуются смертной казнью».

— Я возьму на себя изолировать всех, кто находится вне Кремля, — сообщил Дорошин. — Но дядя Кагана в Дальневостоке сидит. Что там у нас с хазаками?

— Генерал Дербентский без благословения Старкиса шагу не ступит. Это я беру на себя. Получит он соответствующую телеграмму. Мы уже беседовали и друг друга поняли. Тут скорее надо думать, как бы Сибирь на дыбы не встала, если мы оплошаем. Со Старкиса станет. Ему указания напрямую от его Иахве поступают. Еще и поэтому промедление опасно. Туркестанские и семиреченские полки уже получили приказ и занимают позиции. Они собираются брать под контроль железнодорожные вокзалы. К центральному телеграфу и телефонным станциям выдвинулись отряды «охотников». Я потому и ходил… Эх, до чего страна дошла. Никто не хочет проявлять инициативы. Голову под подушку засунули и надеются — их не коснется. И это военные! Ладно. С нами или без нас — хазаки начнут. У них и выхода нет. В межрелигиозной войне всех порежут. Поэтому и для нас промедление смерти подобно. Гражданская война на пороге. Уж лучше идти в одном строю. Все. Начинаем. Кого брать под стражу и что делать, всем известно. Мы, старшие офицеры, начавшие служить в дни славы и мощи Руси, пережившие позор поражений войны, вынужденное унижение, не можем больше стоять в стороне!

На афоризм тянет, подумал Тарасов. Лучше бы записать и число проставить. Мы! Не я! Не спонтанный поступок нескольких человек — все участвуем.

— Я беру всю ответственность за последствия на себя, — заявил Чанталов, будто подслушав мысли. — Иншалла!

— Аллах Акбар! — хором ответили офицеры. — Все в руках его.

1935 год

Я захлопнул дверь и недовольно поморщился, обнаружив отсутствие бумаги. Вечная история даже в приличных местах. Хорошо, не забыл прихватить первую попавшуюся газету. Как оказалось, не самый лучший выбор. «Новости» — это на грани скандальности. Вечно лезут в чужое грязное белье. Зато про политику не пишут — мне ее и так хватает, и в чужих поучениях совершенно не нуждаюсь.

«И чем меня порадуют?» — устраиваясь поудобнее и разворачивая печатное слово, заинтересовался.

Все-таки я редко бываю дома. Остались старые представления. А у нас, оказывается, даже в «Новостях» передовица о достижениях народного хозяйства. Совсем сбрендили. М-да… Поголовье скота увеличилось в два раза, лошадей — в два с половиной. Кому смешно, а ведь это еще и удобрение в огромном количестве. Урожайность серьезно повысилась.

Число тракторов — 1,26 млн в пересчете на 15-сильные. Количество дворов, охваченных кооперативными отношениями, почти сравнялось с общим количеством хозяйств. Ну это понятно… Государственная программа развития и поощрения кооперативного движения в деревне, свободного от господства некрестьянских элементов и ставящего целью экономический и культурный прогресс крестьянства, всем плешь проела. Однако для самих крестьян большое дело. Перекупщикам и ростовщикам крепко дали по рукам в первые же годы новой власти. А когда послевоенные высокие цены на продовольствие ощутимо просели в результате мирового кризиса, кооперативы многим облегчили жизнь. Они ведь тоже разные бывают. Когда пишут про проценты, такие вещи в глаза не бросаются, а имеет смысл смотреть внимательно.

Существуют сбытовые кооперативы, дающие возможность покупать более дешевые промышленные товары и продавать свою продукцию на более выгодных условиях. Большими партиями приобретать и продавать всегда удобнее.

Кооперация могла быть кредитной, когда приобретались дорогие сельскохозяйственные орудия и техника. А можно было объединиться и войти в кооперативы уже как члены, например, товарищества по обработке земли. Совместная работа и совместная собственность на сеялки, веялки и трактора при наличии собственного участка, огорода и скота. Вот доходы от общих работ делятся, а побочные заработки — личное дело каждого. Это не община в старом понимании. Перераспределения земельных участков ежегодно не происходит. Обрабатывать землю лучше совместно.

Люди свою выгоду хорошо видят. Недаром, при всех сложностях жизни, деревня горой стоит за власть.

Правительство изначально стремилось уничтожить в деревне почву для недовольства. Мероприятия «Движения» и центральных властей имели четкую направленность. Кроме самой аграрной реформы и выделения земель из Кагановой собственности в крестьянскую были законодательно снижены арендные цены и практически уничтожено ростовщичество. Для этого создали Крестьянский банк, работающий с мелкими собственниками. Существовала государственная закупка сельскохозяйственной продукции. Внедрялось широкое применение удобрений и техники, планировались различные программы поощрения кооперации, что облегчало властям социальное маневрирование, велось жилищно-коммунальное строительство, строились бани и дома культуры. Даже радио проводили в деревни бесплатно. Народ должен слушать правильные передачи и знать правильное направление.

Денежная компенсация, выплаченная правительством помещикам за отчужденную землю, быстро обесценилась в результате послевоенного кризиса и депрессии, и в результате помещики лишились не только земли, но и каких-либо финансовых рычагов влияния на жизнь деревни. Крестьяне же, напротив, оказались в выигрыше, так как инфляция привела к существенному уменьшению реальной величины их выплат за приобретенную землю. Арендаторы в короткий срок смогли рассчитаться за приобретенную землю, по сути, символическими денежными суммами.

Вот про чугун и пуск крупнейшей в Европе домны мне не надо… Впрочем, лозунг хоть и официальный, но звучит прекрасно: «Наша сила — в нашей власти». Мы уже вышли на второе место в мире по производству чугуна и в сопутствующих отраслях. И Русь — один из крупнейших экспортеров продукции металлургии. Недаром государство не только прямо вкладывалось в строительство комбинатов, а еще и использовало экономические методы, поощряя правильно ловящих момент промышленников и купцов.

Много есть способов. Налоги, льготы, ссуды из государственных банков под более низкие проценты на целевые нужды. Салимов делал ставку на многопрофильные частные концерны и прямо отбирал подходящие личности, которые ему казались наиболее понятливыми и не думали исключительно про собственный карман.

Хороший кусок прибыли по негласным договоренностям шел еще и в общественные фонды. Благотворительность по доброте душевной. Ага. Попробовали бы они не дать «добровольно» на строительство школ и больниц или не выделить стипендий для учебы участникам «Движения». Кое-кто из сильно непонятливых остался за бортом, может себе локти кусать. Поздно.

А умные — совсем другое дело. Этим власть расстилала красную дорожку в обмен на выполнение заказов и предписаний. Василя ведь прорвалась вперед не только благодаря способностям. Связи — великое дело.

С трибуны при этом громко прозвучало: «Только поощрение частной инициативы способно дать толчок развитию общества». Каждый понимает как хочет. В массе люди правильно сообразили.

Так… Демонстрации продолжаются повсеместно… Борьба за права женщин… Тьфу! Что-нибудь попроще. Спорт… Это мне мало интересно… Ага… Картина Коршунова продолжает с триумфом идти по всему миру. Даже до Бразилии доехала. Там желают приобщиться к шедеврам. Хорошо, что еще никто не докопался до моей роли в появлении главной героини в фильме. На прессу начхать, но Любка может нервно отреагировать.

Нет, меня многие видели, я ведь не человек-невидимка, однако принимали просто за друга Ахмета. Я у него в номере постоянно прописался в промежутках между выпивками. Вот интересно, про его любовные шуры-муры с Настей правду пишут? С писаки из «Новостей» соврать запросто станет. А, не ревновать же мне теперь. Глупо. Два с лишним года прошло. А девочка далеко пойдет. Прославилась. Хорошая сумма в новом контракте проставлена. Опять же если не врут. Знаю я, киностудия гонорары зря не платит и озвучивать точных сумм в прессе не любит.

— Чего ты так долго? — не прекращая красить ресницы, спросила Любка, внимательно изучая себя в зеркале. Это вам не общий вагон. Большое, на всю дверь. — Опять устроил читальный зал?

— Иногда, — вздохнув, пожаловался я неизвестно кому, — прямо в глаза бросается наша разница в возрасте и опыте. Ты слишком привыкла к европейскому образу жизни и не видишь маленьких радостей в современной Руси.

— Не преувеличивай, — не отвлекаясь от своего занятия, сказала Любка, — про отсутствие канализации перед войной повсеместно я в курсе. Вроде в шести городах было, и даже во Владимире исключительно в центре. А так — во двор. В детстве приходилось регулярно бегать.

— В пяти. И ничего похожего на нормальный стульчак не имелось нигде. Даже в общественных зданиях присутствовала обычная дыра в полу. Садишься на корточки — и вперед. Мы когда в Австрийскую в Европе обнаружили это дело, не имели понятия, как пользоваться. Забираешься с ногами наверх — и в позу орла. А в здании — вообще гадость. Что значит «не на улице»? В многоэтажных домах у тебя над головой сидит еще один и тужится. Неприятно.

На Руси в домах раньше уборных не было. Не потому что нельзя сделать пристройку. Просто место, куда все отходы отправляются, не должно находиться в жилом помещении. Это оскверняет. Обычай. Сортир всегда в стороне. Где-нибудь в дальнем конце двора или огорода.

— Вот и напиши статью, — хихикнула она, — про большой прогресс. Сразу репутацию загубишь. Девять из десяти жителей Руси тебя с твоими восторгами не поймут и страшно удивятся. Европейские грязнули!

А вот это чистая правда. Большинство населения по-прежнему не возьмет в толк, как можно садиться на место, где до тебя побывали десятки других. Почему это считается «просвещенными» европейцами более гигиеничным? Или почему считается нормальным купаться в ванной с грязной водой. Мыться правильно в проточной — в душе. Или в реке. На воде экономить нельзя. Да нам и необходимости не было никогда. Не в пустыне жили. Славяне с древности по рекам расселялись и по ним же передвигались. Потому и с дорогами вечные проблемы. Не укладывается в голове. Никогда за их состоянием особо не следили. Оно ведь прекрасно и сегодня заметно. Если по рекам в город входить, совсем другой и намного более приятный вид открывается.

А уж от бань наших европейцы шарахаются с диким визгом. Даже турки ближе в этом смысле. Хотя, если слегка порыться в истории, когда-то и у них были. И не только в Античности. Даже мылись вместе мужчины с женщинами без особых проблем и душевных волнений. Христианская церковь всерьез озаботилась нравственностью только в результате завоза сифилиса из Америки и массового его распространения. Лечить его не умели, и проще было проповедовать мытье пореже. Тогда и общественные бани повсеместно позакрывали. Вот и появилась строгая мораль. На словах. Кто хотел, все равно гулял, даже в чопорной Великобритании. На словах-то все правильные.

Если присмотреться, то пользование водой по всем параметрам лучше. Уж не газетой, от которой на пальцах грязные следы остаются, подтираться. Туалетная бумага совсем недавно появилась, и подмывание гораздо лучше любой тряпки или лопуха. Чем они там пользовались в Средние века, мне и представить страшно.

А то, что у нас в результате появилась достаточно странная для «правильных» иностранцев традиция никогда не брать еду левой рукой, не держать в ней чашку и прочее в том же роде, — так ничего удивительного. Это невежливо — протягивать для знакомства левую руку или предлагать ею что-то.

Она нечистая, ею пользуются в туалете, и встречному-поперечному неизвестно, не забыл ли ты ее помыть. Зато у нас абсолютно не бывает левшей. Никого переучивать не требуется.

— И все-таки, — сообщил я во всеуслышание, — канализация в городах — прекрасная вещь. Воняло у нас на улицах не меньше, чем в ихних Парижах. Первый указ «о соблюдении чистоты и наказании за выбрасывание сору и помета на улицы» издал еще Багатур. Видимо, умудрился запачкать ноги, спешившись. По Владимиру-то он пешком вообще не передвигался. И все равно. Но указ указом, а через двадцать лет пришлось вновь скреплять печатью требование «убрать непотребный сор из окрестностей Кремля, ибо от того является смрадный дух». Представляю, что делалось на окраинах, если возле центра такое творилось. Неудивительно, что регулярно гулял мор по городу. Некоторые пишут про число смертей от трети до половины населения. Чума точно была. Симптомы описаны четко… А чего ты, собственно, вздумала? — сообразил наконец. — Перед кем покрасоваться решила?

— Граница, — невозмутимо сообщила Любка. — Ты же не хочешь, чтобы жена смотрелась плохо.

— В моих глазах ты всегда прекрасна, — на всякий случай сообщаю, — но перед китайцами выпендриваться не имеет смысла. Мы для них все на одно лицо и сплошь уроды. Да и неизвестно, правильно ли это. Может, женское личико положено белилами мазать для пущей авантажности. Они же эти… буддисты. Конфуцианство — вроде не религия.

— Не думаю, что они регулярно пупок созерцают. Очень уж зрелище знакомое, — сообщила она, показав в сторону окна.

Я подошел посмотреть. Да… Зрелище было насквозь привычное, однако на фоне окружающего пейзажа с вычурными изгибающимися восточной крышей большого здания вокзала и убогими фанзами сразу за ним донельзя странное.

Прямо у железной дороги расположились китайские солдаты во главе с офицером. Все как положено. Коврик, головы вниз, зад вверх. Ориентировано на Мекку. Ничего странного. Здешние края давно на Русь в оба глаза смотрят. Эдакое буферное государство между нами и японцами. Да и южными китайцами.

Фэн Юйсян не просто сделал ставку на Русь, он еще и демонстративно в саклавита превратился. Не знаю, насколько уверовал, но публично демонстрирует постоянно. А куда конь с копытом, туда и рак с клешней. В его провинции в армии и правительственных органах надо быть правоверным. Иначе карьеры не сделаешь. Все старательно молятся Аллаху, хотя и про свое конфуцианство не забывают.

Государство никак не увязывает национальную идею с религией, поэтому китайцы свою религиозную принадлежность не считают чем-то крайне важным. Религиозные догмы и обряды они знают плохо и мало ими интересуются. Зато очень развита вера в духов предков, и это является центральной частью народной религиозной традиции. Очень удачно совпадает с саклавитским учением и не вызывает отторжения.

Во всяком случае, внешне все выглядит очень красиво. Даже дети его во Владимире учатся. Сын Фэн Хунго в военной академии, дочь Фэн Фунэн в медицинском институте. Эта вообще по документам Надеждиной числится. Была еще и третья, Фэн Фуфа. Та уже выучилась, и мало того — замуж за русского выскочила. Она теперь Собинова, а муж в здешней контрразведке подвизается не на самых маленьких должностях.

Тут вообще минимум полсотни военных русских советников присутствует и неизвестно сколько технических. Мне неизвестно. Подозреваю, все они, когда требуется, пишут подробные отчеты по совсем не техническому ведомству. Аграрную реформу с почти двукратным снижением арендной платы по нашему образцу проводили. И результат это дало серьезный. В считаные годы выросла урожайность почти на треть. Если вспомнить русские кредиты на промышленность и постройку заводов, при нашей же помощи, совсем неплохая ситуация в сравнении с югом. Там у них бардак с революции не прекращается. Товары, правда, в Мукдене и окрестностях все больше русские в магазинах присутствуют. Даже англичан с французами мы достаточно легко вытеснили со здешнего рынка. Недаром в свое время брали Мукден, и начало было положено еще тогда.

Это кроме вполне официальной резидентуры разведки и посольства, которые тоже постоянно следят и контролируют. Может, и советы дают. Я бы не удивился. Посещать по праздникам нашего посланника губернатор не забывает. Как и решать некоторые вопросы через его голову.

Армия у Фэн Юйсяна хоть и не шибко огромная, но неплохо вооруженная (опять же русским оружием) и обученная. Приходится даже удерживать от слишком резких движений: прямо ссориться с Токио во Владимире желающих не имеется. Все надеемся полумерами обойтись. Не верится мне. Как самураи задавят Китай, так и на север с интересом посмотрят. Одна надежда — время работает на нас, а японские успехи как-то не впечатляют. С китайцами они еле справляются, куда на Русь замахиваться. Да все когда-нибудь случается в первый раз. Они тоже не идиоты и нашу помощь гоминьдановцам и заинтересованность прекрасно видят.

— А ты не выполняешь, — откладывая зеркало, обвиняющим тоном заявила Любка. — Время молитвы — и что я вижу? Сиденье на этом… непроизносимом месте.

— Молчи, женщина, — возмутился я. — Да если бы я правильно себя вел, ты бы рот боялась открыть, сидела бы сейчас дома, и это было бы безусловно правильно! Праведные женщины повинуются Аллаху и своим мужьям — и в их отсутствие блюдут себя, как приказал Аллах. «Тех же, непокорных и непослушных, которые проявляют упрямство и неповиновение, сначала вразумляйте и увещевайте хорошими и убедительными словами, затем отлучите их от своего ложа, а если это не поможет, тогда слегка ударяйте их, не унижая их. Если они станут послушны и будут повиноваться вам, то после этого не прибегайте к более строгим мерам».[11]

— Вот насчет отлучения от ложа, — с интересом спрашивает Любка. — Нет ли здесь подозрительного момента, намекающего на порочность женщин? Я обязательно пожалуюсь Аве Сейдаметовне. Ты сделал огромную ошибку, нас познакомив!

— Тогда сразу переходим к следующему пункту. Розги надлежит иметь не из свежих, только что срезанных прутьев, а из прутьев несколько уже лежалых, но отнюдь не сухих; на сей конец заготовляемые одновременно прутья надлежит хранить в сыром месте, дабы они имели подходящую тягость и гибкость.

— И где ты тут найдешь правильную березу? — очень логично спросила Любка.

— В Китае есть все, — убежденно сказал я, — только плати. Но ты права, не догадался взять с собой… Поэтому остается только один путь. Наказать немедленно и жестоко. На этом… ложе. — Я похлопал, проверяя твердость матраца. — Иного пути закрыть рот жене не существует. — Потянул ее к себе и, зарывшись в волосы, провел кончиком носа от уха до плеча. Поцеловал в шею.

— Ты дверь закрыл? — обнимая меня, спрашивает.

— Конечно, — подтверждаю. — И времени у нас наверняка несколько часов. Пока рабочие у вагонов колеса поменяют и японцы припрутся с проверкой, мы хорошо отдохнем. Восток — дело неспешное.

— Тогда другое дело. Помоги платье снять, — потребовала Любка. — «Единственный путь к согласию и дружбе — снисходительное отношение одного из супругов к другому. В таком случае человек, проявивший снисходительность, является благочестивым и благодеющим»,[12] — провозгласила она, заваливая меня на диван и усаживаясь сверху. — Я готова понести соответствующее наказание, — блестя глазами, поставила меня в известность, — но только из снисходительности. Аллах вознаградит меня за труды и праведную жизнь!

Мне стало не до наблюдений за местными китайцами. А ведь когда-то я был первым корреспондентом, попавшим в Мукден после его захвата.

1921 год

Я прошел по пустому коридору и толкнул дверь. Ковалев мимолетно глянул и спокойно продолжил мазать хлеб маслом.

— Чай будете? — вежливо спрашивает.

Уютно так расположился за столом и с аппетитом ужинает. А мои треволнения ему совершенно неинтересны. Видит же, что мне страшно хочется взяться за стул и шарахнуть ему по плешивой голове, — и никакой реакции. И то — дедушке уже много-много лет, и титул старейшего журналиста Дальнего Востока носит не зря. Он начинал, еще когда никакого Харбина в проекте не имелось, и перебрался сюда чуть ли не одним из первых. В те времена газета выходила на двух страничках, с отвратительной бумагой, и краска пачкала руки. А он самолично писал большинство корреспонденций в своем любимом детище «Харбинская Правда».

— Надир Поладович, — жалобно говорю, — вам совсем не интересно, чем все кончилось?

Немного лести — совсем не лишнее. Отчество у нас употребляется по отношению к очень уважаемым людям. А так все больше по именам и фамилиям. С давних времен традиция идет. Так и писали прошения к вышестоящему начальству вплоть до Австрийской войны: «Бьет челом Ибрагимка такой-то».

— Молодой человек, — отправляя в рот очередную порцию, сообщил он, — зачем мне спрашивать? Я еще утром мог рассказать результат. Вы вроде неглупы и должны соображать. Когда приходишь с улицы и нет прямого указания содействовать, помогать, облегчать и иже с ним, с вами в лучшем случае вежливо поговорят и ничего конкретного не скажут.

— Ага, — с сарказмом соглашаюсь, — вежливо. На входе встречает узкоглазая личность с коповскими петлицами в звании лейтенанта и говорит: «Цо надо?» Смотрит документы и страшно вежливо советует: «Цол бы ты отсюда».

— У него шрамика вот здесь, — показывая на бровь, — нет?

— Есть.

— Тогда вам повезло. Этот узкоглазый тип — лейтенант Пак Суджон.

Я подождал разъяснений после прихлебывания чая из старой кружки, по возрасту как бы не старше хозяина, и, не дождавшись, старательно прокашлялся, напоминая о себе.

— Хороший журналист, — невозмутимо поведал Ковалев, — просто обязан знать нужных людей. Кто они, на что способны и насколько правдивую информацию дают. Люди слишком часто врут по поводу и без повода. Иногда просто желают приятнее выглядеть, а иногда и специально. Напишете ерунду какую — и попробуйте потом доказать, что не верблюд.

— Вообще-то я вчера приехал, и прямиком из Турции, — напоминаю.

— Да, любопытно было читать ваши репортажи. Благодатная тема война. Всегда есть о чем поведать. Умеете читателей завлекать. Еще бы не увлекались так сравнениями, а сосредоточились на конкретных фактах.

— Я это к тому, что знакомств завести не успел. И вообще не очень представляю здешние подводные течения. Главный редактор понукал скорее-скорее, без всяких объяснений. Вот с чего требовалось пороть горячку и гнать меня, если имеется такой специалист по местным делам?

— Хе-хе. Уверен, далеко пойдете. Так ненавязчиво польстить. Молодец. Еще бы немного подготовиться — и цены бы вам, молодой человек, не было. Белов ваш совсем не дурак и правильно все сделал. Любопытно, сам догадался или подсказали? Обычно у старых вояк одна извилина, и та от каски. А тут правильно дотумкал. Стоит только посмотреть по сторонам.

— ?!

— Маньчжурия всегда была странным местом. Впрочем, — добавил, подумав, — как и Сибирь. Освоение шло все больше нерусскими. Русским она представлялась далеким и холодным местом ссылки. В результате в наших краях всегда было двоевластие. Хазаки и назначенные из центра чиновники. Губернатор Дальневостока стремился подмять под себя Войско, а оно не менее энергично сопротивлялось. С появлением ВЖД и промышленных предприятий появилась и третья сила, с которой вынужденно считались все. Вечные проблемы — кто и кому по какому вопросу подчинен. Еще и настойчивое желание центральных властей пропихнуть в Маньчжурию русских переселенцев. Хазаки всегда не менее энергично указывали на наличие свободных территорий в Приамурье, регулярно напоминая, что там тоже по названию Маньчжурия, и очень не любили собственную землю отдавать. Вполне понять можно.

Он посмотрел на меня и усмехнулся:

— Уже подбираюсь к сути. Может, чаю будете?

Я поспешно ухватил чайник и налил себе кипяток в стандартный стеклянный стакан с подстаканником. В вагонах такие дают пассажирам, и кое-кто тырит. Зачем — ума не приложу. В магазине дешевле. Проводники залог берут. Именно чтобы не уносили. Им тоже неохота из своего кармана расплачиваться за чужие шалости. Добавил заварки и сахара, лишь бы он не отвлекался.

Ковалев скривил нос. Лекцию по правильному приготовлению чая я выслушал еще вчера. Искать самовар и отмеривать правильные дозы чайного листа не собираюсь. Не из вредности: смысла не вижу. Клади больше заварки — вот правильный метод.

— С появлением Республики, — с тяжким вздохом сообщил он, обиженный моей непроходимой тупостью в деле чайной церемонии, — очень вырос вес хазачества. Единственной вооруженной силы, без оговорок поддержавшей новый порядок. Чиновников поприжали, а значение ВЖД упало. Не самой дороги, а ее побочных предприятий. Нашлось кому строить новые фабрики и работать в шахтах без Управления железной дороги. Сначала после войны был серьезный спад, потом у нас начался экономический бум. Товары из Китая, производство всякого ширпотреба здесь. Качество не самое замечательное, зато цена ниже европейской и перевозка дешевле. Но время шло, добрались владимирские генералы и до Востока. Прямо отбирать привилегии было бы некрасиво и стратегически неправильно. И тогда изобрели такую замечательную вещь, как КОП.

— Позвольте, — не согласился я, — его создавали гораздо раньше. Вот у нас на юге в Ярославле…

— Вот! — довольно сказал Ковалев. — Совершенно верно, КОП существовал и раньше, но здесь присутствовал в крайне захудалом виде. В Маньчжурии все дружно поддерживали Салимова и всю военную команду. Никак особых мер не требовалось. Сидели два человека, следили за соблюдением экономических отношений между рабочими и хозяевами. Не сказать что совсем нечем заняться, однако не перетруждались. Но вы буквально сейчас произнесли заветное слово.

— В смысле?

— Пять лет назад в наши края прибыл облеченный высокими полномочиями и не менее высоким доверием комиссар Тульчинский. Знакомая фамилия?

— Я у Морозова в подчинении был, но кто же вокзальных не знал в Ярославле! Лично, — лихорадочно вспоминая, — пару раз сталкивались, но вряд ли он меня помнит. В добровольческой бригаде нас под тысячу было, а ротным я под конец стал. Тогда офицеры и на рядовых должностях служили. Образцовый начальник, но очень трудный человек. Своих любит, чужим не доверяет. Никогда и нигде не погрешил против совести и присяги. С ним тяжело. Зато при необходимости ответственную задачу обязательно выполнит. Еще сам приказы выполнял, не смущаясь жестокостью задачи, и других заставлял. Врагов готов был убивать и убивал собственными руками. Это принесло не только должность, но и славу одного из наиболее жестких подавителей восстаний против центральной власти. Очень высоко ставил честь офицера. Если сам неспособен, других заставлять не станет. Но уж и оправданий не примет.

— А Зиброва?

— Этого лично знаю, — доложил обрадованно. — Мы с рябым Назрань чистили от мятежников. Приходилось общаться. Да и потом аулы вместе жгли. То мы их прикроем, то они нас. Он у Тульчинского ходил на поводке. Без контроля запросто с нарезки слетает, а так грамотный ротный вышел.

— Гусев, Красильников, Дзахоев?

— Гусева не помню. Красильников бронепоездом командовал, и мы с ним хорошо знакомы. Накатался я в свое время на открытой площадке. А Дзахоев вроде осетин, из кавалеристов. Встречались, но мельком. Хотите сказать, они всем ярославским отделом здесь?

— Умный человек, приезжая на новое место, тащит с собой и собственную проверенную команду. А комиссар совсем не глуп. Медресе в свое время не кончал, но прекрасно знает, чего хочет. И с ребятами своими отношения более чем дружественные. Не выпить совместно, он почти не пьет, ну по нашим маньчжурским понятиям, а вполне по-братски. Почти круговая порука. На службе дисциплина железная…

— Это я помню.

— У нас тут одно время на него всерьез копали. Как ни старались упрекнуть в беспринципности или корысти — нельзя. И при этом прямолинейность и беззастенчивость, с которой он подавляет любые проявления оппозиционности режиму. Включая экономические.

— Не понял, — сознаюсь.

— Ай, да чего сложного? Посмотрите на карту. Протяженность границы. В Особый округ входит еще и русская Монголия. И захотели бы — всю перекрыть нельзя. А многим и не требуется. Контрабанда у нас всю жизнь процветала. Местные власти очень редко замечали. Особенно в войну и после расцвела незаконная торговля. Хазаков мобилизовали, контролировать некому. А тут появился деятель со стороны — и кое-кого всерьез прижали. А где серьезные деньги, там и проблемы. На словах все одобряют, а помощи никакой. А зэки насквозь купленные. Вы, кстати, не знаете, кто додумался на кокардах полиции писать «Защищать и карать»? Копам с их эмблемой в виде меча и щита гораздо больше подходит.

— Без понятия. Какая разница? Раньше фараонами назывались, теперь зэками, по первым буквам. От перемены эмблемы воров лучше ловить не стали.

— В компетенцию КОПа, — тяжко вздохнув и укоризненно качая головой, недовольный моей легкомысленностью, сообщил Ковалев, — входила еще и переаттестация полиции. До нас добралась с серьезным запозданием. На Руси все перетряхнули, а здесь тишь и полная благодать. До приезда нового начальства. Она проходила очень оригинально. Пойманных на взятках расстреливали. Не за пирожок у торговки — таких просто выгоняли, — а серьезных начальников. И без подставы. Реальные дела. По ВЖД и через Харбин шел постоянный поток нелегальных товаров. Валюта, опиум, оружие. В контрабандной торговле участвовали чиновники, железнодорожный обслуживающий персонал, полиция. Тульчинский почти год сидел тихо и материальчик собирал, а потом головы полетели, и никакие жалобы в центр не помогали. Всю обнаглевшую верхушку спекулянтов отправили в гости к Аллаху. Не стрелочников — настоящих хозяев подпольного бизнеса. Сейчас купцы в Маньчжурии почти честно живут. Боятся.

Я подумал о невозможности действовать без очень знающих агентов. Вот сидит передо мной господин Ковалев. Я ведь тоже кой-какие справки навел. Он на полицмейстера Харбина убойный компромат накопал, да сам чуть не сел. Какие-то мутные свидетели появились, опиум в доме нашли. Документы, отправленные во Владимир, напротив, совершенно случайно потерялись. И чтобы он, при всех своих знаниях и добровольных источниках, не постарался подарить единственному борцу за справедливость весь накопленный компромат? В суде неизвестно, пройдет или нет, а тут совсем другое дело. Помню я эту историю. Громкое дело было. Единственное — не знал, кто волну поднял. Фамилий коповцев обычно в газетах не называют. Комиссар или там капитан Н. Местные в курсе, а в Рязани люди должны знать одно — организация бдит и спуску ворам не дает.

— Да и хунхузы[13] ходили. А кто тебе скажет, что с нашей стороны никогда через границу с целью прибарахлиться банды не действовали, постарайся не смеяться. Мы еще ничего. Монголы отрядами в сотни человек шастали. Они туда — китайцы на нашу сторону. В степи война не прекращается никогда. Бывало, и города на хапок брали. Тульчинского же вначале всерьез не принимали. Ну решили где-то там во Владимире создавать Пограничный корпус. Нам, здешним, какое дело? Хазаки там служить не будут! А ему того и надо было. Зачем иметь дело с уже устоявшимися структурами? Зато в Маньчжурии живут русские, поляки, корейцы. И в немалом количестве. Раньше их призывали в стрелковые части. Либо сибирские, либо туркестанские. А теперь на месте служить стали. Пограничники в прямом подчинении КОПа. Оглянуться не успели, как на территории Войска появилась очень серьезная сила. Те же корейцы раньше не пришей кобыле хвост были. Вроде живут, но паспорт исключительно у поселившихся до Окаянного. А теперь отслужил — гражданство. Они за это право кого хошь загрызут. А за командира своего, являющегося образцом храбрости, чести и живущего такой же солдатской жизнью, стеной встанут моментально. Ты его тронь — ага.

— Вы это всерьез?

— Вполне. Служба в погранвойсках — для меньшинств билет в новую жизнь. В университет без очереди принимают, и платить не надо. Для бывших погранцов радостные улыбки. Это уже не самодеятельность, на самом верху пробивать необходимо. Есть у Тульчинского связи, никто не сомневается. И не только корейцев касается. Поляков и монголов тоже. Им еще и регулярно внушают про боевое братство и идейное служение стране.

— Мне слух не режут подобные выражения. Я вполне серьезно верю в эти вещи.

— Молодой человек, не забывайте, о ком это говорится. О бесправных азиатах-батраках и поляках, которым запрещалось жить восточнее Урала, если не считать Одессы и Каспия с Кавказом. Они слегка иначе относятся к долгу перед Русью… Относились. Про всех не скажу, а молодежь проходит определенную идеологическую накачку, и при этом на заставах специально перемешиваются с русскими и живущими на территории Войска всякими уйгурами, дунганами и прочими тунгусами. Айнов только нет.

— Так они еще лет двести пятьдесят назад получили хазачьи права, и с Хоккайдо и Сахалина даже в Австрийскую на фронт не отправляли. Пару сотен добровольцев, и все.

— Охранять рыболовные промыслы от хищничества браконьеров и острова — важнее! — увесисто обронил Ковалев. — Огромные деньги в казне. Да и база военно-морская важнейшая. А нынче и военно-воздушные. Всю Японию, если что, накрыть запросто.

— Я разве спорю? Жаль, что только две трети Хоккайдо нам досталось. Такой замечательный плацдарм для давления на самураев.

— А военных там давно больше по количеству, чем всего коренного населения. Они за счет одной аренды земли очень неплохо живут. Но мы отвлеклись от темы… Так вот… Не дай Аллах милосердный свара на национальной или религиозной почве у погранцов. Повесить не повесят, но волчий билет обеспечен. Вся служба псу под хвост. Между прочим, совсем не легкая служба. Заставы разбросаны достаточно далеко, и резервные «летучие» отряды мгновенно не появятся. Случалось, приходилось серьезные бои выдерживать самостоятельно. Обучают их хорошо. Вооружение вполне пристойное, снабжение прекрасное. А ко всему прочему и с местным населением налажены неплохие отношения. Станичникам тоже выгодно снять с себя часть нагрузки по патрулированию. Наверху ссориться могут сколько угодно, а нормальный хазак свою выгоду прекрасно видит. У него появилось больше свободного времени, а погранцы свои. Хоть и не их сословие, но службу тянут. Никаких серьезных жалоб за все время не поступало. Подраться — это случалось, но все обычно легко улаживается прямо на месте.

— И много погранцов?

— Точно не скажу, с этим в штаб Пограничного корпуса. Есть там подполковник Юнаков. Из кадровых.

— Он в Ярославле первый год до Морозова комендантом города был, — поделился я.

— И не жмется служить под началом комиссара. По званию Юнаков выше, но есть у меня серьезные основания считать Тульчинского не выскочкой, а самородком, имеющим задатки хорошего организатора, вполне достойного выдвижения. Только в наше время и могли появиться неизвестно откуда взявшиеся выдвиженцы. Поползли наверх лейтенанты и капитаны военного времени, делом доказавшие преданность военному правительству. Мест освободилось много. Половину генералитета на пенсии спровадили. Если сейчас не споткнется, далеко пойдет.

— В каком смысле споткнется?

— А вот это самое интересное. Особый округ включает в себя еще и русскую Монголию. И на ее территории непринужденно расположился ДОН.

— Не понял. А река откуда?

— Дивизия особого назначения, — терпеливо объяснил Ковалев. — Командир Дзахоев. Начштаба Бочаров. Уж это вы могли и сами легко выяснить. В прямом подчинении КОПа, а именно всего-навсего капитана Тульчинского, три кавалерийских, два стрелковых полка, автобронедивизион, резервный, инженерный, автомобильный, санитарный батальоны. Артиллерия, аэропланы, три бронепоезда. Учебный батальон по подготовке младшего командного состава. Всего не меньше пятнадцати тысяч человек. В пехотных полках чуть не все ротные и батальонные командиры из бывших ярославских юнкеров. В кавалерийских в основной массе тоже бывшие добровольцы.

— А здесь вы в курсе про численность? — заинтересованно спрашиваю.

— А это не тайна, — невозмутимо подтвердил Ковалев. — И на базе дивизии сформировано три полка монгольской конницы. Их серьезно натаскали и проверили на практике. Многосотверстные марши по степям и пустыням в погоне за басмачами и хунхузами. Они еще имеют дивную привычку привозить для доказательства отрезанные головы. В ДОНе с этим проще. Мало ли чья голова, а вот оружие трофейное предъявить необходимо. Во избежание приписок. Короче, власть там имеется, и она не гражданская. В Урге все больше щеки надувают, а сила за ДОНом. Тульчинский натурально двужильный, и я не помню, чтобы он за все эти годы в отпуске пребывал. Всюду успевает и всех контролирует. Еще и с хазаками не забывает раскланиваться. Этих он всерьез щупать не пытался. Вполне добрососедски живут. Я тебе — ты мне. И вот в один светлый и замечательный день, совершенно неожиданно… Прямо-таки вдруг, без всякой причины, собираются представители монгольских племен, официально входящих в Китай, и дружненько просятся в наше подданство. Тут надо на карту посмотреть. Очень неудобно территория их проживания врезается между нашей Маньчжурией и нашей Монголией. Ну еще на юге чуток, но это уже мелочь. А вот перерезать единственную связь между областями по железной дороге они могут легко. Если проблемы начнутся, придется огромный крюк делать через Приамурье.

Дальше мне уже объяснять не требовалось. Не настолько тупой. Общая картина и раньше не вызывала недоумения. Китайцев мы вышибли из Внешней Монголии и бывшей Джунгарии достаточно поздно. Алтай и Бурятия давно входили в состав Каганата, а эти земли стыдливо именовались протекторатом. Такая оригинальная форма правления, при которой стоят русские войска и управляют тоже русские. При этом имеются свои якобы почти независимые ханы, без разрешения не смеющие пикнуть. Прогрессивные деятели называют подобное разделение отвратительным и указывают на двойной гнет местного населения. Как будто в Индии раджи перевелись. Вечно мы желаем быть самыми гуманными и красиво выглядящими.

Только после подписания договора с японцами, когда Маньчжурия стала территорией Руси, а Корею аннексировали наши соседи с островов, протекторат был аннулирован и введено самое обычное губернское управление. В просторечии все эти земли в совокупности (но без русской Маньчжурии) именовались Южным Туркестаном.

Совершив очередное округление страны, где-то наверху всерьез пораскинули мозгами и пришли к выводу, что с Великобританией, всерьез опасающейся нашего выхода к границам их колониальных владений, ссориться время еще не пришло. Разграничили владения и подписали соответствующий договор. Мы в Тибет — ни-ни. Хватит Руси и остального.

Да и сам Китай, с его многочисленным населением, нам без надобности, а вот уйгуры, дунгане и монголы вполне могут быть включены в состав государства. Первые два народа уже мусульмане, хоть и другого толка, а с монголами придется поработать, благо их не особо много. Вот алтайцы прекрасно переходили в саклавизм. Почему и этих не попробовать.

Потом случилась Австрийская, и долгое время Руси было не до освоения новых земель. А теперь, видимо, пришел час. Никогда не поверю в подобную случайность или инициативу на местах. Без согласования русские просто сделали бы вид, что ничего существенного не случилось. И уж точно не стал бы начальник КОПа благословлять самое натуральное вторжение в пределы соседнего государства. Если все пройдет гладко, пояс наших владений замкнется от Кореи до Тибета. Впрочем, если дела пойдут криво, недолго от излишне инициативного и избавиться. Русское правительство окажется ни при чем.

Прав Ковалев — неспроста собрались монголы, с глубокой надеждой смотрящие на север и посылающие слезные письма во Владимир. У них неожиданно появилась новая космогония.[14] Солнце стало вставать на севере, и к нему обратились их жалобные взоры. Светило в лице ДОНа не замедлило войти на просящие о помощи земли исключительно с гуманной целью — защитить мирных граждан от попытки вырезать их проклятыми ханьскими националистами. Уж очень нервно китайцы прореагировали на эти странные поползновения.

Интерес в том, что у них не первый год идет собственная вялотекущая гражданская война, и особой опасности нет. Единственная серьезная сила в этом регионе — это Шэньянская (Мукденская) армия. И понравиться тамошнему губернатору наглое отрезание кусков его провинции никак не могло. Он даже обратился к общекитайскому правительству и получил всяческое одобрение, но не военную помощь. У тех лишних дивизий не имелось, и они как раз воевали на юге с собственными сепаратистами.

Обычные протесты результата не возымели. Бумаги ходили туда-сюда, а русские уходить не собирались, не слишком пугаясь тридцатитысячной группировки, нацеленной на Улан-Хото. Еще одну шестидесятитысячную разворачивали против Харбина, о чем открыто писали в газетах. Вчера дубань[15] арестовал нескольких русских граждан и на требование освободить их немедленно в свою очередь не ответил. На границе постоянно происходили мелкие стычки, и все явно шло к серьезному конфликту.

— И когда начнется? — спросил я вслух.

— «Если просишь, то проси у Аллаха, и если обращаешься за помощью, то обращайся к Аллаху. И знай, что если соберется народ, чтобы принести тебе в чем-то пользу, то не помогут тебе ни в чем, кроме того, что предписал Аллах для тебя. И если соберутся, чтобы навредить тебе, то не навредят тебе ни в чем, кроме того, что предписал Аллах для тебя»,[16] — серьезно сказал Ковалев.

Сразу видно старую закалку. Я тоже могу цитировать километрами. Сейчас такие вещи исключительно на богословском факультете дают. Там готовят казенных священнослужителей и очень внимательно смотрят за настроениями.

— Причина появилась. Отбоя тревоги назад не отыграют. Русские граждане крайне нуждаются в защите. Сегодня-завтра. Через неделю. Кто же мне скажет. У хазаков мобилизация практически открыто до пяти возрастов. Разночинцев в пластунские[17] батальоны набирают. За две последние недели в Маньчжурии превентивно арестовали не меньше четырех сотен человек. В основном иностранцев. Случайно ничего не бывает. Подозрительные элементы устраняют.

По окну проползли огни автомобильных фар. Он тяжело поднялся и, нацепив очки, посмотрел вниз на улицу.

— И где я могу найти… хм… старых знакомых? Общего здания у них не имеется, несколько отдельных управлений. Будто специально сделано, с целью осложнить поиск начальства.

— Я думаю, — сообщил он, по-прежнему глядя на улицу, — никого искать не требуется. Кому надо, уже знает о вашем присутствии. А на будущее хорошо запомните: события, вами описанные в статьях и репортажах, в будущем могут воздействовать и на ученых, и на влиятельных людей. Донесения и рапорты начальников или нижестоящих не всегда честны. Преувеличение трудностей ради получения награды, сокрытие преступлений, желание получить дополнительное материальное обеспечение…

Я невольно кивнул, вспоминая собственные докладные в полк.

— К официальным бумагам, — все так же монотонным тоном говорил Ковалев, — добросовестный историк относится с подозрением. Старается рассматривать их в контексте. Кто, кому и когда писал. Фабрикант, заполняя налоговую декларацию, отнюдь не стремится указать все правильно, а чиновник непременно пожелает найти другого виноватого в оплошке. Факты остаются, а вот их интерпретация возможна самая разнообразная. Отсюда и надо исходить. Эмоции — в ваших репортажах вещь прекрасная. Сразу заметно — относитесь к происходящему, принимая близко к сердцу. Но иногда лучше оставаться нейтральным. Факты, оценки, но подчеркнуто вы в стороне. Какое нам дело до убийств греками турок и наоборот? А со временем ваши репортажи могут ведь и стать историей. В самом прямом смысле. Они воздействуют на разум и эмоции читающего. Думайте. Хорошо думайте, о чем писать. Не ловите сенсаций. Искусственная живет недолго. А вот реальная — попадает в учебники.

В дверь постучали, и, дождавшись разрешения, вошел все тот же узкоглазый тип. Как его там? Вспомнил! Пак Суджон. На память пока не жалуюсь. Даже эти странные имена способен запомнить. А вот на фоне прозвучавшей четверть часа назад лекции про корейцев лейтенантские погоны наводили на интересные мысли. Непростой парнишка.

Он вежливо поздоровался с Ковалевым, называя того по имени-отчеству. Причем никакого утрированного акцента, как в прошлой встрече. И впечатление о давнем знакомстве. Сложно объяснить, но такие вещи проявляются в мелочах.

— Поехали, — сказал кореец мне, дружески скалясь и показывая неровные зубы. — С вещами.

Куда, забирая побитый в дорогах чемоданчик, я спрашивать не стал. В тюрьму не за что, к себе домой угощать замечательными блюдами национальной кухни меня звать не станет. Остается простейшее. Туда, где уже приняли решение о моей аккредитации. Недаром документы внимательно изучал. И где найти, прекрасно знал. Кому надо доложил и приказ получил. Интересно, как выглядит этот… кому надо?

Люди входили и выходили, один я, тихонько притулившись в углу на месте отсутствующего секретаря, продолжал торчать на месте. Зачем приставать к занятым офицерам, с озабоченно-деловым видом бегающим по поручениям? Они просто пошлют по известному адресу и абсолютно правы будут. С какой стати отвечать на вопросы неизвестного типа? За дверью согласовывают планы и дают указания начальник Особого военного округа генерал-лейтенант Ольшанский и его штабные. И пусть меня прямо сейчас повесят, если мы не перейдем в ближайшее время границу. За краткое время деятельного наблюдения я видел командиров практически всех родов войск.

Сразу надо было догадаться, куда идти. Великая проблема. Где Ярославской вокзальной бригаде устроить сборище? Да прямо на железке. Правда, не в Харбине. Станция Последняя. За мостом на той стороне Сунгари начинается китайская территория.

Без сопровождающего я бы сюда в жизни не протырился. Сплошные проверки документов, и, кроме военных, никого не пускают. Даже жители, не вовремя уехавшие из дома по делам, сидят и мрачно ругаются. Не пускают.

Ха. Только сейчас подумал. Добровольцев называли по именам командиров. Бригада морозовцев, или там просто «морозовцы», на Тереке стояли «рудковцы». А эти так и числились — «вокзальные», даром что официально относились к ярославским. Неудивительно. И база основная у них там была, и много железнодорожников в составе. Традиция никуда не делась — опять на железке сбор.

В том виде, что я застал в далекие времена, кроме бронепоезда имелось три стрелковые роты, пулеметная команда, конный взвод, связисты и подразделение нестроевых. Практически полноценный батальон. По тем временам серьезная сила. И никаких мобилизованных. Сплошь добровольцы и юнкера.

В окно прекрасно было видно бронепоезд. Это не наши самоделки, создаваемые на скорую руку чуть ли не без чертежей. Ставили на платформу орудие, обкладывали со всех сторон шпалами, мешками с песком и бревнами. Парочка вагонов с прорезанными бойницами для винтовок и пулеметов и еще дополнительно площадка с пулеметами. Могучее сооружение. Вся радость, что на той стороне обычно такого не было, и мятежники вечно норовили повредить пути. Постоянно приходилось таскать с собой летучку со шпалами и рельсами, да и самим не лениться. Ремонтные команды брать было неоткуда, сами трудились.

А у этих и тогда был не бронепоезд, а предмет всеобщей зависти. Тульчинский поставил задачу деповским еще зимой. И что особенно интересно, оплатил внеурочные работы. Продуктами. Мог и заставить, однако все было проделано исключительно полюбовно. А те уж постарались. Даже настоящие броневые листы где-то достали.

На «Забияке» все было исполнено в лучших традициях еще довоенных инженеров. Бронированный паровоз, два вагона еще и с шестью пулеметами, броневагоны. Не сляпали лишь бы быстрее, а точно знали спецификации. Одно удовольствие с ними работать было. Экскурсии ходили смотреть.

Вот и сейчас на путях стояло заводское чудовище, а не обычная для гражданской войны самоделка. И ведь вроде на вооружении армии бронепоезда не стоят. Или я ошибаюсь? Надо проверить. Ковалев сказал про наличие в ДОНе, но это не армия. С ними проблема. Очень удобно в качестве поддержки пехоты, но исключительно при наличии железки в нужном направлении. В Европе сеть намного более развитая, а здесь до сих пор однопутка.

Транссиб начали достраивать, а здесь дороги не очень. График перевозок выдерживают хорошо, но уже и постороннему видно: со скрипом справляются. Грузопоток вырос, пассажирский тоже. Правда, здесь не было особых потрясений и капитальный ремонт не требовался. Но железная дорога без нескольких путей — сплошное большое горе на войне. Один снаряд или диверсия — и привет. Отойти нельзя. Стой под огнем. Бронемашина лучше, но она не приспособлена для таскания стволов подобного размера. Вон тот, без всяких сомнений, стопятимиллиметровое морское орудие, а на площадке еще и зенитка. Серьезная сила.

Дверь в очередной раз распахнулась, и я поспешно вскочил. Не узнать знакомых лиц, даже в компании с еще несколькими посторонними, надо совсем мозги проспать. Я что, зря вместе с Красильниковым на «Забияке» воевал? Пусть посмеет не узнать старого приятеля.

Срочно «совершенно случайно» заступить дорогу. А то сейчас дружной толпой проскочат мимо — и вся поездка коту под хвост. Мой кореец давно испарился по служебным делам, и где его искать, не представляю.

— А! — сказал при моем виде разрекламированный Ковалевым деятель, притормаживая. — Совсем забыл.

Вид у Тульчинского был усталым и совсем не парадным. Старая полевая форма и капитанские погоны. У большинства офицеров из свиты звание повыше. Ну это если не вспоминать о разнице между копами и армейцами. У первых при переводе в общевоинские подразделения присваивали на два ранга выше. Конечно, если перевод состоялся не по служебным неурядицам. На этой почве они друг друга серьезно недолюбливали: завидно.

— Правильное освещение военных действий — это замечательно, — пожимая мне руку, сказал серьезно. — Ты же привирать не будешь, капитан Темиров, — с нажимом на звание говорит.

Вообще, если бы я точно не знал, встретив где-то в Руси, никогда бы не подумал, что он поляк. Такая обычная славянская физиономия. Я в курсе исторических сведений о происхождении от родственных народов, однако сидит в голове предубеждение. Слишком долго мы слушали о злобных католиках и их происках на нашу исконную землю. Так и представляется противный тип, лупящий невинных деток тяжеленным крестом по головкам и ничего общего не имеющий ни внешне, ни внутренне с благородным русским человеком. Мало ли что я в жизни видел не слишком много представителей данного народа. Мои знакомые поляки очень приличные люди, я точно знаю. А все остальные от рождения подлецы и гады, вынашивающие коварные планы по спаиванию добродушно-наивных русских. Натурально водка, произведенная в Сибири поляками, намного лучше. На себе проверял.

— Военная цензура не допустит, — с не меньшей серьезностью заверяю.

— Радогор говорит, за тобой не уследишь, — с усмешкой сообщил он.

Опа! А справки про меня всерьез наводили. Хочу взглянуть на собственное досье. Толщина волнует.

— Да нет, — подмигивая, говорит Тульчинский, — не интересовался специально. Мы с Нуялисом служили вместе. Прессе у нас почет и уважение. Она должна находиться в самой гуще жизни.

Я так и не понял — это он всерьез или издевается.

— А нельзя ли в таком случае посмотреть вблизи?

— Возьми его к себе, Перекрестов, — сказал Тульчинский полковнику в хазачьей форме. — Пусть посмотрит, на что конница годится.

— На коне сидишь? — недовольно поинтересовался усатый красномордый хазак.

— Приходилось, — дипломатично отвечаю. — Рекорда не поставлю, но и не упаду.

— Вот и прекрасно, — порадовался Тульчинский и двинулся дальше. Для него разговор был окончен.

— Простите, — сказал я уже на улице полковнику, рассматривая неказистого киргизского конягу, врученного мне, — но мы что, попремся прямо через мост? Он наверняка заминирован.

— А мы не догадались, — фыркнул тот. — Сначала пойдут спецгруппы. Пусть погранцы покажут, на что способны.

Они показали. Караулы сняли без выстрелов, если кто и пытался подпалить бикфордов шнур, то результатов мы не увидели. Скорее всего, диверсантам и утруждаться тушением не пришлось. Все было проделано настолько быстро, что на той стороне и проснуться не успели.

Бронепоезд влетел на китайскую станцию совершенно неожиданно для противника. Всего боя и было разоружение роты с двумя выстрелами в воздух. Китайцы покорно сдавали оружие и становились на колени. Самые забитые солдаты из всех, кого я видел. Достаточно начальственно заорать — и слушаются. В кратчайшее время станция была занята, доты захвачены, и длинные конные и пешие колонны двинулись через мост. Мы, Восьмой Маньчжурский, шли в первых рядах.

Полковник от меня лихо избавился — отправил в эскадрон. Сотник не менее сноровисто сплавил еще ниже. Всем я мешал. А вдруг случится что, кому отвечать? Последней инстанцией оказался стандартно усатый взводный сержант. Тот приставил ко мне совсем молодого парня по имени Яхуд и выкинул проблему из головы. Больше ему делать нечего, только следить за глупыми гражданскими. Вообще отношение было слегка настороженным. Никто толком не знал, чего мне надобно и какого привязался. Таким, как я, положено сидеть в штабах и переписывать победные реляции, не заглядывая дальше дивизионного тыла.

Если винтовок и боеприпасов было больше чем достаточно, то проблема была с лошадьми. Далеко не все соответствовали нормам. Вот Яхуду его конь совершенно не нравился. Был он какой-то угловатый, излишне высокий и казался старше своего возраста. Как он рассказывал, батя утверждал, что рысак, несмотря на свой неказистый вид, очень вынослив. Многие вообще ехали на гибридах с киргизцами. Для степи это лучший вариант. Неприхотливые, низкорослые и мохнатые. Все равно лучше, чем ничего.

— Вот когда старший брат перед призывом своего приобрел, совсем все по-другому было! — Глаза парня горели восторгом, и рассказывал взахлеб. — Ездили выбирать все мужики семьи, и встречали их у ворот, расстелив на земле шелковые кушаки. Гордый хозяин вел жеребца в поводу. Если конь наступал на кушаки, значит, все будет прекрасно.

Этого я не понял. Что за странные обычаи.

— Примета такая, — с превосходством честного хазака перед европейским шпаком пояснил Яхуд. — А тут, — скучнея, махнул рукой, — раз-два — и вперед. Никакого удовольствия. А… лучше не вспоминать. Брательник с войны не вернулся.

На рассвете сотни вышли к заранее намеченной высоте. Уже розовели облака, и метров на сто — сто пятьдесят просматривалась местность. Самое время. Караульные устали и потихоньку кемарят, успокоенные тишиной. Один бросок.

Китайцы уже почуяли грядущие неприятности и усиленно готовились. На сопках, прикрывающих Чаоян, были вырыты окопы, в которых засело до полутысячи человек. Лошадей оставили в овраге. Почему-то было решено атаковать в пешем строю. Может, берегли коней. Местность была вся перерыта не пойми зачем. Укрепрайон, что ли, китаезы начали строить? Припозднились, однако.

— Давай, робяты, — бодро говорил взводный. Тон был уверенный и деловой. Да и сам хорошо знакомый вид старого хазака успокаивал новичков. Не распихали молодняк, как иногда бывало раньше, по чужим полкам. Весь отдел мобилизовали, сразу четыре возраста, а два старших войну прошли и опыта не занимать. Сейчас почти сорок молодых хазачат специально разбросали по двум сотням, не сводя в отдельные взводы, чтобы у каждого был свой умелый наставник.

Восьмой Маньчжурский кавалерийский полк по штатам военного времени на восемь сотен клинков, с двумя двухорудийными конно-артиллерийскими батареями при пулеметной команде — в полной боевой готовности. Даже излишек людей имелся, и, чтобы не распускать по домам, сформировали еще одну дополнительную сотню. Все прекрасно знали: китаез в три раза больше, и единственный вариант — ударить самим.

— Сегодня будеми учиться воювати, — пояснил добродушно взводный. — Доси була одна сплошная прогулянка. Пешим ходом молча йодемо цепью. — Кучей не держаться. Перебежками. Чему вчились, еще помятуете? Ты тоже? — неожиданно спрашивает меня.

— Так точно, — подтверждаю на всякий случай. Кто его знает, погонит еще в тыл — к коноводам. А я не умею. Держать шесть-восемь лошадей сразу — непростая наука. Особенно если они пугаются.

— Со-о-отня, слухай мою команду! — закричал неподалеку знакомый голос командира эскадрона. — Вперед!

— Пишлы, — буднично сказал взводный.

Кто бы мог подумать, мелькало в голове у Яхуда, что война вот так выглядит.

Быстрей, быстрей, так что дышать уже нечем. Вроде и пробежал всего метров пятьдесят, но под свист пуль как-то очень резво получается. Упал, выставил в сторону окопов винтовку и дрожащими руками, не особо надеясь куда-то попасть, несколько раз выстрелил, прикрывая второе отделение. Они добегают до тебя, валятся рядом, вновь поднимаешься — и бегом вперед.

Слева бьет японский пулемет. Звук у него хорошо знакомый — прозвище «дятел» недаром получил. Тук-тук-тук. На дальних дистанциях очень приличная точность, однако обоймы всего по двадцать патронов: ленты японцы делать не умеют. Еще и весит больше полусотни килограммов. В обороне не так важно, а попробуй побегай с таким весом. Три-четыре человека необходимы.

Он переждал до очередной заминки с перезарядкой — и опять рванул вперед. Рядом свистнула пуля. Это ерунда. Если слышишь — не твоя. Хотя и стало очень неприятно. Где одна, там и другая.

И расстояние не слишком большое, но весь уже мокрый и, когда появилась насыпь окопа, как-то сразу и не понял, что уже достиг цели. Впереди мелькают спины убегающих желтопузых.

Яхуд мешком валится вниз, ногами прямо на тело, у которого пулей снесено полголовы. С мерзким звуком оно дергается, и он прыгает в сторону. Как ни удивительно, именно это и спасает от удара штыка слева. Он стреляет, и солдат с диким визгом валится вниз. Пуля попала тому в живот. Еще и еще раз палил в упор, пока обойма не кончилась и китаец не замер.

Из блиндажа выскакивает еще один с сумасшедшими глазами и пытается проскочить мимо. Он хочет просто убежать, но Яхуд стоит на дороге, и, пытаясь избавиться от помехи, китаец делает выпад, пытаясь его проткнуть очередным штыком. Отвратительное ощущение. Из-за спины несколько раз стреляет пистолет. Этот странный корреспондент оказался очень к месту. Почему он его до сих пор не видел? Ведь рядом бежать должен был. Дурной мужик — ради заметки в газету бегать под выстрелами. Расспроси потом людей, и все дела. А что приврут, так нормально. Красивше будет читаться.

В окоп прыгают еще несколько знакомых хазаков. Двое деловито устанавливают М-9 и открывают огонь по бегущим китаезам. Яхуд тоже стреляет.

Потом он молча сидел, привалившись к стене окопа. Мыслей не было, сил тоже.

— На, — сказал, присаживаясь рядом, взводный и протянул фляжку. Яхуд кивнул с благодарностью — Шамая он с детства уважал, и не зря. Отец еще когда говорил: будет возможность — просись к соседу. Научит и поможет.

Глотнул. Горло обожгло, и он невольно закашлялся. Он-то думал, что там вода, а не крепчайший первак.

Сержант отобрал флягу и сунул мне:

— Угощайтесь. На коне сидите як собака на заборе, а так видно — обстрилянный.

— Да уж, — отвечаю с чувством, — довелось повоевать.

— Напишешь теперча про подвиги наши? — спрашивает сержант с ехидцей.

— Для того и болтаюсь рядом. Специально приставлен. Вот повеселюсь еще немного — и все как есть отпишу.

— Ну-ну… 3 бойовим опытом тебя, — серьезно сказал сержант, хлопая Яхуда по спине. — Молодец. Буде з тебе толк. Браньские завсигда добре хазаки були.

— Ты про шо, дядьку? — недоуменно переспросил тот, начисто забыв, как правильно обращаться к старшему по званию. — Шо я такого зробив? Ничго не розумив, все робив не замыслясь. И боявси!

Я машинально отметил, что он заодно забыл все правила русского языка и заговорил по-местному. С появлением повсеместно радио, а возле общественных зданий уже несколько лет в обязательном порядке понатыкали репродукторов, для правильного освещения новостей и указаний, молодежь невольно подстраивается под общерусский (владимирский) диалект. Не хотят смотреться деревенщиной. Дикторы все говорят одинаково. Специально отбирают. А вот в быту говор серьезно различается. Да мне не привыкать. С детства научился разбирать жаргоны и фразы в самых дальних концах страны. При определенном навыке ничего сложного. Хазаки говорили на каком-то странном застывшем пару веков назад наречии. Не удивлюсь, если при первом Темирове так объяснялись.

— Вси боятися. Я тоже, — на изумленный взгляд подтвердил сержант. — И в перший раз, и в десятий, и в сотий. Только дурни не боятися, так вони долго и не живуть. Главное — в соби перебороти страх. Робить шо потребно, и усе. А шо не замысливался, а як требо зробив, так это дыже добро. Значит, добре вас учили, не пропала наука. Це тебе не школа. Замысливаться часу немае. Все должно быть… — Он подумал и продолжил: — Ну як землю ораешь. На повороти выбрасываешь плуг, так шоб было чисто и красиво. Ты ж не замысливаешься нажать сильныне или слабейше. Тело само прекрасно знае, и пидсказки ему не треба. Тисячу раз проведешь борозду, с нажимом не ошибешься. Так и здесь. Тисячу раз нажал на курок, тисячу раз ударил шашкоблюкой, и все выходи само собой. Опыт дело наживное, но без этого нельзя. Посылать неумех в бой — девять из десяти згинут не за таньга. Вас учили, и непогано учили, как я погляжу. Приде час, и голова подключится. Будешь не просто бегать и шукать для себя укрытие, но и размыслять про других.

Я слушал и вспоминал свое. Первый бой. Голова абсолютно пустая, и никаких мыслей. Ни шайтана в памяти не осталось. Несешься куда-то в сплошном хаосе под крики и приказы. И первый убитый с разинутым ртом и, что поразило, мокрыми штанами. До сих пор помню. Сколько их было потом — уже не задевает. Безразлично: привык. Это сегодня запросто смотрю на любые раны и увечья, а тогда стало очень нехорошо.

— А поки… Сегодняшнее дело — это наикрайшее, шо можно придумати для обучения молодых. Це тоби не австрийцы. Це резво побегли при первом же серьезном натиске. В нашей сотне только трое раненых, а мы победители! Завсегда бы так, — пробурчал сержант, доставая из кармана кисет и сворачивая самокрутку.

Он с наслаждением затянулся.

— Теперь конница беглицами займется. Само милое дело гоняти утикающего. Никогда, — с нажимом сказал, — не бежи вид верхового. Якшо попався — или стреляти, или мертвим притвориси. Все одно не втечешь, а якшо будешь стреляти — хоть який шанс. О! — глядя в сторону, сообщил довольно: — Наши едуть.

Поднялся и потопал по траншее дальше. У него таких молодых рядовых еще пяток, и каждого необходимо похлопать по плечу ободряюще. В первый раз необходимо — по себе знаю.

Я посмотрел и ничего не понял. Разглядеть с такого расстояния без бинокля ничего толком нельзя. Маленькие конные силуэты, да еще с той стороны, куда китайцы смылись. Может, это контратака?

— Не, — сразу ответил Яхуд на вопрос, машинально на почти правильном русском языке. — Я ведь не дядьку — городской, требуется перестроиться, — видно ж. Хазаки исстари носят винтовку через правое плечо, а не левое, как в армии.

— А зачем?

— Так это, — удивляясь моей тупости, сообщил широко известное, — рубят почти всегда правой рукой, и при таком положении ствол защищает шею и голову от удара. Раньше еще через левое плечо носили патронташ. И потому что мы — хазаки!

Последнее было особо весомо.

— Тильки я, может, и умею землю пахать, да нет желания всю жизня волам хвосты крутить, — неожиданно сообщил парень. Это, видимо, мудрые речи сержанта под первач так странно переломились.

— А чем ты заниматься хочешь? — спрашиваю с интересом. — Если не на земле работать.

— Летать буду, — уверенно ответил Яхуд. — Лошадь хорошо, но сверху смотреть гораздо лучше. Небо як степь. Края нет, и свобода! Вона якакая Сибирь огромная, а на аэроплане в любой конец без проблем и без всяких рельсов. Я уже летал. Наблюдателем на «Альбатросе», — сознался он. — Мне понравилось. А денег гораздо больше можно получить, чем горбатиться за плугом. И, — он обернулся ко мне и подмигнул, — все девки пищат и падают, когда по улице проходишь весь из себя красивый, в форме, и небрежно цедишь сквозь зубы про ветер в вышине.

— Так учиться надо!

— Надо — научусь. Потребовалось — научился во всех видах пулеметов разбираться, и чинить научился тоже. А куда денешься? Хазак оружие должен знать и быть готовым в любой момент заменить товарища в бою, — явно заученно выдал. — Механика из меня не вышло, но это ж не учеба была, как положено. Просто смотрел, что заменяют и как, и помогал. Так что без особых проблем. Было бы желание, а руки у меня имеются. Самолет не сложнее швейной машинки или пулемета. Механизм — он и есть механизм.

— И где возьмешь аэроплан?

— Будут у Вийска свои, — уверенно заявил Яхуд. Чем больше он говорил, тем речь становилась правильнее. Успокоился. — Если уж имеем собственные пароходы и мониторы на реках, так тепереча и аэропланы заведут. Другие времена настали. Без техники не обойтись. Аэропланы — это разведка, и бомбы можно сверху кидать. В начале Австрийской их и видели раз в год, а сейчас уже без них нельзя. Никак не обойдемся без этой машины. Это ж не завтра. Еще четыре года службы, но потом я направление у атамана в школу летчиков выбью обязательно. Всех распихаю, — серьезно сказал Яхуд, — но буду пилотом.

Утром полк подняли и на рысях погнали вперед. Мне, как особе, подсунутой из непонятных соображений напрямую от Тульчинского и поэтому крайне подозрительной, офицеры неохотно сообщили о рейде по тылам противника. На самом деле очень утруждаться не пришлось. Не особо сильное сопротивление продолжалось первые двое суток, а потом еще не разгромленные части китайцев начали поспешно отходить, бросая оружие и снаряжение по дороге. Попутно они, не стесняясь, грабили местное население, и, входя в очередной населенный пункт, мы неизменно обнаруживали пустоту, брошенные на улице вещи и разбитые магазины. Такая война меня устраивала. Никаких сражений, сплошные маневры и взятие пленных. Их было много. Очень много. Разговоры про шестидесятитысячную группировку меня больше не смешили. Вполне могло быть и больше.

Еще бы задницу кто выдал запасную — совсем прекрасно. Без привычки вечером слазишь с коня на манер мешка и ходишь с мозолями на мягком месте. А это очень неприятно. И смешки за спиной тоже. Обидно. Не мальчик все-таки и кое-чего повидал. Однако здешняя война — это нечто. Я привык к окопной, и даже наши карательные экспедиции против горцев не проводились в таком бешеном темпе.

Вообще наблюдать за хазаками было очень любопытно. Они не просто называли себя односумниками. Реально в сотне все были из одной станицы и знакомы с детства. Уж родственника десять раз подумаешь, прежде чем под пули бессмысленно послать. И наставники из своих. Отслужившие учили молодых, и на совесть. Иногда затрещины так и летали за малейшие провинности. Зато целее будут. Никто не застрахован от шальной пули или снаряда, все в воле Аллаха, но это не моя родная пехота с трехнедельной подготовкой, кинутая в мясорубку во время отступления. Эти специально готовились, еще до призыва, и воевать умели. Даже молодые.

Любой командир не только сам действовал, но и поощрял инициативу подчиненных, вплоть до действий разведывательных разъездов. Такая методика невольно воспитывает в исполнителях умение быстро ориентироваться в обстановке и самостоятельно принимать решения. Это разительно отличалось от хорошо знакомого воспитания солдатских масс. «Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак» прозвучать в принципе не могло. Сначала докажи, что не дурак. Тебя, оболтуса, прекрасно помнят еще со времен бесштанного детства.

А еще в полку была местная экзотика вроде «запряжки». Пулеметы, устанавливаемые на повозки, приходилось видеть неоднократно, но это была здешняя самодеятельность. На ось от телеги установили дощатую платформу. К ней крепили дышло, а к свободному концу поперечную палку. Эту поперечину двое всадников клали на передние луки седел и тащили за собой все сооружение с установленным на нем станковым пулеметом. Вид был неказистый, зато получалась очень легкая, подвижная и имеющая хорошую проходимость по пересеченной местности система. В маневренном конном бою очень удобна.

Выйдя к Мукдену, наша конная группа замкнула кольцо окружения. Причем мы так неслись, что слухи о великих и ужасных хазаках до города не успели добраться. Про ужасных — это совсем не шутка. Местным очень долго заливали про русских, кушающих на завтрак китайских детей, и прочую подобную белиберду, а в тонкости вероисповедания они не входили. С севера? Русские!

Не сказать что данная категория граждан Руси отличается великим законопослушанием и совсем ни у кого карманы вычистить не способна, однако мы не задерживались надолго, и по команде было спущено строгое указание гражданских не трогать. Иногда им даже, кривясь от негодования, платили за фураж. У начальства точно имелись какие-то дальние планы, и восстанавливать против себя местное население командование Особой армии не хотело.

Заняв железнодорожную станцию Мукдена без единого выстрела, сотни двинулись к казармам, где стоял гарнизон города и находился их штаб. Я еще раз подивился, насколько вся операция была тщательно подготовлена. Карты очень подробные, вплоть до командиров сотен. Знание расположения китайских частей и деталей обороны. Подробности взаимоотношений между различными китайскими генералами. Откуда-то точно было известно, что генерал Фэн Юйсян в происходящее не вмешается. Его армейская группировка обязана была стоять смирно южнее и даже не чесаться. Хорошо, если у нас такая могучая разведка, — а вдруг что пойдет не так?

Уже на подходе к казармам хазаков неожиданно обстреляли. Ни в кого охрана не попала, но неожиданности уже не получилось. Казаки рванули вперед и порубили патруль. Яхуд впервые увидел, что может сделать шашка в умелых руках. Их учили еще в прошлом году, в свободное от работы время, но одно дело весело с такими же не достигшими восемнадцати лет приятелями проводить время, и совсем другое — срубить человека. Разрубить врага от плеча до поясницы — это вершина мастерства. Самый наилучший клинок без физической силы, натренированности и опыта ничего не стоит. Человек вовсе не дожидается, пока его полоснут острием. Он вертится, уклоняется, закрывается руками и оружием.

Взводный мелькнул рядом и приказал охранять корреспондента. Не то доверие выказал, не то избавился от новичка. Не понять. Приказы — дело необсуждаемое, и он пристроился рядом с писакой. Нет, тот мужик неплохой, но не кавалерист. И в роли няньки не слишком приятно выступать. Все воюют, а он сзади болтается.

Из окон двухэтажного здания непрерывно стреляли. Патронов у противника было много, и из здания выскочить никто не успел. Под выстрелы никому лезть не хотелось, и, окружив дом со всех сторон, хазаки только лениво ругались, иногда отвечая на выстрелы.

— Никуда не торопимся, — лениво покуривая, сообщил взводный. Больше для моего малолетнего охранника, чем для меня. Все это произносилось, вроде бы игнорируя корреспондента, но звучало как подколка.

— Николи не поспешай с криком «ура» бегти вперед. Воювати потребно не для ордена — дивись дивчины, який херой! Важнее, шобы у тебе во взводе яко мого меньше згинуло. Першое правило солдата — выполнить приказ, першое правило офицера — исполнить так, шобы сохранить всих. Не всегда це можливо, але старатися требо. Офицеры — вони разные бувают. Инший, шобы выслужиться, на людей плюет. Так неможна. Вони все бачать и запомятавуют. У нас, хазаков, с цим завсегда краше. Свои же станичные, с детинства разом росли. Потом поди объясни посельщикам, навишо их безгуздно на пулеметы погнал. Треба уметь разумите, коди необходимо, а коли начальству вожжа пид хвост попала. Хазаки — це конница, тут с малолетства учатся, не пехтура яка. Крим того, шо просто жаль, еще и ценность набагато больше.

Через полчаса под одобрительные выкрики прибыла батарея, развернулась под прикрытием пулеметного огня — и оба орудия принялись методично всаживать прямой наводкой снаряд за снарядом в окна. Номера работали сноровисто, а промахнуться с такого расстояния сложно.

В казармах вспыхнул пожар, потом ворота распахнулись, и оттуда рванулась толпа. Люди шли в отчаянии на прорыв. Отсидеться за стенами не удастся, а что помощь не придет, всем стало ясно очень скоро. Перестрелок в городе почти не было, а заявиться в центр Мукдена могла позволить себе только серьезная сила.

Людей, лезущих по пять в ряд в узкие ворота, расстреливали как на стрельбище. Немногие успели проскочить дальше десятка шагов. В считаные минуты груда тел забила выход. Трупы, без преувеличения, лежали в несколько слоев.

Артиллеристы положили еще три снаряда в верхний этаж. В казарме опять рвануло, и из одного из окон начали махать тряпкой, которая, возможно, когда-то была белой. Из разбитых помещений валил густой дым и выплескивался огонь. Никто не двигался и не спешил принимать капитуляцию. Несколько человек, бросая оружие, попытались выйти — и тут же заработали пулю. В окно, из которого махали, явно намеренно артиллеристы положили последний снаряд и начали спокойно собираться. Они свою работу закончили.

— Ведь сдаются, — в недоумении сказал я.

Все происходящее разительно отличалось от ранее виденного. По дороге мы взяли не меньше трех тысяч пленных и никого не расстреливали. Приставляли минимальную охрану и гнали китайцев на сборный пункт. Отношение было пренебрежительным, но вполне спокойным. Раненым помогали. А тут такое. И не внезапная вспышка беспричинной жестокости: нашего товарища убили — отмстим. Все было проделано очень обстоятельно и, похоже, запланированно.

— Ходимо, — сказал сержант и, не оглядываясь, двинулся к догорающей казарме. — Першое отделение за мной… Переверяти необходимо, — сообщил он не то мне, не то всем остальным, стреляя в первого застонавшего. — А то любят прикидаться, а потом ножом у спину.

Отделение неторопливо двигалось цепью, методично стреляя во всех лежащих подряд. От казармы страшно несло жаром и запахом паленой человечины. Не в первый раз нюхаю, но удовольствия не доставляет. Совсем наоборот.

— Дивись, — сказал мне взводный, пинком ноги переворачивая убитого.

— Это не китайцы? — разглядывая лицо покойника, переспросил я.

— Всякие е. Весь Туркестан. Кто уйти успел на юг после мятежа. Здесь не меньше пяти сотен сидело. Своим не доверяют, в Мукдене охрана из этих… Нияк не успокоятся. Вси к нам ходят, и не з подарунками, — сказал сержант с нешуточной злобой в голосе. — Вони пленных не берут. А якшо хто попадется, ремнеив з живого нарежут. Китайцы их содержат, а як шо, вони за них не отвечают. Нерегулярные части. Ну як есть бандиты. А с тими по-другому нельзя. Давно пора весь их род под коринь вырезать. Око за око. Слободку тож спалимо, — сообщил спокойно, — где семьи ихние.

Впереди из кучи тел с трудом поднялся высокий мужчина в разодранной и залитой кровью китайской форме. Ноги у него подламывались, но упорно пытался встать ровно.

— Иуды, — прохрипел сорванным голосом. — Ненавижу…

— И русские бывают, — покачал головой сержант.

— Придет еще наше время…

— Правда, цей з поляков. Така же гнида. Шо басмачи, шо ци. Одним миром мазаны. Ци навить гирше. Ти за землю, а разумовники разные за идею воюють. Самые противные. Ридну матку зарежут.

— Не будет вам места на земле…

Сержант сунул пистолет в кобуру. Спокойно шагнул вперед за спину человека и одним движением, выхватив шашку, нанес внезапный удар сзади. Голова слетела с плеч, а тело осело мешком. Яхуд вздохнул рядом. Хотелось бы верить, что не от зависти перед мастерством. Зрелище для непривычного достаточно неприятное.

— Они перед уходом в Китай, — сказал из-за спины Яхуд, — разрешили желающим вернуться. Сдайте, мол, оружие и валяйте до дома. И все с речами о понимании и отсутствии претензий. Вместе сражались добровольно, а дорога вышла разная. А потом полторы тысячи человек посекли. Там вся долина в костях. Собственных друзей убивали. Зверье.

Вечером, когда парень притащил мне пожрать из общей кухни, я попытался разобраться. Кое-что сильно царапало. Почему все-таки иуды? Такие вещи я знал. На Кубани хазаки вполне себе христиане, и я кое-чего нахватался, пока вместе по горам ходили. Простейшие вещи, однако иногда любопытно сравнить. В Коране многое перекликается с Библией и Торой, а объяснения другие. Для крестящихся Иуда символ и синоним предателей. Почему так, мне никогда не понять. Уж если Иисус Бог, не мог не знать, что его предадут. Да без распятия и нет искупления грехов человеческих. Значит, запланировано так изначально. В общем, бред. Лучше с верующими не спорить. Они в доказательствах не нуждаются. Сказано так — и вполне достаточно. Но сейчас кого хазаки предали? Они что, договаривались во время мятежа о совместных действиях? Вот уж не поверю. Давно бы известно стало.

— Це не про всех, — невозмутимо объяснил Яхуд. — Из-за этого. — Он постучал по нашивке на рукаве.

— Череп и кости, — в полном недоумении назвал я. — У каждого полка своя нашивка — я в курсе. И что с того?

— Это Адамова голова, — с непередаваемым превосходством знающего перед тупым сообщил парень. И опять этот взгляд свысока, как тогда с винтовкой. Они хазаки, и это все прекрасно объясняет.

— Видпочевай, — приказал взводный, появившийся из темноты, и Яхуд обрадованно подхватился. Натурально ему со своими товарищами интереснее и спокойнее.

— У будь сотня али якшо мобилизация полка, свои значки е, — удобно пристраиваясь рядом и шаря по карманам в поисках кисета, сказал сержант.

Я предложил сигареты, но он отмахнулся. Слабый табак. Ему ядреной махорки с собственного огорода подавай. Чем дальше он говорил, тем меньше резал местный выговор слух. Постепенно я и замечать перестал. Привык.

— Есть официальные названия, а есть народные. Вот третий полк эмблему имеет — серп. Вроде они трудятся на земле. — Сержант хохотнул. — А именуют не иначе «серпом по яйцам», а в четвертом конь, вставший на дыбы. Так те — «жеребцы», если не сказать похабней. Там на рисунке, если внимательно смотреть, у коня ну очень большой. У каждого значка своя история. Мы помним. Не просто так на рукаве нашивку носят. Есть причина. И у серпа, которым хунхузов резали, и у жеребцов, угнанных страшно давно у монгол. А мы — «христосики».

— И где связь?

— Христианский это символ. Смерть во имя веры и воскрешение.

— ?!

— А это, — с удовольствием глядя на мою физиономию сообщил, — есть то, о чем вся Маньчжурия да Китай знает. Одни русские не в курсе. Не легенда, а быль из седых времен.

— А ты расскажи! Глядишь, и узнают. Я вот напишу.

— Да нам до того самого места, узнают или нет. Давно это было. Однако история интересная… Сначала на Амур пришли отслужившие из солдатских полков. Жизнь там достаточно неприятная. Болота, чащобы, земля не лучшая. Да еще и с маньчжурами поцапались. Кому все это вокруг принадлежит. Их первоначально и не очень много было.

Он с наслаждением затянулся дымом, делая старательную паузу.

— Потом стали пригонять ссыльных. Все больше поляков. После первого раздела Польши военнопленных, аристократов всяких. Мужиков особо не было, и баб тоже. На реке Уссури три большие деревни образовалось. И жил в одной из них авторитетный хозяин. Платон Сивый звали. Всем был хорош, да ума слишком много. Захотелось ему вспомнить святые книги. Как там правильно прописано. А Библии в ссылку не давали. За нее и по хребту получить запросто. У кого находили, на кострах книги жгли. Католиков тогда на Руси крупно не любили, и за дело. Вот Сивый хорошо покумекал и потопал к иудеям. У них Танах — это тот же Ветхий Завет. Дайте, говорит, почитать. Подробности забывать начал. Нехорошо. Подивились на странного человека ученые раввины. Оно ж не латинскими буквами написано. Даже не русскими. Хотя, честно сказать, откуда ученые в те времена! Читать могли, а заумствования за Уралом остались. Солдаты меньше пятнадцати лет лямку не тянули. Так что не до книг им было, и «ученые» — это кто хоть немного больше других знал. Десять лет выхода в отставку раньше — это не льгота. Это поход на Амур навсегда. Ну не суть. Так гутарят, а мы слухаем… А, говорит Сивый. Раз так — учите читать! И научили. И начитался. И с духовными авторитетами иудейскими наобщался. Да так, что в один прекрасный день уверовал в ихнего Бога. Пришел домой и так и сказал. Вижу, где правда. Обманывали нас попы. Вот прямо с завтрашнего дня обрезаться пойдем всем семейством.

— Врешь ты что-то, — неуверенно сказал я. — Сказка.

— Не, правда. Мабыть приукрашенная, но правда. Мы точно знаем. В нашей станице записи внука лежат. Ценнейший документ. Кроме него, от тех времен ничего толком и не осталось. Одни легенды. Но не выдумка! Существует летопись!

— Так внук лет через полсотни или даже больше от событий писал. Что он помнил? Разговоры старших в самом лучшем случае.

— Через сорок восемь. На старости потомкам изложил. Так я и гутарю — приукрашено. Я хазак поживший, могу сообразить. А молодым ты такого сказануть не смей. Вдарят. Это наш род, и хулить его никому не позволено. Думай хорошо, о чем писать. А то дождешься.

— Ваш род?

— Слухай, а не перебивай! Все подробно обскажу. Глава семейства в те времена — не то что сейчас. Сказал — все. Слово поперек вздумать гутарить не моги. Сивый на старости лет еле двигался, шесть ранений. Два еще там. Четыре уже здесь. Всем доказал, якой хазак наипервейший. Где брань, он завсегда с сынами. Это я о чем? Ага… Так внучок старику что-то поперек сказал и моментально палкой по лбу заработал. Откуда и силы взялись. Не смей поперек главы рода! У того вся рожа в крови, о чем и вспоминал потом. Навсегда запомнил субординацию. Ну дык… Они и так всей семьей талмудов через папашу вкусить успели. Старший вообще в раввины подался лет через пять. Сам, никто не заставлял. Да на том не кончилось. Платон и деревню обратил, а потом и две соседние. Как сумел, уж и не разобраться, но не силой — словами. Триста шестьдесят две души.

— Хм. Вот так точно!

— А остался у внучка дедушкин молитвенник. И на последней странице каждое имя. Всех записывал. Не сразу, понятно, набежали, пара лет прошла. Да и то не срок. Хазаки обалдели с эдакого зрелища и сход собрали. Как к этим герам[18] относиться? Жизнь на новых землях была неспокойна. На самом Амуре китайцев не водилось, сплошь дикие племена, да в мизерном количестве. Однако из-за реки маньчжуры часто приходили и грабили. Людей не хватало границу держать. Вот хазаки судили, рядили и вынесли постановление. Поскольку геры происхождением из солдат, а сосланные военнопленные жолнежи и есть польские солдаты, да еще веру сознательно приняли, приписать к Войску на общих основаниях. Вот с тех пор и существует шесть больших родов среди хазаков — Сивые, Браньские, Перекрестовы, Князевы, Гусаровы и Польские. Платон на ентом достижении не успокоился, все с проповедями по ссыльным ходил. Его католики и бить пытались, да здоровый как медведь и всегда с сынами. Те ничуть не хилее. Кой-кого уболтал. Еще с несколько родов помельче имеется. Болотовы, Краковские, Панычевы, Незнанские, Саксонские, Буяновы. Мы усих знаем точно… Крест топтали на клятве в доказательство истинности намерений. Вот потому и кличут иногда иудами. Помнят поляки из упертых и проклинают. Рядом со станицей Заречной, где сплошь потомки, в жисть не поселятся. Нам-то давно плевать и растереть. Пусть себе желчью исходят, не задевает ничуть. Я шестое поколение Гусаровых. Не правительствам служу — государству. Мы налог кровью платим из века в век, а не серебром. За право жить, как нам надобно, не спрашивая позволения. Через то в каждом поколении кто-то гибнул, и право мы заслужили честно.

— И нет между вами и остальными хазаками различия?

— И, — усмехнулся, — да откуда ему взяться. Наши парни жен из других станиц приводят, а девки замуж на сторону уходят. Давно все перемешались. В каждом маньчжурском хазаке хоть капля польской крови имеется. Не суть, кто ты по происхождению. Ты человек воинский хазачьего сословия. Важно, кто твои отцы и деды были. Что совершили. Не запятнали ли чем честь хазачью. А все остальное…

— Так иудеи по матери смотрят!

Он, не сдерживаясь, откровенно заржал.

— На меня посмотри, — отсмеявшись, посоветовал. — Ничего удивительного не замечаешь? Азиатчина в лице не просматривается?

Еще бы не заметил, просто не задумывался. Широкие скулы, темные чуть раскосые глаза. Людей с такой внешностью в Сибири называет гуранами. С первого взгляда ясно для всех — помесь русаков с бурятами или еще какими азиатами. С бурятами чаще — там гуще селились, — однако попадаются и в других местах.

— У меня прабабка с Алтая — теленгитка, — сообщил сержант. — Прадед за нее десяток баранов отдал. Ниче. В синагоге всю жизнь в первых рядах сидела. Приняла веру — и никто никогда не посмел прошлым попрекнуть. Мы, хазаки, не талмудисты заумные из Вильно. У нас свои законы и знатоки иудейского права. Не только здесь. И в Сибирском Войске на это иначе смотрят. И на Кавказской линии завсегда на дела ратные глядели, а не на предписания занюханных специалистов по предписаниям тысячелетней давности. Танах — святая книга, как для тебя Коран. А толкования с большим разбором смотрим. На то и собственные училища имеются.

Это точно, невольно мысленно соглашаюсь. Что Старкис сказал, то и будет. Приказал в свое время Салимова поддержать и мятеж в Туркестане давить — и не потребовалось других указчиков. Встали и пошли. А мог и что другое приказать. Это хазаки могут считать его духовным лидером. Он скорее политик, хотя и очень специфический.

— Откуда в первые годы бабы на границе брались? — с насмешкой спросил сержант. — Из местных. С собой немногие привезли. Понятное дело, учили девок перво-наперво. Да сибирским племенам, откровенно говоря, в основном до задницы… кому молиться. Сейчас ученые стали, а тогда никакой разницы. Что бараньим салом идола мазать, что в мечеть или синагогу ходить. Наши это прекрасно знали и всегда заставляли учиться. У хазаков не как у русских — девочки тоже грамотные. Именно поэтому. Традиция. Жена должна знать, что можно и чего нельзя. Кто хотел — выучился. Особенно кто не прочь был родственные связи завести и жить получше. У нас ведь и приписанные к Войску местные имеются — и там давно половина на половину. Кто к ламам ходит, а кто и к раввинам. Так больше сотни лет и смешивались. У многих хазаков скулы и глаза не европейские. От прабабок досталось наследство. Это сейчас на железку садись и двигайся на мягком сиденье. А тогда год до Руси ходить, да по тайге и разбитой дороге. Разве что война очередная — так привозили потом с собой. Переселенцы не сразу появляются. Они приходят туда, где бывшие солдаты уже разных разбойничков повыводили. Да и соседей, падких пограбить, хорошо проучили. А мы идем первые! Мы — хазаки, и этим все сказано!

Скачки с препятствиями закончились неожиданно. Утром появился недовольный неизвестно чем сотник и отправил меня в штаб полка. Там я уже знакомой дорожкой прошел несколько ступенек наверх, и окончательно от меня избавились, сплавив на бронепоезд. Не сказать, чтобы особо недоволен был. Пора было приступать к выяснению мнения вышестоящих офицеров. Насколько удачно все прошло, потери, дальнейшие перспективы. Обсуждать столь интересные темы с Яхудом не имело смысла. Он хороший парень, но не тот уровень, да еще вечно боится лишнее сказать. А то я не знаю — у них и одноверный разночинец за полчеловека числится, а на любого русского заранее с подозрением смотрят.

Достаточно уже написал о хазачьем героизме и любви к Родине. Не хочется повторяться и заниматься вымучиванием текстов. Про взятие Мукдена вот доложил по телеграфу, а про казарму не стал. Уж больно это кроваво смотрелось. Такой почти нейтральный абзац в тексте о мятежниках, пошедших на службу к врагам Руси. Вот она, их истинная сущность. По заслугам и гибель. Лежал и смотрел мертвыми глазами в низкое тяжелое небо сбившийся с пути человек. Предатель, получивший по заслугам. Не потому что ушел за кордон. Его право жить хоть в Австралии, если не устраивают порядки. А потому что взял в руки оружие. Против своих воевать вздумал. Еще и фамилию назвал. Документы посмотрел и назвал. Вырежет военная цензура или нет, а если есть у него родственники — пусть знают. К лучшему или худшему — все честнее, чем неизвестность.

— Интервью желаешь взять, — хохотнул с трудом отловленный Тульчинский, падая на койку и вытягивая ноги на стул. — Я бы лучше поспал. Пиши про простых героических солдат. А мне светиться не положено. Или к генералу Ольшанскому. Он Особой армией командует и не прочь прославиться в «Красной Звезде».

— А ты — нет?

— Честно — нет. Больше лишней звездочки на погоны не упадет, а я ее и так заработал своим горбом. Бьемся об заклад, получу?

— На самом деле странно смотрится капитан, отдающий указания полковникам, — сознаюсь. — Давно пора повысить в звании. Должность не соответствует.

— Мы… э… нерусские народности на эти вещи страшно чуткие. Порой и там, где нет, дискриминацию обнаруживаем. Однако здесь все правильно. Откуда у меня выслуга, я ж аккурат послевоенного выпуска общевойскового училища, и совсем неплохо поднялся. Известное дело, у нормального солдата в вещмешке генеральский лампас приготовлен, но мне они обрыдли с детства. Вечно кругом желтые мелькали. Совсем не стремился в армию — течением понесло. А так двигаюсь… Потихоньку-помаленьку. Десять лет с младшего лейтенанта до майора — приличная карьера. А уж по должности меня никому не перескочить.

— Стоп, — сказал я в недоумении, — Нуялис по Западному Туркестану все больше гулял. В Семиречье. В Ташкенте. Где вы с ним служить могли?

— Поймал! — обрадованно вскричал Тульчинский. — С тобой ухо держи востро! Я у него старшиной на Австрийской в роте был. Он что, никогда не рассказывал?

— Да не очень-то мы и виделись в последнее время.

— Зря, такой классный собутыльник. Хоть бей, ничего не скажет про служебные дела. Зато выпить можно и расслабиться. Подчиненные и начальство вечно смотрят с интересом, и не всегда доброжелательно, а Радогор по другому управлению. Ему мои дела фиолетовы. Можно просто о бабах потрепаться. Или о знакомых.

— А это точно не по служебным обязанностям?

— Тьфу на тебя. Нужен ты мне. Как раз отчебучил что-то про турок в «Красной Звезде» особо занимательное — вот и попался на язык. А, эта замечательная история про арест двух совершенно невинных иностранных журналистов. Как там бишь второго звали?

— Сальвадор Диас, — автоматически отвечаю.

— Ну! Два горячих парня с разных концов континента избили восемь турецких полицейских, явившихся их арестовать по подозрению в шпионаже. Потом выглянули в окно и обнаружили еще взвод, окружающий гостиницу. Это им крайне не понравилось, и, выйдя на улицу, они пинками гнали не понимающих, с кем связались, представителей суверенной Турции до самых окраин. Выстрелами из отнятых у должностных лиц револьверов разогнали практически всю местную власть. Пришлось для утихомиривания мирных и крайне добродушных иностранных граждан поднимать дивизию по тревоге и объявлять военное положение в провинции.

— Не писал ничего такого!

— Ну это мы уже совместно восстановили не договоренное честным и постоявшим за честь Руси репортером… под вторую бутылку. Под тосты о вашем здоровье, и пусть знают наших. Мне особенно понравилось искреннее негодование в статье, описывающей отвратительную подготовку полицейских и незнание ими необходимых процедур. Вроде предъяви они правильно оформленные ордера на арест — и вы бы не стали нагло бить в растерянные лица. Покорно бы позволили себя связать и препроводить в кутузку. Гы. Да я бы таких ухарей в военное время непременно к стенке поставил. Просто на всякий случай.

— Мы не стали дожидаться подхода дивизии, — скорбно сообщаю. — Срочно уехали. А то и среди турок попадаются любители отрезать головы.

— Обычай у монголов такой, — сразу понял. — Ничего не поделаешь. Кто доложил?

В дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения, заглянул Красильников.

Благодаря ему я пристроился на полное довольствие. Даже личную койку отхватил. А что? Старый хороший знакомый. Успевший закончить артиллерийское училище по первому разряду[19] до войны и командовавший артдивизионом еще во времена, когда я только попал на фронт рядовым, после тяжелого ранения перевелся в формируемые бронеавтомобильные подразделения.

Сблизились мы, конечно, гораздо позднее, во время его командования наиболее боеспособной частью добровольческой бригады — бронепоездом. Стрелять они умели виртуозно, и не последняя заслуга в этом командира.

С виду простоватый, с совершенно не идущими ему маленькими усиками, вечно ходил в каком-то старом комбинезоне, иногда попадая из-за отсутствия признаков формы и знаков различия в дурацкие ситуации. Для нас важнее было умение точно попадать. Не раз бывало, «Забияка» накрывал мятежников первым же залпом. Видимо, неплохо учили артиллеристов в Саратовском заведении.

Зато и пили на бронепоезде по-черному. Это вообще была занимательная особенность добровольцев. Большинство не просто успело повоевать — основная масса состояла из офицеров или юнкеров. В бою вели себя очень грамотно, однако вне строя не считали важным соблюдать признаки дисциплины.

— Японцы прибыли, — доложил Красильников.

— Пошли, — сказал мне Тульчинский, поднимаясь. — Поможешь.

Перед штабным вагоном выстроилась шеренга молодцов при полном параде с выпученными от усердия глазами. Винтовки «на караул», на фланге офицеры во главе с Красильниковым. Оркестра вот не наблюдалось. Как-то не догадались с собой притащить.

Напротив почетного караула стояли трое в форме японской императорской армии. Даже с желтыми околышами на фуражках — вблизи никак не спутаешь с нашими доблестными хазаками. Совсем другой тип лица. Один чуть спереди, и по этим странным полупогончикам на плечах — майор. Какого шайтана нам в учебном полку в свое время кроме австрийских знаков различия вбивали еще и японские, мне и через годы не понять. Потенциальный противник. Однако пригодилось.

Майор подчеркнуто поклонился и застрочил по-английски. Я правильно сообразил, в чем помощь должна выражаться. Английского Тульчинский не знает. Запросто.

— Его зовут Окумура, — принялся бодро толмачить. — Он из Седьмой дивизии, стоящей в Люйшуне и Даляне. Он говорит, действия русской армии были блестящими, и по поводу разгрома китайцев японцы плакать не собираются. Однако они хотели бы уточнить, не полезем ли мы дальше и насколько далеко простираются наши претензии. Железная дорога на юг построена японским правительством, принадлежит ему, и имущество тоже. Да и вообще не мешало бы обсудить кой-какие хозяйственные и политические вопросы. Пока неофициально.

— Очень ворный перевод, — сообщил Окумура на почти нормальном русском языке. До меня не сразу дошло, что «ворный» — это вольный, он «л» не выговаривает. — Смысл тем не менее передан верно.

Японец оскалился, показывая мелкие кривые острые зубы.

— Русское командование стремится к скорейшей нормализации обстановки в этих районах, — с еще более широким оскалом сообщил Тульчинский. — Пожалуйте в штабной вагон — я вижу, переводчик нам не понадобится. — Он изобразил поклон, и воистину безупречно. Градусы наклона выверены абсолютно точно. Буквальное повторение японского.

Те дружно зашипели что-то непонятное. Не по-русски и не по-английски, но вроде довольно, и гуськом направились ко входу в вагон.

— Смирно! — дурным голосом заорал Красильников. Рожа у него была страшно довольная, и смотрел он на меня. Откуда мне было знать, что Окумура понимает русский? Чего вдруг его понесло на островном наречии объясняться, если прекрасно может по-нашему?

— Чего смешного, Иван? — зло спрашиваю Красильникова.

— Да не дуйся ты! Все вышло прекрасно. Я, как начальник автоброневого отряда, выношу личную благодарность за правильную атмосферу начала переговоров. Они теперь непременно пройдут в теплой дружественной обстановке. Пойдем хлопнем. У меня во фляжке натуральный французский коньяк… Соглашение о порядке охраны железной дороги на юг и нашем участии в эксплуатации, впрочем, как и о границах Монголии, было заключено еще правительством Китайской империи. Она не первый год отсутствует, — наливая по новой, сказал Красильников. — Заметил, мы рельсы старались не трогать? Никакого ущерба иностранному имуществу. Да и своему. Там русской доли не больше десяти процентов, но все же.

— За твое здоровье!

Чокнулись. Настоящий коньяк. Выдержанный.

Мы сидели прямо на подножке вагона, и не сказать про особое удобство. Зато лишних ушей рядом не имеется.

— Рано или поздно японцы все равно введут войска — якобы для охраны своих интересов. А там недолго и до оккупации всей провинции. Русь просто сыграла на опережение. Мукден нам выгоднее в качестве буфера. Генерал Фэн Юйсян получит власть…

То-то его войска даже не пошевелились, понял я.

— И в придачу наших советников. Но вот Токио оккупация не понравится. Потому они и приехали. Предварительные переговоры. И уровень такой. Наш майор Окумура — начальник разведки японской Северной армии. Той, что достаточно самостоятельна в действиях и имеет влияние на правительство. Выходить на более высокий уровень — показать заинтересованность. Зачем? Это Восток. Тут важно не потерять лица. Мы уйдем только после подписания договора об аннексии Внутренней Монголии. Фэн легко и сегодня подпишет, но нам нужна подпись Пекинского правительства. Для снятия в дальнейшем всех вопросов. Иначе потом китайцы в одностороннем порядке потребуют вернуть все к первоначальному состоянию. А так — правильно. Не чья-то марионетка подмахнула, а правильная печать стоит. И вот здесь начинаем давить на Пекин вместе. Мы и они. — Он кивнул на место, где раньше стоял Окумура.

— А что они получат?

— Вот этого мне не докладывали. Я человек маленький. Три бронепоезда, десяток броневиков и грузовики. А высокая политика не по моей части. Может, отдадим свою долю в Южной железнодорожной компании. А может, что другое. Я верю, — подмигивая, сообщил, — в добрую волю договаривающихся сторон и доброжелательность.

— Все это странно смотрится. Две армии между собой договариваются… Да какие армии! Майор с капитаном.

— Очень непростые майор с капитаном. Мог уже понять. И вообще вы, русские, странные люди. К чему глубокие раздумья? Смотри на облака и радуйся жизни. Все равно ничего цензура не пропустит. Пиши про подвиги рядового, насадившего на пику взвод китаез. Очень патриотично.

— Почему «вы, русские»? А ты кто?

— А я, — гордо сказал Красильников, — литвин. Из самых лучших.

— Кто?

— Уроженец города Молодечно, — подчеркнуто заявил.

— А где это? — тупо спрашиваю.

— Где святой Милонег похоронен, знаешь? — с обидой спрашивает.

— Конечно. Деревня Черный Яр. Так бы и сказал — саклавит. А то литвины какие-то.

— Издеваешься, — уверенно сказал Красильников.

— Слегка, — сознаюсь. — Ну правда, какие литвины? Ты еще про полян с древлянами вспомни. Или про мещеряков с муромцами. У меня вот в роду немцы с поляками имеются. А я русский. И ты… Кстати, ты легенду с «христосиками» знаешь?

— А, подумаешь, — отмахнулся. — В Забайкалье была история похуже. Часть стрельцов из сосланных тоже веру поменяла. Хорошо, не при Абдульвахиде дело было, а на двести лет раньше. Могли по закону и камнями забить. Додумались тоже истинную веру отвергать. И сейчас об этом немногие знают. Их быстренько разбросали в разные стороны — на Иртыш и Енисей. Почти три сотни человек. А там кого только не было. Башкиры, татары, русские, ногайцы. Еще ходили слухи, что воеводу зарезали, а то отписать во Владимир грозился. Кому неприятности нужны? Смерть как раз на те годы приходится, а точно причины уже никак не узнать. Документов нет, якобы напала на острог жесточайшая болезнь и все дружно померли. А во избежание распространения эпидемии все сожгли — иди проверь. И тогда, и особенно сегодня. Сибирская сказка. Я точно знаю — никакой эпидемии. Мне рассказывал человек, который врать не будет. И то имен не называл. До сих пор опасаются. Тоже сибирские хазаки. Нет, — разливая еще по одной, сказал, — история освоения Сибири еще ждет своего исследователя. В учебниках одна хрень понаписана. Откуда вот в туркестанской степи племя мадаров взялось, никто не знает. А я с ними говорил, и не мадары это — мадьяры. Полным-полно венгерских слов в языке. Я философских трактатов не прочитаю, но на базаре нормально с венграми объяснялся. И запросто со здешними понимали друг друга. Но это еще ладно. Те ускакали тыщу лет назад — эти остались. Почему мадары христиане? Смотрят на тебя пустыми глазами и говорят: «Так всегда было». Я еще медресе не забыл и уроки истории. Венгры в одиннадцатом веке приняли крест. До того язычники были. А эти, получается, раньше европейцев умудрились. Чушь! А куда девалась казна последнего бухарского эмира?

— Так все знают…

— Что? — спросил с насмешкой. — Увез, закопал и надпись написал? Да никто того места не видел! А на какие шиши Аминулла на трон уселся и предпочел не заметить присоединения к Руси северного Афганистана? То-то! Генерал-губернатор в те времена был полный владыка в Туркестане. Ежели не себе в карман, так вполне мог зажучить на полезное дело. Золото — тлен. Сегодня есть, завтра не будет. А земля останется навечно в государстве.

— Теория хороша — с доказательствами туго.

— Так можно о чем угодно сказать. Иной раз только на косвенных предположениях и строить теории. Нет другого объяснения. Аминулла вдруг разбогател и при этом замечательно дружил с русскими.

— Да сколько угодно! Пожалуйста. Он того же эмира бухарского грабанул. А заодно и кучу других беглецов. Не с пустыми руками уходили за кордон. А будучи сам пуштуном, не слишком заинтересован был в землях, населенных узбеками и таджиками. Лишняя головная боль. Мало ему было восстаний и английских экспедиций. Всю жизнь на жердочке сидел. Чуть сдвинешься — упадешь. От нас оружие брал против англичан, у них — против нас. Почему не зарезали — тайна глубока и темна. Уж точно не из-за денег.

— Но согласись, — невозмутимо сказал Красильников, — моя теория гораздо красивее, и можно гордиться замечательной разведоперацией и введением в заблуждение всего мира. До сих пор придурки клад эмира ищут.

— Ты мне еще потрещи про отсутствие Чингисхана. А что? Могилы нет — это раз. «Тайное сказание монголов» написано хорошо, если через сто лет и еще триста лежало в архивах богдыхана. Сколько там правды, уже не проверишь — два. При Кагане историки сошлись на трехстах тысячах пришельцев, однако ни в одной летописи цифр не обнаружишь при всем желании. Тьма и тьма. Да такая армия должна была растянуться на сотни километров. Дорог в несколько полос еще не сооружали. А у каждого, по источникам, не меньше трех заводных коняжек. Никакие армии в сто — двести тысяч человек с полумиллионом лошадей не могли ходить по степи. Сейчас такое невозможно. Наверняка от бескормицы передохнут. У нас снега совсем не здешние, на подножном корму не проживут, а с крестьян столько не собрать. Отнюдь не многотысячные деревни в те времена были. Десятку хватит, но не сотням или тысячам. Да и не верю в неумение прятать. Народ у нас ушлый, от налогов всю жизнь прятался — три. В считаные годы кочевники научились города брать — четыре. Государство без письменности существовать не может — пять. Ясу записали гораздо позже. Кто ее создавал и насколько она соответствует изначальной — шесть. Описывают его рыжебородым. Много ты рыжих монголов видел? Семь.

— Хной красил. Совершенно нормальное дело.

— А желтые глаза?

— Это поэтическое преувеличение, намек на хищника — глаза как у тигра. Но с внешностью исторических лиц действительно странные вещи творятся. Бату-хан на беременную бабу на рисунке похож. Нельзя все это всерьез воспринимать. В любой древней рукописи по части количества войск необходимо нолик отбрасывать. Десять — тридцать тысяч — вполне нормально. Серьезная сила. Не всякое древнее государство способно такую армию выставить в поле.

— А давай все остальное отбросим? Мало ли глупостей написано в древних свитках. Речи государственных деятелей, которых автор никак слышать не мог. Подробности взятия Ургенча или Козельска. Суздаль по размеру в пять раз больше за двое суток взяли, а возле Козельска топтались-топтались… Куда все умение подевалось — не понять.

— Не выйдет, — со вздохом отверг Красильников. — Прекрасная идея, но не получится. Слишком многие их видели. Хорезм, Китай, Русь, Халифат, Кавказ, Булгары. Даже до Ближнего Востока добрались. Есть смысл гордиться происхождением от Чигизидов, если они не существовали? Ни малейшего. А не забывают. Вот китайцам какого шайтана приписывать себе варварскую династию? Написали бы про покорение мунголов — и все понятно. Так они сообщили о смене богдыхана. Для себя писали, не для длинноносых европейцев.

— А чего у нас не поменяли? Как сидели князья из потомков Владимира Святославовича, так и лаялись про старшинство. Ничего не изменилось, разве за ярлыком к ханам бегать принялись. Где, собственно, достижения Орды? Где великие города в Монголии? Хотя бы развалины.

— Да их потому и нет, что самые умные переселились в Пекин и Хорезм. А глупые как пасли баранов, так и пасут. Что, арабы продолжили жить на Аравийском полуострове и отгрохали там замечательные города? Ничего подобного. Переехали в Багдад, Дамаск и прочие Андалузии. Всегда приятнее быть элитой и жить за чужой счет. Остались сплошь не способные ни на что, кроме как гонять верблюдов. Энергичные ушли.

— Не только. Про Чингиза еще сказано: «Тот, кто любит кровь и победы, — велик. Он ведет воинов в бесконечные походы с целью обогащения — и при этом не задумываясь уничтожает города, режет детей и вспарывает животы беременным беззащитным женщинам. Он останется в преданиях навечно. А племя его сгинет безвестно. Слишком многие его ненавидят».

— А хорошо сказано. В тему. Одним разрушением не прожить. Создавать необходимо, иначе исчезнешь без следа. Так что причина не одна… Да, еще жадные в Аравии остались. Зарабатывающие на святых местах. В хадже, куда ни повернись, сразу платить требуют. Да я не про то… Что, в Сирии, Ираке, Египте или Алжире арабы живут? Прекрасно про себя знают — местные народы, перешедшие в мусульманство. Они такие же арабы, как я… хм… русский. Дома литвин, а все равно для окружающих русский. Говорю на русском, читаю на русском и молюсь Аллаху в саклавитской мечети. Впрочем, — озаботился он, — а чего я упираюсь? Давай дальше толкай идею. Классную мистификацию можно соорудить!

— Да запросто! На меня только попрошу не ссылаться. Запоминай. На Русь пришли не мунголы, а проживающие по соседству племена. Одни князья пригласили против других хорошо знакомых наемников из-за кордона. Надо внимательно посмотреть, какие города жгли, а какие нет. Вот Смоленск и вообще запад Руси не тронули. О чем это говорит? Там потомки Святополка все больше правили. Кто у нас по происхождению Багатур? Вот именно. Общий союз позволял ставить на место города и недовольных князей. Вывод — не было завоевания, исключительно на жалованье кочевники подряжались. Недаром ничего толком до наших времен не дошло.

— В военном училище, — задумчиво сказал Красильников, — нам рассказывали про пожары в Кремле в одна тысяча четыреста тридцать восьмом и одна тысяча шестьсот двадцать седьмом годах.

— Сами и подожгли! Доказать обратное нельзя. Главное — уверенность во взоре и с апломбом обвинять оппонентов в несостоятельности. Чем громче шумишь, тем больше в голове у простых людей задержится. Ага! Упорно разыскивали спецагенты Каганов и уничтожали неправильные записи. А в те, что сохранились, вносили исправления. В официальном духе. Типа «мы закрыли своей могучей грудью Европу от диких степняков». Поход Батыя проигнорировать, и присутствие в его отрядах русских тоже. На беду, до Италии наши длинные руки не дотянулись. Потому и с католиками вечные драки. Не желали отдавать записи. Прятали свидетельства в Ватикане. Вот чего мы в свое время Восточную Пруссию захватили? Политика? Глупости! Надо было уничтожить неправильные летописи. Вот. Обязательно намекнуть о судьбе историков, посмевших пойти против официальной линии. Изгонят из общества, и они закончат жизнь под забором. Прямо ничего не говорить. Намеками. Запиши — Калабухов и Шернеман.

— Это что, реальные люди?

— Абсолютно. Первый спился и натурально помер в канаве. Всю жизнь хотел доказать неправильную датировку истории. Якобы она гораздо короче. Второй мотался по всей Руси и собирал рукописи. И все бы хорошо, но интересовался в основном домусульманским временем. Очень ему хотелось доказать введение новой религии через насилие. Все пытался обнаружить сожженные города и села. Натурально они имелись, но точного способа датировки и сейчас не существует, а триста лет назад тем более. То ли во время междоусобиц спалили, то ли еще раньше, при Святославе. То ли позже, при мунголах. Короче, взяли его не за это, а за воровство в архивах. Продавал особо ценные списки и даже вывозил из страны. Руку отсекли, и в тюряге скончался. Тогда за государственный счет никого не кормили, арестанты жили подаянием. Видимо, плохо жалобил. Интересно, что он утверждал: рукописи все равно никому были не нужны и гниют бессмысленно, — но никого это не взволновало. Все собрание краденое, купленное и подаренное — исчезло. Не то до сих пор валяется где-то, не то мыши давно съели. Совершенно спокойно утверждать можно: «Он был прав, и тяжкая рука фальсификаторов истории сбила орла на взлете». Будь готов. Академическая свора твои открытия непременно растерзает.

— Ха! — добродушно воскликнул Красильников. — Кого волнуют официальные теории. Надо соврать так, чтобы дальше уже некуда. Чем больше ложь, тем скорее поверят обычные люди. Они никогда официальным книгам не верят. Все сто процентов уверены в обмане заранее. Смотри, ты сам отказался от соавторства!

— Подтверждаю. Гонорар беру в виде интервью. Без вранья. Большого или маленького.

— Как же без вранья про подвиги ратные, — помотал он головой. — Никак нельзя! Записывай точно, как поведано!

И ведь не постеснялся, шельма, через год весь этот треп двух подвыпивших знакомых оформить и в печать отнести. Еще астрономию приплел и расцветил красивостями. Батый от «бати» происходит, а орда — от «орднунга» (порядок). Правда, под псевдонимом, но прославился нешуточно, издеваясь с самым серьезным видом над официальными учебниками. Многие поверили. На мое неподдельное изумление нагло заявил, что только благодаря ему русская археология и история поднялись на новый уровень. Уж очень охота опровергнуть его чушь. Даже деньги начали выделять на серьезные исследования, отрывая от строительства очередного завода. Так что есть повод написать еще что-нибудь столь же нетривиальное. В соавторы звал. Я отказался. Все хорошо в меру, и издеваться над читателями не по мне. Одно приятно — кое-какими невыдуманными подробностями он о прошлом поделился. Естественно, не о чингисханском. О нашей послевоенной истории. Он хоть и не с самого начала, однако людей хорошо знал.

Осень 1911-го — весна 1912 года

— Хорош, — с удовольствием сказал Ян, разглядывая резиновую харю противогаза. — Что в нем, что без него — отличий не наблюдается. Одинаково мужественное и озаренное духовностью лицо. Ты вообще понимаешь мой высокий стиль? — озаботился он. — Хотя да, ты ж не просто так Литвиненко, не чета разным Бабаевым, попавшим сюда напрямик из-под сохи, после кадетского училища, сильно умный. Восьмилетку в Ярославле закончил. Почти академик точных наук. Легко додумался шланг потихоньку открутить и напрямую дышать. Облегчение себе устроил. Чего-то сказать хочешь? — Он прислушался к маловразумительному мычанию из-под маски и согласно кивнул. — А то я не в курсе, что виноват и исправишься. Конечно. Вот прямо сейчас и займусь твоим исправлением от чрезмерного ума. И посмей только не сказать спасибо, а на очередном намазе не попросить Аллаха обеспечить мне долгую жизнь и здоровье. Когда я был на твоем месте, наш тоже крайне умный офицер заставлял всю роту бегать в противогазах, пока не попадают, из-за одного такого… А вечером рядовому делали темную за доставленную радость собственные товарищи. Когда тебя рвать начинает прямо в маску и терпишь, сразу понимаешь, кто во всем виноват. И как мы того гада в погонах ненавидели! А потом на фронте неожиданно обнаружилось, что польза огромная. Быстро надеть и долго бегать — привычно.

«Господи, — подумал, — прости меня за это явное вранье, не было у нас до войны противогазов, но все вечно отвечали за одного, да и не для себя же стараюсь, хочу хоть немного разума вложить в пустую башку».

— Чего?

— Хвойна кончилась, — повторно промычал воспитуемый курсант.

— Мне уже доложили. Думаешь, — участливо спросил Ян, — мир навечно? Армия больше не понадобится? Так тогда тебе рапорт подавать надо на увольнение. Кому нужен бездельник. Кормить его и поить годами, одевать, а он сачкует и нормы выполнить неспособен. Чего головой мотаешь? Все. Нотация окончена. Три круга бегом при полной выкладке и с резиновой харей. А я посмотрю. Может, и продолжим. Бегом!

За спиной старательно рассказывал свое Гусев, и он, на краю сознания, прислушивался.

— Винтовка системы Семашко, — заученно вещал тот, — образца одна тысяча восемьсот девяносто третьего года, лучшая в мире.

— А чем австрийский «маузер» хуже? — поинтересовался знакомый голос. В каждом взводе обязательно присутствуют шалопай-разгильдяй, вахлак, на котором все ездят, и любитель показать, что он умнее своих командиров. Еще собственный шут бывает. Закон такой неизменный для любого мужского замкнутого коллектива. Иногда дополнительно любитель распускать руки, но это легко пресекается дружным коллективом и сержантами. А вот с болтунами сложнее.

Гусев запнулся, размышляя, что ответить, и надо было срочно принимать меры. Ответить он мог, Ян это знал точно, но не умел быстро перестраиваться, и запинки со стороны выглядели для юнкеров тупостью. Бабаев это быстро усвоил и вечно подкидывал вопросы, наслаждаясь собственной значимостью и находчивостью. Формально придраться и заставить его вечно драить казарменный туалет было не за что. Во внеслужебное время был вполне приличный парень, но при одновзводниках вечно корчил из себя, даже во вред собственной персоне, невесть что. И ведь не дурак, но бывают такие: за-ради красного словца не пожалеют и отца.

— Так, — сказал Ян, поворачиваясь ко взводу, — Бабаев!

— Я!

— Тактико-технические данные «маузера»!

Юнкер обрадованно забубнил. Длина, вес, энергия выстрела, дальность и прочая лабуда.

— Молодец, — дослушав до конца, подтвердил Ян, — выучил. Офицеру это полезно. Особенно для издевательств над солдатами. А чем вооружен потенциальный противник? — спрашивает с глубокомысленным видом. Рядовой мается и путается. Ему это надо? Ему бы пожрать и поспать побольше.

В строю засмеялись.

— Чем хорош «семашко»? — спросил Ян, глядя на Гусева.

— Простое устройство, удобен в бою, осечек практически не бывает, перекос патрона — редчайшая вещь, — мгновенно ответил тот.

— И это важнее всего. Количества энергии и возможности пальнуть на несколько километров не требуется. Разве что на соревнованиях снайперов. В реальной жизни пара сотен метров — это расстояние, на котором можно попасть без сомнений. Дальше без оптического прицела — палить в белый свет. Как специалист, пробовавший практически все виды винтовок — наши, союзников и противников, — ответственно заявляю: дистанция прицельной стрельбы для пехоты — метров двести на всех. Это не хорошо и не плохо. Просто использование открытого прицела, длинной прицельной линии и, что самое важное, зрение у большинства людей отнюдь не похоже на орлиное. Вот и получается — чем проще устройство и меньше деталей, тем легче научить любого барана с ним обращаться, а стрельба на дальнее расстояние не самый важный фактор. При этом не бывает идеального оружия. Одно лучше в одном, другое в другом. Важнее практичность для массового бойца.

Он замолчал и изучающе осмотрел строй. Слушают. Это хорошо, глядишь, что-то дойдет.

— Что хорошо у нас на Руси, — сделав паузу, продолжил Ян, — так внимание к оружию. Еще бы бюрократию подсократить — и совсем жизнь прекрасной станет. Всегда существуют недостатки, но исправлять необходимо до того, как начнется серьезная драка и выяснится, что французские пулеметы клинит через три-четыре выстрела. У них очень нежный механизм и моментально страдает от попавшей внутрь грязи или песка. Где французы видели в полевых условиях возможность обходиться без выкопанных в земле окопов и воевать исключительно в условиях тщательно подметенных тротуаров, мне никогда не понять.

В строю опять засмеялись. Он их поймал. Слушали уже не по обязанности, а с интересом. Нечасто им такие вещи подробно рассказывают.

— В оправдание им могу сказать, что роль пулеметов и у нас недооценили, да и вообще ни одна армия на начало войны не могла похвастаться прорывом мысли в данном направлении. Сотни штук на весь фронт — это очень мало. Практика — она очень часто опровергает теории довоенного времени. Генералы учатся на ходу и на крови. И хорошо, если не на нашей. Но возвращаюсь к нашим баранам. Не прошло и двух лет, а где-то в военном министерстве глубоко задумались. Еще через три появился результат. Тут удачно совпало с принятием нового патрона с остроконечной пулей: все равно требовалась модернизация. Кто не в курсе преимуществ? — повышая голос, спросил. — Вижу, — согласился, — глаз не отводите, запросто просветите про увеличение дальности стрельбы, пробивную способность, траекторию и остальное бла-бла.

Юнкера опять заулыбались. На самом деле Ян не шутил. Ему совершенно неинтересны были подробности ТТХ, как и сложности налаживания производства. Не о том он начал говорить. Солдату чужие трудности по барабану, его задача — выполнять приказ, а без нормального оружия это вряд ли выйдет. Только нет на свете ничего идеального. Пользуйся имеющимся. Вот и надо слегка вправить мозги.

— Недостатком первой модели «семашко», — сообщил вслух, — был намертво прикрепленный штык. Она и так длинная, а тут вообще неудобно. На маневрах солдатам мешает, в лесу так и вовсе ветки цепляет. Про окопы тогда всерьез не задумывались — вроде в наставлениях и уставах предусмотрено, на практике мало учили. Из реального опыта говорю: неудобно со встречным разминуться. По инструкции пристреливать полагалось, естественно, со штыком, а со временем крепление слабело и точность снижалась. Особо умные наловчились потом штыки снимать — и тут вообще было сложно куда-то попасть. Прицельная планка и мушка уже не соответствовали нормам. А! Я этого не застал, но говорили, что на первых моделях был открытый ствол на всю длину, без деревянных накладок. Запросто руки обжечь можно.

Подробностей бурной дискуссии в Генеральном штабе мне не докладывали, но желающие могут полистать старые подшивки «Армейского вестника» в библиотеке. В те времена существовало два варианта «семашко» — пехотный и кавалерийский. Различались длиной ствола и отсутствием у конницы штыка. Часть желала привести к единому стандарту, оставив только кавалерийский, придав ему возможность прикрепления штыка. Часть считала подобный вариант неудобным и кавалерии, и пехоте. После тяжелых боев победил здравый смысл, но, как водится, поступать в войска новые винтовки стали в девятьсот четвертом году.

Утверждения, бумаги туда-сюда, подписи высокого начальства. Короче, полностью перевооружить армию не успели и вступили в войну со всеми тремя видами «семашко». И как выяснилось, опять же на практике, очень удобно с длинным вариантом австрийца штыком протыкать. Но это в поле, а в окопной войне верно как раз обратное. Пока замахнешься, он тебя сделает. Все зависит от ситуации. Иногда достоинства превращаются в недостатки, и наоборот.

В окопах и рукопашной опытный боец использует все больше хорошо заточенную саперную лопатку. В умелых руках — жуткое дело. Коли, руби. Да и вообще чего только не используют. Дубинки с гвоздями, кистени. Поймаешь такой штукой по башке — и дырка в черепе обеспечена. И каска не поможет — мозги из ушей полезут. Высокие чины даже хотели запретить подобную самодеятельность, но солдату жизнь важнее. Какая разница, чем угробить врага? Не хочешь нарушения устава — запрети противнику врываться в окопы. Впрочем, — посмотрев на жадно слушающих юнкеров, сказал, — вам еще рано об этом. И лучше бы никогда не сталкиваться…

Про «семашко»… В любом случае среди винтовок своего класса он ничем особенным не выделяется ни в лучшую, ни в худшую сторону. Вес, дальнобойность, точность практически те же, как у заграничных массовых образцов. Где-то чуть лучше, где-то чуть хуже — никаких особых провалов и достижений. Зато винтовка проста и прекрасно подходит даже самому дремучему парню из глухой дыры, ни разу не державшему в руках механизма сложнее молотка. Еще и дешева в производстве. «Маузер» стоит раза в полтора дороже. При пересчете на миллионы штук — серьезная дополнительная нагрузка на государство. Я подозреваю, что мы потому и ходим в сапогах, а не обмотках, что деньги лишние остались. Шесть дирхемов пара — до войны стандартная цена. Вот и стоит задуматься, что важнее — стоимость и простота или лишние полкилометра дальнобойности…

Возле штаба взревел ревун. Все головы невольно повернулись в ту сторону. Потом зазвучал горн с хорошо знакомой мелодией. Общее построение. По планам ничего такого не ожидалось. Опять неприятности.

— Поэтому дело не только в оружии, важнее — люди, — торопливо закончил Ян. — Если они умеют правильно использовать достоинства, а не рыдать над недостатками, они способны победить и превосходящего по силе и технической оснащенности врага. Командуй, — приказал Гусеву.

— Взво-о-о-од! Равняйсь, смирно! Напра-а-а-а-а-во!

Начальник училища надполковник Ерошевский в гробовой тишине зачитал зычным голосом воззвание. Вооруженные Силы объявили о решении принять на себя ответственность за управление страной. Ян отметил, что среди подписавших воззвание офицеров было только два генерала. Очень хорошо знакомая фамилия Салимова и неизвестный ему Чанталов. Все остальные рангом пониже и почти все из Одиннадцатой армии. В столице обретался только Дорошин из разведки, но что это за тип, он имел смутное представление. Где-то слышал, но без подробностей. Не его уровень. В шифровальном отделе что-то болтали, поминая высокое начальство, но тогда было неинтересно.

Он скосил глаза на стоящего рядом с надполковником с довольной физиономией Юнакова и еще раз попытался прикинуть — а какого шайтана тот грохнул бывшего командира роты. Не из карьерных же побуждений! Лишняя головная боль на две роты разрываться, да за те же дирхемы. Дуэль они устроили, что ли? Так зачем тогда изображать неведение? Конечно, в военное время запрещено и запросто можно получить по шапке, но среди своих такие дела редко скрывают, обычно все знают, — а тут что-то странное. Не то чтобы сейчас было важно, но всего несколько вопросов дневальным — кто, когда и где был — и догадаться несложно. Правильно сделал, что не стал прямо дознаваться. Поинтересовался, вроде бы между прочим и совсем по другому поводу, и вылезло моментально наружу. Офицер совершенно не умеет обтяпывать делишки — почти открыто все проделал. Ну его. На Шаповалова бы с удовольствием доложил, а чего мне плохого майор сделал? Пусть сами решают свои проблемы — чтобы мне дома не увидеть, если надполковник не в курсе.

«Если повелитель правоверных, — чеканил Ерошевский, — присваивает себе общественное достояние и расточает его, если он без законной причины умерщвляет, заключает в тюрьму и изгоняет своих подданных и творит насилия, если он затем, поклявшись вернуться на стезю добродетели, нарушает клятву, создает смуту, вызывает междоусобные кровопролития, то подлежит ли он низложению? Священный Закон гласит — да!»

«Езус Крайст и Дева Мария, — невольно потянувшись перекреститься и мгновенно забыв про Юнакова, подумал, — они ж Кагана свергнуть решили! Это что ж творится на Руси!»

Зибров, стоящий впереди своего взвода, открыто ухмыльнулся. Этому все равно, лишь бы хорошо кормили и поили. Недостающее сам надыбает. Проскальзывало у него иногда в поведении и разговорах страшно знакомое. Не мазурик, но точно терся где-то рядом по малолетству.

«Единственный источник несчастий, постигший страну и сотрясающий ее, — это существующий режим. Мы считаем необходимым достичь согласия между всеми народами и обеспечить всем подданным без исключения равные права».

А вот это мне нравится! Еще бы выполнили не только на словах…

«Мы направим все наши усилия к целостности и единству Руси, восстановлению порядка и внутреннего мира, необходимого для развития страны. Мы обязуемся проявлять уважение к основным законам, дающим гарантию общих реформ, прав и политических свобод!»

Интересно, как это все сразу и одновременно?

«Мы собираемся выполнить миссию, возложенную на нас народом. Он не просто мечтал о переменах, он кричал о них во весь голос!»

— Отправлено сегодня, — сказал надполковник, — в шесть тридцать утра. Я целиком и полностью поддерживаю и собираюсь выполнить поступивший приказ. Наше училище всегда имело незапятнанную репутацию и останется верным присяге, обязующей выполнять приказы высшего командования. Впрочем, — еще больше выпрямляя спину, с сильным холодком в твердом голосе, заявил, — никого неволить не стану. Кто-либо имеет какие-то сомнения?

В строю перешептывались, но возгласов возмущения не прозвучало.

— Если кто-либо не согласен — два шага вперед.

Майор Шаповалов, печатая шаг, вышел:

— Я не согласен! Я отказываюсь идти против Аллахом данного нам Кагана.

— Ну что ж, — достаточно громко, чтобы слышно было всем, сказал надполковник. — Это ваше право. С этого момента вы не принадлежите к Вооруженным Силам. Пройдите в канцелярию училища и в ближайшее время получите все необходимые документы об увольнении. — Кто-то еще?

Из строя вышло человек десять. Все до одного из сержантов. Некоторых Ян знал. Судьбой правоверных и лично Кагана они были обеспокоены меньше всего. Хорошая возможность сорваться домой с чистыми документами. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: остальным еще долго на вольные хлеба не выйти. У Цизина дома семеро по лавкам, Маасинг рвется в родной Крым вином торговать и отвлекаться на всякую ерунду категорически не согласен. Габаев давно мечтал из армии слинять. У Слепнева отец серьезно болеет. И так все. Причин много — суть одна. Задерживаться желания нет. Поколебавшись, вперед вышел и Черемисов. Оглянулся на роту и с виноватой улыбкой развел руками.

— Команды «вольно» не было, — не поворачиваясь, сказал Ян на недовольные выкрики юнкеров из-за спины. — Не глухие, прекрасно слышали: в армии никого держать насильно не станут. Некоторых еще и вышибут. Это в первую очередь вас касается. Дисциплины пока не отменили.

Нестройной группой недовольные протопали в канцелярию. Надполковник что-то обсудил с ротными и отправился туда же.

«Хорошо бы больше с ними не встречаться, — подумал Ян. — Не хотелось бы увидеть на том конце мушки знакомого».

— Тульчинский, — озабоченно сказал Юнаков, — берешь роту — и марш-марш на железнодорожный вокзал. Некому больше поручить. Задачу знаешь?

— Взять под контроль пассажирскую и товарную станции. У приезжих проверять документы. Солдатские и офицерские удостоверения, командировочные предписания и направления. Справки из госпиталей и прочее. Дезертиров ловить, оружие отбирать. Вагоны с грузом, паровозы и депо охранять. Легко и просто! Вы смеетесь? Здесь узловая станция и больше сотни путей. Полно складов. В Ярославле население четверть миллиона, и каждый день десятки эшелонов с людьми и грузами. И вот этой сотней сопляков, — понижая голос, — я должен все разрулить? Не дать возникнуть пробке на железке, создать условия для своевременной разгрузки и распределять грузы, держать часовых у складов, занять телеграфную станцию и обеспечить ее бесперебойную работу, выяснять правильность выписанных документов, когда и сам в тонкостях не разбираюсь, а они вообще в первый раз увидят?

— А ты думаешь, мне проще? — так же тихо спросил майор. — Занять с ротой здание министерства внутренних дел и заставить полицию выполнять мои приказы, не давая им одновременно жечь документы и при этом принуждая выполнять прямые обязанности? Попутно посадить караул в государственном банке и проследить, чтобы оттуда ничего не вынесли? Аллах милосердный свидетель, не золото важно. Сопрут печати или бумаги — гораздо хуже будет. Думаешь, я в этом больше твоего понимаю? В округе надежных только наше училище и три учебные роты. Три часа перезванивались и общие действия согласовывали. Чего от других ждать — неизвестно. Хорошо, если просто сидеть тихо будут. Поэтому некуда деваться. Я своей властью разрешаю тебе делать что угодно для наведения порядка. Хуже уже не будет. Комендант с вокзала неизвестно где находится. Его никогда найти нельзя. При вокзале есть два взвода из ограниченно годных. Вот и вертись. Сколько власти возьмешь — вся твоя. На вокзале есть полицейский участок. Они в твоем распоряжении.

— Я знаю, — с тоской согласился Ян. — Пятеро или шестеро зажиревших ослов, привыкших гуся у приезжего крестьянина отбирать и ни на что больше не способных.

— Курсант Тульчинский, — командным голосом потребовал майор, — отставить разговоры, выполнять приказ! Получить патроны — и вперед. Да, командира взвода вместо Черемисова назначь, — добавил в послушно развернувшуюся спиной к нему и лицом к роте фигуру.

А плюнуть и уйти, подумал Ян, привычно отдавая команды. Ну уж нет. Теперь нет. Я им всем докажу. Говоришь, вся власть, какую взять сумеешь? Ну посмотрим… Попрыгают у меня. Детская мечта в полный рост. Все начальство на железке по струнке ходить будет. А кто возбухнет — быстро пожалеет. Снимут? К псам. Зато душу отведу. А взвод пока при мне побудет. Пора обзаводиться личной гвардией. Не самому же бегать с поручением и прикладом лупить недовольных.

С довольной рожей рядом нарисовался Зибров.

— А ты, Халиль, чего не ушел? Не верится мне в горячую любовь к армейским порядкам.

— Кто же будет спасать своего командира от мелких неприятностей? — с подобострастием в голосе спросил тот. — Кому будущий офицер сможет доверить этих никчемушных детей?

— Единственное, чему ты их способен научить, — это смотреть командиру в глаза очень честными глазами и уверять, что понятия не имеют, куда его арабский скакун девался. Впрочем, тебя больше курицы интересуют.

— Вот за что я люблю святого Акбара, так за правила поведения на войне, — проникновенно сказал Зибров. — Аллах велик! — торжественно произносишь, пиная еще живое тело свиньи. Нет Бога, кроме Аллаха! Это животное пало от моего ножа. Или там пули. Именем Аллаха благословляю его смерть. Я пустил ему кровь, и я объявляю это мясо халяльным. И все!!! Великий человек был, прекрасно знал душу солдата.

— Хм…

— Да ладно… Некуда мне возвращаться. Мой папаша — владелец лавки на Старом базаре в Казани. В десятом поколении хозяин. Знаешь, что это значит?

Ян пожал плечами.

— Огромное уважение окружающих. Он один из трех управляющих базара. Без него ничего не происходит. Все про всех знает. Чтобы сплетня мимо прошла — такое просто представить невозможно. Доброжелательный, общительный, всем нравится, мулла советуется. А иначе нельзя. Клиентура идет в лавку к умеющему понравиться. Польстить, удержать, вызвать доверие. Репутация безупречна и работает на тебя. Он создает ее и с нее же и кормится. Одна беда — это для чужих. А дома — скот. Жену и детей бьет по поводу и без повода. И никому не пожалуешься, а если посмеешь — так тебя же обвинят в непочтительности к отцу. Он в своем праве учить детей. А что весь в синяках, так на то воля Аллаха. Вечно обвиняет в пороках и действиях, позорящих род. Притом что сам делает именно то, за что нас порицает. Ему можно — он глава семьи. Вот я и старался с детства сбежать на улицу. Я не в доме вырос, и назад меня никакими посулами не заманишь. И, — нехорошо улыбнувшись, убежденно сказал, — спорить могу, он из тех, кому новая власть не понравится. По старым законам жить лучше было. Равноправие… Оно ему требуется? Ну а мне, значит, прямая дорога на другую сторону.

Он замолчал и, оглянувшись на товарища, подмигнул, возвращаясь к привычному поведению:

— Не боись, господин командир роты, я, может, и шалопай, но спину прикрою всегда. Есть у меня интересная мысль насчет твоей удачи. Прет тебе не пойми с чего, а это неслучайно. Я в удачу крепко верю и что она на помощников осененного распространяется тоже. Далеко пойдешь, да продлит Аллах твои годы. А я уж рядом потрусь. Без шуток — я твои приказы выполнять собираюсь со старанием.

— А дальше? Турнут меня — и что?

— А там поглядим. Не верю я в спокойствие и всеобщее довольство. За Каганом не одни ближние стояли, и не все обрадуются столь интересному повороту. У нас в Булгарии и Заволжье всегда горело на любой чих из Владимира. Сотни лет прошли, да чуть что не так — моментально недовольные на улицы выползут. А тут еще неизвестно куда повернется. Еще полыхнет, и очень надеюсь попасть в родные места с официальной бумагой и винтовкой. И лучше при этом быть не одному. Вот так.

У ворот городской комендатуры, бывшего здания МВД, стояла немаленькая толпа. Там в самом начале прямо на заборе присобачили деревянный щит и регулярно наклеивали новые местные приказы и приходящие из Владимира сообщения. Почти сразу образовался постоянный митинг. Люди собирались, читали и обсуждали. Наличие буквально рядом полицейских и солдат не давало разгуляться страстям. Все было более или менее прилично. Да и зимний холод страсти серьезно остужал: долго на морозе не простоишь. Лучше в чайхане посидеть — там тепло и собеседники знакомые.

Сейчас толпа была на удивление большой. Ничего удивительного. Не каждый день сообщают об отмене Каганата. Люди яростно спорили. Больших любителей не то покончившего жизнь самоубийством, не то застреленного при штурме дворца Абдульвахида не обнаруживалось. Печально качали головами и сразу переходили к более важным делам. В основном желали потрепаться, выясняя, как жить дальше. Что ждет впереди, никто толком не представлял.

«Ввиду того что предназначенность, — запинаясь, читал очередной грамотей, — Каганата отражена в основных концепциях»… Тут он осекся на излишне сложном слове и завял окончательно.

— Да чего там, — крикнули из толпы, — и так понятно, власть сменилась насовсем. Все семейство в изгнание.

— Власть от Бога!

— Вот Аллах и отдал ее в правильные руки!

— А с землей что будет? — недоумевающе спросил очередной голос.

Толпа забурлила. Всех страшно интересовал предмет имущества и кому оно достанется. Запрет родственникам Кагана владеть на Руси хоть чем-нибудь страшно волновал всех. По старому закону не меньше четверти угодий принадлежало высылаемым. Дело было хорошо знакомое, со вчерашнего дня неоднократно слышимое и вполне понятное. Особенно если вспомнить, что многие крестьяне сидели на той земле арендаторами. Кому теперь платить и надо ли вообще? Лучше, конечно, не платить.

Семье, кроме того, принадлежали лесные угодья, солидные паи в банках и предприятиях. Даже золотые рудники и шахты на Урале и юге страны. Все желали срочно поделить или как минимум уменьшить налоги за счет чужого добра.

— Проходи, — отмахнулся майор на попытку Яна приветствовать по уставу. — Зачем вызвал, в курсе?

— Генерал-майора Четвертакова официально сняли с должности командующего округом, — усаживаясь на стул и глядя на мокрые следы от сапог на полу, ответил тот. — Неудивительно. Дедушка старый, ему уже все равно. Пожить бы спокойно. Еще не худший вариант. Сам никуда не лез и вам не мешал.

— Нам!

— Пусть нам, — миролюбиво согласился Ян. — Кого теперь назначат — очень занимательный вопрос.

— Бывшего командующего Седьмой армией.

— Морозова? А что он собой представляет? Нет, воевать умел, это я слышал. Насчет наших дел?

— Хороший офицер.

Исчерпывающе, подумал Ян и изобразил недоумение.

— С солдатами вежлив и деликатен, — пояснил майор. — С начальством вечно на ножах. Не любили его при прежней власти. Способен выслушивать и учитывать мнения специалистов. Лично не встречался, но отзывы слышал. Послезавтра познакомимся. Твоя задача — обеспечить торжественную встречу. Оркестр, приветствия и бодрый вид военнослужащих.

— А спать я когда буду? — угрюмо поинтересовался Ян. — Мало у меня дел, кроме организации оркестров.

— Производить хорошее впечатление на командира — важнейшее по значимости занятие после хорошей работы. Спать ты сегодня все равно не будешь. — Он бросил на стол бумагу. — Читай!

Ян с подозрением посмотрел на начальника и притянул ее к себе.

— Ого, — сказал с изумлением минут через десять изучения текста. — Это программа правительства?

— Вот именно. Завтра будет во всех газетах. Сегодня прислали для доведения информации личному составу. Лучше уж хорошо обдумать и устроить общие чтения. Хм. Во избежание. Сам-то что думаешь? Только честно!

— Может, просто указания дадите?

— Послушай, Тульчинский, не изображай мне здесь очередного наивного. Я кручусь не хуже тебя, и постоянно чего-то не хватает. Денег, людей, нормальных чиновников, добросовестной полиции. Любые начинания глохнут под криками: «Нет возможности». И заметь, с меня спрашивают, спрашивают и спрашивают. Все недовольны, и никто не помогает. Уж так вышло, что и посоветоваться не с кем. Мне нужен чужой взгляд. Причем нетрадиционный. Понравится мне или нет — дело десятое. Мы говорим откровенно и не с целью выяснить политические взгляды. Ты офицер…

— Хе. Польщен.

— …Есть сомнения, что получишь звание? Мы говорим как товарищи. Выкладывай.

— А то вы не понимаете.

— Ты не понимаешь.

— Так точно, — пробурчал Ян. — Возражения в принципе отсутствуют. Звучит прекрасно.

— Но?

— Это декларация. Очень хорошая и замечательно звучащая. Ее требуется подкрепить делом. Ничего против не имею, но одни общие слова. Меня как-то не устраивает. Не то чтобы вызывало недовольство, но пока ничего конкретного. Вот, читаю:

«Первое. Все народы Руси составляют единую нацию. Исключена возможность дискриминации по национальному и религиозному признаку».

Кроме слов хорошо бы отменить соответствующие законы, — прокомментировал. — Налоги и суды реформировать. А то двойная подать для иноверцев отменяется? Я не заметил.

— Это будет, — заверил Юнаков. — Проект разрабатывается, но точно могу сказать, дополнительное налогообложение с иноверцев снимут обязательно.

Ян в очередной раз отметил, что звание у майора не шибко большое, но знакомства на самом верху имеются. Уверенно о таких вещах говорить — дорогого стоит. Интересно все-таки, кто его друзья.

— «Второе. Сосредоточение всей полноты власти в руках нации», — прочитал вслух. — Это выборы? А представительство равноправное, по имущественному цензу или всеобщее?

— Нет у меня ответа, — отрезал Юнаков. — Думаю, ни у кого нет. Все будет решаться по ходу. Раз не существует положения о выдвижении кандидатов в Думу, а собрание намечается в будущем месяце, значит, запросто назначим кого угодно. Тебя, например.

— Спасибо, не надо. Образованием не вышел. Я предпочитаю послать майора Юнакова, нагрузив его указаниями. Вроде человек неглупый и лапу наверху имеет. — Последнее было сказано не без умысла. — От лица военных хоть назначим, хоть выберем. А есть у меня еще один неплохой кандидат — доброволец Мурат Клычков.

— Это кто ж такой? В первый раз слышу.

— А перед войной посадили за антиправительственную деятельность, — невинно сообщил Ян. — «Общество свободы». Одни разговоры, и никаких действий. Иначе бы так легко не отделался. Но голова хорошо варит. Адвокатом был. Специализировался на трудовых конфликтах и деловом посредничестве. Прекрасно в этой кухне разбирается. В законах три пуда соли съел, его на козе не объедешь. Отправлен за излишнее наличие мыслей в голове в солдаты. В сорок с лишним лет и при наличии очков с «минус пять» польза от него армии была страшная. Даже в слона бы не попал, не то что в австрийца. Командир оказался неглуп и пристроил в канцелярию. Мурат еще и страшно честен и ничего не способен украсть, так что, судя по отзывам, совсем неплохо жили в батальоне.

Юнаков явно удивился.

— Э, господин майор, — с иронией в голосе сказал Ян, — это совсем не сложно. В городе сегодня почти две тысячи только официально зарегистрированных демобилизованных. Это потом уже гнали куда попало, а первые призывы вместе отправлялись на пополнение. Ко мне многие приходят. Третья Донская пехотная дивизия, может, особой славой себя не покрыла, однако люди не без глаз и ушей. Исключительно положительно отзываются. Не как о солдате, тут другой разговор, а как об очень приличном человеке. Потом, в связи с отступлением, сунули в строй, и на этом карьера писаря закончилась. Тогда всех подряд гребли. Списан по ранению — в один бок пуля вошла, из другого вышла. Приятного мало. А так живчик. Очень помог с правильным добыванием средств без малейшего нарушения законов.

— Так, — грозно сказал майор, — объясни, что ты там у себя вытворяешь. Откуда взялись добровольцы с оружием, что за история с базаром.

— Вверенным мне количеством людей, — казенным тоном сообщил Ян, — нет никакой возможности поддерживать порядок. Я треть города должен контролировать, и мы просто на крики о помощи примчаться не успеваем. А есть еще и товарная с пассажирской станции. Отправка военнопленных домой согласно мирному договору, подготовка к приезду демобилизованных. Заготовка фуража и топлива. Вот и приходится брать на службу добровольцев. Кто сам приходит и готов оказывать всяческую помощь. Тут не до жиру — не так много желающих. Люди навоевались и хотят домой. Насильно не заставишь. Вот и приходится по два-три человека раскидывать по отделениям в нагрузку к юнкерам. Большинство люди бывалые и соображают. Заодно и мальцы под присмотром. А базар… Ну кушать они что-то должны? Комендатура мне лишних паек не выдает. Вообще никто ничего не выдает. Кто, собственно, налоги в городе собирает? А в госпиталь почему ничего не поступает?

— В лечебные учреждения, — с тоской в голосе сообщил майор, — поступало из Владимира. А сейчас концов не найти. Все ничего не знают, ни о чем не ведают. Война кончилась, бумаги затерялись. Я бы им, сукам… Ничего не сделаешь. Наиболее боеспособные части сейчас на западе. Прифронтовая полоса и бывшие оккупированные губернии надо держать крепко. Там сейчас полно оружия и толпы сорванных с места людей, способных на что угодно. Дезертиры, бандиты, просто грабители. Центр страны и вдоль железных дорог еще контролируется, а по окраинам один Аллах в курсе о происходящем. Какие тут налоги!

— Ну вот… Как могу, так и выкручиваюсь. Разрешил торговать — и с продавцов своих подкармливаю. Тоже способ. Чем гонять бессмысленно, пусть официально за место платят. Им прибыток, и мне на кормление. Оттуда, — показал на потолок, — еще когда придет. Никогда в будущем, майор, не разрешай брать столько власти, сколько возможно. Даже хорошо знакомым людям. Власть — она сладкая. Кто мне помешает деньги класть прямо в карман?

— И кто?

— А пес его знает. Власть — еще и ответственность за людей. Мои обязаны быть одетыми, сытыми и даже махоркой обеспечены. А до остальных и дела нет. За редчайшим исключением люди хотят сладко есть, хорошо жить, ну мы уже давно взрослые… иметь много баб. Проще всего это получить за чужой счет. Отнять, у кого имеется. Ограбить, если по-простому. Власть на то и существует, чтобы сильный не мог просто взять и отнять у слабого. Сильный необязательно физически. Можно просто револьвер иметь. Любая власть должна охранять своего гражданина. Он может быть противным, но нельзя допускать, чтобы его грабили. Есть определенные законы, что можно и чего нельзя. Живешь по ним — тебя никто не трогает. С тебя берут, но и ты получаешь. Исчезнет власть — наступит полная свобода. Теперь тебя ограничивает только собственная совесть. Понравился мне твой тулуп — убью и заберу. А что? Плевать мне на других, только собственный интерес важен. Брат не брат, сосед не сосед, а тулуп можно продать и выпить самогона. Полная свобода. Вот единственное мешает — я же не бандит, приставленный карманы выворачивать, а как раз наоборот, беречь покой граждан от всяких разных. Не хочу на одну ступеньку с грабителями становиться. Я себя слишком уважаю.

— И что, — помолчав, спросил Юнаков, — польза от твоего Клычкова будет?

— Обязательно! Если уж кто доволен новой властью, так это он. Об этом и мечтал. Кагана палкой погнать и выборы устроить. Наверняка дома какие-то проекты лежат. Почему не воспользоваться? Главное, не брать всякую ерунду, а исключительно реальные вещи. Слишком много свободы для народа тоже плохо. У него, мечтателя, независимо от происхождения и религии, одна мысль: «Оставьте меня в покое». Налоги не берите и вообще избавьте от присутствия любого начальства. Хорошо сказать, но трудно сделать. Свобода — это способность человека действовать в соответствии со своими интересами и целями. Так в идеале. Нет на свете свободных людей. Все от кого-то зависят и кому-то подчиняются. Все между собой связаны. Дети-отцы-соседи-начальство. У каждого свои интересы и цели, но никто не может поступать так, как ему хочется. Вернее, может, но это будет не по-человечески. Нам бы проскочить по краешку. Брать не меньше Каганата, но при этом дать больше. В первую очередь в материальном смысле. Чтобы пощупать была возможность. А тут важна промышленность. Будет товар — будут люди довольны. Не станет нормальной торговли — голод придет. Так что отрываю от души полезного человека. Бери и пользуйся. У любого депутата обязательно помощники имеются. По разным вопросам подсказчики. Вот и пусть знания с наработками использует. Все больше пользы, чем в патруле на станции. У него точно свой взгляд имеется, и вполне интересный. Я пришлю побеседовать? Ага, — подтвердил кивок. — Понял. С этим закончили? Тогда продолжаю.

«Третье. Охрана безопасности страны как важнейшая задача».

Это про сепаратизм? Или камень в огород наших союзничков? Есть что-то на международном уровне, о чем в газетах не пишут? Знаю, знаю… Армия стоит на охране целостности государства. Возражений нет.

«Четвертое. Реорганизация и упорядочение работы правительственных учреждений».

Опять слова. Все «за», никто не в курсе, как именно. Да ладно, проще всего сломать, но тогда вся страна в хаос рухнет. А постепенно — вроде нормально. Кто вот заниматься этим будет? Ну не мое дело.

«Пятое. Всяческое содействие развитию национальной экономики и поощрение вложений в экономику средств общественных организаций и частных лиц. Разрешение трудовых союзов, направленных на защиту работников наемного труда».

Замечательно. Вот последняя фраза без всяких сомнений замечательна. Закона еще нет, а разрешение уже наличествует. Здесь должно быть предусмотрено отсутствие политических требований. Экономические — сколько угодно. Политика не для профсоюзов. Иначе утонем в требованиях, и прикажут расстреливать демонстрации. А вот это мне уже поперек совести. Серьезно говорю — для Клычкова знакомое поле деятельности. Очень пригодится.

— Как хорошо сидеть в кресле, — задумчиво сказал Юнаков, — курить сигару и мило беседовать о политике. Убрать верхушку и начать проводить реформы. А они бьют по людям. Не по тем, так по другим. Налаженный быт ломают. Не самый замечательный, но привычный. И что теперь? Кагана свергли, семье запретили жить на Руси и владеть имуществом. Счастья не наблюдается. Новые законы писать придется. И не факт, что всем понравятся. И не факт, что стрелять не придется. Как-то я все это не так представлял.

— А девять из десяти жителей государства даже представить не пытались. Сейчас все полезут с самым правильным мнением. Вот и выходит, что армия — единственная, кто порядок удержать может. Но не вся. Нельзя солдат держать долго. Срочно распустить большинство по домам, пока они бунтовать не начали. У них же оружие в руках. Крови будет море. Только добровольцы. Даже офицеров в отставку. Сократить до минимума, и только потом новые наборы, с большим разбором и рекомендациями сослуживцев. Года через два. Исключительно добровольцы!

Встреча была организована по всем правилам. Перрон тщательно вычищен. Перед входом в здание вокзала выстроили юнкеров. Пригнали обе роты почти в полном составе. Все правильно одеты, штатно вооружены и хорошо подготовлены к визитам. Не в первый раз.

Специально надполковник Ерошевский расстарался и, нарушая очередную должностную инструкцию, выдал новую форму раньше времени. Весь вечер парни подгоняли амуницию, подшивали шапки и учились изображать лихой вид. Сейчас им это позволительно. За строгим уставным видом Тульчинский не особо следил. Вот поймает кого с нечищеным оружием — беда.

Эти умеют правильно реагировать дружными «гав-гав-гав» на приветствия высоких чинов, в отличие от распустившихся добровольцев. Да и вид у них стал почти нормальный. Никаких тебе брюк старых застиранных, гимнастерок гусарского образца для тропической местности (украдена не иначе в Персии и куплена на здешнем базаре), — а шинель с артиллерийскими знаками различия, прожженная в трех местах и грязная. Образца военнослужащего из Красильникова не получится никогда.

И остальные не лучше. Посмотришь на будущего офицера Зиброва — и сразу понятно: на параде ему делать нечего. На плече неизменная английская винтовка, отобранная у одного из демобилизованных, благо патроны русского производства прекрасно подходят, на поясе кавказский кинжал немалых размеров, и глаза замечательно хитрые. Не то дезертир с Кавказа, не то гражданский. Хотя это вряд ли. Зибров своих наград не прячет, но они по уставу — на гимнастерке, и зимой их не видно.

На правом фланге отряда стояли трубачи, блестя на солнце медью своих инструментов, а чуть подальше собралась большая толпа любопытных зрителей. Вдали послышался свисток паровоза. Разговоры закончились, и юнкера поспешно заняли свои места.

Офицеры дружно двинулись вперед. Присутствовал полный набор отвечающих за Ярославль. Впереди — еще не снятый официально генерал-майор Четвертаков. За ним начальник училища, комендант города, пяток рангом пониже. Будущим лейтенантам, а ныне официально все еще курсантам, места в одном ряду с командирами не приготовили. Большинство и сами не особо рвались, а часть сейчас, проклиная лампасоносцев, вынужденно ходила, патрулируя окрестности. Молодых у них забрали для торжественной части — приходилось отдуваться самостоятельно, и хорошего настроения это не добавляло.

Вагон остановился почти точно напротив встречающих командиров. После легкой заминки они слегка передвинулись левее и замерли, отдавая честь новоприбывшему командующему округа.

Был Морозов маленьким и кривоногим, уже в годах, однако соскочил со ступенек энергично и с жизнерадостной улыбкой. Голова, как принято среди военных с незапамятных времен, бритая наголо, и борода веником. Ну это в порядке вещей. Генералам противогазы натягивать нечасто приходится.

Оркестр дружно грянул марш. Хора подготовить не успели, однако слова все и так прекрасно знали.

Верь и надейся — Русь безопасна,

Русского войска сила крепка…[20]

— Здравствуйте, кунаки! — бодро заорал Морозов. От такого неформального приветствия юнкера растерялись, и вместо дружного «гав-гав-гав» раздалось нестройное блеяние. В толпе гражданских, с интересом наблюдающей за представлением, засмеялись.

Юнаков метнул на строй многообещающий взгляд.

— У этого тоже не все дома? — весело спросил Зибров.

— Может, не маразм, — поделился надеждой Ян, — в своего парня играет?

Генерал добродушно рассмеялся и, приставив ладонь к уху, переспросил:

— Али кормят плохо?

Юнкера оправились от непривычного поведения и дружно гаркнули ответное приветствие. От слаженного рева полутора сотен глоток перепуганные птицы взлетели с крыши.

— Другое дело, — довольно сообщил генерал и двинулся вдоль строя, разглядывая встречающих. За ним послушно следовали офицеры и не меньше десятка привезенных с собой адъютантов. Лица у них были не очень радостные. Приходилось тащить чемоданы и при этом изображать внимание.

Генерал шел мимо молодцевато пучивших глаза юнкеров и негромко хвалил внешний вид и выправку. Ерошевский выглядел страшно довольным, хотя последние два месяца имел к ним самое отдаленное отношение. В училище давно никто не учился. Даже не ночевали. Первая рота прописалась на вокзале, заняв служебные помещения. Вторая пропадала в комендатуре и здании МВД.

— Хм, — с интересом сказал Морозов, добравшись до бывших сержантов и уставившись на самого высокого.

— Курсант Тульчинский! — доложил Ян.

— Комендатура железной дороги, — поспешно сообщил надполковник.

Генерал кивнул и, сделав шаг дальше, неожиданно остановился, глядя с подозрением:

— Почему мне твоя фамилия знакома?

— Не могу знать!

Ян действительно понятия не имел, с чего это он заинтересовал своей персоной начальство. Где он, а где генералы. И в газетах про него не писали. А фамилия не так чтобы известная, но распространенная.

— В Карпатах воевал?

— Никак нет. Западный фронт.

— А до того?

— Померания, Кенигсберг, — с искренним недоумением ответил Ян.

— А, так ты из довоенного призыва!

Ерошевский, наклонившись к начальственному уху, что-то торопливо прошептал.

— Правильно, — довольно воскликнул Морозов, — недаром застрял на фамилии. Станция Забайкальская. Девятьсот восьмой год. Я своих крестников помню. Правильно произношу? — поинтересовался со смешком. — Я в ваших христианских понятиях ни в зуб ногой, но слышал. Считай, второй папа. Первый рожает, второй приговор утверждает. Катал бы на каторге тачку, если бы не я. Решил, что ты прав был, хоть это и совершенно не по закону. Значит, не ошибся. Раз в училище попал — заслужил. Какие выводы для себя сделал?

— Генералы Морозовы на свете редко попадаются, и лучше проделывать без свидетелей.

— Наглец, — задумчиво сказал Морозов. — Что сошло с рук один раз, в другой плохо кончится. Я за тобой присмотрю. Либо звездочки прилетят раньше выслуги, либо плохо кончишь… Инициативный? — спросил, поворачиваясь.

— Даже слишком, — ответил Юнаков.

— Прекрасно. Мне, — доверительно сообщил Морозов, — кроме всего прочего, необходимо создать из местных кадров добровольческое подразделение. Лошади необходимы для обоза. Вот пусть и займется.

— А деньги? — подал голос Ян.

Терять ему все равно было нечего. Папа выискался с указаниями. На Западе коней строевых раздают чуть ли не бесплатно, чтобы не возиться при расформировании части, а здесь и так проблемы. Мобилизации все вымели. Страшное дело брошенные без присмотра лошади. Бродят еле живые и смотрят жалобно. Они же не люди, жаловаться не умеют. Сколько их полегло на войне — годами поголовье восстанавливать придется. Лошадиные кладбища в прифронтовой полосе страшнее человеческих.

Мало ему своих забот. Хотя да. В свое время очень удивился приговору. А оно вон как. Попадаются на свете приличные люди. Не просто утверждают приговоры, а разбираются.

— Дирхемы — это важно, — согласился генерал. — У нас ведь ожидается собрание наиболее состоятельных людей? Нет? — изумился. — Озаботьтесь приглашениями. Подергаем наших лучших людей за вымя.

Он повернулся и направился дальше, потеряв интерес и к юнкерам, и к Тульчинскому. Офицеры табуном проследовали сзади, выслушивая указания. За вокзалом их дожидался автомобиль и пролетки.

— Меня снедает нетерпение узнать, что именно совершил наш самый правильный курсант, — ехидно поинтересовался Зибров, дождавшись, пока начальство удалится подальше. — Ничего из сделанного мной на каторгу не тянет. И ведь столь часто приходится выслушивать нотации из уст некоего добродетельного. Этого не бери, того не делай.

— Я сломал челюсть ротному командиру. Вломил прямо при всех. Сглупил. Надо было голову проломить в подворотне.

— За что? — спросил Гусев.

— Потому что из-за этой суки пострадали двое моих парней. Я взводным был. Один погиб, другому кисть руки ампутировали. Не на войне. В мирное время. Дурак-командир хуже любого врага. С теми сразу ясно — враг на то и враг, чтобы подлости от него ждать. А приказы начальства не обсуждаются. Его даже в отставку не выкинули. Перевели куда-то. Если кто-то из вас, — с угрозой в голосе сказал, — болтать начнет… Не нужна мне такая слава. Пошли по взводам! Представление окончилось.

— Ты думаешь, он всерьез? — тихо спросил Гусев уже в стороне. — Ну про подворотню.

— Конечно нет. В спину пальнуть в наше время гораздо проще и легче. Шутю я, шутю, — дурашливо воскликнул Зибров.

Он привычно заорал на юнкеров, решивших, что можно расслабиться. В такие минуты он сам на себя смотрел с иронией. Прекрасно помнил, как ненавидел этих орущих, находящихся с той стороны. В этом и разница. Получив право командовать, он еще в придачу заработал обязанность отвечать за любую глупость, которую они выкинут. А парни хоть и пообтерлись, но все равно остаются мальчишками и неизвестно что могут выкинуть. Тем более когда оружие в руках, а опыта и мозгов не особо много. Не понимают они еще стоимости жизни. Ни своей, ни чужой. Надо постоянно нагружать заданиями, чтобы времени остановиться и подумать не оставалось. От эдаких раздумий последствия, не приведи Аллах, случаются и рождаются самые жуткие выходки. По себе прекрасно известно. А отвечать кому? Да взводному. Вот и выходит — если работы нет, необходимо ее придумать.

Они как-то с Яном это обсудили и пришли к неутешительному выводу. Гонять подчиненных — правильно и полезно. Особенно по части подготовки. Чем чудовищней требования в тылу, тем легче на фронте. Все дело в необходимости не переходить грань между подготовкой, необходимой для выживания в бою, и мелочными издевательствами, идущими от сознания власти. Тут не угадаешь, и все зависит от собственного разумения. Иной замечательный в глазах офицеров сержант демонстрирует под маской требований к дисциплине откровенный садизм и издевательство сильного над слабым. Ну да в боевой обстановке подобные типы долго не протянут. Всегда найдутся желающие стрельнуть в спину. Хороший предохранитель от дураков.

А прав был, сказал сам себе с удовлетворением. Ян хоть и не туз, не больше валета, да хорошие шансы в козырные попасть имеет. А картинки без масти ничего не стоят. И моя десятка пригодится. Без помощников ничего не выйдет. Ему дорога выше, а мне — позади. А что за своих лях готов под трибунал, так пусть Гусь пугается. Только так и жить можно. Вон генерал с адъютантами шляется, а мы не хуже. Младший работает на авторитет старшего, а тот прикрывает и защищает от чужих…

В битком набитом помещении конторы железной дороги в дверях и окнах торчали юнкера, жадно разглядывая происходящее внутри. Когда-нибудь и они станут наравне, и сейчас никто и не подумал гнать, хотя им тут нечего было делать. Два десятка бывших курсантов, собранные со всей округи и выдернутые с постов, пришли сюда прямо с оружием и в том виде, в котором их позвали. Ватники, шинели, стоптанные сапоги. Один за другим протискиваясь между стоящими, проходили вперед, получая новенькие погоны младшего лейтенанта. Пожимали руку Юнакову и, вернувшись назад в зал, тут же начинали, не особо понижая голос, обмениваться впечатлениями. Собрание меньше всего походило на торжественное мероприятие с затаенным дыханием. Еще и куча посторонних заявилась. Добровольцы, несколько железнодорожников.

Назвав последнюю фамилию, майор громко прокашлялся, намекая, что неплохо бы заткнуться, постучал кулаком по столу и в наступившей тишине сказал:

— Извините меня за отсутствие торжественности. Не так все должно было быть. Построение на плацу, вынос знамени, торжественная речь. Это должно было остаться в памяти навсегда. Вы не просто получили заслуженное — вы вступили в товарищество русского офицерства. И это не просто слова. Не так важно, что на вас старое обмундирование и не прозвучала торжественная музыка. Отныне вы — командиры по праву. Нет более почетной профессии, чем быть офицером. Сила армии — в офицерском корпусе. Его прямая обязанность — защищать Отчизну. Если офицер этого не сделает, никто не сделает. Это его святая обязанность, и не суть важно, какие трудности он обязан преодолеть. Пока офицер чувствует себя защитником своего народа, он мужчина. Вот и все, что я хотел сказать.

— Так не пойдет, — сказал наглый голос Зиброва, — если уж нам причитается торжественная речь, пусть Ян исполнит. Как прямой наш командир. Имеем мы право?

— Речь, — довольно заорали несколько голосов. — Просим!

— Вы, парни… простите, господа офицеры, — под довольное ржание выпихнутый вперед, сказал Ян, — сами напросились. Торжественная речь есть полное собрание благоглупостей, — толпа опять заржала, — которые мы много раз слушали. Придется потерпеть. Внимайте.

Он обвел взглядом знакомые лица и посмотрел на торчащих сзади юнкеров.

— Не знаю, что стандартно положено говорить, поскольку сам в первый раз присутствую, но скажу, что думаю. Мы с вами находимся в самом центре бардака…

Новоиспеченные лейтенанты радостно взревели.

— …Но деваться-то нам некуда. Если защита Отечества священна, то офицеры — священнослужители Руси.

— Во дает, — восторженно крикнули сзади.

— Для офицера патриотизм — единственная религия. И честь офицера состоит в готовности отдать жизнь за Русь. А страна ждет, чтобы он выполнил свой долг. И офицер служит не человеку и не армии и не религии или идеологии. Он служит стране. Обманывая начальников или подчиненных, ты наносишь вред армии и государству.

Нарушение присяги — это бесчестье. И поэтому для нас закон: душу — Богу, жизнь — Отечеству, честь — никому!

Зал молчал, разговоры и смех прекратились.

— Офицером делает не диплом и не погоны. Офицер без способностей и авторитета — пустое место. Он должен быть лучшим в подразделении и иметь авторитет. Не должность красит человека, а желание подчиненных подражать ему. Все вы прекрасно знаете, как люди чувствуют командира. Ну как лошадь наездника. Неумелого и трусливого слушаться не будет. Никогда не прыгнет через препятствие. И будет выкладываться полностью, если дашь ей уверенность. Тогда солдат обязательно скажет: «С этим командиром не пропадешь! Он не подведет!» Ты постоянно у всех на виду. И ты — офицер. А значит, начальник всегда и везде. Твои слова — это приказ. Вот и помни, чем оборачиваются приказы. Ведь вам объяснять не требуется? В бой ведут, а не посылают. А уж если придется умереть, так с достоинством, чтобы вспоминали с уважением. А лучше не погибать, — сказал после паузы, — пусть наши враги погибают.

Он закончил, смущенно развел руками и спрыгнул с кафедры. Быстро пошел между расступающимися людьми, пожимая руки и улыбаясь на дружественные похлопывания по плечу. У дверей торчал, старательно махая на манер мельницы и подпрыгивая от нетерпения, один из его юнкеров. Спокойствие закончилось, опять что-то случилось.

— Я на Зеленой Горке был, — торопливо проглатывая слова, говорил Литвиненко. — В мечеть зашел. Там Али Ариф проповедь гонит. Он говорит: женщины притягивают к себе мужчин — это плохо, но мужчины не виноваты. Ведь заботиться о чести должны все. Женщина обязана одеваться скромно, тщательно закрывать волосы, следить, чтобы не оставаться в комнате наедине с мужчиной. А что делают эти с текстильных фабрик? Они ходят на работу в брюках, забыли традиции, нагло ведут себя и специально провоцируют мужчин. А потом кричат и возмущаются. Пора ставить их на место!

Так, сказал сам себе Ян, дождался. Не успели разрешить создание профессиональных союзов, как те моментально предъявили кучу требований. Хуже всего было на текстильных фабриках. Там и раньше работало много женщин, а в войну это превратилось в сплошное бабье царство. И платили им заметно ниже мужчин на тех же должностях. На Трехгорке объявили забастовку, и мириться с положением хозяин не желал. Уже были заходы с намеками и попытками договориться к Юнакову, но тот вмешиваться не захотел. Его тоже понять можно: формирование добровольческих подразделений только началось, полиция работает спустя рукава, а на весь город полтысячи человек, подчиняющихся комендатуре, при не слишком большой помощи окружающих. Большинство гражданских и военных начальников энтузиазм проявляют исключительно на словах. Хорошо еще, предупредил. Напрямую вмешиваться никто не хотел — толком непонятно, что разрешено, и ответственности на себя за разгон забастовщиков комендатура брать не хотела. Слишком бы это походило на поведение властей при Каганате. Теперь остается только думать, как выкрутиться и никому всерьез хвоста не прищемить.

Русские женщины никогда не были, как у других мусульман, особенно в Средней Азии, забитыми и числящимися на самой низшей ступени, уподобляясь домашней скотине. Да, она выполняла все домашние работы, следила за детьми, но мать (жена) имела солидный вес в обсуждении внутренних семейных дел. Нередко она управляла имуществом, хотя напрямую это никак не проявлялось и публично голос мужа (отца) всегда был громче и весомее. Даже развестись и взять себе другую жену было не так просто, как среди других мусульман. В результате массового призыва в армию очень многие получили возможность проявить себя открыто, что раньше было немыслимо. В деревне еще не так заметно, а в городах уже не засунешь под ковер горластых и готовых драться за вырванные привилегии вести себя так, как им хочется. Не всем это нравилось, и поставить нахалок на место просто напрашивалось.

Сейчас мулла накрутит толпу и поведет ее в бой. Надеялся ведь, что пронесет, — шиш. Додумались бабы тоже устраивать забастовку. Самое время для всех. Интересно, мулле Цирин заплатил или его и без того торкнуло? Вряд ли Цирин, он не настолько дурак. Как столкнутся они у фабрики, тут и веселье начнется. Одними пробитыми головами не ограничатся. Еще и цеха подожгут. А с кого потом спросят? А кому убытки и ремонт оплачивать? Фабриканту. Нет, при отсутствии твердых гарантий защиты от власти он бы не стал волну гнать.

— Скажи, а ты что думаешь об этом?

Литвиненко замер на полуслове.

— Он прав, — помотав головой, сказал, — но в той форме — это провокация, и не в наше время верующих возбуждать так явно. Мулла должен думать, а не призывать к крови. Погром будет.

— А он этого и хочет, — подтвердил Ян. — А потом окажется, что правоверные пострадали от рук христианина — меня. Это ведь я приказ обязан отдать.

— А мы исполним, — посмотрев ему в глаза, заявил Литвиненко. — Какая разница, кто убивать идет? Наше дело — наводить порядок. А религия — личное дело каждого. Она не имеет отношения к запретам и приказам. Молись в свободное время кому хочешь. Если бы я думал иначе, не пришел бы.

— Ну тогда бегом на вокзал сигнал подавать. Два гудка — сбор на площади. Рота, на построение! — заорал в полный голос. — Юнкера, собраться повзводно! Праздник для нас окончился.

Они успели. Два грузовика, числящиеся за вокзальной полицией и занимающиеся чем угодно, кроме своих прямых обязанностей, Ян забрал в личное пользование в первый же день. На фронте вечно на своих двоих передвигаешься, а здесь начальник левые грузы перевозил. По штату ему положено химичить и взятки получать. Теперь он отдыхал в тюрьме, как взяточник и вор, по слухам, там его очень «любили», а машины использовались, когда требовалась срочность. С бензином была напряженка, и ездили на дикой смеси, жутко воняя и пугая животных и людей на улицах выхлопами. Зато можно было набить в кузов и кабину не меньше взвода. Торчали они как сельди в бочке, но оперативность была важнее.

Юнкера поспешно посыпались на землю, выстраиваясь жидкой цепочкой перед наваленной из чего попало баррикадой, за которой с палками и ломами собралась еще одна толпа. Там были все больше женщины, но очень решительно настроенные. А куда им деваться? Если мужья в армии, а иные и не вернутся уже, как детей кормить? На текстильные фабрики в войну охотно брали женщин и детей, причем Цирин платил не больше половины мужского жалованья. Сдаваться без боя они не собирались. Не какие-нибудь школьницы из медресе. Там попадались те еще бой-бабы. Жизнь научила за себя постоять.

Только что на улице была всего пара прохожих — и вдруг выхлестнулось на тротуар и проезжую часть множество народа. В руках камни, палки, у некоторых даже винтовки. Толпа шла, возбужденно скандируя: «Аллах-у Акбар, Аллах-у Акбар, Аллах-у Акбар…» При виде вооруженных юнкеров передние ряды начали невольно притормаживать.

— Стоять! Всем стоять! На неповиновение открываю огонь!

— Он не посмеет, — закричал приплясывающий в первых рядах мужик с седой бородой и огромным ножом в руках.

Толпа нестройно взвыла и двинулась вперед. Неизвестно, хотели ли передние столкновения, но сзади давили люди.

— Любой, кто не остановится, — мертвец, — заорал Ян в мегафон. — Стоять!

Крик утонул в шуме толпы.

— Пали! — приказал Ян, вскидывая карабин и целясь в конкретного человека.

Грянул нестройный залп, и улица мгновенно превратилась в сплошной ужас. Люди заметались, сбивая с ног друг друга, толкались, стремясь оказаться подальше отсюда. Бежали, забыв, зачем они сюда пришли, от убийц.

— Вот и все, — сказал Ян, обнаружив опустевшую дорогу и десяток тел. — Ничего нет трусливее толпы…

— Мы же стреляли поверх голов, — неуверенно сказал чей-то голос.

— Им хватило, — отрезал он. Где-то там должен валяться седобородый. Одним вонючим козлом на свете меньше, и совесть совершенно не мучает. Туда мулле и дорога. До старости дожил, а ума не нажил. — Первое отделение, сходите проверьте, есть ли живые. Если потребуется, врача вызовем.

— А потом вылечим и расстреляем, — нервно хихикнул еще один голос.

— Остальным пока отдыхать, — проигнорировав реплику, приказал Ян. Он повесил карабин на плечо и направился к баррикаде.

— И кто тут старший? — рассматривая женские фигуры, закутанные в теплые одежки, поинтересовался.

— Я! — сообщил грубый голос.

Ага, как всем известно, волосы — очень важное дело. Борода — признак мужественности, распущенные волосы — сплошной соблазн. Особенно когда борода у реального психа, собирающегося шинковать баб мясницким ножом, потому что не умеет держать собственные желания в узде, а волосы жидкие и приделаны к вырубленной топором женской физиономии. Платок где потеряла, дура?

— А теперь нас разгонять будешь?

— Мы в своем праве!

— Даешь справедливость! — закричали сразу хором несколько женщин.

Перекрывая всех, еще один женский голос глумливо воскликнул:

— Да здравствует самое правильное военное правительство!

— Ша, — морщась, поднял руку Ян, — со всеми сразу объясняться не собираюсь. Здесь остаются трое, которым вы доверяете. Остальные идут куда угодно. Хоть в корпус, хоть домой. Нечего им зря языком мотать. Беседовать, как все уладить, буду с выборными. Кого не устраивает, могу и разогнать. Эти вон разбежались, теряя штаны и шапки, вам тоже недолго. Только тогда разговор будет другой.

— Так то мужики, — заорала глумливая, — а мы сами вас разгоним!

Бабы заржали, сопровождая смех репликами, от которых и у фронтовика могли уши покраснеть.

Ян протиснулся сквозь возбужденно замитинговавшую толпу, выясняющую, кто достоин всеобщего доверия, не очень понимая, о чем спорить во дворе, если уже существует стачечный комитет из двенадцати человек, и посмотрел на контору. Мощное здание на два этажа, и в окна выглядывают перепуганные лица. Прямо на ступеньках валялась куча мусора и куски дерева. Это что такое интересное творилось?

— Поджечь хотели, — без стеснения сообщила та, без платка, и протянула мозолистую ладонь. — Спалить сучьего сына с лизоблюдами вместе. Заперся, гад. Муравьева. Это, — показывая на субтильную девицу, — Зейнаб. А это, — на мужика с колуном за поясом, — Халилов Смаил. Вот мы и есть выборные. Что дальше?

— Требования в письменном виде есть?

— А как же, — обиженно воскликнул мужик, вручая ему несколько измятых листков, исписанных отвратительным почерком.

— И кто, — быстро просматривая, сказал Ян, — додумался все в кучу валить?

— Как обсуждали, так и записывали.

— А это что за слово? Ага, догадался. Грамотеи. Ну вообще, — восхитился, упершись в очередной пункт, — мечтатели. Я бы тоже не отказался от таких условий. Где это видано!

— Будешь указывать, как правильно? — с угрозой спросила Муравьева.

— Вместе потолкуем. Для начала вы дружненько вспомните Пророка, да будет его имя благословенно, положившего правила приличия меж друзьями и даже врагами. И пойдем договариваться с Цириным. Он там?

— Там, голубчик, только если бы могли, без тебя бы, красивого, обошлись. Не хочет он. Так и сказал: «Не пошли бы вы со своими требованиями в… и на… Уволю, других найму». Вот тогда каша и заварилась. Еле сбежать успел в контору.

— Вот и проверим, — поднимаясь по ступенькам и стуча сапогом в дверь, пообещал Ян.

Дверь открыли сразу: конторские недаром посматривали и прекрасно сообразили, чем пахнет, если военного не пустят. То, что он мог бы и обидеться, никого особо не волновало, однако уйдет — и тут недолго уже и до «красного петуха». Толпа во дворе расходиться не собиралась и с интересом ждала окончания переговоров. Им даже холод собачий был нипочем. Пойдут в атаку с тяжелым инструментом двери выламывать — согреются.

Цирин сидел в кабинете на втором этаже. На карикатуры, изображающие толстых буржуев, походил мало. Длинный, худой, и глаз нервно дергается. Приятного в происходящем для него было немного. Рядом пристроились два хорошо одетых господина. Их представили, но Ян тут же забыл имена. Важнее были должности. Главный счетовод и юрист. То, что требуется.

— Итак, — с грохотом отодвигая от стола стул и усаживаясь, сообщил Ян, — мы тут собрались для одной очень нужной вещи. — На стол он небрежно положил карабин. Чем нагляднее, тем быстрее дойдет. — Называется компромисс. Соглашение, если по-русски. Обычно если возникает спор и нормально разрешить его не удается, идут к судье. Сегодня в стране высшая властная и судебная инстанция — армия. Военный комендант сегодня вынужден решать множество вопросов, и трудовые конфликты совсем не случайно также будут решаться мной…

— Городской комендант, — быстро сказал юрист, — но…

— В мою компетенцию, — терпеливо сообщил Ян, — входит все левобережье. Я не напрашивался — назначили.

Правильней было бы сказать, сам себя назначил, но тонкости внутриведомственных и внутриармейских разборок он свалил на Юнакова, осуществляющего общее городское управление. Тот строил начальство, а он выступал в роли ужасного и карающего. А там уж так вышло. Никому не хотелось брать на себя лишнюю ответственность, да и возможности не было. Четкого разграничения функций разных ведомств так и не создали. Военный комендант в своем районе обладал сегодня неограниченными возможностями. В принципе он имел право вмешиваться во что угодно, и спорить с ним обычно желающих не находилось. Военно-полевых судов не отменяли, и Ян мог как освободить кого-то из тюрьмы, так и без проблем расстрелять. Было бы желание. Отвечать если придется — так как-нибудь потом. Или не придется никогда. В указе военного правительства очень обтекаемо говорилось: «Пресекать всякие выступления, независимо от повода, против спокойствия граждан или против постановлений государственных учреждений». Как хочешь, так и понимай!

— И нет у вас другого выхода, как принять мое посредничество и окончательное решение. Если потребуется, будем сидеть хоть до завтра. А если не сумеете договориться, я просто сам решу, кто прав. Уж постарайтесь. На сем речь считаю законченной, переходим к делу.

Он вытащил из кармана листки и положил их на стол.

— Первое и самое главное. Профсоюз официально разрешен правительством. Никто не имеет права идти поперек указа. — На каждое слово Халилов непроизвольно кивал, а Цирин столь же нервно сглатывал. — Поэтому никто из руководителей или членов союза не должен пострадать за участие, членство в нем. Это понятно?

Цирин нехотя мотнул головой.

— С другой стороны, профсоюз должен быть выборным, на каждой фабрике свой и отдельный комитет из всех представителей для решения общих вопросов. До отраслевых объединений нам пока дела нет, но коллективный договор, согласованный сегодня, обязателен на всех предприятиях уважаемого господина Цирина. Однако заниматься профессиональный союз работников обязан фабрикой, а не играть в политику. Карандаш есть?

— Есть, — недоумевающе сказал юрист, протягивая.

— Вот этой всей мути — свобода слова, отсутствие цензуры, демократия, выборы — чтобы я больше не слышал. — Ян старательно перечеркнул два пункта в списке. — Ваша задача — облегчение жизни и условий труда на фабрике, а не указания властям. Вам тоже понятно?

— Пусть так, — согласилась Зейнаб, — не наше это дело. А вот Горячев с Прискиным — наше!

— А кто это, собственно? За что их увольнять?

— Это мои лучшие мастера, — возмутился Цирин.

— Пусть появятся — непременно пришибу, — прогудела Муравьева.

— Стоп! Конкретно. В чем проблема?

— Руки распускают. Пользуются, что начальству по морде не съездишь, — моментально с работы выкинут.

— А где они? Здесь, в конторе?

— Сбежали, — с непередаваемым злорадством сообщила Муравьева. — Слишком у многих на них зуб.

— М-да, — удивился Ян. — Лучшие сбежали, бросив хозяина. Странное отношение. Стоит ли таких работников защищать? Они ведь пакостят и портят репутацию не только работниц, но и своего прямого начальства. Нет, я женщин тоже люблю и совсем не прочь пощупать…

— Козел, — не понижая голоса, припечатала Муравьева.

— И даже не обижаюсь на такие ругательные слова. Потому что нормальный мужчина должен восхищаться женской красотой, и если она не прочь… Хм… Но ведь не пользоваться положением! Вернутся мужья из армии — и что подумают? Я вот скажу что, — навалившись локтями на стол и уставившись Цирину в глаза, пообещал: — На их месте я и скотов этих убил бы, и хозяина, защищающего псов, не пожалел. Вам это надо? Вы дома у себя держать их будете или за своих дочерей опаску поимеете?

Юрист, наклонившись к уху Цирина, что-то быстро шептал.

— Так что здесь, — тыча в бумагу, приказным тоном заявил Ян, — я ставлю отметку «согласовано». Этот пункт требований принимается. Идем дальше… «По первому требованию больного должна явиться медицинская помощь. Болезнь рабочего по вине администрации Трехгорки оплачивается поденною платой до дня выздоровления», — зачитал вслух очередной пункт. — Простите меня, но это опять в кучу намешано. Если вина администрации, то даже до войны обязаны были компенсировать ущерб. Тут нет никаких сомнений. Вы соответствующий закон помните? — глядя на юриста, спросил. — Вот и замечательно, его никто не отменял, и нарушение является уголовным делом.

— Административным, — неожиданно пискло возразил юрист.

— Но я прав?

— Да, но…

— Без всяких «но». Это, — ставя галочку, сообщил, — принимается. Совсем другое дело врач. Что за бред? Откуда явиться? По чьему требованию? На фабрике есть больница? Врачи принимают бесплатно? У меня простое предложение. Имеется профсоюз. Работники каждый месяц отдают в общую кассу определенную сумму. Эти деньги идут специально нанятому доктору, обязанному по первому зову прибегать и имеющему свои приемные часы. Сколько на ваших фабриках рабочих? — спросил, поворачиваясь к хозяйской стороне.

— Почти одиннадцать тысяч, — послушно доложил счетовод. — Точно не помню, необходимо посмотреть. Понятно, и тех считаю, что в области…

— Не суть. С каждого четверть дирхема в месяц…

— Двести семьдесят пять.

— И на зарплату доктору хватит по договору, и на лекарства. Но чтобы было совсем справедливо, на каждый дирхем хозяин положит свой.

— Чего? — изумленно воскликнул Цирин.

— Меньше заплатите вы — меньше даст он, — невозмутимо продолжил Ян. — Да и помещение для медпункта предоставит. А делами этими он заниматься не обязан. За деньги выборный отвечать будет от профсоюза. И за ремонт, покупки и прочее тоже. Как сами сделаете, так и будет. С него только деньги и помещение. Я видел, в конторе места на первом этаже много. На сем и фиксирую запись.

— Так не пойдет, — вскакивая, завопил Цирин, цветом лица напоминая помидор.

— А деньги, затраченные на благое дело, идут по графе «производственные расходы». Потом налоги меньше.

Юрист кивнул и открыто подмигнул Яну. Кажись, хоть этот понял, чего он добивается.

— Или мне позвать Тиренко?

Цирин перестал краснеть и побледнел. Упомянутый небрежно господин печально прославился появлением на предприятиях, которые прежнему губернатору чем-то не угодили. Он единственный, похоже, не понимал, зачем его присылают, и производил страшно добросовестную работу по выявлению нарушений законов, обнаружению путаницы в отчетах, уклонению от налогов и всяко-разное, без чего ни одного предприятия не бывает. Местные купцы и фабриканты прекрасно знали, чем кончаются его посещения. Большими проблемами и огромными взятками. В отчетности ничего не менялось, губернатор покупал женам очередные брильянты, но Тиренко этого было не объяснить. Он честно выполнял возложенную работу, а что дальше — его не волновало. Был случай, даже убить пытались. Не помогло. А сегодня, с арестом губернатора, Юнаков его держал при себе для разбора многочисленных бумаг и старательно прикармливал на будущее. Так что пустой угрозой обещание не было.

— Произвести полную ревизию, выяснить, сколько недоплатили государству?

— Нам, — с серьезной угрозой в голосе потребовала Муравьева. — Какой, говоришь, закон нарушается?

— Я тебе потом подскажу, с кем говорить, — пообещал Ян, старательно не замечая укрощенного Цирина. — Я ведь не адвокат, а лейтенант. Мое дело — раз-два! Справедливость я внедрять готов, но точный пункт в законодательстве — это к специалисту. Так… возражений не слышу. Следуем дальше.

— Про деньги, — весело сказала Зейнаб.

— Правильно. Очень важно и всем интересно. Вот тут мне очень хочется спросить: вы идиотки?

— Это еще почему?

— Вроде в голове должно быть что-то кроме опилок, а требуете такое… Вы научитесь думать сначала! Что произойдет, если женское жалованье сравняется с мужским?

— Ты такая же сволочь, как все, — поднимаясь, сказала Муравьева. — Идешь? — спросила подругу.

— Сядь, — потребовал Халилов. — Уйти мы всегда успеем. Пусть объяснит.

Муравьева посмотрела на него и села, демонстративно отвернувшись.

— Объясняю, — обращаясь к Халилову, сказал Ян. — Он, — показав на Цирина, — хочет заработать. Желательно много. Меньше получит работник — больше хозяин. Не очень красиво, но правда. Пока была война, мужиков не хватало. Брали на работу баб и платили им меньше. Они и за это рады были. Семьи кормить требуется. Если жалованье одинаковое, зачем вас держать? Не проще более сильного? Деньги те же, а мужик про ребенка, дома оставшегося, не думает.

— У нас и до войны три четверти баб было.

— Сейчас не так? Гораздо больше.

Халилов неохотно кивнул, соглашаясь.

— Вот, значит, надо сделать так, чтобы хозяин был заинтересован баб на работе держать и себя не обидеть.

— Интересно, как овечку не съесть и при этом сытым остаться?

— Первым делом вписываем пункт об увольнении. Без веской причины и согласования с профсоюзом — запрещено. С момента подписания… э… коллективного договора.

— Мы еще не договорились, — возмутился Цирин.

— Постепенно. К предыдущему поправки будут? — Вслух не прозвучало, но Цирин понял. «Я пока на твоей стороне, и не стоит раздражать». — Будем разбираться. Сколько разница в жалованье? Пятнадцать на одиннадцать?

— Средний заработок мужчины до войны составлял четырнадцать дирхемов шестнадцать таньга, — доложил счетовод. — У женщины — десять тридцать пять. Сейчас больше, но ненамного. Это ведь в среднем — у кого дирхемов больше, у кого меньше.

— То-то и оно. Цены растут, а мы еле прокормиться можем!

— А нам что, много? — всерьез обиделся Халилов.

Дверь открылась без стука, и в кабинет вошел майор Нуялис в своей криво сидящей форме и вечно сползающих с носа очках с толстыми стеклами.

— Там в приемной нет никого…

— Одну минуту, господин врач, — попросил Ян. — Сейчас… Предложение простое, — обратился он к присутствующим. — Прямо сейчас вы соглашаетесь дополнительно на три дирхема со следующего месяца. Через год еще один.

В глазах замершего Цирина защелкали костяшки счетов. В ближайший год на одиннадцать с лишним тысяч меньше требуемого раньше. Даже потом слегка меньше. Неплохой выход. А через год видно будет. Неизвестно еще, как цены вырастут.

— А если сильно подорожает, через год можно повышение скорректировать. — Цирин скривился. — Но до этого — никаких забастовок!

— И через год, если не будет чего страшного, мужики у вас работу отнимать не кинутся. Найдут раньше. Я записываю.

— Постойте, — воскликнул фабрикант, демонстрируя хорошее знакомство с требованиями забастовщиков. — Это что ж получается, жалованье повышается, а следующим пунктом у нас идет сокращение рабочего дня. Или одно — или другое. А то что получается, расценки тоже повышаются? — Он был искренне возмущен. — Продукция станет дороже. Себестоимость увеличится.

— Вот гнида, — пробурчал Халилов.

— А доплата за сверхурочные? — басом вскричала Муравьева.

О Иисус, мысленно взмолился Ян, дай мне терпение никого не убить. Мы никогда не кончим. Не для себя прошу — для всех прочих идиотов, не умеющих вовремя заткнуться и влазящих без соображения. Кто мешал потом вопрос поднять? Там же впереди куча всего. Штрафы, вентиляция новая в цехах, ежегодные выплаты по результатам года (идея неплохая, но кто проверит правильность суммы?), душевые (баня — это они загнули, обойдутся). Где-то взял, где-то уступил, но не все сразу. По очереди. Отдельно проще дожать, чем сразу пакетом.

— Стоп, — приказал Ян на поднявшийся всеобщий хай. — Надо посчитать рабочие часы. Отминусуем праздничные дни и посмотрим. Восемь — не восемь часов получится в день, но если вспомнить Рамадан, то разница существенная.

— Может, мы в эти дни не работаем? Сам бы попробовал без еды и воды до захода солнца и двенадцать-четырнадцать часов подряд!

— А вот здесь, — сказал с нажимом, — надо выбирать. Или празднуем и не работаем, или работаем, но меньшее количество часов каждый день. Кто шибко верующий, может сменами поменяться по согласию. Или хозяин платит, — он подумал, — плюс тридцать процентов к обычной ставке за труд в святой день. — Цирин посмотрел дикими глазами. Мысль оплачивать рабочие часы в таком размере его не обрадовала. — Берем карандаши, бумагу и считаем. Или вы цифры имеете? — спросил счетовода.

— Как-то не задумывался, — смущенно ответил тот. — А идея интересная. Двусмысленная. Оно ведь нарушение… хм. Работать в праздник. Платить за несоблюдение обрядов. Сейчас, — быстро рисуя график, пообещал.

— Я пока с доктором поговорю, — предупредил Ян, вставая.

В соседней комнате он с треском рванул заклеенное окно. С улицы ворвался холодный воздух. Закурил, стряхивая пепел вниз. Толпа работниц все же расползлась, только немногие грелись у костров рядом с его юнкерами. Было видно, как получали еду с грузовика. Значит, сгоняли на вокзал, как и приказал. Ну хоть это исполнили правильно. Солдат должен быть сыт и одет. Еще бы интендантское управление такие вещи понимало, жизнь была бы прекрасна во всех отношениях. Мечты… Интендант — не должность, а состояние души. Все без исключения патологические воры и вруны. Будет смотреть тебе в глаза и говорить: «Нет на складе», независимо от просьбы и забитых необходимым полок. Другие там не удержатся: свои не хуже крыс загрызут.

Юнкера доели, дружно выстроились в ряд, подстелили непременные коврики и уткнулись в землю, продемонстрировав ему задницы. Солнце село, пора намаз сотворить. Австрияки очень любили утром и вечером атаковать. Пока правоверные не завершат своих молитв, им не до происходящего вокруг. Приходилось даже специальные приказы издавать, запрещая всем сразу топать на молитву.

— И как результат разгона несанкционированного шествия? — спросил Ян небрежно. Покойники его особо не волновали, он ожидал последствий. Завтра придется еще и в мечеть сходить, плотно пообщаться с чересчур умными.

— Я ожидал худшего. Десяток с переломами. Двое в тяжелом состоянии. Один застрелен.

— Али Ариф?

— Да. Я его в лицо знаю.

— Совсем не жалко. Мне и покалеченных — ничуть. Они сюда шли увечить и убивать других и получили даже меньше, чем заслуживают. Скажите, я приказал дать грузовик — пусть отвезут в госпиталь. Противно, но надо. Я же не зверь.

— Да я, — помявшись, сознался старший Нуялис, — по другому вопросу. Мне очень неудобно, но больше и обратиться не к кому.

— В чем дело?

— Да вот, — помявшись, сказал доктор, — кладовщик в госпитале допился до белой горячки и чужие вещи продал. Раненые недовольны. Чуть не до смерти били. Запер я Мяги от греха, а что дальше — ума не приложу.

— Мяги — что за странная фамилия?

— Из таврийцев, — тяжко вздохнув, объяснил доктор. — Еще мне не хватает религиозных драк.

— А, — понимающе кивнул Ян.

Лет двести назад жителей Прибалтики массово переселили к Черному морю — подальше от родных мест и возможности сбежать или взбунтоваться. Большинство сейчас уже и не помнило, какой рукой креститься положено и на каком языке они раньше говорили. Но была и небольшая, по меркам Руси, группа тысяч в четыреста — пятьсот, продолжавшая стойко держаться веры своих предков, во всех прочих отношениях ничем не выделяясь. По одежде или речи нипочем не догадаешься. Вот дома добротные и не по-русски ставлены — сразу видно.

Жили они все больше в Таврии, немного на Тамани и в Крыму, очень редко выходя из деревень и еще реже переезжая далеко, за что и получили соответствующее прозвище. Что интересно, близко стоящие деревни могли друг друга часто не понимать и пользовались для общения русским языком, но осознавали они себя одной общиной и всегда с подозрением относились к новым веяниям. В принципе работящие и почти непьющие люди, так что этот Мяги явно был из тех, что урод в собственной семье. За такие дела его в родных местах долго бы воспитывали и дружно плевали вслед. Воровство в этой среде было очень редким явлением.

— Конечно, приду: должен я отработать ваш медицинский спирт?

— Да бросьте вы, — засмущался доктор. — Я ж не знал заранее ничего. Просто когда вот такого угощаешь, невольно думаешь — может, и моему Радогору кто-то без задней мысли поможет. Не спирт, конечно, но поесть голодному дадут. Каждому не нальешь, спирта не хватит, а вроде по знакомству — почему нет. Ну вы уже не мальчик, сами понимать должны. Совсем не мальчик, — задумчиво пробормотал, — я только слегка послушал, а вы давите на них… Я бы не смог… — Он говорил и машинально, совершенно не замечая, постоянно подпихивал пальцем сползающие на кончик носа очки.

— Так чего сложного? — удивился Ян. — Это же тот же базар. Три четверти русских промышленников из купцов вышли. Заводчиками и фабрикантами торговцы стали, и старые привычки так просто не исчезнут. Вот и начинается: один хочет купить побольше и подешевле, другой продать поменьше и подороже. Стоят и торгуются полдня. Уходят, матерятся, каждый недостаток рассматривают и достоинство преувеличивают. На самом деле оба готовы договориться, но где-то посредине. Мое дело — вовремя выступить справедливым посредником. Ни вашим ни нашим. Оба должны видеть, что я не принимаю ничьей стороны. В этом пункте получит работник, в следующем — хозяин. Оба в глубине души сознают, что я на его стороне сыграл, а что не везде, так всего не получишь.

Почти у всех во всем один расчет:

Кого кто лучше проведет

И кто кого хитрей обманет,[21] —

исполнил с выражением заученное еще в детстве.

— А что делать? Кроме меня, некому. Раньше муллу в спорных случаях звали, но один себя уже показал во всей красе. Теперь дело примирения сторон за властью. А власть — это я! И если мне удастся заставить заключить договор, пусть и в отдельных местах не устраивающий ни тех ни других, никуда не денутся и остальные. Цирин — один из важнейших руководителей отраслевой группировки фабрикантов. Посмотрят на него, повздыхают — и подпишут остальные.

— Вы про буржуазные революции в Европе читали? — посмотрел доктор поверх очков.

— Я же университета не кончал, — хохотнул Ян, — зато прекрасно знаю, как за разговоры на эту тему вышибали на улицу. Но я вам по секрету скажу: у нас хоть и простая школа была, но очень далеко от столицы и в интересном районе — на класс мусульман один-два. И те из местных народностей, не русские. Так что нам учителя потихоньку многое рассказывали не по официальной программе. Мы же поляки, а Polska nierzadem stoi. «Польша живет непорядком», — пояснил. — Нам утвержденное сверху как нож вострый. Каждый умнее всех. Так что слышал кое-что. Вы о чем?

— Нельзя слишком выделяться. Плохо кончится. Революция пожирает своих детей. Ее делают одни, а пользуются результатом другие.

— Цитата какая-то? Знакомо звучит. — Ян швырнул окурок в окно на землю. — Думаете, не понимаю? Пустят вперед застрельщиками чужаков, мы порядок наведем, а нас самих за шиворот и на виселицу. Нарушение законности… А выбор-то у меня имеется? Нет, — сказал убежденно. — Была бы Польша — можно было бы за независимость побороться. А вы кушайте друг друга с маслом или без. Так нет ее. И идти мне некуда. Сибири нам не оторвать никогда. Хазаки слишком хорошо живут. Они разные бывают, бедные тоже, но в массе прекрасно устроились. Земли хоть задом ешь, стада, шахты. Уголь, железо, даже нефть в Дацине нашли. Пока правительство признает их привилегии, никогда не двинутся. Всех недовольных на деревьях в момент перевешают. Разве что нас совместно насильно погонят в мечети. О, тогда мы в одном строю кровавую баню устроим. Победить не сможем, массой задавят, но крови будет по колено. Никому мало не покажется. Наверху это прекрасно понимают. И поэтому самое лучшее, что нам триумвират генералов предложил, — это равные права для всех, без различия национальности и религии. Я — за! И сделаю для этого все возможное. И буду вешать любых сепаратистов, бандитов и мятежников. А там уж как сложится. Надеюсь, ваш Аллах с моим Иисусом договорятся. Не для себя, для всех стараюсь.

Он полез в карман за очередной сигаретой и остановился, не вытащив.

— Ладно, пора мне снова на базар, спорщиков разводить. Освобожусь — обязательно зайду. Возьмете у пострадавших заявления, что именно этот Мяги пропил. И объясните: если я обнаружу в списке золотой слиток или серебряный портсигар с парсуной Кагана в брильянтах, я этим жалобщикам лично бумагу в глотку засуну. Чтобы не врали! Вы все-таки почти военный, построже с ними!

Он повернулся и толкнул дверь.

— Я не могу согласиться, — обрадованно завизжал Цирин при виде его. Сразу видно, соскучился. — Это немыслимо!

До утра теперь точно не закончим, а он и сам не прочь пожрать. Попросить, что ли, принести? Нельзя. Тогда и все захотят, а с сытым желудком торопиться некуда.

— Что именно? — спросил, мысленно прося у Бога терпения.

— И что мне с тобой делать? — риторически поинтересовался Ян.

Парень по виду не старше его самого, с большим фиолетовым украшением под глазом и разорванной в двух местах гимнастерке со следами крови, шумно вздохнул и переступил с ноги на ногу. Очень смахивает на поведение лошади. Разве у той не бывает столь замечательного фингала.

— Я тебе не пастор и грехи отпускать не имею права. Да и не хочу. Триста двадцать два дирхема за тебя отдал пострадавшим.

Прозвучал очередной тяжкий вздох.

— А деньги на дороге не валяются. Сколько понадобится, чтобы вернуть при твоем жалованье? Года четыре, если ничего не тратить. Так что привыкай, приказы о демобилизации для тебя не писаны. Пока не отработаешь, даже не надейся уйти. Я специально прослежу.

— У папаши лавка есть, может, напишу? — с надеждой спросил Мяги. — Столько не сможет, но хоть немного.

— Большая?

— Нет, обычная деревенская. Много ли людям надо?

— А ты там торговал?

— Я все больше закупками занимался. Там купить, здесь достать. — Он старательно вытер нос рукавом и жалобно заморгал белесыми ресницами. — Ассортимент, — с гордостью сказал ученое слово, — необходимый крестьянам, невелик и несложен. Важнейшее дело вовремя сообразить. Опыт — великое дело! Предложить то, о чем они еще сами не догадываются, как важно.

— Значит, не надурят, — заинтересовался Ян, — разбираешься. Телятину от баранины и рожь от пшеницы отличишь?

— Конечно, — удивился тот. — Это ж у городских булки на деревьях растут. Мы понимаем. Где достать задешево и качественно, хорошо соображали. Но продукты — меньше. Вещи. Приходилось и еду, но нечасто. Это уж когда неурожай. Все больше чего не выращивают поблизости. Чай, сахар, перец. С едой в деревне проблем никогда особых не было. Обычное дело. Любой способен, да не каждый возьмется. Прогореть враз — запросто. Испокон веков не город в деревню идет, а деревня в город за товарами. У энтих-то объемы огромадные, им невыгодно. А нам и дирхем в хозяйстве пригодится.

— С чего запил-то?

— Да Маришка замуж вышла, — отводя глаза, сознался Мяги, мигом растеряв энтузиазм. — За чужака. Уехала. Сам знаю — виноват, душа горела. Надеялся, а оно вон как. А как я столько мог пропить, и сам не понимаю. Виноват.

— Сам, или дружки помогли. Ты же не один водку жрал. До войны ведро водки семь дирхемов стоило. Ну в два раза дороже сегодня. А ты на две с половиной сотни за три дня расстарался. Умелец.

— Не один.

Опять тяжкий вздох.

— Значит, так… Лично для тебя объявляется сухой закон. Рядом могут напиваться — тебе запрещено. Наливать будут — скажешь, ранение в живот. Врачи запретили.

— Это аппендицит. Спасибо врачам, вытащили, хоть и… — Он вздрогнул и заткнулся. Слово «мусульмане» осталось непроизнесенным.

— А мне плевать, откуда шрам взялся. Запрещено пить. Хорошо усвоил? Попадешься на любой дозе — я лейтенанта Гусева попрошу. Он тебе всю печенку отобьет с превеликим удовольствием.

Мяги испуганно кивнул. Гусева он уже имел удовольствие видеть, и что в результате воспитательного процесса побои будут намного серьезнее вчерашних, догадался без труда.

— А скажешь еще что исключительно умное на религиозную тему — не поленюсь и самостоятельно рот зашить. Мы пока на Руси живем. Я вот засомневался: не лучше ли было оставить тебя недовольным товарищам…

Очередной тяжкий вздох, но с пониманием ситуации. Офицер хоть и из христиан, но не из таврийцев. Чужак. С него станется назад вернуть. Голова склоняется, и в глазах покорность.

— Теперь слушай внимательно. У меня под командой две сотни ртов, желающих каждый день набить брюхо. В день положено на человека четыреста граммов ржаных сухарей, крупа, картофель, мясо, рыба…

Мяги перекосился. До Яна не сразу дошло, что улыбнулся, — просто при побитой морде смотрится гримасой.

— Чего смешного?

— Нормы я, господин лейтенант, прекрасно помню, и бумага соответствующая в кармане имеется. Продукты для госпиталя принимал. Какой-никакой, а еды не продавал и не воровал. Один раз оступился, но голодным никого не оставил.

— Ага. Исключительно без сапог и смены белья. Ну да ладно. Если про нормы в курсе, замечательно. Пересчитаешь, сколько чего необходимо на всех.

Ян вытащил из кармана шинели толстую пачку денег и кинул на стол:

— Здесь было пять тысяч. До того как я расплатился с твоими доброжелателями. Это все выдано в городской комендатуре на закупку продовольствия на будущий месяц. Глянули в старую ведомость и отвалили на двести с лишним человек из расчета довоенных цен. Козлы. Все стоит минимум в полтора раза больше. На базаре так и вовсе в два. Как хочешь, так и корми. Так вот… Крутиться будешь ты. Возьмешь деньги и отправишься в область, по деревням. На месте договариваться. Им в город везти не надо, а ты постарайся больше и дешевле приобрести. Документы — «командирован по приказу командования по служебной надобности» — дам. Печать, естественно.

Мяги с интересом посмотрел на сейф в углу. Не иначе, в его представлении там и хранилась заветная вещь. Как же… Ключа от сейфа не нашлось с самого начала, и специальные розыски ничего не дали. Лазь кому хочется. Так что ничего важного там не лежало. Парочка конфискованных трофейных пистолетов, три пачки патронов и остатки вчерашнего ужина в котелке. Все важное Ян или таскал с собой, или отдавал в городскую комендатуру лично Юнакову. А несколько расписок от «добровольно» готовых сообщать о всяческих нарушениях прятал в старых папках, громоздившихся у стены с еще довоенными бумагами. Какого шайтана Пашкаускас держал их в кабинете, никому не ведомо. Наверное, создавал видимость постоянного труда.

Доносы — это плохо, тут сомнений никаких, но знать о происходящем вокруг Ян обязан. Вот и заставлял пойманных на разной мелочовке помогать родной власти. От большинства пользы не было никакой, но дважды с базара приносили серьезные известия в клюве. Он всерьез опасался, что к весне количество добровольных и не очень стукачей разрастется так, что придется заводить канцелярию. Слишком привыкли при Каганате на соседей кляузничать, и многие прямо напрашивались на горячую дружбу. Он таких инициативников не уважал. Очень уж явно проглядывали мотивы, а кто кому по мордасам дал, совершенно не интересовало. Яну были нужны серьезные люди, знающие про уголовный мир или, не дай бог, про очередных мятежников. У них-то еще было тихо, но ближе к Кавказу уже всерьез постреливали недовольные. И отделением религии от государственных служб, и тем, что лично им не досталось теплого местечка. Мотивов много самых разных, а результат один. Бандитизм и грабежи росли как на дрожжах.

— Вечером на поезд посажу, — предупредил Ян. — Не вздумай пропадать. И если привезешь меньше месячной нормы, уж извини, всю оставшуюся жизнь будешь чистить ротные нужники. Чего-то серьезного не доверю. Да! Не сам поедешь. Одному не управиться. Вот Гусев с тобой и скатается с отделением. Сам особо пить не будет и тебе не даст. Вопросы?

— А давайте я на юг смотаюсь, — с загоревшимися глазами вскричал Мяги. — Я там многих знаю и точно смогу договориться. Нет, — он быстро перекрестился, — кровь Христова, не подведу. Лишних два дня, но это ж с гарантией. Даже через папашу смогу. Два раза норму превышу, отпустите?

— А скажу — в три?

— Не, я знаю, что могу обещать. Три никак за эти деньги. Была б мануфактура по той же цене — я бы постарался. А деньги — нет. Боятся. Золотые монеты взяли бы, а это бумага.

— Смотри, Мяги, сумеешь — мы ведь через тебя и дальше покупать будем. Чем втридорога в городе, лучше хорошему знакомому. И он не в обиде, и рота. Еще и неплохо зашибешь на бывших товарищах. Но смотри у меня, — Ян показал кулак, — за гниль, второй сорт и обман ответишь.

— Да нешто не понимаю. Наслышан. — Он замялся и опять тяжко вздохнул.

— Что?

— Ну навродя мы договорились? Я делаю за эти деньги не меньше двойной нормы по первому сорту — вы меня отпускаете с чистым документом. Нет больше за мной долга. А если еще желаете прикупить продуктов, так завсегда к вашим услугам. Месяц кончится, а кушать хочется всегда.

— А ты серьезный купец, — восхитился Ян. — Еще ничего не сделал, а условия ставишь. Считай, договорились. Запомни, ты слово дал, и я тоже. Крест целовать необязательно. Не клянись именем Божьим по пустякам. Пока соблюдаем обещания — всем хорошо. А нет — пожалеешь, что на свет родился. Да? — крикнул он на стук в дверь.

— Ян Рышардович, — сказал появившийся телеграфист. — Пришло вот.

— Итить, как интересно живем, — прочитав телеграмму, «обрадовался» Ян. — Когда поезд приходит?

— Через два часа. Только это… Там народ уже кричит.

— А вам обязательно всем сразу рассказать. Когда-нибудь, — мечтательно сказал, — я стану главным начальником железных дорог и прикажу всем телеграфистам при приеме на работу отрезать языки. Для того чтобы ключом стучать, говорить не требуется.

— Там Варенко как раз зашел.

Да, этому рта не зашьешь. Варенко был здешний начальник профсоюза и по совместительству руководил полсотней железнодорожников, принимающих участие в совместных облавах и проверках. Вернее, сначала он пришел в комендатуру сам и привел десяток приятелей, и погнать их было глупо — людей постоянно не хватало. Да и знающие все на станции от и до пригодились. А потом как-то само собой угодил в профсоюзные лидеры. Общественные дела дело такое. Ты только начни, а работу тебе всегда найдут. Все хотят хорошо жить, и никто не желает для этого пальцем о палец ударить. Есть такой доброволец — давайте навалим на него работу дополнительную. Сами домой пойдем, а он пусть вертится. Всем был хорош новый начальник. И честный, и молодой, и энергичный, и за своих болеет и старается сделать все возможное. Только язык придержать не пытался. Вся станция должна быть в курсе происходящего.

— Ну пойдем, — сказал недовольно Ян, вставая и застегивая ремень с кобурой. — Опять нормально пожрать не успею. А ты, — уже Мяги, — за дверью сядь и подожди.

В длинном коридоре второго этажа для посетителей специально поставили стулья. Правда, желающих с ним лично пообщаться очень быстро стало немного. Ян отучил лезть к нему по пустякам. Назойливых запросто могли мобилизовать на общественные работы, а по поводу посадки на поезда имелись специальные дежурные. Он в кабинете не только работал, но и спал и ел (когда время было), и бесконечные просители были совершенно лишними. Одно дело, когда сам вызывал, и совсем другое без спроса. Висит на дверях табличка «Прием с 8 до 11 часов» — вполне достаточно. Сунувшийся в неурочное время серьезно рисковал схлопотать в лицо прилетевшим сапогом.

С громким пыхтением эшелон прополз мимо стрелки в тупик. Ритмичный стук колес затих, и паровоз, с шипением выпустив пар, замер.

Ян скомкал газету и сунул в карман. Больше всего удивляла дата в заголовке. Не по мусульманскому календарю, а вполне общеевропейская. Они еще и на календарь нацелились? Вот уж не ко времени. Будто специально провоцируют недовольство мулл. Сорок два муфтия собрались и дружно осудили столь мешающее жить правоверному дело. Тут же собралось полсотни других не менее авторитетных и вынесли прямо противоположное решение. Какая разница, если хозяйственная жизнь все равно по всем учреждениям, включая налоговое, давно таким образом работает. А на религиозные праздники никто не покушается. Может, таким образом нелояльных проверяют? Тоже метод. Вякнул — а тебя за шиворот и в тюрягу. Или в овраг.

Не чтение, а бальзам на сердце. Что ни день, то новость. Первое заседание Государственной Думы. Половина депутатов военные, однако присутствовали чиновники, помещики, духовенство, юристы и даже журналисты. Полный набор заинтересованных лиц, включая инородцев и иноверцев. С крестьянами, правда, туго. Да, по его мнению, и правильно. Каждый должен заниматься своим делом. Журналистам там точно не место, а остальные хоть что-то должны понимать в обсуждении. От мужика вряд ли толк получишь.

Не успели собраться — бухнули двумя постановлениями одно другого чище. Для начала провозгласили Республику с президентом во главе и тайным голосованием избрали на пост Салимова. Любопытно, как они там в своем генеральском триумвирате договорились. Поживем — посмотрим. Пока что у правительства появилось четкое лицо. Не абстрактная военная власть, а очень конкретная личность. Есть теперь с кого спрашивать и кого проклинать.

Второе тоже было очень интересно. Принят закон об отмене шариатского судопроизводства, передаче вакуфного[22] имущества в специальное министерство. А там ой-ой сколько! Хороший источник дохода для новой власти.

Теперь муфтии переходили на службу государства и получали жалованье от него, а значит, впрямую ставились в зависимость. Попутно все научные и учебные заведения передавались в ведение министерства просвещения, и создавалась единая система национального образования.

Между прочим, все немусульманские учебные заведения, содержащиеся на частные деньги, тоже передавались в общее управление. Та еще морока, но чисто внешне справедливо. Одинаково для всех. Надо потом внимательно прочитать, да и не последний это указ. Заседания Думы продолжаются.

Хм. Языком государства официально провозглашен русский, и делопроизводство на нем. А вот про государственную религию — молчок. В обсуждаемой Конституции об этом упоминание отсутствует.

Машинист сделал приветственный жест — за два месяца коменданта все здешние хорошо узнали — и вместе с кочегаром поспешно спустился по лесенке, норовя смыться за спины оцепления. Чем подобные встречи пахнут, многие уже в курсе. На прошлой неделе вздумавшие буянить саратовские стрелки потом два десятка застреленных хоронили.

Из открытых теплушек с недоумением выглядывали лица. Обычно останавливались прямо у станции — сейчас народ пошел ученый. Прямо на вокзале устраивали импровизированную распродажу-базар. В городах — побольше, на мелких остановках — поменьше, но к приходу очередного эшелона уже готовились заранее. Пассажирам охота выпить и поесть, а кое у кого имеются и вещи на продажу. Солдаты тащили трофейное добро, но не стеснялись и с себя снять.

Здешняя встреча на дружелюбную не слишком походила. Прямо напротив вагонов стояли три станковых пулемета «максим», закупленных еще до войны (лучше уж обычный М-9, но спасибо и за имеющееся). Пришлось выдирать с руганью из учебных запасов училища. Арсеналы давно вычистили, и все ушло на фронт, включая старье. В первый год большие проблемы были и в связи с отступлением, и в связи с малым выпуском оружия заводами, еще не успевшими наладить производства. Теперь демобилизованные сдавали оружие на месте, в части, и до дальних краев довезти еще не успели. Официально. Ворованное ходило по рукам часто.

Вдоль перрона вытянулась жидкая цепочка вооруженных людей. Почти сотня шестнадцатилетних юнкеров, десяток полицейских и несколько железнодорожников из числа наиболее надежных. Как военная сила не слишком страшно против сотен солдат, но если начнут садить по эшелону залпами, трупов будет множество. Кому охота нарываться. Люди следуют домой, и лишние проблемы им тоже ни к чему. Процедура была достаточно обкатана, но до сих пор конкретно никого не ловили. Оружие отбирали — это да. И не всякий раз проходило гладко.

Ян мысленно перекрестился и поднял мегафон.

— Я — военный комендант станции младший лейтенант Тульчинский, — сообщил он находящимся в поезде. — Кто еще умудрился не услышать, в стране введено военное положение. Происходит плановая проверка на предмет наличия незаконного оружия. Добровольно сдавшие или не имеющие следуют дальше. С остальными поступают согласно закону. — Он сделал внушительную паузу и продолжил: — Расстреливают. При оказании сопротивления разбираться не стану, просто открою огонь. Хорошо подумайте, имеет ли смысл получить пулю, уцелев на фронте, за недоумка. — Опять пауза. — Выходить по команде с вещами. Пе-э-эрвый вагон! Время пошло.

Минуту все ждали в тишине, под ругань, несущуюся из эшелона, потом он покосился на пулеметчика и кивнул. Короткая очередь ударила над крышами.

— Следующая будет по вагону, — сообщил Ян в мегафон. — Шутки кончились.

На перрон поспешно начали выпрыгивать солдаты из теплушки.

— Вещмешки на стол, — уже нормальным голосом сказал он, дождавшись, пока они выстроятся. Лица были хмурые, и Ян их вполне понимал. Ему лично тоже сильно не понравилось бы отдавать трофейный «вальтер». Только он с этой стороны, а они с той. — Подходим по очереди.

Прапорщик Головин в компании с тремя другими полицейскими торопливо нырнул в вагон. Здесь Ян мог быть спокоен. Мужик был степенный и добросовестный. Из простых патрульных выслужился и дело свое прекрасно знает. Обшарит внутри как надо.

— Все здесь? Два шага назад, — скомандовал он.

Солдаты замешкались, но послушно отступили. Уважение к офицерам еще не окончательно выветрилось.

— Снять сапоги!

Недоумение на лицах проступило еще явственнее. Кто-то послушно принялся стягивать, кто-то стоял столбом. Яна это не слишком волновало. Понадобится — дожмет.

Он смотрел на ноги. Есть! Надо же, как повезло. Вот так сразу и в яблочко. Спасибо, Иисус и Дева Мария, за внимание к моим просьбам.

Худой дерганый тип на правом фланге шеренги с крайне недовольным лицом поднял ногу, стряхивая сапог, и в глаза бросились замечательные алые портянки.

Ян скользящим движением переместился и врезал ему в челюсть со всей силы. Солдата снесло так, что и второй сапог слетел. В шеренге дернулись и замерли. Юнкера недвусмысленно наставили винтовки. Что они будут стрелять при малейшем действии, никто не сомневался. Слишком серьезные лица.

— В чем дело, лейтенант? — напряженно спросил один из демобилизованных. Низенький крепкий дядька со следами оспы на лице с погонами старшего сержанта при ордене «Мужества» и медали «За боевые заслуги». — Он ничего не сделал. Неправильно это.

— Вчера утром, — четко и внятно сказал Ян, — ваш эшелон останавливался на станции Курганная. После его ухода в доме железнодорожника, стоящем прямо возле железки, нашли три трупа. Изнасилованная баба и два ребенка. Шести и четырех лет. Ножом порезали. А на столе была скатерть красная. Так из нее какая-то гнида вырезала куски для портянок. Вот такие. — Он показал рукой. — На войне всякое случается. Многое прощается, на многое глаза закрывают. Невинная кровь в мирное время никому не будет прощена. — Встать, — приказал он стонущему солдату.

Тот медленно и с трудом поднялся. Лицо страшно перекошенное, не иначе челюсть сломана. Ну да недолго болезному. Не забыть потом документы взять.

— В сторону его, — приказал юнкерам.

Солдат попытался что-то сказать и заработал прикладом меж лопаток. Подскочили железнодорожники в выделяющихся на общем фоне гражданских одежках и форменных тужурках и пинками погнали его к стене склада. Парни были злые: любой на себя мог ситуацию примерить. Как телеграмма со станции пришла, все местные работники стали требовать раздать оружие. Еле удалось успокоить, но делегатов они приставили для контроля. Пусть. Лишь бы слушались.

— А еще, — сообщил Ян, изучая внимательно лица, — часы пропали карманные. Серебряные. С дарственной надписью. Никак не ошибешься.

— Вот эти? — доставая из кармана шинели, спросил разговорчивый дядечка. — В карты выиграл, — поспешно заявил, заметив движение в его сторону. — Вот у того. — Он показал на одного из солдат.

— Кто-то может подтвердить? — спросил Ян у пассажиров вагона.

— Многие видели, — пробурчали из строя.

— Не врет сержант.

— Двое их было. Приятели.

— Скоты.

— Вот и ладненько, — согласился Ян, — взять его!

— Нет, — завопил тот, бухаясь на колени. — Это не я! Это все он! У меня дети. Не надо!

На ногах он стоять не желал, все время цеплялся за окружающих и землю. Его тащили волоком под громкие завывания. Жалости не было — одна брезгливость. Сумел напачкать — сумей ответить.

Ян подошел и, вытащив пистолет, выстрелил в затылок сначала истерично рыдающему, силой поставленному на колени, потом и второму. Тело в таких случаях падает не вперед или назад, а мешком вниз, как будто кости разом вынули, и крови совсем немного.

Можно было доверить и другим, но это вопрос чести. Сам приговорил — сам и исполняй. Чтобы почувствовал, как это — без суда и особого следствия. С пойманными на горячем только так и можно. А еще один грех на душу… С этих совесть мучить не будет. Не юнкеров же заставлять. Дети еще.

Из открытых дверей теплушек настороженно смотрели лица. Головин выпрыгнул из вагона. На плече у него висел австрийский карабин с большим оптическим прицелом. Карманы тоже оттопыривались. Парочка револьверов или пистолетов стандартно в таких случаях обнаруживалась. Иногда тащили и вещи посерьезнее.

— В кого собираетесь палить? — спросил Ян в воздух, без конкретики. В данный момент устанавливать хозяина неинтересно. Конфисковали — и дуй себе с миром дальше. Вот при сопротивлении совсем другое отношение. — В соседа в родной деревне?

Головин молча выложил на стол три круглых «ананаски» и пистолет Федорова. Встал чуть в стороне, готовый исполнять дальнейшие распоряжения.

— Или взрывать…

— Так охотиться, — невинно улыбаясь, заявил все тот же разговорчивый дядечка. — В наших местах дичь имеется. А это — рыбу глушить, — пояснил на взгляд, — но гранаты не мои! Аллах милосердный свидетель.

Он вроде удивленно выдал:

— А ведь, лейтенант, у тебя тоже не табельный. — Сказано было без особого вызова, с мягким укором.

— Фамилия? — спросил Ян сержанта.

— Колобов.

— Я на службе, а вы не пришей кобыле хвост.

— И где ж нынче на службу принимают? — задумчиво спросил рябой. Ян молча ждал продолжения, глядя на вытряхнутые из вещмешков вещи. — А что? Я готовый. Порядок для Руси первое дело, — заявил, хитро прищурившись. — В селе первый человек после помещика[23] — жандарм, а туда не иначе как сержанта заслуженного после армии берут. В полицию городскую — так еще лучше.

— Доброволец?

— Так точно! Добровольно готов служить на благо Отечества!

— Тогда вдоль эшелона пройди и всем объясни, что здесь произошло. Потом ко мне подойдешь.

— А винтовочку мне возвернут в таком разе? Личное оружие в полиции разрешено за собственные средства приобретать.

— А говорить много будешь, — сообщил Ян, — недолго и погнать. Вещмешок оставь — и бегом!

— Так точно!

Ян глянул на Головина, и тот понятливо кивнул. Присмотрит. Еще разобраться надо, что за человек. Сильно шустрый. А что делать, если на всю станцию полицейских только четверо? До войны прекрасно хватало десятка, да молодых тоже позабирали. Еще трое старики и полуинвалиды, в конторе сидят и бумажки заполняют. Кругом некомплект. Хорошо если вернутся, да неизвестно когда. Юнкера прекрасны для демонстрации силы, а не ловли жуликов. Обыски устраивать и реальных мазуриков ловить соображение требуется и выучка. А тут чистку затеяли.

Наверное, правильно, все МВД и полицейское и жандармское управление превратилось давно в сборище не столько работающих, сколько принимающих подношения. Все принимают за норму необходимость регулярно подарки давать, снизу доверху. Доносы опять же. Иной положишь под сукно — и требуй с обвиненного регулярно. Куда он денется? На рядовые должности не просто служак берут, а наиболее тупых и готовых выполнять любые указания. Закон — тайга, никого не интересует. Занеси чиновнику или судье — и будет решение в твою пользу. И все прекрасно сознают, что ходят по краю. Попадется на горячем, и замять не удастся: свои же сдадут, выслуживаясь. Начальство мигом отречется. Вся система на этом построена. Вот и не пошли они умирать ради системы. К шайтану проявлять героизм, когда семье, оставшейся без кормильца, никто и не подумает помогать. Сплошная гниль в государстве. Правы военные — ломать все надо, вот как бы результат хуже не вышел. Этих разогнать, а кто делом заниматься будет? Новые ни умения, ни квалификации не имеют. Только хуже сделать. Нельзя все на корню ломать — в грабежах и кражах захлебнемся. Проверять надо все министерство, и работа не на один месяц. А пока как умеем, так и работаем.

— Все? — спросил вслух, дождавшись, пока последнего обшмонали. — Извините за беспокойство. Из-за разных грязных псов[24] приходится и приличных людей беспокоить. — Тот криво усмехнулся и кивнул. Ян поднял мегафон и заорал: — Вто-орой вагон! На выход!

По широкому шляху двигалась колонна. Первое оживление после выгрузки из вагонов спало, на лица постепенно наползала угрюмая обреченность. Ноги бить еще долго. Вторые сутки топают, поднимая пыль, и давно уже не в ногу. Чистое небо резало глаза, и непривычно грело солнце. На него голая степь с ковылем и чахлыми кустами особого уныния не наводила. Он и не такое видел. А вот юнкера столь дальние марши впервые осуществляют. Кто им учебные планы писал? Маршировка замечательна для парадов, а на войне вечно куда-то бредешь, нагруженный кучей вещей. Тут важнее выносливость и внимательное отношение к ногам. С кровавыми мозолями далеко не побегаешь.

Отвыкли уже от такой погоды. Вроде бы и хорошо, но пробежаться вдоль строя и сказать в очередной раз нечто бодрое на тему «а вы думали, служба — это сахар» и «потерпите, ребята, вечером придем» пришлось. Командир обязан внушать бодрость и уверенность в своих силах. Особенно если он понятия не имеет, что их ожидает впереди. Нет, насчет сопротивления он не волновался, не те люди в округе проживают, но само по себе это было не слишком приятно. Так и представлялось, что к ним домой зашла в гости такая команда и начала реквизировать лошадь. Кому понравится. Давно пыль уляжется, а проклинать еще очень долго будут.

А интересно смотреть вживую, как люди отличаются. Кругом русские вроде, и происхождение одинаковое, ан нет. Не так одеваются, не так разговаривают, не так себя ведут. Чужака сразу видно.

На Дальнем Востоке живут совсем иначе. Да и Русь отнюдь не одинакова. Юг даже с первого взгляда намного зажиточнее Севера. Что на Дону нормально, где-то под Псковом смотрится богатством. Но здешние и ведут себя по-другому. Заболеваемость и смертность ниже. Солидарность проявляется намного чаще. И семьи крепче, причем повсеместно считается неправильным завидовать. Оно и понятно. На юг в старые времена отселялись наиболее рисковые и энергичные. Сняться и уйти в неизвестность не каждый способен. Да и не помогало государство. Как умеешь, так и вертись. А отсюда и сильно развитая взаимопомощь. Да еще рядом нередко недружественные инородцы и иноверцы проживали. Ничего удивительного.

Сибирь вообще начала заселяться всерьез только после строительства железной дороги. До сих пор старожилы (это даже не беря в расчет хазаков) заметно отличаются от приезжих в прошлом веке. И то… Не так много лет прошло, а разница в образе жизни с родственниками под Воронежем в глаза бросается практически сразу. Люди в Сибири живут в теплых пятистенных срубах, крытых не соломой, а лиственничным гонтом, с деревянными плаховыми полами. Занимаются помимо земледелия скотоводством, горно-таежной охотой, рыбалкой, извозом и сплавом, доставляя грузы трактами и по рекам на далекие «севера» и прииски. Приходилось крутиться и выживать. В таких условиях даже бабы поведением всерьез отличались от живущих в европейской части Руси. Они не хуже мужиков умеют за себя постоять и работать. В здешних местах поведение немыслимое. А в Сибири девок всегда меньше, чем мужчин, было, и прекрасный пол себе цену замечательно знал.

А самое главное, о чем он часто вспоминал и иногда всерьез тосковал, была особая кухня — пельмени, расколотки, строганина, сушеные ягодные листы из жимолости, голубики, костяники, охлаждающие напитки из икры рыбы, блюда из дичи, клюквы, брусники и огурцов (настоянных в бочонках, опущенных на зиму в вечно студеные речные ключи), утиные супы. Ничего похожего на Руси не найти, а хочется. Зато семечки бесконечно лузгают и шелухой сорят.

Ян пропустил мимо себя колонну, отслеживая выражение лиц и отмечая в очередной раз, кто на что способен. Вот уж не думал, а ко всему еще приходится регулярно Брошевскому докладывать об его выкормышах. Не все, понятно. Но кое-какие подробности полезно занести в служебные характеристики. В деле человек иногда совсем по-другому раскрывается. Иной через силу, на одном самолюбии будет результат давать, а другой все умеет, да ум направляет на то, чтобы на товарищах ездить. Сейчас-то еще ничего, а подпускать к солдатам такого деятеля очень не хотелось.

Баковского с Истриным он тихой сапой сплавил подальше. Пусть надполковник на доклад реагирует согласно должности. Первый слишком на садиста смахивает, а второй физически не тянет. Как в училище взяли, тайна велика и глубока. Их же отбирали на медкомиссии! У парня явно легкие не в порядке. На вещевом складе самое место бедняге.

По слухам, в кавалерийских училищах и некоторых общевойсковых было принято «цуканье». Старшие юнкера имели над младшими нигде не прописанную, но практически официальную власть. Они могли безнаказанно требовать услуг от младших классов. Начальство на это закрывало глаза. Бывали случаи, когда требования старших возрастов переходили в форменное издевательство. Причем младший обязан был принимать любые указания с улыбкой. В душе он прекрасно знал: придет и его время.

Здесь ничего такого не наблюдалось. Все было строго по уставу, и немалая заслуга в подобном поведении была начальника училища. Ему абсолютно не требовались как замордованные юнкера, так и взбесившиеся. До убийств обычно не доходило, во всяком случае слышать об этом не приходилось, но побеги и как минимум парочка скандалов случались. Крайним всегда окажется командир роты. Вот и пусть Баковский в другом месте свой нрав демонстрирует. Проще всего его было вызвать к себе для разговора с глазу на глаз и отлупить до потери сознания, однако характера таким образом не исправишь. Затаится. Лучше уж официально вышибить из училища.

Он дождался противно скрипящей телеги и запрыгнул в гости к еще одному деятелю. Этот был нормальный, из тех, что шли в училище, освобождая родителей от необходимости кормить лишний рот. Десяток детей в семье — не шутка. Вырастет ревностный служака, если слишком много думать не станет. В общевойсковые училища принимали с тринадцати лет. Время превращения в мужчину. И различались они по номерам. Первая рота была самой младшей. На следующий год ей присваивали второй номер. Через год — третий и так далее. В восемнадцать лет училище заканчивали, но сейчас у него в подчинении была четвертая. Старших выпустили досрочно и отправили на фронт. Кому там нужны семнадцатилетние молокососы, и сам Аллах не ведает.

— Чего это у тебя, Боярин? — отбирая брошюру, поинтересовался. — Кстати, все спросить забываю, откуда такая фамилия?

— Говорят, предки наши из князей родовитых были. Багатур все конфисковал давным-давно.

Колобов радостно заржал. Он давно сам себя назначил адъютантом ротного и постоянно держался рядом с Яном. Не денщиком, упаси бог. До такого не унижался. Цену себе прекрасно знал и очень часто был незаменим. Обстоятельный и умелый дядька, послушно выполняющий приказания, но признающий исключительно одного начальника. На вопросы о доме делал наивные глаза и отвечал: «Успеется». Ему и так неплохо.

— Призвали одного мужика и на построении спрашивают, — голосом, обещающим страшный юмор, сказал Колобов. — Фамилия!

— Татарин.

— Ты по-русски понимаешь? Как твоя фамилия?

— Татарин моя фамилия, — обиженно отвечает.

— Ну хорошо, — чеша в затылке, соглашается сержант, а национальность?

— А национальность — грузин.

Он опять довольно заржал.

— Я этот анекдот еще в детстве слышал, — перелистывая брошюру, сообщил Ян. — Там армянин с китайцем были. Кто его знает, может, были бояре в роду…

— Точно были, — подтвердил юнкер. — Папаша как напьется, так и вспоминает имена до какого-то колена. Все соседи уже выучили.

— Хорошая бумага, — засовывая в карман листки, признал Ян, — на самокрутки в самый раз. А в остальном никуда не годная. Издательство требуется оштрафовать, а хозяина типографии долго со вкусом пороть. Нечего глупости выпускать. Юнкера обязаны были ежедневно уделять время для ознакомления с литературой — как классической, так и специальновоенной, — но не тратить на всякие глупости. Надеюсь, не платил?

— Бесплатно дали, — сознался Боярин. — А что не так?

— Да все. Красивые лозунги при полном отсутствии содержания. Самые замечательные идеи, воплощенные на практике, обязательно превращаются в страшную мерзость. Не бывает свободы вообще. Это отсутствие морали. Все позволено. Любая гадость запросто осуществляется, потому что у меня свобода, и ее ограничивать никому не дано. Это отсутствие власти. А где нет закона, там право сильного. И на этом твоя свобода кончается. Лучше вооруженный, а чаще просто более подлый, способный в лицо улыбаться, а бить ножом в спину, гораздо свободнее. За твой счет.

— А государство не тем занимается? — спросил с насмешкой Колобов. — Оно тоже существует за наш счет.

— Это только на первый взгляд. А на самом деле оно берет налоги и за их счет строит школы, больницы и содержит армию, чтобы не пришли завоеватели. И полицию, чтобы не грабили безнаказанно. Много чего. Другое дело, государство очень по-разному себя вести может. Оно тоже не идеально. Но оно берет и дает. И если мало дает, приходит… хм… генерал Салимов и выкидывает Кагана. Или того хуже, как в свое время во Франции толпа короля кончила. Хочешь не хочешь, а думать о народе приходится. А свободный тебе разве что тумаков даст. Зачем ему делиться даже частью? У него морали нет. Ему только для себя.

— А равенство? — подозрительно спросил Боярин.

— А это еще одна замечательная обманка. Люди неравны от рождения. Они все разные. Конечно, рождаются одинаково беспомощными… Но вот потом вырастают. Умные и глупые, честные и вороватые, агрессивные и трусливые, трудолюбивые и лодыри, просто разные физически. И не всегда дело в воспитании. Так обстоятельства сложились. Равенство просто предполагает одинаковое отношение закона к любому человеку. За одинаковые деяния судят соответственно, не глядя на происхождение. Одинаковые права и одинаковые обязанности, а не одинаковые доходы. Иначе что напрашивается? Возьмем и поделим на семьи… Нет, неправильно, подушно имущество. Всем поровну. Землю, лошадей, быков, зерно. Берем твою деревню. С завтрашнего дня у всех одинаковое количество. И что дальше? Быстро выясняется, что в одной семье пять здоровых работящих мужиков, в другой — вдова с тремя детьми, а в третьей отец пьяница беспробудный. Лет через пять в первой вместо двух коров три, вместо двух лошадей пять, во второй еле-еле концы с концами сводят, а в третьей хата обвалилась. И кто виноват? Ну разве что ОН. Да нет. Это просто жизнь. Вдова не виновата, она все время горбатилась, но неспособна наравне с пятью мужиками трудиться. А дети алкаша тоже ни при чем. Будем снова делить? Результат понимаешь, Боярин?

— Так после второй дележки мужики-то или съедут, или за вилы возьмутся, — со смешком сказал Колобов.

— А могут просто на печи лежать. Выработают на прокорм своей семьи да коров загонят на сторону. Но это одна деревня. А если в соседней волости неурожай, давай и на них делить? Вот весело будет при подобном равноправии! И это еще очень просто. А всяким докторам и инженерам тоже землю давать? А строителям или слесарям с токарями? А ведь они зарабатывают другим образом. Зачем им корова и семенное зерно? Значит, равноправия уже нет. У одного одно, у другого другое. Эти работают, а те на печи лежат. Вот я получаю больше тебя, но и ответственности на мне больше. Бабаев застрелит кого-то по пьяни, а мне отвечать. Ему тоже мало не покажется, но я при чем? А я командир. А будет у нас одно жалованье — нужна мне эта ответственность? Проще ни за что не отвечать. Деньги — это стимул. И делить поровну? Нет, — убежденно сказал Ян. — Человек должен стремиться улучшать свою жизнь. И семьи своей. Иначе он та же скотина. Обязан тянуться заработать больше и обеспечивать детям лучшую жизнь. А там уж как повезет. Кто-то сможет, а кто-то и нет. Для неудачников, но не лентяев или алкашей, должно быть пособие от государства. Чтоб жить могли не хуже других. Иначе на фига мне вдову оставлять, погибая на фронте, или, не приведи господь, инвалидом становиться? Государство обязано помочь при неурожае или каком другом бедствии. Не дать сгинуть людям. Они ему налоги платили — отслужи! Оно обязано одинаково относиться к людям и не различать — этот хуже, тот лучше. Один закон для всех. В этом истинное равенство! Не на словах — на деле… Так, — всматриваясь, сказал. — Это что за чучело нарисовалось?

Ян спрыгнул с телеги и быстро пошел вперед, где торчал странный тип в шароварах и обмотках, в заплатанном мундире сельской жандармерии. Он размахивал руками и чего-то добивался от юнкеров. Ближе стало видно, что расстегнутый из-за отсутствия пуговицы мундир не скрывал голой волосатой груди.

— А братство тебя, командир, тоже не устраивает? — спросил моментально пристроившийся сзади Колобов.

— У саклавитов братство сколько столетий существует? И что, нет старших и младших? Все равны? К слову шейха не прислушиваются? У людей всегда будет иерархия. Они иначе не могут.

Таинственный господин явно обрадовался при виде начальства и поспешно отрапортовал, что является самым старшим в здешних местах начальником. Тоже вроде коменданта. Даже звание имел — не просто так прапорщик, о чем недвусмысленно свидетельствовали погоны на том, что когда-то было мундиром.

— Как-как? — мысленно помирая со смеху, переспросил Ян.

— Иван Ивановский, — повторил прапорщик.

— А отца не Иваном звали? — пытаясь сохранить серьезное лицо, поинтересовался.

— Точно так — Иваном, — подтвердило чучело.

Этого юмора даже самые лучшие друзья из русских не поймут, не стоит и рассказывать. Запросто обидятся. В детстве в школе у него был учитель-поляк. Страшный националист, возмущенный необходимостью излагать историю на русском и по русским же учебникам. Он обожал при малейшей возможности вываливать на головы малолетним ученикам рассказы о подвигах польских богатырей. Повествования его отличались постоянной направленностью в сторону поиска недостатков Каганата, начиная с древности и заканчивая современностью. Причем комментарии были совсем неглупыми и много дали ученикам, обучая их критически рассматривать как официальные, так и неофициальные источники.

У него была собственная градация идиотизма. Просто тупого ученика он называл Иваном, рецидивиста, регулярно мекающего у доски, Иваном Ивановским. А Иван Иванович Ивановский являл собой высшую степень тупости и врожденное слабоумие.

— Чем могу служить? — почтительно поинтересовался Ивановский.

Ян подробно изложил задачу, поставленную генералом Морозовым, не забыв упомянуть для пущего эффекта должность. А вдруг поможет, и Иван Иванович не оправдает своей заочной репутации. Да и скрывать смысла не было. Еще часик ходу — и остановятся в деревне на постой, а завтра вся округа будет в курсе причин появления воинской команды.

— Но не в одних же деньгах дело! — со страстью воскликнул, появляясь рядом, Боярин.

Секунду Ян смотрел, не понимая, в чем дело, потом дошло. Это он, похоже, переварил его монолог и приперся спорить.

— Да если бы дело в деньгах, — с досадой сказал, — стал бы я с вами возиться. Для человека важны честь, уважение окружающих и женщина. Много есть разного, совсем не материального. Иногда переступаешь через уважение ради чести и плюешь на честь из-за женщины. Каждый выбирает, что для него главнее. Но этого тоже никак не поделить на всех.

— А вера?

— А вера или есть, или нет, — неожиданно вмешался Ивановский. — Не главное, насколько ты правильно обряды выполняешь. Если ты кому-нибудь поможешь во время молитвы, ты Аллаху приятнее, чем если лоб расшибешь. Иди, мальчик, прочитай, что святой Милонег говорил, и не мешай старшим.

— Свободен, — сказал Ян, показывая в сторону телеги. — Там твое место, Боярин.

Не так уж и прост прапорщик. Уж точно не тупой. А поведение…

Не в первый раз приходится сталкиваться. В бою герой и лев, вернулся домой — и взгляд отводит. Хвост поджал — натуральная зашуганная дворняжка, не смеющая возражать даже из подворотни осторожным лаем. Куда все подевалось. Психология. Очень многие не боятся никого и ничего на войне, а возвращаясь в родные места, перед любым начальством низко кланяются и готовы ноги целовать. Так привыкли, и непосредственный начальник хуже любого врага. Того застрелить можно. За этого непременно ответишь.

Собрание устроили в мечети. В деревне просто не имелось другого помещения, способного всех вместить.

Прапорщик встал и прокашлялся.

— Гаспада старики и вабче все…

Гул разговоров слегка затих, и народ уставился на него.

— Гаспадин лейтенант приехал из самага Ярославля ликвизировать для армии лошадей… Им нада спомочь.

Ян с изумлением слушал слова. С ним прапорщик говорил достаточно чисто. А тут будто нарочно язык ломал. На Дону все акают, но «ликвизировать» — это мощно задвинул. Или у него с посторонними один язык, а с местными другой? Тогда здорово умеет на ходу перестраиваться. Неглуп Ивановский, совсем неглуп. Не то что он: начнет как городские говорить — чужака сразу видно. А здесь вроде свой. Наверняка лучше знает, что и как произносить.

— …Нада спомочь, шоб изгнать в горы эту сволочь, противу правоверных выступившую. Для армии и сваей страны мы далжны усе дать. Нада! Не просьба энто. Мы уж рассудим, у кого што можно взять! Вот ане, — показав на Яна грязным пальцем, — сагласны не чрезмочно, а по мере сил…

«Это когда ж я такое обещал? — изумился Ян. — Хотя пусть говорит…» Призывать приносить жертвы на алтарь Родины и агитировать за правильную веру совершенно не хотелось. Отбирать насильно — еще меньше. А то он не видел раньше крестьян. Вечно с поборами к ним заявляются, а они терпят и кланяются. Несчастные люди. Жалующиеся на жизнь фабричные и то больше имеют. На пашущих землю всегда государство ездит, да еще и кнутом погоняет.

— …Кровь людская льется рекой, и надо спомочь, — повторил прапорщик.

— А пусть скажет, — потребовал голос из задних рядов.

— Я прибыл от генерала Морозова, — сказал Ян, не дожидаясь новых криков. — Армия нуждается в лошадях. Денег нет. Поэтому совместно будем оценивать лошадей, и я выдам хозяину расписку на нее. Или на будущий год за деньгами в город езжайте, или эту сумму из налогов отминусуют. Ну платить меньше.

— Ты ведь лях с Ярославля? — достаточно громко спросил мулла, сидевший в первом ряду. — Тот, что с вокзала?

— Да.

— Он это, — подтвердил из задних рядов мужик в гимнастерке.

— Он лях, — громко довел до остальных мулла. — Завтра.

Народ загудел возбужденно, и люди стали вставать, пробираясь к выходу. И что теперь делать? То ли орать, чтобы задержались, то ли юнкеров звать… Ян, ничего не понимая, вопросительно посмотрел на прапорщика и поразился его радостному виду.

Давно известно: любые крестьяне — и богатые, и бедные — в глубине души хотят одного: не платить налогов, не давать солдат, и вообще желательно, чтобы власть оставила в покое. Не суть важно, кто там наверху сидит. Любой мелкий чиновник или жандарм — в их глазах представитель власти. А от него хорошего не дождешься ни при каких обстоятельствах. Судьба государства волновала мужика меньше всего, и его интересы редко распространялись дальше околицы.

— Завтра пригонят лошадей из соседних деревень, — доложил прапорщик, причем опять без коверканья языка. — Штук четыреста наберется. Под седло пяток сойдет, полсотни под груз. Остальные клячи. Армии негодны. Знаю я прекрасно и наше село, и деревни вокруг.

— А зачем им было знать, кто я?

— Репутация.

— И? — не понял Ян, мысленно отметив слово. Деревенским такое в жизни не выговорить. Они его и не слыхали ни разу.

— Все знают: вы за рабочих в городе заступились. И к мужикам уважительно относитесь.

Это он про что? Про бесплатный кипяток на станции? Или скидку за место для торгующих на базаре? Так всегда лучше у мужика брать, чем у перекупщика, — дешевле.

— Да говори уже, если начал.

— Ну, — отводя глаза, сказал Ивановский, — говорят, сволочь большая, но не обманывает. Убить может — воровать не станет.

«Это мне гордиться или кривиться?» — подумал Ян. Ведь пес его знает, как будут считать налоги и что произойдет в будущем году. А репутация — дело такое, в один раз обвалится. Морозов много чего говорит, да не все от него зависит. Возьмут и подотрутся моими расписками.

— Слушай, а не будет ли желающих обменять на ткань, соль и керосин? Только, — поспешно добавил, — сами должны явиться в Ярославль и в обмен на расписку.

Морозов принялся энергично трясти людей с достатком. Уж очень требовались средства на добровольческие отряды. Совсем не дешевое удовольствие содержать несколько сотен человек, вооружать, одевать, кормить. Центр все больше обещал, но крайне мало давал. Да фабриканты с купцами не все горели желанием деньги отдавать. На словах они патриоты, но открывать кошелек без возврата никто особо не рвался.

Генерал энергично приступил к проведению внутреннего займа. Это делалось оригинальным способом. На квартиру или в лавку купца или ремесленника являлся кто-нибудь из чиновников в сопровождении добровольцев и, широко улыбаясь, сообщал, что тот должен подписаться на заем в сумме такой-то. Лавочник выполнял волю начальства, чтобы не навлечь гнева на свою голову. Всякая попытка отказаться от подписки на заем истолковывалась как сочувствие прежней власти и нежелание поддержать правительство. Очень чревато.

Впрочем, кто посообразительнее, моментально принимались рыдать об отсутствии денежных средств. Очень часто взамен купюр подсовывали товары, и не самого лучшего качества. От них еще избавиться необходимо, а то склады занимают. Тоже способ сбагрить. Мужикам запросто пойдет и второй сорт. Не слишком дорого, и все будут довольны. А керосина на станции целая цистерна. Пришла с очередным эшелоном, и хозяев не обнаружилось. Скорее всего, краденая, и документов никаких. Стали проверять — вот и всплыло. Сейчас многие гоняли неизвестно откуда взявшееся имущество. Вернее, прекрасно известно. Из армейских складов. Люди состояния запросто делают. Загнать цистерну керосина за золото — и гуляй всю жизнь. Ну может, и поменьше, но совсем неплохо.

Конфиската самого разного много собралось. Тащили с фронта в основном оружие, вещи и продукты. Первое и последнее оставалось в роте, а вот вещи иногда попадались самые странные. От старинных бронзовых канделябров до вполне работающих швейных машинок. Прямых указаний на этот счет не имелось, и кое-что потихоньку продавали через знакомых, отправляя вырученные деньги в общий ротный котел или раздавая в качестве подарков и премий. Никакой нормальной бухгалтерии не существовало, и при желании начальство могло устроить большой шум. В подобных ситуациях всегда сложно разобраться, где специально цена занижена, а где и реально больше было не взять. Тем более что и оформления никакого, сплошное поле злоупотреблений. Пока проносило. Да и знали все прекрасно — это не личное, исключительно отряда, только с разрешения ротного брать. В смысле без него нельзя — однажды за все ответить придется. Или спишут за выдающиеся заслуги. Это уж как повезет.

— Ха! — обрадовался прапорщик. — Да завсегда желающие найдутся. Ехать далеко, но вещи необходимые.

— Ну вот и скажи остальным. Я им не купец, пусть сами приезжают…

— Обязательно, — пообещал Ивановский. — Уже хорошо, что не просто отбирают, нагайкой по морде вразумляя. А вещички на обмен — вообще прекрасно.

— И, — подумав, спросил Ян, — извини меня, но что у тебя за вид? Ты ж представитель власти! Прапорщик!

— У тебя сколько детей?

— Я не женат.

— А у меня семеро! И все, что очень удивительно, жрать просят. А жалованья не получаю второй год. Еще при Кагане платить перестали. «В связи с военными трудностями», — кривя рот, сообщил. — И лучше не стало. А на мне вся округа — пять тысяч душ. Вот и живу…

Интересоваться на что смысла не имело. И так ясно. Поедет с делом — на месте накормят, напоят, да еще и с собой дадут. Назвать это взяткой язык не поворачивается. Натурально, жить на что-то должен, если МВД денег не дает? Но это ведь если что случилось. А просто так желающих обеспечивать постороннего, пусть и местное начальство, немного. Очень бы не хотелось на себе проверять, сколько протянешь в похожих условиях. Проще всего наплевать на обязанности и заниматься своими делами.

— Поедут в Ярославль местные — скажи, пусть ко мне зайдут. Денег не дам, у самого нет, но форму найду.

— Благодарствую, — с достоинством сказал Ивановский.

— Да, — вспомнил Ян, — а чего ты про деревни и село говорил? В чем разница?

Прапорщик посмотрел как на полоумного и объяснил:

— В селе мечеть имеется. А в деревне народу мало, и содержать муллу невмочно.

«И кто здесь больший идиот? — мысленно спросил себя Ян. — Мог бы и догадаться». Мало ли что привык к другому подразделению — на станицы, хутора и поселки. Кто мешал поинтересоваться?

Юсуф поправил тощий вещмешок и с замиранием сердца двинулся вперед. Он — дома! Еще немного, и встретится с семьей! Со всех сторон его обходили люди с мешками, корзинами, сумками, не особо стесняясь пихали и устремлялись дальше. Раньше он непременно бы послал, куда те заслуживают, но сейчас слишком хорошее настроение, чтобы поганить по пустякам.

По сравнению со множеством вокзалов, на которые он насмотрелся в последнее время, выглядело вполне прилично. Особой грязи не наблюдалось, прущей по головам толпы тоже. Людей моментально построили в очередь и цепочкой направили в сторону больших дверей, где торчали проверяющие.

Он покрутил головой и убедился, что выходы с перрона перекрывали вооруженные люди, причем в основном были они в военной форме, но среди них попадались и в гражданском, и в форменных железнодорожных тужурках.

Возмущенных воплей среди вновь прибывших не слышалось. Видимо, дело привычное. Да оно и правильно: давно пора порядок навести. В западных губерниях все ходили чинно — слишком много там вояк, — а чем дальше в глубь страны, тем страшнее бардак и бессильнее власти. Местные порядки приятно удивляли. Он показал свои бумаги и, не задерживаясь, прошел через общий зал наружу.

Здание построили уже в восьмидесятые годы прошлого века, и выглядело оно сейчас не самым лучшим образом. Наружные стены облупились, внутри прямо на полу сидело множество народу. Кто ждал поезда, кто приехал по делам и лучшего места остановиться не нашел, но многие устроились надолго. В зрелище не было ничего удивительного — нечто сходное творилось везде. Поезда не слишком соблюдали расписание, и приходили люди заранее. Впрочем, здесь был относительный порядок. Проходы между людьми и к дверям всегда были свободны, и, что удивительно, общественные туалеты работали. В последнее время стали привычными закрытые входы. Никому не охота убирать за таким скопищем, но в результате люди обычно всю округу превращали в туалет. Здесь же была чистота. Не как до войны, но почти нормально.

По старым временам Юсуф помнил контору в дальнем крыле. Там на первом этаже были кабинеты мелкого начальства и полицейский участок. На втором сидели особо важные чиновники. Сейчас там висела табличка «военная комендатура» и торчал на входе караул. Пропускали не всех. Но на место пропускаемого ему как-то совершенно не хотелось. Уж больно вид был понурый у мужика и морда разбитая. Здоровый, как медведь, полицейский проволок беднягу мимо, регулярно награждая пинками.

На хорошо знакомой огромной площади перед железнодорожным вокзалом, служившей раньше разворотным кругом для трамваев, стояло множество наскоро сбитых деревянных будочек с прилавками. Вот это уже было новое для родных мест. Раньше всех лоточников полиция гоняла, не позволяя мешать публике и загораживать дорогу. Теперь в центре сгрудились на скорую руку сколоченные прилавки. Трамваям они не мешали, но вид площадь приобрела странный.

Торговали все больше закутанные в теплые одежки женщины, но попадались и мужчины. Ничего особенного там не было, но после долгого путешествия в глаза бросалось разнообразие. Да, как и везде, торговали старыми вещами, продавали остатки былой роскоши вроде часов и колечек, но попадались и громко кудахчущие куры, за очень большие деньги можно было приобрести и баранину с телятиной. Издалека несло хлебным духом и пирогами. На прилавках были творог, сыр, сметана и еще множество продуктов, про которые он успел забыть. Уж картошка лежала достаточно свободно.

Он вздохнул — денег было всего ничего, — но все равно направился в ту сторону. Без еды обойтись можно, без курева — беда.

— Табак есть? — спросил он у первого попавшегося продавца.

— У нас, — с гордостью заявил тот, — все есть. Деревенская махорка, табак для самокруток и даже для богатых натуральные сигареты. Э! — С изумлением разглядывая покупателя в драной шинельке, продавец воскликнул: — Измайлов, это ты?

— Я.

— Не узнаешь, что ли? Матросов я. Джемиль. Сосед твой.

— Не признал, — рассматривая толстомордого деятеля, последний раз виденного прыщавым мальчишкой, сознался Юсуф.

— Ха, — заорал тот на весь базар, — да чтоб я денег взял с соседа, вернувшегося домой! — Джемиль торопливо сгреб из одного кулька махорки, вроде бы случайно уронил обратно половину и, протягивая остаток Юсуфу, принялся громко для слушателей разоряться, насколько ему для солдата ничего не жалко, призывая в свидетели не только торговцев, но и Аллаха. Пусть курит дорогой гость.

Дверь вокзала громко стукнула, и по ступенькам вниз в сторону базара торопливо побежала цепочка вооруженных людей. Они неслись целеустремленно, охватывая прилавки сразу с двух сторон и явно намереваясь замкнуть кольцо. Торговцы и покупатели оборачивались и смотрели. Из дальних рядов выскочил человек в черном коротком пальто и метнулся в сторону ближайшего переулка. Один из бегущих остановился, встал на колено прямо на грязную землю и, неторопливо прицелившись, выстрелил. Беглеца швырнуло вперед. Стрелок поднялся и, в голос матерясь, принялся отряхиваться. От военных отделились двое, подошли, и метров с пяти передний вторично выстрелил из винтовки в упавшего. Тело вздрогнуло от удара пули, и крик раненого оборвался. Стрелок подошел и начал выворачивать карманы убитого.

— Дурак, — сквозь зубы сказал Джемиль. — Даже если документы не в порядке, стоять надо. Учат их, учат. Придурки.

— А что это у вас творится?

— Добро пожаловать в Царство Польское, — без тени юмора в голосе сообщил Джемиль. — Наш военный комендант лях и шутить не любит. Он хоть и кяфир,[25] но дело свое знает. Или ты выполняешь указания, или вот так. — Он кивнул в сторону трупа. — Местные уже ученые. Да и на пользу это. Без воров не обходится, но ножа показывать никто не станет. Забоятся. У нас власть только одна, и кому жаловаться, все в курсе. Вот здесь, скажем, за место положено платить. Справедливо. Имеешь квитанцию — становись торговать невозбранно. Хочешь не на земле, а с прилавком, — плати больше, или там за место постоянное другая цена. Без разрешения погонят и товар конфискуют. А брать потом забесплатно у честного купца, как бы он худ и мелок ни был, не положено никому. Ни полиции, ни его людям, ни уж тем более пришлым. Худо им будет. Он из этих денег платит добровольцам, а они потом здесь же и оставляют. Всем хорошо. Но вот такое я тоже в первый раз вижу, — глядя, как перекрывают выходы из рядов, сознался Джемиль. — Что-то случилось неприятное. Как бы всем боком не вышло.

— Документы, — потребовал невысокий рябой парень с погонами младшего лейтенанта.

Сзади остановились двое, встав так, чтобы не перекрывать линию выстрела. Один был совсем молоденький курсант, зато второй — тот, что стрелял недавно, и сейчас он держал свою австрийскую винтовку, недвусмысленно направленную на Юсуфа.

— Из плена, — пробурчал лейтенант, изучая справку, — а чего так поздно?

— Тиф подцепил. Там справка из госпиталя есть.

— Ездют тут, ездют, — возвращая документы, пожаловался неизвестно кому рябой и сунул бумаги назад. — В течение суток встать на учет в военкомате. Иначе неприятности будут. Без бумажки ты букашка. Без печати — пустое место. А у нас на таких нехорошо смотрят.

— Ты ж меня знаешь! — обиженно вскричал Джемиль на взгляд в свою сторону.

— Квитанцию дай, — скривившись, ответил тот. — Много вас тут развелось. Вечно чего-то требуют, а сами на общую пользу пальцем о палец не ударят, а вечно орут. Пашкаускас выискался.

— Это он про что? — спросил Юсуф, когда патрульные двинулись дальше.

— Да начальник станции у нас был Пашкаускас. На вокзале все начальство сплошь его родственники сидели. Место хорошее, всегда есть возможность нажиться. Этого без очереди, тому билет с доплатой прямо домой, а у мужика кусок оттяпать. Еще, — Джемиль хихикнул, — про родственников говорил: «Я прекрасно знаю их положительные стороны и поэтому беру на работу». Вот как военное положение ввели, ни одного на железке не осталось. Лях поскреб в затылке и всех подчистую уволил. И что интересно, работать только лучше стали. А недоумок литовский жаловаться вздумал. Бумаги пишет. Вот и на этого хорька написал. Ну про него за дело. Нечего было в жирный зад без команды пинать. Хорошо, сейчас доносов никто не читает. Вернее, сам Тульчинский на себя и читает и ухохатывается. Ему из полиции моментально отдают. Куда они без военных — все вместе крутят, и ссориться совсем не резон. А Пашкаускасу во двор гранату кинули. И не удивлюсь, если вот этот. Э… ты иди лучше. Дома заждались.

— Джемиль, — возбужденно затараторила появившаяся баба в тулупе, — слышал?

— Чего? — недовольно спросил тот.

— Так это… у складов часового убили. Замок сорвали. Видать, оружие искали, да там только форма была. Военные-то злые, и сами в обносках ходят, когда под носом лежит, и товарища ухайдакали. Они там, — она махнула в дальний конец базара, — устроили жуть. Всех, кто ненадеванной формой торгует, трусят и, если документов нет, подчистую отбирают. Откуда на базаре новая может быть? Только со складов.

— Щас, — скептически отозвался Джемиль. — Мало других мест и интендантов.

— А ляху без разницы. Ворованное. Троих забрали, да еще Зылхе по шее навешали. Кричать вздумала. Ой что творится! Кто не понравился — ногой по прилавку и в холодную тащат… Как думаешь, сколько розог дадут? — В глазах у нее был не ужас, а предвкушение.

— Так порку тридцать лет как отменили, — изумился Юсуф.

— А у нас ввели, — с тоской сказал Джемиль. — За воровство, обвес, обман покупателя. — Юсуф без труда догадался о причинах горя соседа. — По-разному, но мало никому не будет. А что делать, тюрьма в городе одна, мест внутри не так чтобы очень много. За мелкие прегрешения прямо на месте розгами, на глазах базара. И больно, и обидно. А за второе воровство могут и того. — Он показал на покойника. — Так что сходи в военкомат, не поленись…

Селекция проводилась достаточно быстро. Людей подгоняли пятерками и распределяли на группы, позабыв позвать адвоката. При военно-полевом суде по инструкции он и не требовался. Они работали на пару с Головиным и прекрасно друг друга понимали с полуслова. На людях прапорщик никогда не пытался перечить — субординация и новые порядки его прекрасно устраивали. Давно чесались руки устроить полный орднунг, да начальство не пускало. Иной раз за серьезный подарок могли и явного уголовника выпустить, и он возражать не смел. Быстро бы оказался на улице без пенсии и выслуги лет. Теперь — другое дело. Все его знания и умение с первого взгляда вычислять мазуриков, а при необходимости и дать по роже крепким кулаком, оказались очень к месту. С глазу на глаз он не стеснялся лейтенанта поучать, но никогда не делал этого прилюдно. Уж копать под того смысла не было ни малейшего. Пока комендант сидит крепко, и Головин в силе.

Мелкие нарушители правил торговли — направо. Эти получат слегка по шее или розгами, в зависимости от степени вины, и свободны. С несоответствиями в документах потом более вдумчиво разберутся. Подождут в камере. Что там отопления нет — так в другой раз хорошо подумают, прежде чем что-то говорить или делать. Налево.

Постепенно у стены пакгауза остались пятеро. Двое, без всяких сомнений, карманники или скупщики краденого — при обыске у них нашлось совершенно ненормальное количество продовольственных карточек. Один попался с новенькой формой, очень смахивающей на украденную, и вел себя не как торговец. И речь, и поведение приблатненного. Еще одного Головин прекрасно знал как бы не с довоенных лет, и за тем числились и грабежи, и кражи. Фамилия еще подходящая — Козлов. Козел и есть. Тупой, но агрессивный. Почему на каторгу не укатали, уже и не вспомнить. Не иначе, кому-то хорошо занесли. А может, на радостях от окончания войны из тюряги выпустили по амнистии или просто так. Поди разберись.

На еще одного показал Ян. Вполне прилично одетый мужчина за сорок. При выяснении оказалось, даже билет на вчерашний поезд сохранил. Чем он не понравился командиру, прапорщик не понял. Без разницы. Одним больше, одним меньше.

— Я очень не люблю, — сказал Ян с равнодушным выражением лица, — когда убивают моих людей. Воровство — это плохо, но убийство хуже десятикратно. За него только одно наказание. Властью, данной мне военным правительством, я лично определяю степень вины. — Он медленно шел мимо стоящих у стены и внимательно рассматривал лица. — И у меня нет сомнений — вы виновны в неправедном образе жизни. Поэтому, — вынимая из кобуры пистолет и передергивая затвор, сообщил он, — отсюда своими ногами уйдут только двое. Тот, кто первый расскажет, что меня интересует, и тот, кто скажет больше. И я еще проверю, кто не соврал. Довести дело до конца никогда не поздно. Места, где мазурики отсиживаются, где краденое скупают, и уж конечно, кто моего парня убил. Чем подробнее, тем лучше. С молчунами разговор короткий. Обязательно потом напишу очень красивую бумажку с приговором и подошью в папочку. Есть у меня такая, правильно оформленная. И там имена. Не вы первые, не вы последние. Начинаем. Ты, — показал Ян на крайнего в шеренге.

— А пошел ты, — сказал карманник, — чтобы я, даже если бы знал, своих корешей сдал!

Ян все с тем же спокойным выражением лица выстрелил ему в голову. Люди невольно шарахнулись в сторону от свалившегося трупа.

— Стоять! — заорал Гусев.

— Ты, — подождав десяток секунд, сказал Ян, глядя на хорошо одетого.

— Начальник, — с ощутимым напряжением в голосе ответил тот, — я же не мокрушник, я честный кент. Картинки к картинкам, литерки к литеркам. А крови на мне нет, и я с ними не знаюсь. Ты сам билет видел, я вчера приехал.

— Остановился где?

— Улица Каменщиков, семнадцать. Подтвердят.

— Саклавит?

— Суннит.

— А почему азартными играми балуешься? Запрещено.

— Может, ты и можешь меня застрелить, но перевоспитывать поздно. И не тебе этим заниматься. Побереги проповедь для других.

— Ладно, — согласился Ян, — постой пока. Ты, — потребовал он у Козлова.

— Где наша не пропадала, — достаточно громко сказал тот, — все скажу, — делая шаг вперед, заявил и, дико взвизгнув, метнулся на коменданта с ножом в руке.

Пуля попала ему в живот, и он с воем скорчился у Яна перед ногами. Тот молча наступил на руку и вышиб ногой нож, откатившийся далеко в сторону. Под аккомпанемент стонов Ян осмотрел оставшихся и покачал головой.

— Думаете, добивать буду? — спросил негромко. — Зачем? Пусть помучается. Легкую смерть я и так собирался дать. Не захотел. По делам и получил. Пусть пока полежит, почувствует.

На штанах второго карманника, на котором остановился его взгляд, спереди медленно расплывалось пятно.

— Я скажу, — быстро ответил тот. — Я все скажу!

— Я знаю, — обреченно сознался продавец формы. — Комендант, ты обещал!

— Тому, кто больше всех скажет, — кивнул Ян, — я обещаю жизнь.

Пулемет ударил сразу, не успел грузовик повернуть на нужную улицу. Лобовое стекло жалобно зазвенело, и из кузова поспешно посыпались люди, прячась за машину и заскакивая в соседние дворы.

Хорошо, не стукнуло в голову кататься на переднем сиденье, как начальству положено, глядя, как, подволакивая ногу, к нему присоединился водитель, подумал Ян. Удачно в кузов залез контролировать своих героев.

— Ранен?

— Вывихнул, когда выпрыгивал.

— Давай назад, нечего тебе здесь делать.

— Чего это они такие нервные? — присев у заднего колеса, спросил Зибров. — Не успели приехать — и нате вам! Хороши бы мы были, если бы оба грузовика успели к дому подъехать.

— Так не глухие, — выругался Ян, — услышали стрельбу в городе. Везде одновременно не получилось. Не сиди, лейтенант, — замерзнешь. Взял своих парней — и давай вокруг. Утекут задними дворами.

— Ага, — согласился Зибров и метнулся в сторону, на ходу подзывая второй взвод.

Пулеметчик старательно продолжал поливать свинцом длинными очередями испустивший дух грузовик. Из радиатора текла вода, от кузова отлетали щепки, и машина уже стояла на ободах, пробитые колеса не держали веса. В окно высунулся какой-то тип с винтовкой и начал суетливо стрелять во все стороны. Юнкера азартно отвечали. Зазвенели стекла, вокруг окна появилась масса дырок. На стрельбище большинство прекрасно попадало в цель. Здесь пули летели куда угодно, только не в стрелка. Впрочем, он заопасался и перестал высовываться, подставляясь. Со стороны двора добавилась еще стрельба. Если кто в округе умудрился проспать начало, сейчас он с интересом прислушивался.

— Колобов, — позвал Ян, не оборачиваясь: тот и так рядом в обязательном порядке, — пулеметчика.

— Сейчас, — ответил сержант. Он выстрелил и довольно хохотнул: — Есть.

Пулемет на чердаке резко замолчал.

— Двадцать восьмой, — с гордостью сообщил Колобов.

— Взрослый мужик, — с укоризной сказал Ян, — а дурью маешься. Не хватает только надрезов на прикладе. Знаешь, что мы на фронте с такими делали, если попадался?

— А ты не считал никогда?

— Никогда. Сначала некогда, потом неинтересно. Много их было.

Он отвинтил колпачок на рукоятке, прикинул расстояние и дернул за шнурок. Сделано по-идиотски, но благодаря длинной ручке удобно кидать. Тридцать метров — совсем не рекорд, а здесь намного ближе, и цель хорошо видна.

— Лежать всем! Граната! — привычно швыряя, предупредил Ян.

В доме ударил взрыв. Он кинул еще одну.

— Не бежать прямо на окна, — заорал, вставая, для остальных. — Сбоку, им так неудобно целиться. Пе-э-э-эрвое отделение атакует, второе прикрывает. Необязательно попасть: не давайте им высунуться! Пошли!

Юнкера с нечленораздельным ревом поднялись и нестройно рванули к дому. Половина моментально забыла все наставления и приказы, доблестно несясь через заборы и огород. И то — первый настоящий бой. На самом деле в доме еще большие неумехи собрались, иначе бы вместо дурной стрельбы давно сделали ноги, но искренний энтузиазм подчиненных необходимо потом похвалить. Никто в кусты не забился и явной трусости не проявил. А что стреляли один Аллах знает куда, так это с опытом приходит. Будут из них приличные офицеры, если на ус намотают науку убивать и сами не погибнут.

Не забыть еще обматерить за поведение. Если собрать сотню человек и заставить их ходить в ногу, подчиняться командам и чистить винтовку — это еще не рота. Нормальные сержанты нужны на взводы. И это по минимуму. Кашевара постоянного, артельщика. Старшину по хозяйственной части. Рожать мне их, что ли? На сотню стремящихся друг перед другом выделиться молодых — всезнайки с непомерным самомнением: Зибров, Гусев и Колобов. Мало, совсем мало. Бывших курсантов, а ныне сержантов, в большинстве по-прежнему держали вместе, гордо именуя ударными ротами. Где людей найти и сколько мне еще позволят ездить на курсантах? Не очень-то идут добровольцы. Платят мало, кормят скудно, а пули летают. Юнкера даже присяги не принимали. Отпустить одних — они мне дров наломают, потом не расхлебаешь.

— Бабаев, — заорал, хватая за воротник, — я что приказывал?

Ну куда это годится? Объясняешь, что сначала гранату в дверь кидают, а потом врываются, объясняешь, а толку — ноль.

— Так все уже, — удивленно ответил парень, хватаясь за подсумок.

— Вот теперь уже точно не требуется, — мимоходом дав ему легонько в ухо, чтобы почувствовал, и проходя мимо, согласился Ян. — Там внутри уже наши. До, Бабаев! Не после! Как закончится, пойдешь чистить картошку на всю роту.

— А почему до сих пор никто механическую картофелечистку не изобрел? — с тоской поинтересовался курсант, следуя за ним.

— Изобрел, — переступая через труп в гражданском у порога, рассеянно ответил Ян. Ага, это уже второй. Осколками достало. Тот, что в окно палил, там и валяется. — Там крутится сразу мешок, и картофелины трутся друг о друга. Много в отходы уходит, а глазки и порченое все равно Бабаевым приходится вырезать.

— И кто изобрел? — восторженно спросил юнкер. Остальное он мимо ушей пропустил.

— Я, — сознался командир, — до войны еще дело было. Меня за это дело чуть под суд не отдали. Материалы со склада приволок без разрешения. Так что ручками, Бабаев, долго еще придется. Светлов!

Тот с заметным усилием перестал пялиться на покойника и сглотнул.

— Так… точно!

— Зиброва найди, нечего тебе здесь делать.

— Так… точно, — ответил курсант и кинулся на улицу.

Ну да. Зрелище не очень приятное, а что поделать — это не картинки в учебнике. А в теплынь и мухи моментально появляются. Откуда берутся, никто объяснить не может, — слетаются мгновенно.

— Господин лейтенант, — растерянно сообщил очередной юнкер, скатываясь с чердака, — там майор Шаповалов. Мертвый.

— Кто?

— Наш бывший командир роты. Что я, перепутать могу?

Ян отпихнул юнкера в сторону и рванул наверх.

— И форма, и еще и оружие. Патронов — завались! Туда пришли, без промаха! — нудел сзади юнкер. — Это что ж творится, он в нас стрелял?

М-да, присев на корточки у тела с дыркой в голове, подумал Ян. Молодец Колобов, удачно завалил. Очень интересно. В чем угодно мог подозревать майора, но в грабежах? Бред какой-то. Он хоть и дундук, свихнутый на религии, но не из таких. И что тогда? Стрелял из пулемета. Это раз. Тут сомнений никаких. Наше счастье, что одно название — офицер. Я бы кучу трупов сделал без проблем. Нервишки сыграли. Но оружие и форма краденая — вот они. Это не мазурики. Два. Может, потому так легко и сдали? Не их люди. Надо трусить еще раз. Правильно сделал, что не отпустил сразу. Побеседую доходчиво с голубчиками еще раз.

Он начал выворачивать карманы. Нашел справку о демобилизации, три купюры по десять дирхемов и мелочь. Ключи — откуда? В справке написано: место рождения Меньск. Не от того дома же… Револьвер, сигареты. Сунул юнкеру вместе с зажигалкой:

— Со своими поделишься. Не пропадать же добру.

Тот послушно взял, глядя как на дохлую жабу.

Так… Счет на покупку чего? Это он в чайхане на набережной был. Дата имеется. Послать кого-то расспросить. С кем отобедать изволил. Ножик перочинный. Это не так важно. Совсем обалдеть. Офицерское удостоверение в боковом кармане. Имя его, а дата неправильная.

Ага, обрадовался, усаживаясь прямо на пол и быстро перелистывая записную книжку. Это все служебные телефоны. Неинтересно. А вот это уже новое. Имена, адреса. На что это я наткнулся?

— Поставишь охрану, — краем глаза глядя на собирающуюся толпу, приказал Ян.

На улицу вытаскивали трупы и складывали рядком у ворот. Трое из дома. Еще трое хотели уйти дворами, но Зибров сержантские полоски на погоны в свое время не за красивые глаза получил. Двоих оприходовал без помощи взвода. Третий попал под залп и напоминал видом дуршлаг. Сплошные дырки.

Как только наступила тишина, со всего района стали выползать поглазеть. Люди подходили и смотрели на убитых. Молчание нервировало. Чего хотят — не понять. Их хвалили — ненависть к грабителям у простых людей давно перехлестывала через край, — но чего интересного в трупах и чего они дожидаются, понять было сложно.

— Обыщешь все. Оружие, вещи, продукты, документы. И не вздумай зажать!

— Да когда же я у товарищей брал? — возмутился Зибров.

— Эти нам не товарищи, но добро теперь наше. Ротное имущество. Вот и не строй дурачка. Жратва в общий котел. Оружие пригодится. А одежда тоже не лишняя. Пусть Головин беспокоится про вещественные доказательства. Мне этих одевать и обувать приходится. Один раз пробежались — и шинель с дыркой у очередного оболтуса. Хорошо, не от пули. А другой умудрился приклад сломать. Вот ты бы сумел? Ничего на склад возвращать не собираюсь. Добыто в бою — военный трофей. Сейчас не до шуток. Напоролись мы на странное дело. Хоть на чем готов поклясться, не бандиты здесь собрались. У троих офицерские документы. Одеты все очень прилично.

— Без нормального шика.

— Ага, — подтвердил Ян, — соображаешь. Никаких сапог гармошкой и жилетки на меху с голой грудью.

— И картинок нет на коже. Я смотрел.

Ян с подозрением уставился на него.

— Карманы вывернуть?

— Не доводи до греха. Плевать мне на твои художества в свободное время. А вот когда на службе, веди себя правильно. Сам знаешь: смотрят на тебя — видят меня. На кой мне такая слава? На глазах у юнкеров…

— Да что я, не понимаю? Никто золотых зубов изо рта плоскогубцами не драл. Я даже на фронте такого не делал! Хотя у одного из этих были. Тоже нетипично. Сильно богатые на вид. Заговорщики, что ли, какие?

— У Шаповалова удостоверение фальсифицированное.

— Фальшивка?

— Фальсифицированное, — повторил Ян. — Я уж этим писарем обязательно займусь. Такие вещи один раз не делаются. И печать комендатуры.

— Переведи, — просительно сказал Зибров, — что такое подделка, я понимаю. А ты вроде не по-русски разговариваешь.

— Поддельное рисуется на чужое имя и для показывания разным с тобой незнакомым людям. А это на официальном бланке, с правильной печатью и на свое. Зачем? Он же не выдавал себя за другого. Не понимаю.

— По мне, никакой разницы. Фальшак и есть фальшак — подделка. Цель в любом случае кого-то обмануть. Допустим, он представлялся от лица Вооруженных Сил. Не просто дядя с улицы, а человек с положением и связями.

— Вот и обыщи квартиру всерьез. Можешь все половицы поотрывать и подушки вспороть. Документы ищи. Я сейчас первый взвод заберу, и дальше пройдемся, надо чистить эти квартиры всерьез, пока не разбежались. Утром грузовик подгоню за вами.

— Орден хоть дадут? — почти всерьез спросил Зибров.

— Найдешь что стоящее — я тебе бутылку поставлю. От себя лично.

— Тоже дело.

— А он живой, — громко сказал мужской голос. — Смотрите!

Они переглянулись и двинулись в сторону ворот.

— Лейтенант, — крикнул уже женский, — ты что с этими делать собираешься? Лечить? — почти взвизгнула баба. — Убей его!

— Стрелять вздумали!

— Под корень их!

— Всех убить!

Грабежи в округе давно стали повседневностью. Схваченный на месте преступления вор или карманник не мог рассчитывать на милосердие обычных граждан. Толпа мгновенно приходила в ярость, и каждый норовил нанести удар. Выйти живым из такой ситуации было почти невозможно. После наведения справедливости оставалась посреди улицы кровавая масса, на которую было крайне неприятно смотреть. Многие мелкие преступники бежали сдаваться к патрульным, предпочитая тюрьму мгновенной расправе, но были случаи, когда те просто отворачивались. Так то была мелочь, а тут прямо под боком обнаружилась вооруженная банда. Слухи про грабителей, не оставляющих живых свидетелей, ходили давно, и сейчас никому не требовалось объяснять, что именно произошло.

Еще минуту назад спокойные люди всколыхнулись и стали надвигаться на двух юнкеров, стоящих у ряда убитых. Это они притащили последнего застреленного.

— Смерть им!

— Убейте их всех!

— Не убьете вы — убьем мы!

— Не жилец, — сказал одними губами Зибров, наклонившись над раненым. Он посмотрел на товарища, молча стоящего напротив толпы, и, пожав плечами, вытащил пистолет и застрелил недобитого. Ссориться из-за этого? Все равно расстреляют, а тут дополнительно и их стопчут и не заметят.

— Вот и правильно, — сказал мужской голос, первым закричавший насчет живого, — собакам собачья смерть. Не сердитесь на нас. Уж очень жизнь настала такая поганая… Сколько же можно терпеть…

Толпа на глазах успокаивалась и медленно отступала.

— Жуть, — пробормотал один из юнкеров. — Они же нас запросто на куски порвали бы, да за все хорошее. И стрелять вроде бы не за что…

Ян сел на узкой койке под привычный визг продавленных пружин и с недоумением уставился на заменяющую ему одеяло шинель. Он точно помнил, что кинул ее в угол и так и завалился, не раздеваясь. Любой выносливости есть пределы. Двое суток не спать, и все под беготню и на нервах. Хорошо, когда в тебя с ходу стреляют: тут уж сомнений нет. А если ласково улыбаются, а ты обязан весь дом перевернуть? А если нашел, чье? Они же не скажут или друг на друга покажут. А всех расстрелять, не разбираясь, — это перебор. Так нельзя.

Зато весь район вычистил от наиболее опасных банд, и попутно кучу подозрительного народу загребли. Можно выдать себе благодарность. Еще бы понять, что с любителями Кагана делать. Совершить они ничего не успели, если не брать в расчет Шаповалова с приятелями. Отпускать нельзя, а еще вчера ходатаи забегали. И к нему, и к Юнакову, и к Морозову. И не простые люди, просто так не пошлешь.

У железной самодельной печки сидел на корточках Гусев и обстоятельно подкармливал ее углем. Оттого и тепло. И шинель — его забота.

— Добрый вечер, — невозмутимо приветствовал тот хлопающего заспанными глазами приятеля.

— Уже? — спросил Ян, зевая. — А сколько я спал?

— Ерунда. Часов десять.

— То-то жрать охота, — вставая, сказал Тульчинский.

— Я твою пайку принес, — сообщил Гусев, показывая на стол. — Как положено. Каша, хлеб и чай. Конфискованное масло в количестве трех ящиков ты сам приказал в госпиталь отдать. Колбасу, извини, не завезли. А ту, что я у тебя в сейфе нашел, вместе с водкой скормил парням. Им требовалось. На каждого по чуть-чуть, зато уважение и поощрение. Под сто грамм. За доблесть, и вроде как в коллектив принял. Уже не мясо, а почти ветераны. Откуда, кстати, копченость? Ты же борец со злоупотреблениями.

— Это не взятка, а благодарность, — прошлепав в угол к умывальнику босыми ногами, ответил Ян.

— А в чем разница?

— Взятку дают за будущую работу, и ты намекаешь, что без нее дело не пойдет, а благодарность — это когда уже выполнил и довольный человек самостоятельно приносит. Его не заставляют. Сам захотел.

— Очень сложно мне, глупому, понять, где граница проходит. Человек ведь знает, что придется еще раз обратиться. Вот и задабривает заранее. Ты же в следующий раз вспомнишь про копченую колбаску с чесноком, в животе заурчит — и постараешься.

— Наверное, грань исключительно в совести, — вытирая руки, ответил Ян. — Если второй раз просьба будет против закона, ему колбаса не поможет. А в принципе ты прав. Взяточник необязательно противный человечек с бегающими глазами, суетливо пихающий в руки грязную пачку денег. Иногда все делается очень красиво. А бывает, и отказаться нельзя. Человек от души подарок делает, а ты морду воротишь. Короче, если прямо уголовный кодекс не нарушается и в просьбе нет ничего необычного, поступаешь в меру разумения. Есть будешь?

— Уже. Нет, умом я понимаю, как замечательно взяток не брать. Не для себя, а для государства…

— То-то и оно, не для себя. Начальство считает это само собой разумеющимся и поощрять за честность не намерено. Взяточником быть легче и приятнее. Вспомни, как мы замечательно угощались, когда я отсюда Пашкаускаса выкинул. Как мы классно первоначально питались на чужих запасах. Если уж у него прямо в кабинете при всеобщей нехватке продуктов и очередях все было забито сыром, ветчиной, курятиной и даже зубным порошком, то как бы мы могли обеспечить себе замечательную жизнь, не скованные никакими законами! Сидеть и самим жрать, жрать, жрать… Мне представить страшно, чем у него погреб забит. Представляешь, прямо в ящике стола куча порнографических фотографий. Нет, я с ротой делиться не стал, — пояснил Ян на недоумевающее лицо. — Кто еще молодой и ему не положено, а кого не стоит искушать. Посмотрел и сжег. А ведь продать можно было. Вот и выходит: жить надо по совести. Может, и не очень жирно, но честно. Не чужие поклоны важны, а собственное отношение. С близкими обязательно делимся исключительно важным. Продукты, патроны, а умов не смущаем. Нам, офицерам, еще в девятьсот втором официально вменили в обязанность обедать и ужинать с солдатами из одного котла. Требовать от остальных, а самому втихомолку за закрытой дверью трескать? Это не для меня! Когда перестаешь замечать, каким образом добро приходит, и себя отделять — мне положено, другим нет, или хуже того: все берут, а чем я хуже, — ой-ой. Без волшебства в Пашкаускаса превратился и жрешь в три горла, отбирая у голодных… А ты не глупый, Арсан, — пододвигая к себе завернутый в газету для сохранения тепла котелок, сказал Ян. — Просто привык жить по уставу.

— В деревне? — со смешком переспросил Гусев.

— Что такое устав? — энергично наворачивая кашу, риторически спросил Ян. — Это свод правил. Что можно и чего нельзя. Как положено приветствовать старших, к кому обращаться и как содержать оружие. Ты всю жизнь жил по деревенскому уставу, просто не замечал. Это та же рота. Все про всех все знают. Кто старший, кто младший, кто на что способен.

— Ну-ну, — заинтересованно сказал Гусев, подсаживаясь к столу.

— Без «ну». Можно ли послать крайне далеко командира? Нельзя. У него есть свои методы вздрючить нахала. Официальные и неофициальные. Ты это знаешь и принимаешь. А кто такой староста? Тот же командир. И при желании может устроить черную жизнь. И сельский сход, на котором ведущую роль играют крепкие мужики…

— Сиречь сержанты.

— Во! Начинаешь соображать. То есть бывает, и другие выступают, но уважают слово не каждого. Знающий должен быть и авторитетный. Заслуженный. Умный староста на таких опирается, как офицер на сержантов. И каждый свое место знает. Субординация. А кто поперек общества попрет — того выживут. Субординация. Только в деревне это называется традицией. Как себя вести и одеваться. А в армии все отдельно расписывается. На праздник в парадном мундире — как в деревне в лучшей одежке. И все так. Чистить винтовку тебя учить надо, и для этого есть книга, где все расписано. А заодно учат старослужащие. На примере или рассказывают. А дома тебя с детства учат правильно ухаживать за инвентарем и соху смазывать.

— Какая еще соха в наше время? — изумился Гусев.

— Ну плуг. Какая разница! Я тебе толкую о правильном, подобающем поведении. В армию народ разный попадает, и всех надо привести к единообразию, а в деревне это усваивают с детства. Большинство и не пытается выскочить из очерченного раз и навсегда круга.

— Хе. Приезжий из волости чиновник, получается, уже офицер рангом повыше. Ну мулла и есть мулла. Он и в армии не отличается. Никогда так не смотрел. Интересно выходит… А ты, получается, не по уставу живешь? Про деревенских говоришь!

— Правильно. А говоришь, глупый. Соображаешь. Вот и смекай, чем отличаются городские от сельских. Есть разница?

— Есть, — подумав, подтвердил Гусев. — Они себя развязнее ведут. Наглее. Всех касается.

— Спасибо, — с чувством сказал Ян, — и за кашу, и за твое мнение обо мне.

— Сам спросил, — пробормотал Гусев, застеснявшись.

— А сказал ты, в переводе на нормальный язык, что они устав традиционной жизни нарушают часто, не особо скрываясь, и над деревенскими посмеиваются, обвиняя их в тугодумстве. Тем это, ясное дело, неприятно. Это не потому что горожане плохие. Просто чем больше город, тем больше в нем людей. Они не занимаются одинаковой работой. Множество разных профессий, причем каждый ставит себя выше, потому что он умеет что-то оригинальное. В деревне все работы выполняются всеми. Во всяком случае, совсем неумех не бывает, с детства обучены. В городе уже нет. Даже религия у людей разная. И не одна — много различных. Образованные обязаны разбираться в тонкостях, но и обычный человек должен знать, когда обувь снимать, а куда с непокрытой головой запрещено входить. Приходится вместе уживаться. А ты уже не знаешь, кто по званию встречный прохожий. То есть встречают по одежке, и часто прекрасно видно, но не всегда. Каждый старается смотреться лучше. А уже на соседней улице, где живут ювелиры, богаче по твоим понятиям — бедно по их. У них другие представления, другая мечеть, и даже думают иногда иначе.

Приезжих гораздо больше, и попадаются они чаще. У тех и язык, и поведение отличаются. Кто они по субординации? А как себя с ними вести? Приходится учиться разбираться. Прямо на ходу соображать. Городские вынуждены знать больше. Они думают по-другому. Не умнее — опыт иной. Ты ведь тоже увидел очень отличающуюся от привычной жизнь. И прежняя уже перестала устраивать. Начинай соображать быстрее. Опыт приобретается еще и учебой. Она ум развивает. Не хочешь, чтобы над тобой подшучивали, — стань выше званием. А для этого требуется образование. Наши трехмесячные курсы — ерунда. Будешь стоять на месте — выше начальника сельского участка не поднимешься. Подойди к Юнакову и посоветуйся. Спроси, что прочитать, что требуется для продвижения. Прямо побеседуй. Не при посторонних — зачем нужны свидетели? Он человек с понятием и поможет. Не вечно же будет этот бардак продолжаться, утрясется через годик-другой. Кстати, — потягиваясь, сказал Ян, — я-то не городской.

— Хе.

— Три тысячи жителей — это не город. Поселок. Как раз на стыке. Не только ремеслом жили, но и хозяйством. Была возможность сравнивать.

— Да? А почему тогда тебя все величают Ян Рышардович, а Зиброва хорьком за глаза?

— Ну его за дело. Воровать в курятнике не надо. Был сержантом — им и останется. Погоны ему не впрок. Офицер должен благосклонно принимать подношения от нижестоящих, а не лезть, куда не звали.

— А кушали вместе!

— Я потому этой сквалыжной торговке деньги и отдал, что вместе. А потом его головой попытался стенку пробить. Воруешь — так не попадайся. Да ладно, дело прошлое. Мы еще курсанты были, а теперь — во! Офицеры! Какие претензии. Тебя же вежливо лейтенантом называют. А меня, между прочим, если не в лицо, ляхом кличут. Чего мне обижаться? Я он и есть, и не скрываю.

— А все-таки?

— Потому что махать «вальтером» и орать много ума не требуется. Бояться, может, и будут, а уважать — нет. Необходимо в порученном деле разбираться. Сразу не приходит, на ходу учишься. Сначала думал, повезло. Как же! Прекрасно знал Юнаков, куда меня воткнуть. И ведь не спрашивал ни разу. Интересно бы заглянуть в наши сопроводиловки из части. Что там написано. Не мог мой капитан некоторых подробностей знать, на что угодно готов спорить. Я ведь на железке родился, с пяти лет за отцом ходил, а с тринадцати в депо первые дирхемы заколачивал. У нас в семье с этим делом строго было. Пороть не пороли, но подзатыльники нешуточные были. Пока с порученным делом не разобрался, дальше учить не станут. А потом два года железнодорожного батальона. Эти в военкомате думали, что таких, как я, лучше не подпускать к серьезным войскам, а мне только к лучшему. С того же места дальше квалификацию повышать. Мне никто здесь не сможет сказать на черное «это белое». Прекрасно знаю все эти дела и сам неоднократно начальникам втирал. Одного макнешь во вранье, другому объяснишь, почему он дурак. Еще и парочку бесполезных с откормленными мордами выгнал, и лишнего никогда не потребую. Не офицер с извилиной от фуражки, набитый спесью, а соображающий. Железнодорожники это быстро усвоили. Так что не бери в голову. Поставили бы нас руководить сельским округом — тебя бы по имени-отчеству называли и шапки ломали.

— Ладно, а почему ты этих отпустил? Обещал ведь одного помиловать.

— Ниче, будут теперь оба стучать, куда они денутся. Еще и наперегонки. А третий не при делах. Катала.

— Чего?

— Профессиональный игрок. Садится в поезд, делать людям много часов нечего, вот в картишки и перекидываются. У него рука набитая, иногда и без жульничества запросто обыграет. Уважаемый чин в ихней братии. Куча разновидностей. Ну как бы профессий. Банщики, громилы, гопники, карманники, каталы, угонщики, аферисты, медвежатники, шнифера, фармазонщики, блинопеки. Плохо, что в войну границы стираются. Страх потеряли. Банщик раньше не спину мыл, а по вокзалам чемоданы тырил, теперь и ножом ударить способен. А что, под военно-полевой суд никому не охота. А катала кистенем по башке в жизни стучать не станет. Исключительно воспитанно до порток разденет. В девятисотом я с приятелем одного такого под откосом подобрал. Попутчики ушлые оказались, поймали за руку и прямо на ходу из вагонной двери выкинули. Никто аферистов и мазуриков не любит, понятное дело. Так он у нас дома отлеживался и много чего порассказал. Малец был — интересно.

У людей, что вопреки закону живут, тоже свой устав имеется. Что можно и чего нельзя. Кого за какое прегрешение и каким образом наказывать. Он меня многому научил. Вот и вижу издалека, редко ошибаюсь. С виду приличные люди, а глаза холодные, расчетливые. Он долгие годы умение оттачивал и за одиноким дирхемом нагибаться никогда не будет. Слишком себя уважает. К нам ведь в классных вагонах крестьяне не едут, а дорога дальняя. Сначала по мелочи, потом и серьезные купюры появляются. Всегда при деньгах, пачкаться зря не станет и крови на себя не возьмет. Так что про наши дела он и не слышал.

— И кто-то играет? — с невыразимым изумлением спросил Гусев.

Ян засмеялся:

— Так на то и специалист. Все время выигрывать — кто же станет садиться? А дать победить, потом проигрыш. Ставки повышаются, и ты снова в плюсе. Потом уже и остановиться трудно. Азарт. Э… да ты что, в карты никогда не играл?

— Это для городских занятие. Нам запрещено. А мне и проигрывать нечего.

— И правильно. Всегда знай меру. В выпивке, игре и даже на войне.

— А убивать? — серьезно спросил Гусев. — Мне ведь не в затруднение, но сам без веской причины не стану. А ты был готов. Всех.

— Кто готов без раздумья убивать не в бою, тому пора стреляться. Он уже остановиться не сможет. Но поверить они должны были, и без вариантов. Получается — вышло.

— То есть нет?

— Слово даденное надо выполнять. Молчали бы — убил.

— Не понимаю я, — пожаловался Гусев.

— Они лицемеры, и поступать надлежит соответственным образом.

— Не свисти, ты Корана не чтишь. У тебя это… Библия.

— Фронтовая разведка, — помолчав, сказал Ян, — не работает по часовым в окопах. Нам давали четкое задание. Или конкретное место в тылу проверить, или офицера. Иногда даже с указанием — какого. Намного опаснее, за год в роте меньше трети осталось, но и важнее. Что рядовой может знать? Численность роты и командира полка — все. Офицер — другое дело. Весной девятого года мы прихватили оберст-лейтенанта из штаба армии. Это по-нашему подполковник. Что-то там по хозяйственной части, однако такие иногда много знают. Попался нам как-то самый обычный фельдфебель-повар — такого порассказал, что никакой разведке сроду не узнать. Его никто не стеснялся, и болтали рядом офицеры. А память оказалась хорошая. Мне не просто орден «Мужества» отвалили, а со всеми причиндалами. Мечи и надпись. Ну да я не про то… На нейтралке нас заметили и начали крыть со всех сторон. Троих убило, одному в бок прилетело, а немца по ногам. Меня тоже зацепило, но легко. Так я австрияка зарезал, а Сорокина на себе вытащил. Потому что своих не бросают. И это должны знать все. А для меня не орден важен, а товарищ. Хоть мы с ним и не особо дружно жили. Кто бы узнал, если бы все наоборот сделал? Сорокин все равно в госпитале помер потом. А я бы знал, и не хочу с таким жить. Мне собственное уважение важнее. Я правильно поступил. Для себя. Так и здесь. Я не просто базар на уши ставил, все поняли почему. Потом трижды задумаются — стоит ли моих парней трогать. А кто-то втихаря и подскажет, где мокрушники обретаются. Не сейчас, так потом. Потому что неприятностей не хочет. Только так и можно, — сказал убежденно. — Мы — власть, а ее трогать нельзя! И за действия против представителя власти неминуемо должно следовать наказание.

Дверь распахнулась без стука, и вместе с холодным воздухом внутрь вошла раскрасневшаяся Айша. Ян глянул на расплывшегося в улыбке Гусева, старательно пытающегося изображать глубочайшее уважение по всем деревенским правилам и кинувшегося помочь снять пальто, и мимоходом подумал, что ему бы как раз такая жена подошла. Умная девка всегда знает, куда мужа направить, и подскажет, если что. Вот только нужен ли ей парень? Да, надежный и страшно положительный, однако у нее еще в голове совсем другие мысли. Не тот уровень. Медресе кончает, а тут деревенский, без доходов. Привечает, но всегда на расстоянии. Впрочем, не его дело.

— Нет, — сказала она, показав в улыбке белые зубы, — даже не предлагай. Не могу задерживаться. Я бы и не прочь спокойно посидеть, да нельзя. Мне приказ пришел — доставить его, — Айша кивнула на Яна, — домой. Дело чрезвычайной важности, — подпустив в голос серьезности, заявила.

— Да и комендантский час скоро, — поднимаясь, согласился Ян, — тянуть не будем. Надо, значит, надо. Останешься пока за меня. На отчество зарабатывать. Займись комнатой для молитв. Мне и то противно: весь пол загадили. Поймай парочку гражданских, нарушающих правила, из ночующих на железке, и пусть вычистят. Ну там мусорят или спят, где не положено. Нормально, да? В каждом общественном учреждении есть место для омовения и молитвы. Чтобы не стояли поперек зала и не мешали пассажирам, — и то загадили. Правоверные! Я должен думать об их нуждах.

Гусев расстроенно смотрел на сборы, попытавшись впихнуть на прощанье в подарок большой кусок сахара. Айша отказалась, но благодарила столь витиевато и красноречиво, что Ян не выдержал и вышел за дверь.

— Что случилось? — спросил он сразу, как только девушка появилась.

— А просто пригласить нельзя?

Ян выразительно посмотрел в глаза и скорчил недовольную мину.

— Опасный ты человек, господин лейтенант, — вздохнула Айша, — везде подвох видишь. А я такая и есть. С подкладкой. Не хотела говорить при посторонних. Радогор вернулся и тебя просил привести.

— Как это? Если бы из Владимира эшелон пришел, я бы знал. Он что, прячется?

Мимо протопали двое смутно знакомых с базара, нагруженных мешками, и поздоровались. Скоро хождения по городу должны были прекратиться, и нарываться на неприятности никому лишний раз не хотелось. К заходу солнца все дружно расползались по домам или заходили в здание вокзала, кому некуда идти. Патрули в городе могли и начать стрелять сразу, не задавая вопросов. А уж не имеющим разрешения шляться по ночам непременно бы устроили веселую жизнь.

— По реке пришел. Да не сам, а с развеселой компанией за сотню вооруженных. Добровольцы. Большой человек стал. Документы такие, что все кланяются. — Она уцепила Яна за руку и потащила к трамвайной остановке. — Вон последний на сегодня по расписанию идет, — показывая на дребезжащий вагончик, сообщила.

Ничего странного. С начала войны не меняли и толком не ремонтировали. Да и вместо изначально запроектированных линий остались только шесть маршрутов, которые успели проложить. Не до трамваев стало и Руси, и городским властям. А был очень амбициозный проект.

— Пропустим — придется пешком. С ума сойти, гуляю с чужим мужиком поздно вечером, и без охраны! Дикие времена настали.

— И?

— Да не знаю я, — с досадой сказала Айша. — Ничего не объяснял. Здрасте — до свиданья. Пришел — ушел. В комендатуру городскую с кодлой направился. Я так поняла, с полномочиями с самого верха. Про тебя спросил, внимательно выслушал и скомандовал — «доставить». Вот и стараюсь. Он тебе не командир, я тем более, но и сам ведь не прочь повидаться?

Очередь на остановке поспешно расступалась, давая дорогу и убирая вещи. Это же все базарные торговцы, и его прекрасно знали. Они поднялись в трамвай, Ян показал удостоверение. Офицеры на службе имели право ездить бесплатно. Когда-то это здорово обижало. Три таньга за проезд были совсем не маленькие деньги для солдата. Прямо скажем, вполне существенные. Рядовой в месяц получал половину дирхема. Вагоновожатый и то имел жалованье сорок дирхемов в месяц. Так еще и ездили по-разному. Чистая публика каталась в заднем по ходу движения отделении и на площадке, а прочие — в переднем. В связи с общественными потрясениями теперь платили одинаково и ездили где кому нравится. Моментально и первый класс стали загромождать торговцы с мешками, дыша в лицо чесноком и перегаром. В старые времена алкашей и в грязной одежде просто не пускали, и не так уж это и было плохо. С точки зрения офицера.

— Когда-то, — сообщила Айша, глядя в окно, — много споров было по поводу пуска трамвая. Раньше вода стекала к середине улицы, ее специально делали немного вогнутой, а оттуда в канализацию. Пришлось все перестраивать. Не ездить же по лужам. Переделывали покрытие, значит, и канализацию. Дорогое удовольствие. Да ладно, — сказала, подмигивая, — не строй из себя съевшего лимон, должна я производить впечатление очень умной и всезнающей?

— Замуж не возьмут. Чем жена образованнее, тем меньше за нее платят. И это правильно. Меньше претензий.

— У нас нынче свобода, — хихикнула она. — Сама выбирать буду. Слышал про новый указ о правах женщин?

Пожилой сосед напротив в крестьянском чапане нехорошо глянул и зашевелил губами беззвучно. Легко можно было догадаться, что не молитвы читает, а матерится.

Постепенно вагон пустел, люди выходили, нередко не забывая вежливо попрощаться. На улице уже темнело, и фонари, как положено, в последние месяцы не работали. То ли экономят, то ли продают топливо налево. На знакомой остановке Ян спрыгнул и подал руку девушке. Локоть кренделем, как заведено воспитанным людям прогуливаться.

— Так что не так с Радогором? — спросил он, оставшись наконец без лишних свидетелей.

— Я правда не знаю, как объяснить. Не понравился мне братишка. Вроде ничего ужасного, но уж больно сильно изменился. Я понимаю, война… Все равно. Глаза у него… нехорошие. Зима внутри. Смотрит, как взвешивает, и вместо зрачков дуло. Да оно и неудивительно, если видоки не врали. Даже в газетах открыто писали. Сначала бои, когда артиллерия по людям на улицах палит и из пулеметов по толпе. А потом во Владимире вешали сотнями. Прямо на деревьях вдоль бульвара. Мятеж — да, но сами они не такие? Власть скинули силой и сами уселись. — Айша запнулась и искоса взглянула. Сказанное вполне можно было отнести и к Яну.

— Если победили — не мятеж, — усмехаясь, сказал он. — Законное правительство. А у меня с глазами как?

— Нормально. Я тебя не боюсь. Напротив, спокойно себя рядом чувствую.

— Это ты меня раньше не знала. Как бы на меня дома рты не поразевали. Я ведь на год больше Радогора хлебнул. Ты просто подумай, что значат обычные фразы «снял часового» или «пошли в атаку». Это ведь самое страшное. Сидишь в окопе — прекрасно знаешь, вот-вот команда прозвучит, но вдруг отменят? А потом: «Взвоод! Приготовиться к атаке!» И наступает полная тишина. И ты уже знаешь — сейчас. Под пулеметы по пустому полю. А пойдешь. Все идут. И все дрожат. И привыкнуть невозможно. Кто реально смерть видел, очень не любят рассказывать подробности. Кто хвастается подвигами, дальше дивизионного тыла не присутствовал и австрияков только пленных видел.

Девичьи пальцы осторожно сжали ему руку. Успокаивает. Не побывавшие в этом аду никогда не поймут, что такое война. И нет слов передать чувства. Да и не хочется. Неприятно душу выворачивать наизнанку.

— Мы все от рождения оружие, — сказал вслух. — В обычной жизни предохранитель предусмотрен. Воспитание, законы, традиции, чужой авторитет. Большинство редко срывается. А сейчас все подряд имеем разболтавшийся предохранитель. У кого больше, у кого меньше, но стоит стукнуть посильнее — запросто выстрелим. И не холостыми. Иные потом жалеть будут, а иные и нет. Наступит спокойствие, постепенно назад прикрутится, разве что ночью кошмары приснятся, но все со временем проходит, а пока лучше заранее готовиться к… к неадекватной реакции.

— А Арсан?

Опа, а не так она и равнодушна.

— О, — делая бесстрастное лицо, сказал Ян, — Гусев из моих знакомых самый спокойный, правильный и устойчивый. Вот за ним прятаться — как за каменной… нет, железобетонной стеной. В лепешку расшибется, но жене жизнь хорошую обеспечит. Только его направлять надо. В умной хозяйке нуждается.

— Скажешь тоже, — воскликнула Айша, — а то я не понимаю к чему!

А щеки-то покраснели, отметил Ян. Может, и сладится.

Радогор сидел у стола в окружении всех родственников и, судя по радостному виду, с которым он вскочил, мечтал поскорее удрать из теплых семейных объятий. Сцена очень напомнила Яну его собственное первое посещение данного дома. С тех пор он уже слегка привык и перестал заикаться, навещая, но этому еще предстоит. Парень так старательно культивировал образ героя, что и сам поверил, а дома его помнят совсем другим. И не гаркнешь, как хочется, на близких людей. И не пошлешь по известному адресу. Так что Ян совершенно не удивился, когда его после объятий срочно поволокли в другую комнату. Удивительно еще, что капитан на шею со слезами не бросился. Ян не забыл слов «мой мальчик» при знакомстве.

Захлопнув дверь, Радогор довольно вздохнул и рухнул на кровать. Сапог, между прочим, в доме не носит. Воспитанный. Правда, носки совсем новые. Натурально только что врученные. Раньше наверняка портянки грязные были.

Ян с любопытством осмотрелся. Здесь он ни разу не был. Тесная комнатка. Узкая койка, стол, стулья и старые учебники. А пыли нет. Старательно убирали — и неудивительно, если регулярно.

— Ну как?

— Я думал, вы живете богаче, — сознался Ян. — Видно же, самоцветов и рысака с коляской и раньше не нажили.

— На один заработок врача трое детей. Не сказать не хватает, но не зажиреешь. Вечно отец частных пациентов принимал, а потом еще в государственную больницу мчался. Но я не про это. Как чувствуешь себя с офицерскими погонами?

— Да мне по хрену. Ничего не изменилось. Я ведь и раньше у тебя заместителем фактически был. Без погон со звездочками ответственности меньше. Развернулся и пошел.

Радогор сел и уставился на него.

— А мне другое рассказали. Большой человек стал. Незаменимый.

— И кто на меня клепает, господин капитан?

— Да много кто. Начиная с Морозова и заканчивая Юнаковым.

— Ого. Ты запросто с генералами беседуешь! А чего тогда… — Ян показал вокруг себя. — Вызвал бы официально.

— Непочтительным ты всегда был, — неизвестно кому пожаловался Радогор. — Помню, приехал я из училища, горя желанием совершать подвиги, а ты меня в сторонку отвел и крайне нагло посоветовал не лезть вперед опытных людей. Делай как я, сказал, и учись. Обидно-то как было — я ведь так старательно усваивал воинские науки от преподавателей. А тут рожа какая-то неумытая. Хорошо, хватило ума послушаться. Теперь я понимаю, когда можно на «рывок», а когда и неделями смотреть все варианты отхода и изучать каждую складку местности перед поиском. Ничего не изменилось. Просто вместо австрийских окопов нас ждут ничуть не меньшие сложности. И убивать здесь тоже станут всерьез. Уже происходит. Люди хотят все сразу — или вообще ничего не менять. Пришло мое время воспитывать. И лучше это с глазу на глаз обсудить.

— Я внимательно слушаю, — подтаскивая стул и садясь на нем наоборот, так чтобы спинка была спереди, согласился Ян. — А вот хватит ли у меня ума последовать совету…

— Да не поучения это. Гораздо хуже. Предложение. Я ведь чего первоначально хотел. Забрать тебя с собой. Мне проверенные и обстрелянные вот так нужны. — Он провел рукой по горлу. — Ты же представляешь, что вокруг творится?

Ян молча кивнул. Длинные речи не требовались. Уж кто-кто, а сидящий на железке всегда получает информацию первым. Что в газетах пишут — и половины нет, или врут. Кто из самых лучших побуждений, кто в поисках очередной сенсации. Да и не все печатают. Не смущать же население разными ужасами.

Лидеры национальных меньшинств требовали немедленного местного самоуправления без созыва для этого конституционного совещания и без процедуры изменения фундаментальных законов. Не успевшие появиться профсоюзы ожидали от революции повышения заработной платы и сокращения рабочего дня без учета потребностей армии и народа в непростое время. Промышленники и финансисты видели в розовом свете день, когда они займут в русском обществе такое же важное положение, каким уже много лет пользовались их коллеги в западных странах. Крестьяне рассчитывали, что большие поместья будут немедленно распределены между ними без предварительной оценки, компенсации владельцам, выработки политики справедливого перераспределения земли. Крупные землевладельцы считали, что первейшим долгом правительства является защита прав собственности граждан.

В трех губерниях местные военные начальники практически отделились и на центр посматривают исключительно с целью чего-нибудь потребовать. А то ведь можно и про независимость поговорить всерьез, при поддержке в столь интересном начинании местными отрядами.

Под Грозным всеобщая резня идет. Горцы с русскими деревнями выясняют, чья земля. То эти деревню спалят, то те аул. Кавказская кавалерийская дивизия раскололась, и дошло до полка на полк. А у них не только шашки. Почти все оружие сохранилось. Даже артиллерию вывезли. На склады не сдавали — так и шли, ощетинившись, до Северного Кавказа. Люди бегут в горы и на Терек. Одна выжженная земля остается. Это не война, гораздо хуже. Здесь соседи режут друг друга. Там уже примирения не будет. Кого-то истребят, и ему очень не хочется, чтобы русских. В Ярославль потянулись беженцы. Их надо обустраивать и кормить, а далеко не все из них готовы подчиняться властям. Начальству в деревнях всегда не сильно доверяли, а тут еще у них впечатление брошенности — помощи-то не прислали!

В Кабарде князь Назир, хотя какой он князь — самозванец, помещиков истребляет и землю раздает. Кабардинцы вроде счеты между собой сводят, и две автономные армии гоняются по горам, не забывая расстреливать соперников, но вся эта радость неминуемо выльется и на равнины. Ингуши вот зашевелились. Вспомнили былые обиды. В Фергане восстание готовится, и никто не поручится, что англичане руки не приложили. Им сейчас важно Русь в зависимое положение поставить и в Париже на вторые роли отодвинуть. Не нравится, что в Персию и Месопотамию влезли.

При всей замечательной риторике военного правительства в стране творился бардак. Где имелись надежные части, там было более или менее спокойно. Где всплывали старые счеты, религиозные и национальные проблемы или, хуже того, земельный вопрос, — если не горело всерьез, то тихо тлело и вспыхнуть могло в любой момент. В теории армейские части осуществляли военное управление и охраняли порядок, а старые учреждения — гражданский. Реально сферы деятельности очень часто пересекались, и начинались выяснения отношений с апеллированием к Владимиру или соплеменникам. Тут уж старались кто во что горазд, и доходило до прямых столкновений. Русь превратилась в кипящий котел конфликтующих надежд и мнений.

— Ну вот, — подтвердил Радогор. — Кому же заниматься? Мы ведь из жвальгибе![26]

— «Языков» ловить?

— Кто-то должен пресекать мятежи. А ты уже умудрился монархический заговор раскрыть.

— Случайность.

— Хе. Сказать тебе, что написано в служебной характеристике на младшего лейтенанта Тульчинского?

Радогор прищурился и выдал на память:

— «Умеет отбросить лишние детали, ухватить суть и правильно отреагировать. Действия точные, при необходимости пойдет против мнения прямого начальства, беспокоясь об интересах дела». Так что не говори мне о случайностях. Другой бы копаться в странностях не стал. Короче, существует необходимость в создании на местах особых подразделений. «Комиссия охраны порядка» будет с серьезнейшими полномочиями. Управление в каждой губернии. Полиция и жандармерия ей не будут подчинены. Разные ведомства. Им ловить бандитов и воров, в городе и сельской местности соответственно. КОП займется политическими и контрреволюционными действиями. Дознание и следствие. Мы и так имеем указ об изъятии из общей подсудности в местностях, объявленных на внесудебном положении, но теперь этим займется не любой лейтенант, а специальная организация. Прямое подчинение правительству, минуя МВД и министерство юстиции.

— О господи, — восхитился Ян. — Ты с ума сошел? Тут должность не меньше полковничьей и масса возможностей набить карман. А я кто такой? А ты кто такой, чтобы такие предложения делать?

— По порядку. Должность будет называться «комиссар» — от «комиссии», и к званию это отношения не имеет. Хотя ты прав — жалованье соответствующее.

— Разбогатею, — пробормотал Ян, — если деньги пришлют.

— Кто ты такой? — переспросил Радогор подчеркнуто. — Это просто. Сколько у тебя человек?

— Двести шестнадцать. Если без юнкеров — сто четырнадцать. Двое в госпитале. Один болен. Еще тридцать семь железнодорожников, но их трогать не стоит. Разве что в пиковых случаях. На железке они нужнее.

— Вот именно. Формируемая добровольческая бригада не сегодня, так завтра уйдет, и в городе останется не больше пяти сотен вооруженных. Половина твои. Ты второй человек на сегодня по влиятельности. И не по званию. А по количеству людей. И что интересно, прямых претензий нет даже со стороны «лучших» людей Ярославля. Мычат про твои дела с профсоюзами, но терпимо. На Морозова и то больше жалуются. Он с них контрибуции регулярно собирает.

— Тебе жалуются?!

— А вот это на тему «кто я такой». Я выполняю прямой приказ Багратидзе по инспекции начальства. Ревизор с правом расстрела. И даже пару раз воспользовался. Не смотри на меня так, сам не лучше… Что решу, то и будет. Потому что Багратидзе — человек Салимова. И ссориться с ними никто не станет. Морозов уж точно. Они из одной компании. Один выпуск, потом один округ. Академию вместе заканчивали. Да и не время счеты сводить. Слишком все висит на волоске.

— В нашей государственной табуретке три ножки. Салимов — только одна.

— КОП — идея общая и согласованная.

— А я чей человек? Начальника разведки расформированной Одиннадцатой армии Багратидзе, военного губернатора Ярославской губернии Морозова или капитана Нуялиса? Или Папы Римского из Ватикана? Ты там мелочь такую не забыл из характеристики — «потенциально нелоялен к власти»?

— Я — правоверный мусульманин, — сердито сообщил Радогор.

Султан бы не согласился, подумал Ян. Вы, саклавиты, еретики. Но спорить о вере — все равно что против ветра плевать. Она или есть, или ее нет. Не суть важно, как Его называют, главное — заповеди блюсти. Сам я когда был в последний раз на исповеди? Почитай, как повестку получил. Где я костел в Ярославле найду? В Одессе ближайший. Так что лучше чужого религиозного рвения под сомнение не ставить. Мнение турок нам побоку, и где нынче этот Султан, вместе с Каганом.

— Но мы живем не во Франции, даже не в Испании или Англии, — сообщил изумительное наблюдение Радогор. — Это там население однородно. У нас на Руси слишком много народов и верующих во что угодно. Если за столетия не ассимилировались — уже не выйдет. Придется жить вместе дальше. Подавление одних за счет других — путь к вечным конфликтам. Это не только мое мнение. И вывод отсюда простой. Публично еще не сказали, но я отвечаю — разрабатывается два Указа. «О запрете использования религии в политических и личных целях». Точной формулировки сейчас не скажу, но приблизительно так: «Всякий, кто учреждает, организует общество либо руководит обществом, целью которого является даже частичное внедрение в социальную, экономическую, политическую, правовую основы государства религиозных принципов и убеждений, противоречащих принципу светскости, подлежит уголовному наказанию».

В военное время вплоть до расстрела, в мирное — лет на пятнадцать каторги. И если понадобится, я войду в мечеть, церковь или синагогу и головки смутьянам поотворачиваю. Не глядя, кому они молятся. Все общины обязаны подчиняться русским законам. За ними остаются лишь религиозные обряды и все с этим связанное. Даже семейные дела вроде регистрации браков, рождений и смерти перейдут к государству. Республика будет светской. Религиозные учреждения отделены от государства. Молиться как душе угодно никто не запрещает. Дискриминация по религиозному признаку подсудна. По делам смотреть будут, не по количеству намазов.

— Конфискация имущества религиозных общин?

— У тех, кто сопротивляться станет, — без сомнения. Земля — крестьянам, движимое и недвижимое — государству.

— А второй?

— Тут сложнее. Целый комитет заседает, проверяя гражданские кодексы разных стран. Где лучше прописаны понятия собственности, владения имуществом и условия владения земельными участками. Брак, семья, наследование. Юридические, физические лица. За два дня не напишешь. По-любому это будет светский кодекс. Шариат ушел.

— А в сюртуках и фраках нас ходить не заставят? — со смешком спросил Ян.

— Нас — исключительно в форме.

— Что, могут? И бороды резать заставят?

Радогор молча пожал плечами.

— Ладно. Считай, я верю. Будущее будет светло и прекрасно. Если мы с тобой постараемся. Есть несколько предварительных условий. Мне нужны конкретные штаты. Сколько человек и какое жалованье. Наличие «летучего» отряда, подчиненного этому… КОПу. Какой смысл иметь права без возможности их реализовать!

— Штаты лучше обсудить серьезно, а отряд… Людей все равно отбирать сам будешь. Приблизительно так… Следственно-оперативный отдел. Аресты, обыски, допросы. Должностные преступления. Надеюсь, понятно. Взятки, злоупотребление служебным положением, воровство чиновников. Обычные дела — кто спер кошелек или банальное конокрадство — в компетенции полиции. Транспортный отдел. Контроля над железкой и речными пристанями выпускать из рук нельзя. Я вот пришел — и никто не заметил. А у меня полторы сотни бойцов в подчинении. Город, может быть, и не взял бы, но шороху при желании легко навел. Информационный отдел.

— Дай я хоть запишу, — взмолился Ян. — Зачем мне какой-то информационный отдел?

— На, — кидая ему тетрадь со стола, согласился Радогор. На обложке было написано: «География». И ниже: «талиб Нуялис». — Пиши… Для правильного информирования населения и цензуры печатных изданий, — ответил он на вопрос.

— О! — с уважением воскликнул Ян.

— Зря. Ирония тут неуместна. Позволяющих себе писать лишнее — в срочном порядке разгонять на все четыре стороны. Помнишь панику в начале войны? То-то. Ну вроде все, — дождавшись, пока Ян кончит старательно записывать, сообщил: — А! Обязательно финансово-хозяйственный отдел. Кто-то должен и мебель чинить, да и жалованье выдавать. Не всем за линию фронта ползать. Расту и начинаю многое понимать, — объяснил на иронический взгляд, — своевременное питание — важнейшая вещь. Вроде все. Основная задача КОП — предупреждение и подавление открытых выступлений против государственной власти в контакте с комендатурой, и внимание на экономические преступления. Сейчас это особенно важно. Теперь по кадрам. Сегодня это сложно, но стоит подумать заранее, кого брать на работу. Штрафных, судимых и должников — гнать.

— Вообще-то я тоже не святой.

— Ты меня понял. Русское подданство, желательно воинские чины. Звание не столь важно. Награды интересны. Возраст от двадцати одного до сорока лет. Где-то так. Юнкерам все равно доучиваться. Послабления исключительно по профессиональным качествам. Здоровье не мешает проверить. И обещай льготы. Пять, десять, пятнадцать, двадцать лет службы. Соответственное повышение жалованья и звания.

Ян посмотрел с интересом.

— Это не моя идея. Сам знаю: глупо сейчас обещать. Там так решили. При уходе на пенсию после двадцати лет единовременная выплата в двести пятьдесят и ежемесячная в девяносто дирхемов. — Ян хохотнул. — Ага, доживем ли… Сам прекрасно понимаю. Предложения, пожелания есть?

— А как же! Мне необходимо право продолжать регулировать экономические взаимоотношения хозяев с работниками. Это прекрасно относится к экономической безопасности. Если уж договор утвержден КОПом, никаких обращений поверх головы во Владимир.

— Не такая уж плохая мысль создать экономический отдел. Договорились.

— Право на аттестацию личного состава полиции и жандармерии. Пока они еще подчинены комендатуре. Вычистить особо противных типов и попробовать посадить на должности компетентных людей.

— Объем работы представляешь?

— Мне есть куда торопиться?

— Работай. Инициатива в армии наказуема. Потом и за это ответишь.

— Есть еще один скользкий вопрос. Почти двести человек в тюрьме сидят. Военные, талибы из медресе, чиновники, сильно верующие. Заговор был вполне реальный, тут сомнений нет, но подавляющее большинство ничего не сделало. Разговоры к делу не пришьешь. Выпускать их мне не с руки. А стрелять — весь Ярославль против себя восстановить. Почти все местные. Забери их к себе. Сунь в те места, где села жгли и одни собаки на пепелище воют. Ткни мордой в трупы, чтобы почувствовали и осознали. Пусть идут в первых рядах и искупают кровью.

— На меня свалить решение хочешь. Ты хороший, а я гад. Ладно. Дадим им выбор. Или пойдут добровольно, или будут дожидаться решения из Владимира. Не думаю, что пожалеют. Монархисты сейчас хуже крыс. Где увидят, там прихлопнут. Уголовников защитить не желаешь?

— Хм, — пожал печами Ян. — Неужели не доложили? Всех рецидивистов, проходящих по полицейским учетам и пойманных с оружием в результате облав в количестве восьмидесяти трех голов, я согласно законам военного времени того… На встречу с Аллахом препроводил. Наверняка на небесах это запланировано было. Кому срок не подошел, тот не попался.

— Опасный ты человек, — без всякой шутливости констатировал Радогор. — Раз — и решил вопрос бандитизма. Уцелевшие ведь еще опаснее будут, зная, что их ждет.

— Нет полного счастья на Руси. И кормить убийц в тюрьме годами не вижу необходимости.

— Да! — крикнул Радогор на стук в дверь. — Заходите.

— Извините, что мешаю, — сказала Айша, внимательно разглядывая лица. Поняла, что не ругаются, и уже увереннее продолжила: — Там подкатил к воротам грузовик. Приехали твои ребята, и настроены они не очень приятно. А твои, — сказала уже брату, — пропускать не хотят. Мужики все от рождения дебилы…

— Куда мама смотрит, — возмутился Радогор. — Такой лексикон у девушки!

— …И норовят посоревноваться в размере кулаков и количестве стволов. Как бы чего не произошло. Вы разберитесь. Стрельбы нам еще не хватает.

Они вышли на крыльцо и обнаружили занимательную картину. Айша не преувеличивала по женской привычке. Из кузова грузовика, вставшего на улице, недвусмысленно смотрело рыльце станкового «максима». С десяток вооруженных людей деловито готовились при малейшем движении открыть огонь по торчащим во дворе охранникам. Вид у тех был героический, но Ян обоих слишком давно знал, чтобы заблуждаться. Чувствовали они себя не слишком уютно. Обе стороны правильно оценивали результат столкновения.

Прямо в воротах шла оживленная дискуссия. Младший лейтенант Зибров требовал немедленно подать ему прямого начальника, на что торчащий в воротах другой младший лейтенант не менее ответственно заявлял, что нечего тут орать. Речи были длинны и красочны. Все это произносилось на правильном русском языке, где не было ни одного печатного слова, кроме «и», «в» и прочих предлогов. Еще фамилия звучала в оригинальном виде.

— Топалов, — спускаясь по ступенькам, сказал Ян, — убери ружо. Все в порядке. Все свои. Полное благолепие.

— Так это, старшина, то есть лейтенант, ты бы заткнул своего скандалиста. Че он взбесился? Нервный, понимаешь.

— А вы че дурью маетесь? Пропустили бы — и все дела. Мы ж с тобой два часа назад здоровались. Надо было сразу в глаз дать. Мало я тебя на фронте гонял. Ума так и не нажил.

— Так это не я! Это он, — показывая на незнакомого Яну лейтенанта, шепотом доложил старый знакомый. — Бдительный. Мы ж с Одиннадцатой армии, а это контрразведка.

— Рукоприкладство — это не наш метод, — заявил Радогор. Он так и вышел в одной гимнастерке без ремня, являя народу демократичность и домашность. — Сразу расстрелять. Совсем оборзели солдаты. Разговаривают с офицерами как у себя в деревне на завалинке. Че-че. Через плечо. — Демонстративно пожал Яну руку и громко сказал: — Завтра в восемь жду.

Тот раскланялся по дороге с незнакомым лейтенантом и, схватив Зиброва за плечо, потащил его на улицу.

«Набрал контингент довольно удачно, безжалостно изгоняя неспособных и поддерживая дисциплину. Ходят слухи, что за закрытыми дверями всерьез лупил бравших даже мелкие взятки и изгонял из отряда. Впрочем, никто не жаловался. Своих добровольцев держит крепко, и они ему доверяют. Полезно продвигать по службе», — вспомнил Радогор еще один абзац из характеристики.

Усмехнулся, вспоминая лично свой разбитый нос два года назад. Этот может, невзирая на чины. Для воспитания. И только дурак обидится — за дело. Повернулся и, тяжко вздохнув, пошел в дом. Предстояло продолжение семейной встречи. И не сбежишь. Зачем расстраивать. Лучше бы выпил как следует со старым товарищем — так нельзя. Еще не хватает завтра дышать перегаром на Морозова.

— Вы чего устроили? — прошипел Ян.

— Да я вернулся, Гусь говорит — ты к Нуялису пошел. Мало ли, с врачом корешишься, а сынок-то у него каратель. В Саратове устроил — не слышал? Вот так заявился и кучу народу к стенке поставил. Отсюда не видно, за дело или просто так. Чего вдруг такая любовь?

К грузовику подходили люди. Все старые знакомые. Всех он сам отбирал и назначал. Даже Варенко и Клычков со своей близорукостью. Это они меня спасать примчались, понял Ян. Невольно хотелось всех долго благодарить за самоотверженность и преданность, но как-то не по-товарищески. Они просто сделали то, что считали правильным. Остальное, даже последствия, побоку. Сами пришли, юнкеров поднимать не стали. Правильно сделали — мальчишки тут ни при чем.

— Я служил у него в роте старшиной, — сказал Ян для всех. — А Багратидзе у нас прямой начальник был. Надеюсь, в газетах имечко видели? Нерусское, хорошо запоминается. Грузин меня вряд ли помнит — старшин в армии много, — а собственный капитан не забыл. Предложение мне занятное поступило.

Он вкратце пересказал затею с КОПом.

— Хорошо иметь таких знакомых, — сообщил Колобов. — А мне что обломится?

— И в чем разница с тем, чем мы сейчас занимаемся? — с недоумением спросил Гусев.

— В том, что он теперь будет второй человек в Ярославле и подчиняться напрямую столичному управлению. А мы, — Зибров хихикнул довольно, — начальниками отделов. Ты, Гусь, большой командир на железке будешь. А я? Хочу в финансовый, начальником! Секретарши, уважение — и в сейфе деньги. Уж я без жалованья не останусь.

— Все, — сказал Ян. — В машину и домой. Там серьезно обсудим. Кто, куда и зачем. Халиль прав. Это ведь еще и должности. Не жандармом в сельской местности служить. В большие начальники выйдем. Если не споткнемся. На хрена мне незнакомые люди, если я точно знаю — Зиброва к материальным ценностям подпускать нельзя? И не потому что вор, а не может спокойно смотреть на плохо лежащее. Болезнь у него прикарманивать все подряд. Лучше уж начальником «летучего» отряда назначить. Вполне на месте будет.

— Я исключительно на съестное падкий, — ничуть не смущаясь, заверил тот. — И собственная рота — тоже неплохо. Я уже в звании расту и превращаюсь в большого начальника. Смотреть почтительно!

— Поехали на вокзал. В тепле обговорим.

1935 год

Мы прибыли вовремя. Двадцать минут опоздания — не срок. Я, честно говоря, ожидал худшего. Хоть Китай с Японией и не воюют официально, а всего-навсего сводят отношения, но кататься по оккупированным районам, а потом практически без досмотра выезжать в свободную зону еще не приходилось. Шлепнули свои таинственные иероглифические штампики, и не подумав заглянуть в купе, хотя бы для приличия.

Интересно живут восточные люди. Война сама по себе, а поезда по расписанию. Даже гайки на рельсах не отвинчивают. Хотя это как раз понятно. Охраны вдоль дороги было полным-полно. И не все военные. Болтались на станциях гражданские люди с подозрительными взглядами. Видать, из тайной полиции.

Я вручил денежку проводнику, вытащившему на перрон последний чемодан. Получил вежливый поклон и с интересом посмотрел на обстановку. С прошлого раза прошло полтора десятка лет, но изменений незаметно. Вокзал как вокзал. Точно не китайский архитектор строил. Все очень знакомо и по-европейски. И часы огромадные присутствуют на стенке. Не украли. А вот толпы набегающих китайцев, что-то мяукающих на своем языке и всех подряд ломаных иностранных, очень даже колоритны. Такое впечатление, что сюда завезли обноски со всего мира, а на ткань для заплаток поскупились.

Пассажиров окружают и натурально навязываются с услугами. Хорошо привычному к подобным зрелищам. Любка вон встала насмерть, скоро матом посылать начнет. Явно опасается, что чемоданы уплывут не в ближайшее такси, а в неизвестном направлении. Кто их знает, этих типов, да и на морду все одинаковые. Через пару месяцев научится различать, а пока сплошь плосколицые. Ну мы для них длинноносые. Ничего странного. А чемоданы жалко. Там вещи весьма ценные и интересные. Никогда не подозревал, сколько их требуется женщине. Всегда обходился одним небольшим чемоданчиком.

Любка оглянулась с беспомощным выражением лица и, обнаружив меня рядом, радостно воспрянула.

— По-русски кто-то говорит? — спросила грозным тоном.

— Я, мадам, — небрежно отодвигая в сторону китайцев и нависая над ней, сообщил странный тип в форме без знаков различия. Лицо загорелое — точно не в кабинетах штаны просиживал. На боку кобура хорошо знакомая. Вечный КР, в девичестве «кольт» образца одна тысяча девятьсот десятого года. В иных вещах военные страшно консервативны. За спиной у него торчали еще двое в военной форме, но вполне себе местные. — Аллах Акбар, — сказал он мне, широко ухмыляясь.

— Спасибо, мне уже доложили, — отвечаю, пытаясь сообразить, послан ли он мне в ответ на молитвы, которых я не произносил, или случайно мимо проходил. В последнее слабо верится. Очень уж удачно.

Китаец из-под его локтя недовольно взвизгнул. Тульчинский посмотрел на него изумленным взором и что-то выдал на местном диалекте. Мгновенно вокруг стало пусто. Добровольные носильщики и таксисты срочно вспомнили про крайне важные дела и быстренько рассосались.

— Ты знаешь китайский?

— Так, — отмахнулся он, — мало-мало северный диалект, бэйфан хуа.

— В присутствии моей жены попрошу не выражаться!

— Простите, — сказал он, шаркая ножкой и указывая подскочившим солдатам на чемоданы. — Разрешите представиться: Гражин Джон.

Я невольно открыл рот, оторопев.

— Любка. Темирова, — протягивая руку, созналась моя жена.

— Очень приятно, — пожав ладонь, сообщил Тульчинский. — С Бериславом мы знакомы давно. Но жены у него тогда не было.

Солдатики бодро потащили багаж к выходу. Мы послушно двинулись за неожиданно переименованным поляком.

— У меня там машина, — обаятельно улыбаясь, объяснял он. — Довезем, все покажем и подскажем.

— Вы тут давно? — опять оглядываясь на меня, поинтересовалась Любка. Она что-то почувствовала. — А чем занимаетесь?

— Это смотря как смотреть. В Шанхае не очень — всего пару лет. В Китае очень давно. Практически всю жизнь.

Вопрос о способе зарабатывания он пропустил мимо ушей. Зато всю дорогу до машины разливался соловьем, повествуя о чудесах окружающего мира. Отпустил солдатиков и самолично уселся за руль. Давно у меня за водителя подозрительные типы не трудились.

— Город состоит из просторной и благоустроенной территории, — вещал он. — Международного сеттльмента и тесного, скученного до предела китайского города. Еще в одна тысяча восемьсот сорок первом году Шанхай был маленькой рыбацкой деревушкой. Сейчас здесь проживает не меньше тридцати тысяч иностранцев и под два с лишним миллиона китайцев. Точно никто не знает. Куча беженцев с севера и приезжих. Из деревень многие перебираются.

И дальше трещит о прочих достопримечательностях, бла-бла, прямо туристический справочник цитирует. Опа! Он с ходу сообщил про возможность устроиться в больницу сеттльмента и имя назвал, с кем говорить. Любка так обрадовалась, что не въехала. Она ведь не сказала про свою профессию ничего. Ой, неслучайно добрый молодец нарисовался. А не буду спрашивать. Сам все скажет, что ему требуется.

— Вот это Шанхай? — с глубоким подозрением спросила Любка, изучая проплывающие мимо дворцы и виллы, выстроенные вдоль широкого бульвара. Кругом зелень, деревья и сады. Даже газоны тщательно подстрижены. Массивные застекленные фасады общественных зданий и компаний так и мелькали. На фоне Китая, промелькнувшего мимо нас из окон поезда, с полуголыми людьми, работающими на полях, и садящимися где попало справить нужду детьми, с очень занимательным специально сделанным вырезом сзади на штанах, удивительно смотрится.

— Шанхай — город контрастов, — уверенно заявил я. — Жемчужина Востока, Париж Азии. Попутно клоака со множеством полуголых узкоглазых аборигенов, распевающих непонятные песни, и регулярно бегающим по утрам золотарем, собирающим отходы жизнедеятельности в большую бочку. Ну еще страшное количество баров, нищих и проституток. А что, — ответил на взгляд Любки, — я не имею права употреблять журналистские штампы? Каждый второй обязательно распишет про эксплуатацию злобными англичанами трудолюбивых туземцев, а мне запрещено?

— Это сеттльмент, — невозмутимо сказал англизированный Ян, уверенно ведя «бьюик». — Здесь Китай полностью отсутствует, за исключением прислуги. Полиция — и та состоит из индусов и всевозможных туркестанцев.

— И отборные рослые индусы в чалмах, — радостно подхватываю, — преданно служат интересам понаехавших нагло-саксонских подлецов, строго сохраняя их интересы.

— Офицеры в полиции сеттльмента — англичане, русские и немцы, — старательно не замечая моего вмешательства, обстоятельно докладывает Ян. — Других не держат. Немцев много набежало в последнее время, а русские все больше из эмигрантов времен свержения Кагана. Монархисты.

Сказано было странным тоном. С ехидцей. Я для подобных намеков оснований не давал.

— Начальство регулярно стравливает их для соперничества и чтобы выслуживались, но позиции свои Великобритания серьезно потеряла за последние десятилетия. И наши товары, и английские, и японские в ходу. Последних больше всего. Впрочем, общая политика иностранных держав особо не изменилась. В трамваях сеттльмента кондукторами и вагоновожатыми служат китайцы, а инспекторами и контролерами билетов — корейцы. Чем больше друг друга ненавидят — тем лучше. В настоящий Шанхай лучше не соваться. Свернул за угол и угодил в страшно вонючий, извилистый и мрачный переулок. Заблудиться запросто. А уж белого ограбят непременно. Если куда-то необходимо — лучше брать такси или, на худой конец, рикшу. Оно и дешевле.

— А куда необходимо? — заинтересовалась моя жена.

Как я ее понимаю! Заехать к шайтану на рога и не насладиться экзотикой? Противоречит ее деятельной натуре.

— Да в магазин. Для начала лучше с уже знакомым с местными порядками. Китайца для помощи ни в коем случае не брать. Только белого. Во-первых, какой смысл ему за вас торговаться. Проще перемигнуться с продавцом и потом зайти за своей долей. Во-вторых, прекрасно понимают, что, получив хорошую скидку, непременно порекомендуете знакомым заходить именно к нему. Здесь много чего любопытного продают, и не только антиквариат. Как раз его хватать не стоит. Китайцы прекрасно умеют старить и подделывать вещи. А уж для лаовая[27] — без сомнений. Заранее узнайте реальные цены на товары. Обычно вам называют цену, завышенную в три-четыре раза, а то и больше. Приезжему задерут еще выше. Не возмущайтесь, назовите свою цену, раза в два ниже реальной, а затем постепенно повышайте до реального уровня. Правильно демонстративно развернуться и уходить. Непременно догонят и попытаются всучить необходимый вам предмет. Китайцы все, что угодно продадут, вплоть до собственной мамы или дочки. Все дело в сумме. На рынках вообще можно купить любой товар, хоть из Африки, но правильнее в магазинах. У них репутация. С ценой все равно попытаются надуть, но с качеством — нет. Есть целые династии торговцев, существующие уже лет триста. Юйтан, занимающаяся производством и продажей продуктов питания, возникла в одна тысяча семьсот семьдесят шестом году, а Жуйфусян владеет десятками магазинов штучных товаров и скобяными лавками. Надо просто знать правильные места.

— Мы здесь жить будем? — заинтересовалась Любка, обнаружив, что машина остановилась.

— Это лучше, чем в гостинице, — открывая дверь, поставил ее в известность проводник в таинственный мир Востока. — И дешевле, и удобнее.

— Он знает, что говорит, — успокоил я Любку.

Я в сказанное верю. Ну какой смысл встречать, чтобы засунуть в клоповник. Я ведь непременно припомню при случае. Если уж обретается не первый год в здешних условиях, наверное, разбирается в обстановке. Хотя сама ситуация мне все более занимательна. С чего это такая замечательная забота? Общие знакомые — еще не причина срочно кидаться устраивать чужие дела, а друзьями мы никогда не были. Пара совместных пьянок не в счет. Все было очень культурно и на праздник. Не любили никогда коповцы представителей газетной братии, да, собственно, как и любые работники спецслужб.

— Моя семья тоже здесь проживает, — сознался Ян.

Вопрос снят, признал, рассматривая двухэтажное здание с черепичной крышей и закрытый дворик с газоном и местом для стоянки автомобилей. Ничего смотрится. Не дворец, но ухоженное место. А внутри что?

— О! — отвечая на вопрос Любки, сообщил Тульчинский. — Немного. Четверо. Два мальчика и две девочки.

Силен мужик, следуя за ними, признал я. Польска не згинет, пока так стараются. Собственно, легенду о женитьбе я слышал давно и поверил сразу. Вполне в его духе в первый день знакомства устроить драку на танцах. Кавалер защищает даму от происков подвыпивших мужиков. Человек культурно отдыхал в родных местах и был не при параде. Документами и пистолетом не размахивал, а сразу приступил к физическим действиям. Зато и раскрылся на совесть — герой и был закономерно обласкан впечатленным подвигами женским полом. Не прошло и недели, отбыл по месту службы уже с женой. Вот сходили они в церковь в родном поселке или потерпели до Харбина, я уже не помню.

Возле портье наше наступление неожиданно прервалось. Тульчинский что-то возмущенно выговаривал по-китайски закатывающему глаза и постоянно извиняющемуся коротышке в униформе. Не требовалось быть полиглотом, чтобы догадаться: что-то сильно не в порядке.

— Другое дело, — сказал уже на русском, получая ключ. — Восьмой номер.

Прислуга дружно потащила наши чемоданы по коридору дальше. Раньше они стояли с каменными мордами, делая вид, что глухие и немые.

— А в чем была проблема? — спросила Любка.

— Он, гад, пытался всучить ключ от четырнадцатой.

— И что?

— По-китайски «четыре» и «смерть» звучат одинаково, — обрадованно докладываю. — Плохая примета. А вот «восьмерка» — наоборот.

— «Восемь» произносится как «ба», похоже на «фа», — посмотрев на меня одобрительно, объяснил Ян. — «Богатство», «процветание». А восемнадцать в сумме дает девятку. Тоже очень хороший знак. Долгий, или вечный. Символ могущества.

— А нам не все равно?

— Не стоит выглядеть дураками перед местными, — мудро сказал я.

Хорошо, что не зря книжку читал: подготовился. Очень ценные сведения приобрел. Например, следует быть осторожным с сочетанием некоторых цифр. «Три» и «восемь» вместе означают тупицу, а как мне авторитетно утверждали в Харбине, еще нередко используют для крайне негативной характеристики женщины.

— Пусть не держат нас за ничего не соображающих. Что за хамство смеяться за спиной над приезжими, подсовывая им неприятность! Я бы ему вообще в чавку заехал.

— Ну вы устраивайтесь, — страшно доброжелательным тоном воскликнул Ян, собственноручно открыв дверь и делая широкий жест, — а мы с Бериславом прогуляемся.

— Да, — бодро соглашаюсь, — посидим, вспомним былое… — И поспешно развернулся, не дожидаясь возмущенного вопля жены. Все равно мое участие в распаковывании вещей отвергается. Правда, обычно я обязан давать положительные ответы на стандартные вопросы «куда положить» и «что надеть». Отмахиваться нельзя — непременно обидится.

— Обязательно позвоню в больницу, — сказал он, уже за моей спиной. — Все будет в лучшем виде, врачи всегда требуются.

— Здесь есть приличная закусочная? — спросил я уже внизу.

— Это Шанхай, — морща нос, обрадовал меня Ян. — Тут все есть. Пойдем к хуэйцам.

— Знаю, знаю. Это те же самые ханьцы, но мусульмане. Раньше еще специализировались на Шелковом пути и неплохо зарабатывали.

— Подготовился, — одобрительно кивнул Ян, залезая в «форд». — Молодца. Здесь это именуется «рестораны чистой пищи». Правильно приготовлено, не нарушает никаких запретов и качественно. Натуральная китайская кухня, — он замялся, — несколько странная. На улице вообще лучше ничего не покупать, всерьез рискуешь поймать проблемы с желудком. Теоретически буддисты мяса есть не должны, но прекрасно поглощают. Вот только неизвестно, чье это мясо и как приготовлено. Поедешь в провинцию — обязательно прихвати таблетки. В приличном месте питаться можно, даже вкусно, но они жрут практически все, от медуз до тухлятины, и ничего странного в этом не видят. Вот на выпивку мы крепче, — он ухмыльнулся, — азиаты совсем не умеют пить, что-то там с организмом, не принимает больших доз. Зато запросто едят, что нормальному человеку и в голову не придет.

— Собак, например, как один мой знакомый Пак Суджон, — невинно согласился.

— Не цепляйся к корейцам, они совсем другие. Китайцы растворяют в себе завоевателей, а корейцы вполне культурно ассимилируются. Да и солдаты… хм… Большего дерьма, чем китайские, видеть не приходилось. А наши корейцы при нормальном обучении способны заткнуть за пояс всяких разных.

— Меня? Да никогда! Я есть героический русский офицер, — с деланым немецким акцентом восклицаю, — и поклепа на наш героический народ не потерплю!

— Зато пишешь, — со странной интонацией сказал Ян, — эта твоя «Семья»…

— Тебе образ Ковальского не понравился?

— Почему не понравился? Вполне натурально вышло. Я еще застал похожих. Старое поколение, сейчас таких упертых уже не делают. Да вот вроде сказал, а сам за скобками оставил, откуда все пошло. Зачем убил старика?

— Именно для того, чтобы намекнуть: не настолько он и неправ был. Слишком глубокие корни у взаимной ненависти. Впрочем, писал я не о том.

— Я догадался. О патриотизме. Даже если тебе не нравится политика страны — это твоя страна. Можно возмущаться в мирное время, нельзя идти против страны в час испытаний. Хорошо звучит, однако так любое инакомыслие можно запросто притянуть. Не ко времени, кругом враги, а ты, сука, лезешь с очередными реформами!

— Помнится, в семнадцатом году, — вкрадчиво сказал я, — в одном среднем по размеру русском городе произошло любопытное событие. За границей о нем не слышали. Разве что какие политологи, специализирующиеся на современной истории Руси. К эксцессам послевоенных мятежей никак не отнесешь, позднее произошло. Результаты выборов в Народную Думу очень не понравились части населения. Очень уж раздражало засилье светских представителей. А там еще собралось множество представителей… хм… кавказских народов, вышибленных с привычных мест обитания и занятых на черных работах. За два предыдущих года КОП арестовал в том городе больше тридцати групп с экстремистскими лозунгами. Они всего-навсего хотели при сохранении всех прав быть подсудны исключительно шариатскому суду и учиться в отдельных школах, при оплате их содержания министерством просвещения. А когда получили резкий отказ, организовали несколько нападений на патрульных полицейских. На похоронах начальник КОПа сказал: «Если они хотят войны, пусть они ее получат».

— Не рассказывай сказки, тебя там точно не было! Исключительно свои и родственники.

— А на следующий день была организована сорокатысячная демонстрация… — игнорируя реплику, продолжаю. Не присутствовал, но это мой город, и знакомых у меня хватает. И в полиции тоже. — …Очень быстро перешедшая в натуральный погром. Били прохожих и грабили магазины. И на мосту их встретило пятьсот человек полиции и бывших добровольцев. Этот самый начальник КОПа кликнул старых знакомых на подмогу. Если задуматься, абсолютно незаконно. Били буйных дубинками до полусмерти и скидывали в Дон. Настоящее сражение — демонстранты тоже не ангелы были. Потом арестованных буцали прямо во дворе КОПа и полиции до потери сознания. Ну еще по мелочи куча народу, затоптанного в давке и при бегстве. Официально тридцать восемь погибших, из них двое полицейских. Неофициально говорят о нескольких сотнях. Утонувших никто и не думал пересчитывать, а там еще масса народу присутствовала, не проживавшего в городе. В слободке никакого учета сроду не было.

— И что?

— Каждый решает, где его место, самостоятельно. Та или другая сторона. Это его ответственность.

— Хрен, большинство сидит и ждет. А потом старательно вылижут победителю. В любой стране и при любой власти. Долг… Я так парням сказал: «Выполняйте свой долг и не обращайте внимания на то, что пишут газеты и говорят. За ваши действия отвечаю я!» Потом три сотни стволов на месте побоища нашли. Встали бы стенкой, а не с ходу начали избивать, — непременно бы расстреляли миротворцев. Так что никогда меня совесть не беспокоила по этому поводу. Один раз всерьез показать, кто власть, гораздо лучше, чем отвечать мелкими уколами. Два часа крови — и сотни жизней сохранены. Полная тишина на годы, а при виде полицейского встают по стойке «смирно». Попробовали бы иначе. Всех выживших активистов на каторгу закатали, а семьи выселили.

Он помолчал и добавил:

— А грань в таких случаях скользкая. Они-то считают себя неменьшими патриотами. Преданность правителю или прямому начальнику против долга перед народом и страной… Да ладно… Дела прошлые. Мы про твое… хм… творчество говорили. Хорошая книга.

— Премного благодарен, — соглашаюсь.

— В целом, — невозмутимо сообщил Ян. — Вполне реалистичная. Без этих, — он покрутил рукой, — тяжких раздумий о судьбе бедного крестьянина и моральных терзаний. Наше дело честно служить, не нарушая определенных моральных норм! Может, и правильная идея… А про образы персонажей я говорить не буду. С детства ненавижу объяснять, что почувствовал, в сочинении для учителя. Не оставила равнодушной — хорошо. А чувства могут быть разные. Если книга неоднозначно воспринимается, значит, есть в ней что-то цепляющее.

— Вот это уже лучше. Нам, писателям, страшно нравится, когда хвалят. Ругают — все одно неплохо. Значит, задел. А равнодушие обижает. Мы тогда начинаем терять вес, вздыхать, глазки заснут, и шерсть сваливается комками. Начинаем жалобно мяукать и раздражать окружающих нервными припадками.

— Ты очень упитанный котяра, — покачал он головой и остановился у здания с характерно изогнутой крышей, покрытой желтой черепицей. Ярко-красный фасад, призывно улыбающаяся официантка, и за спиной у нее большое объявление на дверях. — И сдается мне, тебя регулярно почесывают. Совсем неплохо живешь.

— Да! Я такой, — вылезая из машины, соглашаюсь. — Меня необходимо ублажать. Чего там написано?

— В продаже пельмени яньпи, — не глядя, порадовал Ян. Не дожидаясь закономерного вопроса, продолжил: — Тесто такое тонкое, что практически не чувствуется. На наши совершенно не походят. В пшеничную муку с яйцами добавляют рыбный соус. Непривычно, но если в суп добавить уксус и зеленый лук — нормально.

Может, это и называлось «ресторан чистой пищи», однако вид был не ахти. Столы обшарпанные, квадратные и более длинные прямоугольные. Стулья дряхлые, пол не слишком чистый. Окна вообще никогда не мыли, и свет с трудом пробивался внутрь. Белые скатерти, хрустальные бокалы и вилки отсутствовали. Видимо, всегда.

— На качество еды обстановка не влияет, — правильно поняв мои взгляды, сообщил Ян. — Наоборот, понимающему намекает на популярность заведения и большее количество посетителей, регулярно навещающих. Здесь всегда многолюдно.

— Гы, — сказал я в некоторой растерянности. Люди присутствовали и с аппетитом угощались, но вот пол!

— Привыкай. Это тебе не Германия и даже не Русь. Совершенно нормально стряхивать мусор на пол. Непременно подметут. — После паузы добавил: — Потом.

— В Харбине я ничего подобного не видел. Понял, — согласился на закатанные к потолку глаза, — там русский дух, там Русью пахнет. А здесь исконный Восток, с глубокой культурой.

— Зря смеешься. Начнешь общаться — непременно от китайцев услышишь, что они изобрели порох, колесо, арбалет, каллиграфию, философию и административное управление. Лапшу, общедоступное образование и экзамены. Список открытий, совершенных предками, огромен, и в него автоматически вставляются все новые вещи, о которых китайцы узнают.

— Врут?

— Они в это верят, и этим все сказано. Будешь опровергать — выставишь себя невоспитанным западным варваром, а то и просто дураком. Жалко, что ли? Что правда — шелк, фарфор и чай. Тут они действительно первооткрыватели.

Ага, отмечаю, когда на стол выгружаются блюда. Хорошо, хоть про данную процедуру в курсе. Посудина общая, отдельно подавать не положено. Как там книги просвещают:

— не накладывайте себе в тарелку слишком много еды, это будет свидетельствовать о вашей жадности;

— не берите с общего блюда последний кусок;

— не отказывайтесь, когда ваш хозяин накладывает вам пищу на тарелку или в пиалу, даже если вы не очень хотите это есть, — просто попробуйте немного, а потом официант в любом случае сменит тарелку.

Из принципа ничего спрашивать не стану. Пельмени, говоришь? Видали мы их в самых разных видах. И домашние, и покупные. Будем вкушать и помалкивать. Хорошо, хоть ложки с вилками принесли — видят, с кем дело имеют. Прихлебывать через край бульончик как-то желания не возникает. Впрочем, как и старательно ловить палочками убегающий пельмешек. Выдумали колорит на мою голову. И руками я кушать не желаю. Одно слово — варвар.

— И как впечатления? — спросил Ян через четверть часа.

— Вкусно.

— О поездке, — терпеливо объяснил.

— Странные, — вытирая рот, пожал плечами. — Совсем не того ожидал. При моем знании, вернее, отсутствии знания китайского и японского языков мог что-то и упустить.

Он кивнул поощряюще.

— Самураи откусили гораздо больше, чем способны проглотить. Фактически полный контроль осуществляется вдоль железных дорог и в городах. Десять-пятнадцать километров — зона спокойствия, где стоят гарнизоны. Еще пятнадцать — двадцать километров они держат днем, стараясь ночью не соваться. Сельская глубинка фактически живет при оккупации, но с гоминьдановскими начальниками. Поэтому время от времени туда заходят карательные отряды и все подряд сжигают, не забывая расстреливать взрослых мужчин, посмевших не то что сопротивляться, а просто криво посмотреть. Чисто акции устрашения. Закрепиться они не пытаются. Спалили — ушли. Слишком большие территории, очень много нелояльного населения, отдача чрезвычайно мала. Армия занимается совершенно несвойственными ей действиями, постоянно настраивая против себя китайцев, и в моральном смысле грабежи и безнаказанные убийства и изнасилования отнюдь не повышают дисциплины. Заодно и создают базу для партизан, озлобляя местное население. Вырезать вообще всех не получится, и кормить оккупированные территории кто-то должен. При этом в городах проводится вполне осмысленная политика промышленного развития. Да, все эти чугуны, железные болванки и ткани в основном идут в метрополию, но работы стало заметно больше. Есть где пристроиться, и деньги у горожан появились. Короче, странно все это смотрится. Им бы задуматься, как переварить уже захваченное, а японцы все не успокоятся.

— Ты все это выяснил прямо в поезде?

— Надо уметь задавать вопросы попутчикам. Работа у меня такая. От Бэйпина ехал в нашем вагоне японский железнодорожник среднего уровня. Вот мы с ним обстоятельно побеседовали. Благо учился в Великобритании и прилично на аглицком языке изъясняется. Собственно, принцип один и тот же во всем мире. Говори об интересном собеседнику и обязательно скажи пару глупостей по его профессиональной теме. Тут люди и раскрываются во всей красе. Большинство начинает поучать, разжевывая прописные истины, но русские еще и впадают в гнев. Вопли «идиот», «не лезь в тему со свиным рылом» и прочее похожее так и летают. Очень хочется показать свою глубокую значимость и громадный умище. Успевай только записывать поток информации. Вот Такаянаги остался до конца вежлив. Только воздух занимательно втягивал при очередном странном заявлении.

— А что ты понимаешь в железных дорогах? — с неподдельным удивлением спросил поляк.

— Ничего, — охотно соглашаюсь. — Это и прекрасно. Смело можно задавать интересующие вопросики. Только не прямо. Например, ширина колеи у японцев почти на треть уже нашей, да и общеевропейской. А они строят в Китае по своим стандартам. Я ему и подкинул идейку об их военных, опасающихся обеспечить русских удобными путями вторжения. Сели на поезд под Владимиром — и чух-чух-чух прямо в Корею. Вот они и лепят узкие дороги.

— Какая чушь! Все доводы за широкую колею носят технический характер, в то время как доводы за узкую — экономический. Любые технические препятствия разрешимы. А вот денег никогда не хватает ни в одной стране, так что экономические доводы имеют при принятии решения приоритет над техническими.

— Ага, — посмеиваясь в душе (и этот купился: нажми на правильную кнопку — и стенографируй), возражаю, сохраняя серьезное выражение лица — В Индии, Аргентине, Бразилии и Испании вынуждены были наряду с нормальной колеей развивать дороги узкой колеи. Иначе слишком дорого выходит. А две разные колеи — это громоздкие перегрузочные станции и возрастание стоимости транзитной транспортировки. В этом и состоит величие Руси! Еще в середине девятнадцатого века приняли единый для страны стандарт ширины колеи. И общеевропейский тоже под нас подстроился.

— Во, — сказал Ян, продемонстрировав рубящее движение по согнутому локтю. — Читателям своим мозги забивай. Сегодняшняя стандартная уже тогда была наиболее распространенной. И в Австрии строили исходя из тех же соображений. А в Германии после объединения пути перешивали. На дорогах с большим взаимным оборотом приходят к стандартизации ширины колеи. И военные перевозки — дело десятое. Просто внутренний оборот существенно выше, особенно на то время. В частности, потому, что международная торговля — морская по преимуществу, и железные дороги везут товар к портам, а не непосредственно за границу. Нам просто повезло. Когда по Европе пошла волна стандартизации ширины, на Руси уже был изрядный объем перевозок, и перешивка была бы нерентабельна. А так — основной партнер как раз Австрия, и ширина колеи совпала. Вот с тех пор так и идет. Без глубинных политических расчетов.

— А он мне так и поведал, — ласково улыбаясь, сознался, — ведь как приятно чувствовать себя умным, излагая элементарные вещи дураку! А попутно еще разные мелочи об окружающем мире. Между прочим, идея о строительстве железных дорог через Синьцзян и Монголию в Китай очень беспокоит Японию. Единственный путь — по морю — они могут полностью взять под контроль. Русские дороги — уже нет. Прямой транзит. И для оружия в том числе. Да и Великобритании очень не нравится покушение на ее перевозки. Зато в Германии обнаружились заинтересованные лица, готовые вложить серьезные средства в двухпутные железные дороги на Восток. Могут неплохо подработать на проникновении в Китай, Корею, да и наши степи с удовольствием посмотрят. Медь Эргэна и сталеплавильные заводы в Северной Маньчжурии вкупе с угольными шахтами — неплохой кусок. Инвестиции могут дать серьезную отдачу. Самураям вся эта история очень не нравится.

— Ну-ну, — сказал Ян задумчиво, — ты точно нигде в кадрах разведки не числишься?

— Святой истинный крест! — обиженно восклицаю. — Как правильно креститься — слева направо или наоборот? Давай уже кончай тянуть кота за хвост и выкладывай — чего тебе надобно? Я для хорошего знакомого последнюю рубашку отдам! Но не задаром, а в обмен. «Если кто-то даст тебе каплю воды, ты должен отдать ему долг, вырыв для него колодец». Во! Недаром книжку китайских афоризмов всю дорогу изучал. «Ближнему помогаешь — радость узнаешь». Имеешь предложение, полковник? Имей в виду — естественно, ничего кровью подписывать не собираюсь.

Он посмотрел мне в глаза и, усмехаясь, сообщил:

— Лучше всего работают вовсе не получающие деньги, и уж тем более не пойманные на компромате. Нет ничего лучше совпадающих интересов. Ты бы хотел съездить в Сиань?

Опа, сказал я сам себе. Хороший заход. Это кто же из нормальных журналистов откажется? Только с территорий, контролируемых Гоминьданом, на север двигаться с моей рожей смерти подобно. Иностранцев туда не пускают всеми правдами и неправдами. Кому охота демонстрировать натуральную гражданскую войну? Одни не лучше других. Что леваки, набравшиеся всяких гадостей во Франции и Германии, что генералы, способные на что угодно. Они и с шайтаном договорятся, если без свидетелей. А Браун вообще бесследно исчез. Нечего было соваться в районы, где китайцы выясняют, кто наиболее достоин чести руководить страной.

В ханьских взаимоотношениях никто, кроме них, не разбирается. Сегодня в одном строю — завтра режут друг друга напропалую. Идеология роль играет исключительно второстепенную. Все сплошь националисты, и у каждого свой оригинальный путь. Аллах велик, уберег Русь от эдакого бардака. Чжу Дэ вместе с Пэн Дэхуаем (как можно жить с такими именами — пень да еще и это самое?) считаются борцами за права рабочих, а сами опираются на крестьян.

Цзян Чжунчжэн пришел к власти вроде бы при поддержке шанхайской буржуазии, а сам сделал ставку на армию. С другой стороны, винтовка рождает власть. Армия Гоминьдана насчитывает чуть ли не больше миллиона, а непосредственно главнокомандующему Цзяну подчиняется хорошо если четверть. Тут требуется даже не китаист, а много лет варящийся в здешнем котле, чтобы во взаимосвязях и противоречиях разобраться. М-да… А с кем я говорю? Похоже, на небесах меня любят и готовы помочь.

— Официально? — спрашиваю вслух. — Они договорились?

— Будет тебе аккредитация при гоминьдановской делегации, — спокойно заверил Ян. — Такой замечательный писатель, что даже любители Конфуция краем уха слышали.

Ирония в голосе была не слышна. Может, и не шутит — докатилась моя слава до Шанхая.

— Некуда им деваться. Вынужденно создают общий фронт против японских захватчиков. Автономный район сохранится, но армия перейдет в подчинение Гоминьдана. Зато в него введут представителей левых партий. Сколько продержится соглашение, никому не известно. Высадятся японцы на побережье — больше. Начнут требовать сианьцы реформ — меньше. Вот и задержись там. Понаблюдай. Непредвзятый взгляд крайне интересен. Давно ведь не мальчик и соображаешь. Подготовка, комплектование частей, экономическая политика, лозунги, готовность к реальным совместным действиям. Экономическая статистика по тем местам отсутствует полностью. Совершенно автономный район, и, по некоторым данным, целенаправленно выращивают опиум на продажу. Далеко не все стоит писать в газетах, но чем старательнее выясняешь подробности, тем интереснее репортажи. Не вообще, а конкретные детали.

— И как я раньше жил без столь интересных советов?

— Где-то в Германии — хорошо. Здесь — слушай умных. — Он поклонился. — Китай — это не другая страна. Это другая цивилизация. Без «гуанси» не прожить. По-русски это просто связи и знакомства, да вот беда — вся власть, вся система держится на поддержке людей из своей провинции, уезда или клана. Более того, нередко многие организации целиком состоят из выходцев из одной деревни.

— Знакомо звучит.

— Э… такого уровня, — он прищелкнул пальцами, подбирая слова, — кумовства на Руси никогда не было. Клановость — да. Своя команда — всегда. Хорошо знакомому человеку, естественно, доверяешь. Прекрасно известно, на что он способен и чего ждать. Ну, — поправился, подумав, — в подавляющем числе случаев. Но здесь нельзя отказать туповатому родственнику в просьбе, и его устраивают на работу, выгоняя профессионала. Просто потому что не из той семьи. Гуанси обязательно предусматривают ответную благодарность. Очень часто китаец делает вид, что готов помочь. Исключительно благодаря его связям дело продвинулось. И рано или поздно он придет за хуэйбао — ответной услугой. А на самом деле все прекрасно и без его усилий решилось. Он тебе врет и с тебя имеет. Иностранцы не обладают реальными связями в китайском обществе. Это приходит с годами и опытом. И даже тогда чужак никогда не станет равным китайцу. У него нет своего клана. Без него он — ничто, какой бы пост ни занимал и сколько бы денег ни имел. Зайти через заднюю дверь важнее, чем любые профессиональные навыки, опыт и умения.

Он подмигнул и продолжил:

— Можешь вставить в очередную статью для лучшего понимания психологии жителей Поднебесной. В не такие уж далекие императорские времена пойманный на горячем родственник чиновника наказывался в зависимости от занимаемой начальником должности. Наказание за преступление уменьшалось в зависимости от должности. Насколько далеко падала «тень» главы клана. Чем выше сидит, тем больше привилегий для его родственников. И так пару тысяч лет. Этого не изжить новыми законами ни завтра, ни через десятилетие. Это уже в крови. Для них совершенно естественное дело смотреть не на мораль с этикой, а исключительно — на пользу или во вред клану данное действие. Не уверен, что они вообще понимают слово «совесть».

— Ха! Совесть — это умение разделять добро и зло. Если нарушаешь моральные нормы, обычно испытываешь чувство вины. Невозможно не усвоить с детства общих понятий.

Ян покачал головой с сожалением:

— Великий учитель Конфуций заповедовал почтительность к старшим. Это называется «принцип сяо». Все в семье обязаны следовать определенному поведению. Жаловаться или просить возможно исключительно сверху вниз. Убей кого или укради — все члены семьи обязаны тебя укрывать. Обязаны. Иначе они преступники. Единственное исключение — угроза государству. Отступление от сяо — преступление. Не убить или украсть. С точки зрения государства выносить мусор из семьи — преступление. И наказывается вся семья. Ничего общего с нашей моралью. Это государственный закон.

— И ничего не изменилось? — с оторопью спрашиваю. В моей общеобразовательной книге ничего подобного не звучало. Очень странный взгляд на жизнь.

— Официально, — разводя руками, сообщил Ян, — Китай семимильными шагами модернизируется. Правовая система тоже. А неофициально — это впитано с рождения. Поэтому Суны, Чаны и остальные вовсе не воруют, как думают глупые европейцы. Они стараются для клана. Больше богатств — выше положение в общей иерархии. Список «десяти зол» в Китае не имеет ничего общего с заповедями. Никаких тебе «не создавай кумира», «не убий» и прочей ерунды.

Самые страшные преступления по местной квалификации: первое — заговор о мятеже; второе — бунт; третье — измена; четвертое — неподчинение или непокорство; пятое — непочтительность; шестое — крайняя несправедливость (убийство); седьмое — несправедливость; восьмое — великое пренебрежение; девятое — великое непочтение; десятое — кровосмешение или блуд с родственницей или наложницей своего деда, отца. Эти преступления не могли быть прощены. Но, — повысил голос, — исключения касались лишь «вельмож старинного рода, лиц, находящихся у государя в милости», и некоторых других, за особые заслуги.

— А ведь имеется в списке убийство, — поймал я его.

— Это не то, — с досадой ответил Ян. — Не осуждение вообще. Все зависит от занимаемого преступником и потерпевшим места. И особенно от родственных и служебных связей. За жену гораздо легче наказание, чем за постороннего. Женщина в принципе не человек. Жену или дочь можно запросто продать, обменять или выбросить на помойку. За кражу у родственника дают больше, и кара зависит от степени близости. За троюродного меньше, чем за двоюродного. Целая прекрасно разработанная система.

— Ну… что-то в этом есть… правильное. Насчет родственников. У своих воровать…

— Ага. Правильно будешь себя вести — и совесть абсолютно не требуется. Она не спит, ее просто нет. Сверяешься с традицией. Думать не о чем. Нет перед тобой выбора. Легко жить. Вышестоящий начальник в твоих глазах выполняет роль отца, и подчинение беспрекословное. На уровне рефлексов. И жить иначе нельзя. Тебе с детства рассказывают назидательные истории. Вроде такой… Некий китаец сообщил властям о преступлении, совершенном его отцом. За что и был казнен. Проявил неуважение к папаше. А папаше ничего не было.

— Но ведь свергли императорскую власть!

— Испортились они с момента появления по соседству людей с западной культурой, — попенял Ян, — но не до конца. Одежка европейская, а под ней восточная кожа. В глубине души они искренне верят в свое превосходство. Любой крестьянин, ползающий в грязи, тебя посчитает тупым и мерзким варваром. Не больше. В восемьдесят четвертом году губернатор провинции Гуандун выпустил циркуляр, где говорилось: «Европейцы не принадлежат к человеческому роду: они происходят от обезьян и гусей. Вы, может быть, спросите, откуда эти дикари овладели такой ловкостью в сооружении железных дорог, пароходов и часов? Знайте же, что они под предлогом проповеди религии приходят к нам, вырывают у умирающих китайцев глаза и вынимают мозг и собирают кровь наших детей. Из всего этого делают пилюли и продают их своим соотечественникам, чтобы сделать их умными и во всем искусными. Только те из них, которые отведали нашего тела, приобретают такой ум, что могут изобретать вещи, которыми они гордятся».

— А ты, случаем, не набиваешь себе цену, показывая свое замечательное гуанси?

Ян весело заржал.

— Ты какую должность занимаешь и где? — потребовал я. — На нелегала или посольского непохож. Военный советник? А кому советуешь?

— Я работаю в Бюро исследований.

Я старательно покопался в памяти и ничего не обнаружил с таким названием. Разведок в Китае много — полтора десятка точно, не считая наличия у каждого губернатора собственной и разнообразных секретных обществ. Они то сливаются, то разделяются — и вечно враждуют. А и формулировка любопытная. Работает он. Начальником, заместителем или третьим помощником младшего заместителя? Русских военных здесь много, но он-то совсем не по этой части.

Я пожал плечами и изобразил на лице недоумение.

— Вот видишь, — скорбно сказал Ян, — как мало ты знаешь. Совершенно не понимаешь внутренней обстановки. Учись, пока я добрый. Тут тебе не Германия, откуда тебя выслали. Здесь Восток. Сразу язык длинный отрежут. Ну что, обсудим конкретные вопросы или гордо откажешься словить замечательную тему?

— Ха! Давай конкретно. Что, куда и когда. Из открытых источников иногда можно получить больше, не воруя секретных документов.

— Так ты не умеешь вскрывать сейфы? А Варшавера с кого писал?

— А пошел ты! Будешь ехидничать — непременно вставлю в новый сценарий в самом гнусном виде.

— Ха, — передразнил он меня. — Какая разница, как прославиться. Плохо или хорошо. Главное — широкая известность… Вот ты в курсе, что лично про некоего Темирова прямо противоположное разные люди говорят?

— Кто?

— Разбежался, — довольно сказал Ян. — Кто же свои источники закладывает? Про писателя сам догадаешься, а вот человек Берислав с его взглядами, иногда чересчур просвечивающими в статьях, далеко не всем по душе. Слишком агрессивно мнение навязываешь. Военные почти все уважают. Да не все на Руси в армии служат. Плохо говорят, и хорошо тоже. Во всяком случае, искренне. Ладно, пошутили, и хватит. Завтра я тебя с женой проведу на торжественный обед. Посмотрит на тебя наш любимый Цзян Чжунчжэн. Делегация отправляется послезавтра…

«Что у него все-таки тогда произошло? — думал я, в нужных местах послушно кивая. — С чего сдернули с Ярославля, где так замечательно угнездился? Повышение… Ага, так я и поверил. Наверняка убрали по своим внутренним причинам. Вряд ли в восемнадцатом году кто-то мог знать, как Тульчинский развернется в Особом округе. Сплавили в дыру, и не за просчеты. Что-то там другое было».

1918 год

В дверь купе деликатно постучали, и кондуктор доложил:

— Степная. Две минуты стоим.

Он уставился на пассажира, выпучив глаза. Севший с одним чемоданчиком в затрапезном пиджачке предстал в неожиданном виде. В парадном офицерском мундире, обвешанный орденами и медалями. Ко всему еще смотрелась одежда новенькой, и капитанские погоны соседствовали с эмблемой КОПа, а для них чин немаленький. По-армейски не меньше подполковника.

— Смотрится? — спросил Ян.

— Во! — показал проводник большой палец. — Как от портного. По фигуре сшито.

Ян подхватил чемодан и двинулся в тамбур.

Еще бы. От портного и есть. На новые погоны положено проставиться и мундир сшить. Вот интересно, это повышение или его засунули куда подальше? Фактически сдвинули с города (немаловажного, и полномочия его распространялись очень широко) на округ, но на самой окраине страны, и присвоили новое звание досрочно. А что там себе подумали, сообщить забыли. Да он и не в обиде. Родные края — это к лучшему. А поломал чьи-то расклады или просто так совпало — ему и дела нет. Честно расследовал убийство.

Что грохнули не кого-нибудь, а полного генерала Чанталова, единственного смеющего возражать Салимову после аварии, в которой погиб третий член коллегиального правления Дубинский, сразу напрашивалось на очередные происки не то врагов внутренних, не то внешних. Моментально приехала целая бригада спецов из столицы, и понеслось. Версия отрабатывалась только одна. Он, хоть и начальник КОПа Ярославля, оказался в стороне. А что сидеть не стал и напряг всех своих людей — так исключительно по собственной инициативе. От них, наоборот, требовали сидеть и помалкивать.

Вот и обнаружился крайне странный результат. Сначала в его полулегально копающейся в деле группе грешили на любовную историю. Чанталов еще тот ловелас был и особо этого не скрывал. Оказалось, пустой номер, но попутно полезло много чего. После смерти его бабы перестали особо стесняться, и выяснилось, что он еще через них другие дела прокручивал. Иногда проще зайти к красивой женщине, чем в приемную в Кремле. Проще и безопаснее.

Нарыли на генерала кучу компромата. Взятки, откаты, подарки, подозрительные подряды, незаконное владение имуществом. Жуть сколько повылазило. Сразу и понятно стало, с чего без помпы и фанфар в губернию заехал. Не государственные дела по разведке крутил — личный карман набивал попутно с официальными обязанностями. И убивец обнаружился моментально. Без всяких вербовок от ихнего «интеллидженс сервиса».

Генерал зарвался и приехал с крайне непристойным предложением делиться к местному богатею. Почему лично, теперь уже и не спросишь. Наверное, на хороший куш надеялся. Когда тебя внаглую обувают и еще мордой в дерьмо макают, люди способны и сорваться. Вот и заехал владелец заводов, фабрик, пароходов по кумполу первой попавшейся под руку статуэткой. Не выдержала душа. Не всякому хамить стоит. Мужик хоть и миллионщик, но времена зачетных квитанций[28] уже пятьдесят лет назад прошли, и тоже пороха в свое время понюхал. Мог и в тылу устроиться, да не стал. Такие люди унижения не привыкли терпеть.

Давно на него в экономическом отделе материалы копились, да сверху за руку держали. А тут такой случай! Поехал, голубь, на каторгу, и за дело. Не сшитые факты — чистая правда. Только никому она была не нужна. Сидели начальнички на докладе, как пыльным мешком стукнутые. Это ведь сейчас проверять всех начнут. И мало никому не будет. Насколько прекраснее было бы обнаружить чужих агентов!

Наказывать услужливого ярославца было не за что. Награждать — начнутся разговоры. Дело тщательно замели под ковер, и выводы неизвестны. Во всяком случае, таким, как он. Сиди и помалкивай. Оставить без награды — тоже бы странно смотрелось. Вот и вышло то, что вышло. Лишняя звездочка, новое назначение и отпуск. А что? Сколько лет дома не был. Имеет смысл показать товар лицом. Не абы кто домой в отпуск является. Тем более что пока он честно в родной поселок к родственникам в гости заезжает, кое-кто из его команды уже на месте и старательно собирает первую информацию по местным делам. Не на пустое место прибудет — люди выехали заранее и с соответствующими приказами.

Ян спрыгнул с подножки и осмотрелся по сторонам. Будто и не уезжал. Ничего не изменилось. Да и не могло. Горы вдруг не вырастут в степи, и полноводные реки неожиданно к ним в гости не свернут. Все та же бескрайняя равнина с сопками и вытянувшиеся вдоль железки на несколько верст дома. Метров двести по с детства знакомой тропинке напрямую — и вот он, поселок. В полосе отчуждения строиться категорически запрещено. Здесь могли стоять только относящиеся к железной дороге хозяйственные строения. Следующая станция через тридцать пять верст. Стандарт. До оборотного «депо сто» — четыре переезда.

Родные места с крайне поэтичными названиями. Ближайшие города — Сбодуна и Бухай. И ведь не юмор какой. Когда-то они звались Бодунэ, Бихай, но нормальным переселенцам этих китайских глупостей не выговорить, и постепенно они превратились в более узнаваемые слова. Так и пишут давненько на картах. Им еще повезло со Степью. Простое нормальное название вроде Пограничной или Маньчжурии. Скоромно и со вкусом.

Были и другие занимательные города и села. Когда-то высокое начальство озаботилось переименованием особо неблагозвучных названий. Мученицы (бывшие Щитоученизы — попробуй произнеси), Членов (Хунь — понятно почему и как раньше называли), Глубокое (Сунь), Саблино (Сябля) на более благостные, но где-то прижилось, а где и нет. Суй Хуа только официально называют Желтугой. А жители этого места давно стали героями местных анекдотов. И не везде китайцы виноваты, молва упорно речет, что странное название Вобля родилось вовсе не от воблы, выдаваемой в дорогу будущим владельцам участков, а от радостного крика первого жителя поселка, узревшего свои новые владения, а Паршивое потому так и кличется, что земля соответствующая. С водой вечные проблемы, и рожь расти не желала. Он всерьез удивился, обнаружив однажды на военной карте в обычной Руси речку Вобля. Не только у них в Маньчжурии такие названия случаются.

— Здравствуй, дедушка Ким, — поздоровался со старым пастухом, гнавшим небольшое стадо коров.

Тот подслеповато сощурился, отчего его морщинистое лицо еще больше скукожилось, и на всякий случай снял неизменный треух. Не узнал. А вот сколько Ян себя помнил, столько кореец и был неизменной частью пейзажа. Как и многие корейцы, в отличие от китайцев, ни под каким соусом не получавших русского гражданства и разве что принимаемых на временные работы, он с семьей переселился, удирая от тяжелой руки японского императора. Им подданство тоже давали с серьезным скрипом — не мусульмане, но на территории Войска довольно долго особых проблем не имелось. Землю не продавали, однако и хазачьи власти, и отдельные оборотистые хазаки были совсем не прочь за счет трудолюбивых пришельцев обеспечить себе дополнительный доход, сдавая необрабатываемые пустоши в аренду.

Японские власти совершенно не мешали эмиграции и даже поощряли ее. За границу уходили самые беспокойные и, следовательно, самые опасные. Кроме того, уезжая из своей страны, корейцы как бы «освобождали места» для переселявшихся туда японцев. Корею усиленно японизировали, и колониальные власти поощряли приток на ее территорию собственно японцев.

В результате в Маньчжурии, на Дальнем Востоке и в Средней Азии уже перед войной, по статистике, проживало не менее четырехсот тысяч корейцев, и на самом верху нервно заговорили об угрозе иноверческой экспансии и занимании мест русских переселенцев. Мер принять не успели, а потом стало не до этого. Так они и продолжали перебираться потихоньку на жительство. Таких ждала все больше не слишком приятная жизнь батрака, и они усиленно искали выхода из ситуации. Даже верноподданно подали прошение о призыве в армию, но использовали корейцев в Австрийскую все больше на строительных работах.

Корейцы часто рассказывали про замечательную жизнь в Маньчжурии, серьезно смеша местных жителей. Но это с чем сравнивать. На Дону крестьяне всегда жили богаче, а в центральных губерниях намного беднее. Здесь наличие пары лошадей и коровы зажиточностью не считалось. Странно, если не имеется. Вызывает подозрение, что с этим деятелем что-то очень сильно не так. Лодырь или пьет по-черному. В Корее по-другому. У арендаторов после сбора налогов в самом лучшем случае оставалось 15–20 процентов урожая. В Маньчжурии стабильно платили десятину Войску и изредка привлекали разночинцев и иногородних для общественных работ. Так и японцы в этом смысле совершенно не стеснялись. Даже на Руси с иноверцев не брали больше четверти урожая. Разница серьезная.

Тихий был человек Ким и безотказный. Детей любил и часто дарил собственноручно вырезанные из деревяшек игрушки. Зато страшно боялся любого человека в форме и начальства. Видать, и вправду несладко жилось с той стороны границы.

Сейчас в заветной папочке лежал заранее написанный доклад об исправлении отдельных несправедливостей и использовании данной категории жителей в очень полезном на будущее деле. С подписью очень высокого начальства. Не просто так он согласился ехать в Особый округ, кое-что серьезное выбил. Одними ярославцами не обойдешься в здешних условиях. Требуется серьезная опора и идея создания Пограничного корпуса, — вкупе с особыми подразделениями очень к месту пришлось. Работы будет непочатый край, и спросят с него вдвойне, но рапорт с предложениями хорошо ложился на декларации о всеобщем равноправии (не просто дать, а за труды), и противовес со временем хазакам возможен.

Степь была достаточно типичным для здешних мест поселком и крайне странным для европейской Руси. Стоял он на землях Войска, и верховной властью был собирающий арендную плату и налоги урядник. В частные дела он не вмешивался, вполне удовлетворяясь почетным местом на любом собрании и подарками от благодарного населения на всевозможные праздники. А были они на любой вкус.

До войны жило в поселке почти три тысячи человек, четко разделявшиеся на несколько групп. Жили вполне мирно и добрососедски, потому что чаще всего и делить было нечего. У каждой группы были свои отдельные экономические интересы. Они скорее дополняли друг друга, чем конкурировали.

Большинство составляли евреи. Эти торговали в лавках, ремесленничали и занимались скотом. Это был один из важнейших промыслов. Ходили аж до Урги и Читы, закупая все больше монгольских баранов и неприхотливых лошадей, способных обходиться подножным кормом. И немаленькие обороты были. По две-три тысячи голов гоняли на продажу. Еще в те времена собирались построить консервную фабрику, но чем закончилось, Ян так и остался в неведении.

Почти четверть составляли потомки сосланных поляков, потихоньку перебиравшиеся из Сибири, как послабление на жительство вышло. Назад было нельзя, зато в Маньчжурии требовались рабочие руки в большом количестве. Вот и шли за синей птицей удачи. Мало кто сильно поднялся, но жили прилично. На железке большинство работало и на нее. ВЖД имела много собственных предприятий в районе. Обычно там труд требовался квалифицированный, и платили неплохо. Да и женская половина в огородах трудилась. С голоду за все сто с лишним лет от первых переселенцев никто не помер. Вот от холеры и чумы — бывало, да тут уж не угадаешь. Болезни всех косят.

Еще имелось под сотню корейских и с дюжину дунганских семей. У этих огородничество было основным занятием, и овощи покупали для продажи даже в Харбине. Работали они страшно много, почти не пили и были исключительно чистоплотны и страшно вежливы. Вот дунгане мусульмане, но знали о собственной вере самый минимум, и никакие корейские обряды их в ужас не приводили.

Так и существовали совместно. Вплоть до того что, за неимением суда, в поселке за решением разнообразнейших споров, невзирая на религию, шли к раввину. Суд его был честным, быстрым и справедливым. Получал он за эти дела мелочь, но зато репутация и авторитет в округе были огромны. К кому чаще идут (раввин в поселке не один — конкуренция), у того и слово весомее. Да еще если вспомнить вечное взяточничество русских судей и бесконечную волокиту, недовольных постановлениями обычно не имелось. Чем ехать за семьдесят верст до ближайшего города несколько раз, проще все решить на месте.

Вдруг остро захотелось снять сапоги и пройти по теплой пыли босыми ногами. Нельзя. Не ребенок уже. Требуется выступать с каменной мордой при полном параде и делать вид, что не замечаешь любопытных подростков и разинувшей рот бабы у колодца. Поздороваться — по фиг, что незнакомая, по виду полячка, и надо демонстрировать уважение и следовать дальше. Как там он Гусеву объяснял? Правильное поведение сродни воинскому уставу. Практически правда. Встречают по одежке, однако и в грязь лицом ударить нельзя. Прояви вежливость — иначе будут судачить и косточки перемывать годами. И тебе, и всему семейству.

Остановился у знакомых ворот и, помедлив мгновение, толкнул створку. Дверь была приперта поленом — ясный знак, что никого нет. Отсутствуют по делам. Это в городе замки вешают, а здесь никто без приглашения не зайдет. Не дай бог, пропадет что-то — на всю округу ославят. Если уж руки-ноги моментально не оторвут. Нравы были простые, и с лихими людьми не церемонились. В старые времена конокрадов забивали на месте. Судейские далеко, и возить туда, теряя время, не с руки.

Ян поставил чемоданчик и сел прямо на ступеньки. Полез в карман за сигаретами.

— Ты кто? — строго спросил детский голос. Белобрысый мальчишка лет восьми в одной полотняной рубашке, появившийся из-за угла дома, уставился на него с интересом. За спиной у него торчала точно такая же белобрысая девчонка. Разница была в наличии косичек, а чумазые рожицы были жутко похожи. Как зеркальное отражение.

— Дядька ваш, — серьезно сказал Ян, протягивая руку поздороваться.

— А чего не сообщил о приезде? — солидно поинтересовался единственный мужчина в доме, старательно тиская ладонь.

— А подарки привез? — спросила девочка, моментально заработав подзатыльник от брата. Не положено выпрашивать уважающим себя людям. При этом он заинтересованно смотрел, как Ян засуетился, ковыряясь в карманах. Вежество надо проявлять, но от подарков отказываться глупо.

— Вот, — извлекая из кармана перочинный ножик, — обрадованно сказал Ян. — Видишь, и лезвие из хорошей стали, и пилка, и штопор. Швейцарский! А тебе, Кристина, специально расстарался — зеркальце.

Она спросила взглядом разрешения брата и, убедившись, что он внимательно изучает тайны своего нового ножика, забыв про правильное поведение, моментально прибрала с руки, принявшись тут же проверять свою красоту — наличие облупленного носа в правильном месте и количество веснушек.

— Ох, — роняя какие-то овощи из подола, воскликнула мать Яна, появившаяся все из-за того же угла. В огороде, что ли, были всей компанией? Тоже дурак, не догадался посмотреть. Ян осторожно обнял ее, поражаясь маленькому росту и слабости.

— И тебе подарок привез.

— Ты — мне самый лучший подарок! Дождалась!

Секунду Ян не понимал, чего все ждут. Потом дошло. Торопливо забормотал слова молитвы. Забыл! Все забыл. Слишком долго без этого обходился. Здесь не Ярославль, старший мужчина обязан помнить свои обязанности. А полезет кто без очереди к горшку — ложкой по лбу. И ведь у них никогда особо упертыми никто в этом смысле не был, но без благословения нельзя. За пищу, данную нам Всевышним, благодарят.

— Слава Господу! — провозгласил с облегчением, порадовавшись, что слов не забыл. Потребовалось — моментально всплыли. — Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

— Аминь, — провозгласило семейство дружно, беря свои ложки.

Теперь он набирает картошку, обильно политую свиным жиром (как давно не приходилось пробовать молодого поросенка!). Следующей берет мать, потом сеструха, и, наконец, очередь детей. Сплошная субординация. Раньше генерала лейтенанты тоже не посмеют жрать. И так, пока миска не опустеет. Все едят в строгом молчании. Невежливо говорить во время еды. Даже дети не возятся, а чинно вкушают. Стесняются его или так принято? Вроде они себя в детстве так замечательно не вели. Правда, отец вечно отсутствовал. Он в депо работал и домой все больше на выходные и в праздники наведывался.

Стеша посмотрела на него и подмигнула. Уже легче. Похоже, сообразила, что неловко себя чувствует. Вот жизнь, родную сестру еле узнал. Была такая файная[29] девица, все парни засматривались. Замуж по любви пошла, не просто так, — а счастья нет. Мужа в армию не взяли, администрация ВЖД часть крайне необходимых людей отбила, иначе бы дорога просто встала. Машинист был, человек обеспеченный, но вечно в разъездах. У китайцев восстание случилось — и не нашли они занятия лучше, чем по эшелону стрелять. Потом-то кого успели поймать, хазаки порубили, да покойного не вернуть.

Только и остались на память близнецы. С его родителями никогда дружно не жили: недовольны они были невесткой. Не то для сына готовили. Тульчинские после неожиданной смерти отца нежирно жили, на Яне все держалось, а он еще не слишком много зарабатывал по молодости. Бедно жили. И вроде не выживали невестку, а перебралась домой к матери почти сразу. Так и жили вдвоем.

Все сама привыкла делать — мужика-то почти и не видела. То Австрийская и бесконечные эшелоны на запад с войсками и поставками, то по железке туда-сюда катается, а она с монголами умудрилась договориться. Всегда животных любила, и от свекрови подальше. Свой табун завела, долго отбирала — одних выбраковывала и на продажу, других на развод. Даже научное что-то читала на эту тему и на конезаводческие предприятия ездила опыта набираться. И ведь не зря: пришло время, когда неплохие деньги за породу платить готовы. Да вот не та это работа, что женщину красит. Вечно в брюках (местным кумушкам разговоров при ее виде на неделю хватает), да все время на ветру и солнце. Кожа загрубела, лицо красное, да и талия не девичья. А ведь молодая еще.

— Подвинься, — сказала сестра, присаживаясь рядом на крыльце и умело закуривая. — Не нравится, когда баба курит? — В голосе была насмешка.

— А я ныне городской, ко всему привычный.

— Ты не смотри, что с виду ничего не изменилось, люди внутри другие стали. Многое не так. Я вот и баба, и мужик. Да и лошадь сама себе. Весь воз тяну. А таких после войны немало. Не на кого опереться. Кто погиб, а кто просто навоз, пьет без просыху. Молодые в города утекают. Одно бабье и осталось. Не горюй, братишка, прорвемся. Ты ведь большой человек стал, да и я не промах. Прорвемся! Хорошо, что дома застал. Я тут редко бываю. Все на матери. И детишки, и хозяйство. Завтра отчет дам.

— Чего?

— Ну кто так говорит, — со смешком сказала Стеша, — будто и не нашенский. Привык на Руси неправильно изъясняться. Деньги присылал? Я даже удивлялась: откуда столько.

— Да нормально, я на всем готовом жил, — сердито отрезал Ян. — А вам на что существовать?

— Ну вот… Мы их не прокушали. Считай, ты в доле. Я в дело пустила. Четверть — твоя, четверть — моя, за работу. Справедливо. Неплохо набежало. Пару каменных двухэтажных домов в Харбине запросто прикупишь.

— Это на табунах твоих?

— Именно, господин капитан. Здесь же все выгребли в Австрийскую. Мобилизация. Уже не только строевых брали — подряд забирали. А людям пахать надо. Да и всякое-разное. Вдоль железки живем, но не одной дорогой кормимся. Лошади завсегда потребны.

— И не страшно вот так табуны гонять по степи?

— Да привыкла. У нас тут под конец войны и после страшные дела творились. Кто счеты сводит, кто грабит, кто просто урод. Монголы, хунхузы, азиаты, варнаки. Свои же соседи в степи встретят — не пожалеют. Там закона нет. — Она оглянулась и, убедившись, что никого рядом нет, спокойно сказала: — Не беспомощная я. Уж поверь. Я людей убивала. Нельзя было иначе. Поймают — пожалеешь, что на свет родилась. И сейчас с карабином езжу. Да не смотри так! Давно в одиночку не бегаю. Молодых и горячих полно. Они пашут — я командую. У меня даже собственный телохранитель заимелся. У него весь род китайцы убили, так нашел себе хозяина. Я даже не спасала, как в занимательных книжках, просто похоронить родственников помогла. Вот и таскается сзади. Сам себя нукером назначил.

— А вторая половина чья?

— Это как водится. Рябушинского. Помнишь такого?

— Еще бы.

В поселке это был самый уважаемый еврей. Потому что самый богатый. Перекупщик и ростовщик. Всегда тут как тут, если неплохо заработать можно. И в скототорговле, и в хлеботорговле участвовал, и несколько магазинов имел по Маньчжурии.

— Он, конечно, сволочь изрядная, но слово держит. Это ведь не просто так — пригнал лошадей и деньги считай пачками. Сам знаешь, связи нужны. И чтобы цену не сбивали, и порекомендовать, да и его деньги на первых порах нелишними были. Вот и сотрудничаем. У него таких, как я, много, да большинство другими делами занимаются. Более прибыльными, но и опасными.

— Это как?

— А вот поживешь — осмотришься. Зачем зря болтать. Хотя недели маловато будет. У нас ведь граница только с японцами охраняется. А на тыщи верст через Монголию и Синьцзян кто угодно шляется. Китайцам не до севера, они у себя отношения выясняют, и шляются туда и обратно неизвестно чьи караваны. От нас оружие течет. Ну хлеб еще да сахар. От них что угодно. В Китае много добра. Вплоть до девчонок-рабынь и опиума. Уж чай везут — не приведи господь, тоннами. В любой магазин в поселке зайди — сколько угодно привозного. А на упаковках и иероглифы, и английские, немецкие и японские надписи. Чего душа пожелает купить можно. Только закажи. Не только у нас. По всей железке так, да и в Дальневостоке наверняка. Сама не видела, врать не буду, у меня разрешения на торговлю в Руси нет, но чтобы не было?! Какие там таможни с налогами! Так всегда найдутся любители грабануть караван с чужими ценностями. Там много взять можно, да кусаются охранники. Я раз видела, горную пушку тащили. А уж пулеметы — в порядке вещей.

— Оружие, говоришь, контрабанда… А хочешь военную тайну скажу? Страшную-престрашную, и чтобы никому?

— Ну, — насторожилась Стеша.

— А назначили меня к вам начальником КОПа. И скоро с моей подачи приедут несколько дотошных господ в экономический отдел. Контрабандистов ловить и Рябушинских сажать по тюрьмам. Уж очень Владимир раздражает вся эта торговля чаем и прочими радостями. Миллионы мимо государственных карманов проходят.

— Так тебе хазаки и дадут развернуться. Жди. А вольности?

— А запрет на торговлю помимо государства с Китаем? Куда они денутся. Пожили в свое удовольствие — пора и честь знать. Русь слегка оправилась и вспомнила про окраины. Может, меня потому и прислали. И местный, и не хазак. Да и не в одиночку я этим заниматься буду. Заставы ставить будут. Три полка уже перебрасывают с запада. Мы вот сидим, а чоновцы[30] в эшелоне катят на восток. Будут вешать большой амбарный замок на границе.

Она долго молчала, потом сказала:

— Это дело долгое. Не так просто тропки перекрыть. Да и кровь будет обязательно. Слишком многие с этого кормятся. Среди начальства тоже.

— Ну сразу и Русь не строилась. А полномочия на начальство у меня имеются. Не в первый раз. Иных уже и расстреливал.

— Не шутишь, — посмотрев на него, решила Стеша. — Так ведь и тебя стрельнуть могут. Великая сложность.

— А у меня свои нукеры имеются, и не один. Не первый год вместе, и сами кого хочешь на куски порежут. Я своих парней сюда привез. Если уж горцев ловили и… м-да… не суть. У каждого своя банда. А моя с официальными документами и пострашнее любого варнака будет.

— Тогда хоть по знакомству предупреди, если что.

— А ты не ходи через границу. Серьезно говорю. И не рассказывай никому. Скоро и так узнают, а что брат — могут в вину поставить. И знаешь что, посчитай, сколько ты Рябушинскому должна, и мне скажи. Я деньги найду. Не надо, чтобы он имел возможность на тебя давить. Знаю я этих деятелей. Через семью захочет договориться. Или угрожать начнет. Мне проще его закопать — хоть громко, хоть тихо, — но тебе здесь жить. Давай сделаем чисто. Расплатишься — и сама себе голова. Мне и без твоих коняжек дел хватает прекрасно, а с деньгами не бедствую. Да и занять у кого имею. Без ростовщиков и банков несколько тысяч без проблем найду.

— Не, — покачала Стеша головой, — так неправильно. Деньги счет любят. Мне чужого не надо. Все равно будет твоя доля, только больше.

— Ну и веди бухгалтерию, — с досадой отрезал Ян, — будешь справку присылать к концу года. За вычетом подарков племянникам. Все равно у меня никого больше нет. Ядзя не в счет. Как замуж выскочила — и письма ни разу не написала. Сестра называется. Жив отец был бы, непременно прибил за свинство.

— А говорят, заявился к Тульчинским красавец молодой, да в чинах, да весь орденами обвешанный, — громко сообщил женский голос.

У забора стояли две молодые девушки. Та, что повыше, знойная брюнетка, даже не скрываясь, изучала Яна. Взвешивала, измеряла и прикидывала упитанность. Вторая, в скромном платьице и с длинной русой косой, смотрела слегка смущенно. Речи даже по здешним понятиям были нахальные. Приставать к незнакомым мужикам не слишком прилично.

— А я вижу, врут, — гнула свое брюнетка. — Это где ж такое случается, чтобы молодой да воспитанный двух красавиц в упор не замечал? И потом, шо за вид? Рубаха деревенская и ноги босые? Куда герой подевался? Один вахлак деревенский в наличии.

— Громче кричи, Ривка, — посоветовала Стеша, — он еще вдобавок контуженный. Плохо слышит. Заодно соседи в курсе будут.

— Наверняка и память потерял! — ничуть не понижая голоса, воскликнула та. — Кто обещал жениться? А?

— Матерь Божья, — изумился Ян, вставая и подходя к забору, — не узнал. Ты ж соплячка совсем была. Вечно в драной рубашке со старшего брата.

— Вот тебе еще одна из нашего нового сословия. Работать за мужика и всех на себе тащить, — тихо сказала Стеша. — Отец слепой совсем стал, так она за него работает, и не хуже.

Если ее он еще забыть мог по причине малолетства, то отца ее знал весь поселок. Единственный часовщик на всю округу. Крайне нужный любому владельцу настенных и носимых на цепочке часов. Тогда еще наручные были огромной редкостью, но не было механизма, которого бы Хаим неспособен был починить. А без точного знания времени евреи чахли и сохли. Когда наступает выходной — суббота? А когда свечи зажигать? А когда на молитву идти? Это исключительно русские определяли сроки плюс-минус лапоть по солнцу. Правильный еврей должен знать точно. Без хорошего часовщика никак.

— А стала какая! — Ривка повернулась, показывая, какая она вся из себя и демонстрируя платье. — Хороша?

— Во! — согласился Ян, показывая большой палец. — Только врешь: ничего не обещал.

— Подтверждаю: память потерял. Я сказала — значит, так и есть. Заставим. А это Гражина. Учительницей в школе работает, — показывая на подружку, объяснила. — Коса длинная, ум большой и быстрый.

— Я сейчас уйду, — заявила та.

— Еще стеснительная. Правду говорю. Чистую правду. Хорош мяться. Две такие девушки топчутся у тебя под носом, а ты смотришь как баран. Пошли гулять. Вечером еще и танцы. Нас необходимо сопровождать.

— Сейчас, — согласился Ян. — Минута. Переоденусь.

— Ты мундир надень, — посоветовала Стеша, — и представительно, и, возможно, морду с ходу не набьют.

Ян усмехнулся и умчался в дом. Побывать дома и не подраться? Погулять с девушкой? Сколько лет долг, долг, долг… Обязанности, обязанности. Он в отпуске!

— Нет ответа? — спросила Стеша Гражину.

Та безнадежно махнула рукой. Она уже и не надеялась найти. Учительница была не местная. Родители жили в Бухаре, и после восстания никто их не видел. Тогда многих убивали за не такое лицо или не ту веру. Правых и виноватых уже не найти. Началось все под лозунгом автономии, специально для приманки широких масс местных дехкан и ремесленников, и очень быстро превратилось во всеобщую резню. В первую очередь громили русских и вообще приезжих, однако не забывали и между собой счеты сводить.

Хазаки потом спалили полгорода и прошлись по Фергане и Туркестану железным гребнем, уничтожая всякое сопротивление и взрывая местные мечети. Если и остались там баи с муллами не той направленности мыслей, так в могилах, да мертвых не поднять. Самарканд, Бухара, Наманган, Андижан и бывший центр мятежа Коканд обезлюдели. Практически не осталось старого населения, и запросы ничего не давали. Сейчас там целенаправленно расселяли корейцев, с большим пониманием отнесшихся к получению гражданства Руси взамен призыва в армию. Да еще и участки готовым ехать на новые места давали из конфискованных.

Полмиллиона беженцев из Средней Азии сбежало в Китай, а там они никому не были нужны. Многие просто с голоду перемерли, другие возвращались или приходили мстить. Вот и ходили до сих пор банды на Русь, убивая и занимаясь грабежом. А хазаки отвечали не менее жестокими набегами, дипломатично называя их ответными армейскими операциями. Зато оба правительства делали вид, что ничего не замечают. И Руси, и Китаю до сих пор хватало своих внутренних проблем, чтобы всерьез цапаться с соседями.

— Возьмешь в чемодане на дне сверток, — сказал Ян, возвращаясь уже в новенькой рубашке и начищенных сапогах. Так и напрашивался на картину «Первый парень на деревне». Гармошки не хватает. — Не сообразил сразу. Ты же у нас еще и мужик, пригодится…

Стеша вернулась в дом и, первым делом достав сверток, развернула и обрадовалась. Хорошая вещь. Не платок пуховый — это она себе и так позволить могла. А вот подобные подарки в свободной продаже не попадаются. Держать у себя купленный на черном рынке опасно. Неизвестно еще, откуда взялся. Бывает, и с трупа снимают. Потом доказывай, что не верблюд.

— Ой, а что это? — моментально заинтересовался сынишка.

— «Кольт» одна тысяча девятьсот десятого года, сынок, — объяснила, погладив его по голове. — Но не американский. На Урале делают. Видишь, на рукоятке звезда? И буквы.

— Контрреволюционный?

Стеша рассмеялась. А что? Тут только согласные четко видны — «КР», вполне созвучно. Грамотный парень растет.

— «Кольт Русь». Еще в войну документацию передали, но освоили производство где-то через год после окончания. Уже не понадобилось. Сейчас выпускают для армии на замену «Федорову». В свободной продаже нет, а оружие хорошее. Мы его сейчас разберем, ты аккуратно смажешь. Мужчина должен уметь обращаться с оружием.

— Господи! — сказала мать с негодованием. — Чему ты учишь ребенка! Я думала, хоть Януш тебе мозги вправит, — так он пистолетами разбрасывается.

— Нормально все, мама. Мог ведь и саблей вострой одарить, наверняка имеется, с каменьями. Багаж-то напрямик в Харбин ушел.

— Он тебе сказал что-то? Не задержится?

— Да так… Ничего особенного. Большой начальник стал. Недельку поживет — и по месту службы отбудет.

— Ты петлицы-то его видела?

— Все, сынок, — сказала Стеша, — спать пора.

— Ну мама!

— Спать! Сестренка уже легла, и тебе пора. Не при ребенке же, — дождавшись пока он уйдет, тихо сказала. — Вы еще начните про копов рассуждать, как они бедных несчастных туземцев гнобят и с аппетитом кушают.

— А не так?

— Да хоть бы и ели! Мне жалеть хунхузов, мужа застреливших? Горцев этих, жегших села? Или азиатов, погромы устраивающих? Вон в прошлом месяце станицу подчистую вырубили. Двести душ. Детей не пожалели. Тоже ведь люди, хоть и веры другой.

— А ты еще по русским заплачь. Нашла себе друзей. Мало нам от них горя. Аж до поганой Маньчжурии выселили. И на Кавказ пришли, и в Китай влезли. Скоты здешние туземцы, но они в своем праве.

— Да ладно… Повернись по-другому, захвати Польша Русь — мы бы на этом и успокоились? Тоже бы в католицизм гнули народы и хапали, хапали, хапали. Землю, колонии, богатства чужие. Посмотри на европейцев. Чем они отличаются? Нечего прошлое поминать. Мы живем здесь и сейчас. Про будущее думать надо, не про прошлое. Какая ни есть нынешняя власть, а нам послабление вышло. Что процентные нормы отменили и ограничение на жительство, уже за генералов русских молиться положено. Да ведь наши парни теперь и на государственную службу пойдут. Нет теперь запрета. Нам уже поздно, а вот дети наши карьеру сделать могут немалую. Кто в Сибири чиновники будут через десяток лет? То-то. Пусть другие о прошлом вспоминают — мои в университет пойдут. Это обязательно.

— Ты бы еще и делишки свои криминальные крутить перестала. А то поймают один раз.

— Насколько возможно, — миролюбиво согласилась Стеша. — Мне тоже проблемы ни к чему. — Она вставила обойму и положила пистолет на стол. — В степи еще долго без оружия никак. А в Китай я больше не ходок. Лучше монгольских баранов на мясокомбинат напрямую. Денег меньше, да спокойнее.

— Ты знала? — помолчав, спросила мать. — Ну что КОП, не армия?

— Светозар рассказывал. Я же Речинская, девичьей фамилии никто не знает. Разве в поселке помнят, так и то не все. Ты у нас все больше Рышардовна. Сколько лет прошло, как отец умер, а все по мужу называют. Поделился как-то бывший аристократ, как сюда угодил. Под облаву попал. Он прямо говорит — было за что брать. Не за бандитизм какой — за монархизм. Не понравились ему нововведения. И дали ему замечательный выбор — в составе добровольцев в Среднюю Азию порядок наводить или гнить в тюрьме до наступления всеобщего счастья. Могли и расстрелять. Оружия не нашли, а то бы шлепнули. А оно было. Чего уж теперь скрывать. На Дону Януша хорошо знают и по-разному поминают. Кто чуть ли не молится, а кто проклинает. У них же право на внесудебную расправу почти три года было. И мятежи они ходили давить. Не одни добровольцы отличились. А КОПы еще занимались конфискацией имущества мятежников и коррупционеров. Тут не запачкаться сложно. Недаром потом слухи ходили. То ли посадили слишком ретивых, то ли к стенке прислонили, а может, пистолет с одним патроном вручили, — в газетах ничего не писали… Наш-то точно не влип. Шустряк оказался — везде успел. Половина профсоюзов на ярославский коллективный договор указывает и на меньшее не согласны. Он это пробил. Вот когда Национальный центр профсоюзов создавали, прямо про пример Дона кричали. А попутно Ингушетию вырезал. Уцелевшие нашей фамилией детей пугают, а при виде поляка шапки снимают и низко кланяются. Личный полк его высочества Тульчинского постарался. А называется это «летучий» отряд, «ЧОН» или еще какая хрень, не столь важно. Командир всем известен. А сейчас их сюда перебрасывают. Заплачут скоро басмаческие женки.

— А женщина у него есть? — подумав, спросила мать.

— Ну мама! Откуда мне знать! Сама невзначай вопрос задай. Чтобы здоровый мужик столько лет совсем без бабы… — Стеша хихикнула. — Жены нет — это точно. Да откуда на Дону возьмутся приличные польские девушки?

1920 год

— Лейтенант, — пихая его в бок, опасливо позвал Гу. — Время.

Видаль сел в окопчике и с завыванием зевнул. Не очень-то ему нравилась первоначальная идея Тульчинского набирать в ДОН кого ни попади. Нет, с политической точки зрения очень правильно и прогрессивно, но на шайтана ему сдались корейцы с алтайцами и разными прочими уйгурами.

От русского всегда понятно чего ожидать, а эти неизвестно еще что выкинут. Ну да лейтенантов как-то забыли спросить. И уж честно, ничем азиаты оказались не хуже. Если правильно дрючить с самого начала, любого можно превратить в хорошего солдата. А парни старались. Это уж точно. Цель имели в жизни ясную и безупречную. Отслужить как надо и кроме получения русского паспорта заодно еще и у себя в правильные люди выдвинуться.

Законы для граждан позволяли выделенные в Туркестане участки переоформить из государственной аренды в частную собственность. А уж работать они умели. Доказано жизнью. В тех местах, где корейцев селили, они умудрялись взять урожай больше местных, всю жизнь там проработавших.

Наборы среди нацменов были с большой разборчивостью. Дохляков или сачков к ним не присылали. Богатырей тоже не имелось, но здесь лучше быть жилистым и выносливым. Чтобы тащил на себе полную выкладку и сдох, но не посмел ныть.

Вот на кухню их отправлять противопоказано. Традиционные корейские блюда чрезвычайно острые и годятся либо в качестве закуски, когда уже не замечаешь, что, собственно, употребляешь, либо для забивания отвратительного вкуса несвежих продуктов. Последнего в разведроте не случалось ни разу. Лейтенант питался из общего котла и тщательно контролировал приготовление пищи. И из заботы о личном составе, и из-за беспокойства за собственное здоровье и авторитет тоже. У него не поворуешь и отдельно сладкий кусок не сожрешь. Солдаты все всегда видят не хуже, чем в деревне из двух дворов.

Еще бы они посмелее были. Не в драке — в бою не дрейфят, — а в общении. Перед офицерами натурально благоговели и считали их высшими существами. Слишком долго всех нацменов гоняли на Руси, и чувство боязни любого начальства многим привили уже в колыбели. Иногда это всерьез раздражало. Какая уж там воинская дружба. Смотрят собачьими преданными глазами. Раз ротный не бьет, а заботится, будут слушаться самых идиотских приказов до смерти.

И ведь не притворяются. Командир — в их понимании высшее существо. Почти на уровне Будды. Или что там у них. Хотя вот Гу Ен вполне себе саклавит и молится правильно. Зато привычки к повиновению вырабатывать не требуется. Это только гражданские могут думать про армейскую муштру как бесполезное занятие. В реальном бою человек нередко теряется. Первое, что надо делать в критических обстоятельствах, — это командовать, чтобы солдаты слышали твой голос. Можешь крыть матом, орать — только не молчи, ты главный.

Уж ему-то объяснять не стоит. На себе испытал. Задним числом дошло, как это выглядело. Нет, юнкера не разбежались в панике под обстрелом. Успели раньше пообтереться и совсем никчемными не были. И все одно — они тогда, под Назранью, совершенно не соображая, сползались к сержантам и офицерам. Все казалось, фронтовик соображает и возле него безопаснее. Именно поэтому тебя должны слышать. Солдат будет чувствовать себя увереннее. И уж никак нельзя копать отдельные окопчики. Работы больше, да спокойнее, и в голове мысли не бродят лишние. Соседа необходимо видеть и слышать. И тогда совсем по-другому себя солдат поведет.

Раздражало, что вечно их путал. Не в лицо, с этим нормально. Привыкнешь — различать без проблем. В документах. Сплошные Паки с Кимами. На всю Корею десяток фамилий, а ты мучайся с бумагами.

А глядишь, и к лучшему, когда смотрят на тебя снизу вверх. Тульчинский в свое время им регулярно вбивал: «Служба и дружба несовместимы». Есть командир и подчиненные. Уважать — обязаны. Офицер без искреннего уважения нижестоящих и знания, что он думает не про свою шкуру, а про всех остальных, — просто пустое место. Подразделение боевой задачи не выполнит. Все обязаны верить в его глубокую мудрость и радостно выполнять приказы. Любовь никому не требуется. Вот вне службы можно и подойти свободно.

— Сколько времени? — спросил он, давя очередной зевок.

— Полпятого, как просили.

— Бди, — приказал Видаль, поднимаясь и застегивая ремень с кобурой на поясе. — Самое паршивое время.

Был он одет в видавшие виды телогрейку, ватные штаны и удобно растоптанные стандартные солдатские сапоги. Зато присутствовал командирский широкий ремень поверх телогрейки с неизменным КР в потертой кобуре и планшет с узким кожаным ремешком. Еще в армию новый образец не попал, а правильный офицер из Пограничного корпуса просто обязан заиметь.

А на голове неизменно лихо заломленная набок новенькая шапка-ушанка, сделанная по специальному заказу монгольскими умельцами. Если бы кто-то ему сказал, что мода так одеваться пошла с Тульчинского и остальных сержантов-фронтовиков, элементарно не имеющих офицерского обмундирования в те годы, он бы крайне удивился. Добровольцы вообще ходили кто в чем горазд и званиями не кичились. В полевых условиях удобно. И не выделяешься со стороны. В бою это полезно.

Он двинулся вдоль наскоро вырытых окопов. Первая команда по прибытии на место была «окопаться». Здесь нельзя по-другому. Только зарывшись в землю, имеешь шанс дать отпор врагу небольшим отрядом. Монголы так и не научились толком бороться с подобными засадами. Мчаться с диким визгом на врага — сколько угодно. А вот к встрече с укрепленной позицией не готовы. Замаскировались на совесть: встретить на марше свинцовым дождичком из пулеметов — и обращаются в бегство. Проблема правильно подловить — степь большая. И пусть солдаты сколько угодно проклинают за спиной, долбя каменистую землю под палящим солнцем. Останутся живы — и нет ничего важнее.

Он спрыгнул в очередной окоп и на дерганье Атарика успокаивающе сообщил:

— Я это. Спокойно.

Тоже счастье подвалило без надлежащей просьбы. Прислали с Руси сразу после училища. Пороху не нюхал, людей не знает. Одно слово — герой. Лучше уж проконтролировать, пока дров не наломал.

Видаль искренне считал нового младшего лейтенанта несмышленышем, даром сам всего на тройку лет старше возрастом. Лучше бы без сомнительного подарка обошелся, но пульвзвод ему дали в усиление, и шесть М-9 дополнительно совсем не лишние.

Заодно и проверка в боевых условиях, чего парень стоит. Он-то лично навидался в свое время. И мятежи, и бандитизм, и стреляли в него вовсе не в шутку. Их курс многое испытал, и треть выпуска осталась на Кавказе в могилах лежать. А кто выжил, смотрели на окружающий мир уже не так, как их ровесники.

Точно так же фронтовики смотрели на не видевших Австрийской — как на детей. Психология очень меняется на войне. Смерть отвратительна, зато заставляет ценить жизнь совсем по-другому. Не мерить ее в денежных купюрах или наличии собственного рысака. Радоваться окружающему миру. Просто потому что ты живешь. И со временем приходит понимание — только там, на войне, и живешь. Уже не хватает остроты.

Кое-кто из его выпуска Ярославского училища ушел из армии — большинство осталось. А кто прогадал, выяснится позднее. Его служба устраивала, и Видаль всерьез рассчитывал однажды обнаружить в вещмешке генеральские погоны вкупе с высшими наградами. Лейтенанта ему дали давно, еще в Ярославле. Одному из первых из старого взвода юнкеров. Старшего заработал уже здесь, в Пограничном корпусе. Уж чем-чем, а званиями их не обделили и шагистикой задним числом не дергали сверх необходимого. Заслужили. Даже сравнялись в званиях с собственными командирами.

Доучиваться пришлось уже в офицерских погонах, и смотрелось это уморительно. На лекциях по тактике они сами преподавателя могли многому научить. Особенно в связи с партизанской войной. И предложение послужить на Востоке скорее обрадовало, чем огорчило. Все лучше, чем в гарнизон, и кругом знакомые. А пограничники или армия — какая разница. Здесь скорее выслужить чин можно. Где опасно, там и ордена со званиями. А Тульчинский своих завсегда помнит.

Недавно ему по секрету сообщили и о представлении на капитана, ушедшем наверх. Двенадцать килограммов золота, найденные в разгромленном караване, кому-то сильно пришлись по душе.

Орден и медаль у него уже были, и заслужил он их не за красивые глаза. За медаль так и вовсе литром крови и куском мяса заплатил, а осколок до сих пор таскал в кармане, никому не показывая. Повезло — Иншалла. Потому и дорожил медалью намного больше ордена. Хотя и тот вручен за дело. Но кровь пахнет по-другому. Особенно своя.

— Как дела?

— Мы готовы, — доложил Атарик.

— Слушай, — привалившись спиной к валуну и шаря в карманах в поиске сигарет, спросил Видаль, — ты таджик? Совсем ведь не похож. Откуда имя такое — Таджмамад?

— Русский я, — сердито заявил Атарик. Его с детства достали дурацким вопросом. — Отец служил в Файзабаде и жену привез оттуда. Я в Заволжье рос и родственников с той стороны два раза в жизни видел. А имя в честь брата матери. Она так захотела. Остальные у нас в семье все сплошь Остромыслы да Словины.

— Да не обижайся ты, просто любопытство замучило. Заметил, родившиеся при Республике и имена другие получают. Новомодные. Ахмеды с Махмудами уже не устраивают. Славорусы толпами ходят…

— Вопрос можно? — дождавшись, пока командир со смаком докурит, спросил Атарик.

— Валяй.

— Откуда уверенность, что они пойдут здесь? Степь большая — кто мешает повернуть?

— Степь большая, да дорога у Джи-ламы одна, — наставительно сообщил старлей. — Обложили его и гонят. Прямо на хвосте сидят. Самолеты постоянно отслеживают и докладывают конной группе. А воды в здешних местах не так чтобы много. Каждый источник на учете. Пойдет другим маршрутом — сдохнут и кони, и люди. Нет у него выхода. Будет уходить в Китай. К нам в гости.

— В смысле?

— Так это вот, — Видаль махнул рукой, показывая на окрестности, — уже не русская Монголия. Китайская. Хотя разницы никакой. Сплошная голая степь.

Он посмотрел на удивленное лицо Атарика и объяснил снисходительно:

— Мы охраняем железную дорогу, так?

— Да.

— А что она не по нашей территории проходит, чхать и растереть. Злобные бандиты, покусившиеся на перевозки, непременно должны быть наказаны. По всей строгости закона. Ты ж не думаешь, что Джи-лама двигается в эту сторону исключительно из любопытства?

— Нет, — оторопело заверил Атарик.

На фоне недавнего заявления о целенаправленном загоне банды именно в эту сторону прозвучало оригинально. Да и полоса ответственности по договору для русских вдоль железной дороги была два километра, а они расположились хорошо если не в тридцати от разрешенных мест. С другой стороны, если подумать, замечательный предлог для оправдания перед китайцами. Вряд ли кто-то не поймет, зато возражать нечего. И ноги бить не пришлось долго. Высадили на полустанке, и всего один переход. В училище регулярно ходили — привычное дело. Не осрамился перед солдатами. Он давно и прочно усвоил от бывалых людей — если пехотинцу выпадает случай проехать на машине, это лишь кажущееся облегчение. Это значит, что где-то горит, возникла необходимость заткнуть дыру и ждать, пока солдаты добредут до нужного места своими усталыми ногами, просто нет времени. А это еще означает большие проблемы. Кто-то наверху чего-то не учел, и расплачиваться за это придется жизнями. Лучше спокойно и не торопясь. Даже если тебя отправили в разведроту. Чести много, дорог будет еще больше.

— А кто он… этот Джи-лама? — поняв, что продолжения не последует, осторожно спросил Атарик.

— Ох-хо-хо, — с высоты своего почти двухлетнего опыта пребывания в Монголии посмотрел свысока старший лейтенант. — Военную подготовку мы проверим непременно практически. На деле. А вот с теоретической у тебя явно сложности. В течение месяца… — он подумал и расщедрился, — …двух подготовишься и проведешь занятия для личного состава взвода по политической и культурной обстановке. Я поприсутствую. Солдаты должны знать, зачем их, собственно, сюда прислали.

Хорошо, хоть не требует язык за неделю выучить, порадовался в душе Атарик. Пока ехал, успел зазубрить одну фразу: «Я не говорю по-монгольски» — «Би монгоолор ярдаггуй». Два «г» подряд — это нечто.

Одновременно рот послушно выдал привычное:

— Так точно!

Спорить с командиром в таких вопросах смерти подобно. Надо будет на базе ребят расспросить. Все лучше, чем книжки неизвестно где разыскивать или тупо пересказывать передовицы из газет.

— Есть бандиты, — задумчиво сообщил Видаль, — есть контрабандисты. С ними все понятно. Они грабят или норовят проскочить незаметно. Мы ловим — они скрываются или отстреливаются. Нормальная жизнь: полицейские — разбойники. Джи-лама идейный. Ему подавай независимость Великой Монголии. И сам по себе странный человек. Когда-то учился на Руси, но не глянулось ему. Простора, — он усмехнулся, — видимо, недоставало. А так личность яркая и увлечь за собой может. Собрал вокруг себя почти пять тысяч человек из разных племен и попытался провозгласить государство. Китайцев всерьез бил, потом к нам полез. Ему важно было признание Богдо-гэгэна.[31] Обломался. Тот хоть и духовный глава, но ссориться с Русью не пожелал.

— Ну это понятно. Они же буддисты. «Щади все живое».

— Это ты умный. А у них вера не буддистская, а ламаистская. Вроде бы отличий особых нет. Ламские уставы запрещают проповедовать учение тому, кто едет на коне, на слоне, на телеге, кто держит палку или топор, а также надевшим панцирь и взявшим меч. Мысль о том, что сам проповедник будет в седле и при оружии, вообще исключается. О таком запрете не стоило и говорить. Подразумевается без слов. Но все это, разумеется, в теории, к тому же толкуемой буквально. На деле все иначе. «Желтая вера» предусматривает стояние на страже миролюбия Будды крайне неприятных демонов. Беспощадные и гневные, они способны вырвать сердце и съесть. И среди монголов это понимается буквально. Были прецеденты.

Атарик слушал с изумлением. Лекцию на эту тему ему читали впервые, и в газетах ничего подобного он не читал.

— Джи-лама учился в буддистском монастыре, и вроде неплохо, а как-то публично сказал: «Эта истина для тех, кто стремится к совершенству, но не для совершенных. Как человек, взошедший на гору, должен спуститься вниз, так и совершенные должны стремиться вниз, в мир — служить на благо других, принимать на себя грехи других. Если совершенный знает, что какой-то человек может погубить тысячу себе подобных и причинить бедствие народу, такого человека он может убить, чтобы спасти тысячу и избавить от бедствия народ. Убийством он очистит душу грешника, приняв его грехи на себя…»

— Значит, совершенному можно? — с сомнением переспросил Атарик.

— А кто ж его знает. Один говорит так, другой иначе, и оба считают именно себя совершенными и высокодуховными. Не наше дело разбираться. Наше — человека, стремящегося к сепаратизму и убивающего любого немонгола, поймать и в суд притащить, а еще лучше — застрелить. Чтобы другим неповадно было. Впрочем, он и монголов не стеснялся убивать, не желающих послушно следовать его, совершенного, указаниям. Даже с парочки кожу снял.

Атарик посмотрел с подозрением.

— Нет, — правильно поняв взгляд, заверил Видаль, — какие тут шутки. Еще сердце прилюдно вырвал у пленного и съел. Как у скотины. Здесь очень странно режут животных. Валят на спину, надрезают кожу под ребрами и вынимают сердце прямо в сумке. Вот он и применил творческие навыки. В штабе дивизии при разведке числится один монгол. Он к нам пришел сам. Его однажды поймали люди столь просвещенного субъекта, привязали к столбу и били палками до смерти. Еще уши отрезали. Живым остался абсолютно случайно. Сколько этих потом в отместку поубивал, один Аллах знает. Я его за жестокость и порицать не могу. Есть за что мстить. Лучше в руки Джи-ламе не попадаться. Совершенно средневековый тип, и методы такие. Он однажды даже до пригорода Урги дошел и три семьи — пятьдесят два человека — подчистую вырезал. Поставили юрты в неудачном месте. Ну ты же столицу, — он хохотнул, — имел удовольствие изучить?

— Откуда? Мы же напрямую ехали. На Ургу отдельная железнодорожная ветка.

— А! Я думал, вас через штаб округа пропустили, а оказывается… Тогда непременно при случае посмотри. Любопытное зрелище. Гарантия — ничего подобного раньше не встречал. Маймачен, где учреждения расположены, как раз чисто русский район, там и застройка ничем не отличается, и все вывески по-русски. Казармы, банки, конторы, склады, избы. Как зайдешь, будто домой ненароком угодил. Настоящая Урга другая: сплошные юрты. Каменные здания только в одном месте — храмы. Столицу ставили не абы как, а у подножия священной горы Богд-Уул. Последний отрог Хентейской гряды, Богдоул, с юга возвышается над столицей и просматривается из любой ее точки. Нигде больше в Монголии восточнее, западнее и южнее Урги нет ничего подобного. Эта гора, поднявшаяся среди степи и голых каменистых сопок, представлялась чудом и почиталась как священная. Там нельзя охотиться и рубить деревья. Густой лес на склонах растет прямо посреди степи. Березы, осины, ели, лиственницы, сосны. За ягодами хорошо ходить. Гадить вот чревато — запросто схлопотать можно по шее. У монголов считается просто объехать кругом — искупить самые тяжкие грехи. Еще лучше пешочком. Километров сто. Вот такая гора. Ничего более святого просто не существует.

Атарик неуверенно ухмыльнулся. Про святость он точно знал. У монголов ее водиться не могло. Идолопоклонники.

— У всякого народа свои святыни, и лезть грязными ногами туда непозволительно, — твердо подчеркнул старший лейтенант, правильно поняв. — Да… А внизу целый комплекс зданий на площади Поклонений. Туда попадают через так называемые Святые ворота. Там стоит видное из любой точки города мощное, башнеобразной формы белое здание, самое высокое в столице — храм Мижид Жанрайсиг, посвященный Авалокитешваре Великомилосердному, чьим земным воплощением считался далай-лама.

Атарик смотрел на увлекшегося командира все с большим уважением и ужасом. Уважение за умение без запинки произносить все эти дикие словосочетания вместо нормальных имен и ужас — при мысли о том, что от него это потребуется через два месяца. Гораздо проще во внеочередной наряд или без увольнительной. Все равно идти с их базы на паршивом полустанке некуда. Одна доставшая до самых печенок степь. То ли дело родные заволжские леса! Благодать!

— Внутри стоит изображение Авалокитешвары из позолоченной меди высотой двадцать пять метров. И что особенно смешно, вокруг десять тысяч бурханов Будды Аюши, покровителя долгоденствия, которые все оптом были отлиты на одной из дальневосточных фабрик. Таблички имеются для грамотных. Фабрика Гринберга. Большой, видимо, ценитель ламаизма.

Он вновь хохотнул.

— Склоны холма вокруг храмов занимали квадратные дворики с заплотами из жердей. Там ламы-обслуга проживают. Их вообще до фига в Урге. Несколько тысяч. Если без русских, так каждый третий в Урге. Старожилы различают монахов разных школ и рангов по форме ворота монашеской курмы, по обшлагам на рукавах, по шапкам, напоминающим то огромные желтые грибы, то бордовые фригийские колпаки, то шлемы древнегреческих воинов. Да ты не пугайся! Иноверцев туда не пускают. Да и нечего доброму саклавиту на это непотребство смотреть. Разве как на экзотику и дурость. Поживешь на базе — будешь смотреть на все это как на великую цивилизацию. — Он опять рассмеялся. — После гарнизона и эта дыра покажется великим городом. Надо на шук идти. Хотя по ламаистским законам никакая торговля не должна производиться вблизи храмов — ближе, чем слышен удар храмового колокола, лавки живут и процветают. Впрочем, храмы с колоколами были везде, до любой лавки долетал звон какого-нибудь из них, так что, в конце концов, на это соседство стали смотреть сквозь пальцы.

Это так называемый Захадыр — центральный базар, самое оживленное место в городе. Там торгуют всем, чем можно и даже нельзя. Любые товары из Китая, Руси и даже Европы с Америкой. Оптом и в розницу. И все дешевле нашенских цен. Иногда редчайшую вещь за пару дирхемов приобрести удается. Только смотреть необходимо внимательно, чтобы фальшивку не подсунули. Купцы и в Монголии купцы. Вечно норовят обжулить. Вместо приличных часов дешевую штамповку подсунуть. Я подскажу, с кем дело иметь. Монголы торгуют редко, китайцев не любят допускать власти, а русские все больше жулики. С бурятами надо дружить и регулярно навещать. Они постоянных покупателей привечают и прекрасные связи имеют. Заказать — так и из Швейцарии привезут.

— Мы ведь как раз и боремся с контрабандистами, — в легком недоумении переспросил Атарик.

— Не пойман — не вор. А таможня по другому ведомству, — заверил старший лейтенант. — Имеем мы право на маленькие радости взамен тяжкого труда по охране рубежей нашей Родины?

Ага, подумал Атарик, нашли тоже Родину. Что мы тут делаем? Знаю. Прекрасно знаю. Много веков от Венгрии до Маньчжурии тянулась широкая полоса степей. По ней ходили стада зверей и кочевали самые разнообразные племена. Иногда они создавали мощные союзы и выплескивались сметающим все на своем пути ураганом. Такие попадали в летописи. А множество исчезало или продолжало жить в безвестности. И все почему? Да элементарно, на любой лекции по военному искусству про древние времена объясняют. Запад и восток Великой Степи существенно отличаются. На западе — зима многоснежная, а лето сухое и жаркое. На востоке, в Монголии и северном Китае, зимой снега совсем мало, зато летом то и дело идут дожди. Такой климат гораздо благоприятнее для травоядных — диких и домашних, — поэтому и диких зверей, и скотоводов на востоке всегда было больше. Неслучайно завоеватели всегда приходили с востока степи на запад, а не наоборот.

Со временем оседлые государства двинулись на степь. Ни количественно, ни технологически кочевники им противостоять не могли, и постепенно степь распахивали. Последнее место в Евразии — оставшаяся нетронутой Монголия. Здесь даже сохранились былые звери. Даже дикие верблюды и лошади попадаются. Говорят, именно здесь их и одомашнили первоначально. Уже не проверишь.

Да на самом деле разве в этом дело? Куда русские приходят — они остаются навсегда. Сражения, бывало, проигрывали, земли — не отдавали никогда. Где наша нога встала, там Русь. Рано или поздно и Монголию заселят, как киргизские степи. Мы пришли навсегда.

— О чем думаешь, лейтенант?

— О наличии в здешней земле богатств, — послушно доложил Атарик. — Золота, например.

— Золота как раз немного. Тонн десять в год добывают. Есть места богаче. А вот уголь и медь имеются. Вроде ерунда, а в Эргене строят медеплавильный комбинат, и на угле паровозы ходят. Но думать надо не о том. Харачин бежит. Вот это гораздо интереснее.

Атарик осторожно выглянул. В первых рассветных лучах торопливо приближающийся монгол был плохо виден. Он умело перемещался, не появляясь на открытом месте. Причем бежал споро и наверняка не просто так.

— Собственно, почему харачин? — спросил он старшего товарища.

— Потому что с баргутами задрались. Выбили их из Китая — к кому на поклон идти? К нам. К русским. А мы с удовольствием взяли на службу. Вместе со стадами и семьями. Самые что ни на есть разбойники, и глаз за ними зоркий потребен. Зато и служат верно. Землю и деньги русские дают, а местные смотрят косо. Деваться им некуда, исключительно за нас держатся. Восемь сотен сабель с князем Буар-гуном в Урге стоят, и в разведчики с удовольствием набирают.

— А Джи-лама кто?

— Дэрэт. Правильно мыслишь. Из другого племени. Здесь это самое милое дело. Чахары, харачины, баргуты, торгуты, захчины и еще куча разных. И все друг друга не любят. За прошлые обиды и нынешние пастбища. Главное — разбираться в их делах. Вот поэтому и будешь изучать.

Монгол подбежал и, присев на корточки, радостно скалясь кривыми зубами, доложил:

— Едут. До двух сотен. С вьюками.

— Молодец, Гуррагчаа, — одобрительно сказал Видаль. — Отдыхай. Все. — Обращаясь к Атарику, добавил: — Я пошел к саперам. Оружие еще раз проверить. Полная боеготовность. Без моего сигнала не стрелять. Понял?

— Так точно!

— Не ори. Сам каждого проконтролируй. И будь готов.

Видаль очень тихо сказал, в расчете на солдатские уши, неминуемо настороженные в их сторону:

— На твои пулеметы надежда, не подведи.

— Не боись, лейтенант, — доверительно сообщил первый номер, пристроившийся по соседству, доказывая, какой у него прекрасный слух, дождавшись ухода старлея, — усе будет у порядке. Не впервой.

Швец был во взводе единственный русский. Из туркестанских старожилов, перебравшихся в Среднюю Азию еще при Каганах. В армию всегда набирали в одни и те же части людей из конкретных регионов, и даже пополнения присылали из того же района страны. В Австрийскую, после мобилизации или госпиталей, гнали куда угодно, и командование сделало очень определенные выводы. Слишком многие были недовольны несправедливостью. Среди своих и спайка лучше, и части устойчивее в бою. Вот и в Пограничный корпус набирали служить в определенных районах, а русских там не так чтобы много. Появятся еще из новых переселенцев.

А пока основной контингент был корейцы, поляки и жители Туркестана. А среди них кого только не было. На этом фоне щеголяющий новенькими сержантскими погонами и заметно потускневшей медалью «За отвагу» Швец, прослуживший почти два года и скоро демобилизующийся, чувствовал себя почти равным младшему лейтенанту.

Да он и был таковым. Неоднократно побывавший в рейдах и прекрасно знающий службу, наметанным взглядом окидывал окрестности и моментально находил неровности, которые несколькими движениями лопаты можно превратить в подходящее убежище. А там можно и поспать подольше, пока остальные продолжают надрываться, орудуя лопатами. Такое дается только с длительным опытом.

Атарик мысленно выматерился, в очередной раз пообещав себе с возвращением поставить на место слишком много позволяющего себе пулеметчика, и отправился проверять остальных. Еще не хватает обнаружить спящих.

Рота расположилась вогнутым полумесяцем на невысоких сопках, мимо которых и пролегала дорога. Его пульвзвод перегораживал проход, а остальные должны были ударить с флангов. Классическая засада прямо по учебнику.

Под ногами пискнул сурок-тарбаган и поспешно удрал в нору. Прямо напротив позиций паслось небольшое стадо газелей, игриво помахивая черными хвостиками. Высоко вверху планировала какая-то хищная птица. Тишина и спокойствие. Дыра. Даже не медвежья — овечья. Барак, жара днем, холод ночью. Все развлечения — проходящие поезда. Кругом ишаки, верблюды и неизменные овечки. На таком фоне и бой покажется интересным развлечением.

Ехал и успокаивал себя: мол, не на всю жизнь. А что? Совершить пару подвигов или в Академию поступить. Легко и просто одному из тысяч желающих. Окончил — и в столичный округ. Раз-два, горе не беда! Через год забудешь все на свете от столь замечательной жизни, и останется исключительно умение орать на солдат.

Ерунда. Не пытаться — не получится. Отец тоже начинал в не самом лучшем месте. Ничего, полковником в отставку ушел, а уж жену отхватил — мечта любого военного. Всю жизнь по гарнизонам — и не жаловалась. Сейчас таких не делают. И не в том дело, что из нищего аула. Уж ему-то рассказывать не надо — собственную мать прекрасно изучил. Она могла и огреть палкой, и сказать обидное. А все равно ее уважали и любили окружающие. Душевная женщина, всегда людям помочь готова.

Все было в порядке. Ориентиры и сектора обстрела распределены. Огневые точки обложены камнями, указания розданы еще вчера. Пулеметчики уважительно кивали и находились в боевой готовности. Оставалось только ждать. Хуже ничего не бывает. Пока делом занят, вроде и время летит незаметно. А тут лежи и не шелохнись. Где эти суки бродят? Давно пора прибыть!

Газели неожиданно сорвались с места и смешными прыжками помчались в сторону. Появились первые всадники. Сначала десятка два — боевое охранение, потом длинная вереница остальных.

Вот сейчас, мысленно прикидывал Атарик, представляя себе крутящего подрывную машинку сержанта-сапера. Пора!

Взрывы в конце колонны все равно раздались неожиданно. Он даже дернулся. Склоны сопок ожили, расстреливая шарахнувшуюся банду. Монголы заметались в панике, падая под выстрелами и теряя последние остатки разума, и только часть отреагировала мгновенно. С дикими криками и улюлюканьем они рванули вперед, прямо на Атарика.

— Огонь! — крикнул лейтенант.

— Аллах Акбар! — завыл в экстазе Швец, расстреливая несущихся на них конников.

На краю сознания лейтенант слышал еще и азартные выкрики справа, от второго М-9, ничего не понимая. Пулеметчик орал, мешая корейские слова с ругательствами. Вряд ли он бы и сам объяснил смысл. До позиций не добрался ни один. Шесть пулеметов в упор — это страшно. Через несколько минут на земле валялась куча тел и бились раненые лошади.

Слева взлетела сигнальная ракета, и Атарик, срывая голос, заорал:

— Прекратить огонь!

Он с удивлением понял — первый в его жизни бой закончился. В голове остались лишь обрывки виденного. Командовал и стрелял он на чистых рефлексах. Даже испугаться некогда было. Все действия отработаны на многочисленных чудовищных тренировках в училище. Каждый день они валились в койки в полном изнеможении и жутко ненавидели своих преподавателей. А ведь пригодилось.

Одна из лошадей вдруг вскочила с земли с жалобным ржанием. Передняя нога была сломана, и, пытаясь наступить на нее, она вновь упала. Опять попыталась встать. Кто-то выстрелил, потом еще раз, пока она не перестала кричать. Неизвестно откуда появился давешний монгол и деловито направился мимо них к покойникам.

— Трофеи бы посмотреть, — страшно нейтральным тоном предложил Швец.

— Третьи номера, — злорадствуя в душе, приказал Атарик. — Пошли!

Он прекрасно знал, с чего такая озабоченность. Пошарить в карманах убитых на предмет денег или золотишка. Барахло никому не нужно, оружие придется сдать, а монеты или купюры недолго и в карман сунуть. Серебряные мексиканские доллары и золотые дирхемы еще прежних Каганов служили в Китае и Туркестане вполне исправно. Бумажные как раз ценились меньше, но и такие сойдут. На них не написан прежний владелец. Эти уходили от преследования и наверняка все ценное на себе везли.

— Оружие собрать, проверить вещи. Осторожнее. Вдруг кто живой.

Он не прошел и пяти шагов, как навстречу кинулся харачин, возбужденно приплясывая и размахивая отрубленной головой.

— Дамбиджалцан, — с улыбкой маньяка на широком лице восторженно сообщил во всеуслышание.

— Кто? — брезгливо отодвигаясь от неприятной вещи, переспросил Атарик.

— Джи-лама, — сказал кто-то из солдат. — По медали точно отвалят. Крутите дырки на мундирах, парни! Главное — на нас записать.

— Гамчхан, — порадовавшись всплывшему в памяти имени, приказал Атарик, — хочешь награду — забери и сохрани. А то ведь унесет вместе с честно заслуженной медалью.

«Почему я?» — было ясно написано на скривившемся лице солдата.

Потому что в армии инициатива наказуема, мысленно ответил Атарик. Не мне же эту гадость таскать.

— Дай, — сказал Гамчхан, протягивая руку за жутким трофеем. — Спасибо. Обязательно всем расскажем, что именно ты ему башку отсек. И найдите мне, Аллаха милосердного ради, мешок какой-нибудь! Противно.

Через полчаса, когда взвод старательно уминал сухой паек, Швец неприятно хмыкнул и достаточно громко сообщил:

— Чичас втык будет. Вона, уже пожаловался.

Атарик поспешно вскочил навстречу старлею, приближающемуся в сопровождении давешнего монгола.

— Оружие собрано, имеются японские винтовки и М-9…

— «Арисака», — мельком глянув, пробурчал Видаль. — А почему за окрестностями не смотришь? — Он ткнул в сторону сопок, где маячили два неподвижных всадника. — Каким местом думаешь?

Атарик мучительно покраснел. Упрек был вполне заслуженный. Про охранение он упустил на радостях.

— Ладно, собираемся и уходим. Быстро!

— А хоронить?

— Ты в Монголии, — мимоходом заглядывая в мешок с головой и удовлетворенно кивая, сообщил старлей. — Ламаисты покойников не зарывают. Теоретически, в зависимости от того, под каким знаком родился, необходимо бросить в реку, прямо у дороги, подвесить на дереве или сжечь. А практически выносят за стойбище и так и оставляют волкам и грифам. Оно даже полезно: быстрее съедят — быстрее душа выйдет. Если падальщики не спешат, очень много в жизни нагрешил. В Урге иной раз прямо на улице запросто встречаются псы с человеческой рукой или ногой в пасти. Со стаей в одиночку встретиться небезопасно. Они человечину любят и людей не боятся. Мы их стреляем, да без толку. Общую облаву делать надо. Так что нормально. Валяются — и хрен с ними. Быстрее! — зарычал он на солдат. — Домой пора. В баньку. Равняйсь! Смирна! Правое плечо вперед. Пошли!

— Они могут напасть? — послушно топая за своими нагруженными не хуже верблюдов парнями, спросил Атарик. Еще и трех лошадей, уцелевших под обстрелом, навьючили. Требовать выбросить дополнительные трофейные одеяла или жратву ему совершенно не хотелось. Сами прихватили — пусть сами и тащат. В этих местах каждый гвоздь и доска серьезная ценность. Любую мелочь из Руси везут. Хотят обеспечить себе слегка более комфортную жизнь, расстилая в казарме ковер. Или лишний кусок баранины (уж по здоровущему куску конины они прихватили, нисколько не стесняясь) — пусть. Чего ради оставлять очередным баргутам.

— Нет. На полторы сотни вооруженных лбов не сунутся. А десяток могут и прижучить. Это только на первый взгляд пустыня безжизненна, на самом деле там пастухи болтаются, и чужие глаза кругом. Ограбить слабого — нормально. Подожди, на базу непременно зайдут и попросят продать трофеи. Оружие здесь в цене. Вещи тоже.

— Это разрешено? — всерьез удивился Атарик. — Они ведь потом в нас же из того карабина.

— Нарезное, естественно, нет. А гладкоствол, бывает, и продаем или дарим. Не всем подряд. Чем занимается Пограничный корпус?

— Охраной рубежей нашей Родины! — послушно отрапортовал Атарик.

— Молодец, — согласился старлей. — А теперь прикинь размер границы и наше количество. Не забудь еще, часть железной дороги проходит по Китаю. И как мы должны успеть кругом?

— Как? — в недоумении переспросил Атарик.

Они догнали хвост ротной колонны, бодро топающей вперед. В середине гнали человек двадцать пленных монголов. Серьезно раненных среди них не было. Это и не удивляло. Прекрасно видел, как добивали. На них оглянулись.

— «Две стальные нитки тянутся вдали…»[32] — неожиданно запел в строю голос.

— «Проволока колючая посреди степи…»[33] — дружно подхватила рота.

Дальше пошло совершенно непечатное, с упоминанием свихнутого ротного, поставившего своей целью перекопать окопами всю Монголию.

— Заслужили, — усмехаясь, сказал на его удивление Видаль. — В час триумфа имеют право высказать полководцу претензии. Чтобы не зазнавался.

— «Домой, домой, — выводил запевала, — дорогою прямой».

Дружный хор заверил в ожидании по нужному адресу выпивки и баб.

— Как успеваем? Запомни, — негромко говорил старлей. — Мы в зоне племен. Власти здесь нет. Любой пришедший со стороны готов грабить и убивать. Сколько угодно случаев. И гоняться потом чаще всего бессмысленно. Степь большая. Для того и существует в каждом полку разведрота. Мы не сидим на станции и не ждем. Вечно ездим туда-сюда. Иногда в подкрепление дают дополнительные подразделения. Вроде твоего взвода. Пока приказ не отменят, будешь ума набираться. Наша задача заранее быть в курсе о происходящем в степи. Есть у меня картотека по всем местным в зоне ответственности. Сам составлял. Сведения о банде и ее главаре: численность, национальный состав, вооружение, район действий, где, когда и чем проявила себя. Если появляется наводка, быстренько перемещаемся в нужное место. Десять — двенадцать засад в месяц. Бабу им… Выспаться бы нормально… Часов десять подряд…

Песня закончилась, и тут же зазвучала новая. Уже без похабщины, зато с отчетливо гордой интонацией.

Мы вынесли все, что велел командир.

Не только мозолями — кровью платили…

Для каждого длилась два года война,

Хотя города не горели.[34]

Пульвзвод дружно подхватил. Явно очень хорошо знакомо.

— А для выяснения обстановки, — невозмутимо продолжил Видаль, — приходится прикармливать информаторов. Причем надо очень тщательно просеивать данные. Иногда они сводят нашими руками счеты. Всегда полезно хорошо изучить обстановку. Зачем самим создавать себе врагов? Вот и приходится мозгой шевелить. Есть, — Видаль показал пальцем в небо, — идея ставить стационарные пограничные заставы, да это еще когда будет. Дорогое удовольствие, а навара почти нет. Степь большая, всю не проконтролируешь. А пока мы вот так живем. Взаимодействуя с конницей, катаясь по железке и контролируя монголов. И своих, и чужих. Они все государственные границы не слишком уважают. Пасут своих баранов, не обращая внимания на столбы, обозначающие другое государство, а ты разбирайся — нет ли в их приходе злого умысла. Я часто работаю как следователь. Есть факт, а подробностей происходящего никто сообщать не торопится. Сам сопоставляй, сам соображай. И если научишься, получишь орден или очередную звездочку на погоны. Просто так ничего не дается. В армии — вдвойне!

Про себя он прикинул, что, если слухи верны, скоро не только все изменится, но и кусок территории прихватят в русское ведомство. Оно и легче (часть границы спрямить и без особой опаски действовать в дальнейшем), и тяжелее (непременно в первое время проблем куча). Атарику пока не по должности о таких вещах задумываться, а ему очень даже нравилась идея. Разведрота без серьезных задач не останется. Впереди очень занимательные возможности выделиться. Уж его картотека при наведении порядка неминуемо пригодится.

1935 год

Ян притормозил, давая себя рассмотреть охранникам, поспешно кинувшимся открывать ворота, и заехал во двор малоприметного особняка. Небрежно кивнул вытянувшемуся по стойке «смирно» очередному часовому у дверей и толкнул тяжелую дверь. Внутри торчали еще двое с неизменными «маузерами» в деревянной кобуре (предмет мечтаний любого взрослого китайца). Они вытянулись во фрунт и старательно отдали честь. Почти как в нормальной армии. Хоть здешних он выучил.

Всеобщий бардак, поголовное воровство и рукоприкладство китайских офицеров по отношению к нижним чинам иногда доводили до белого каления. Ничего не помогало. Они просто не понимали его требований. По-хорошему в качестве инструкторов и советников требовалось тысяч тридцать человек. Нынешние гоминьдановские части боеспособность имеют ниже любого самого отвратительного уровня. Не армия — сплошной ужас. Одной военной академии мало. Необходимо сформировать и обучить не меньше шестидесяти полноценных дивизий. Иначе все моментально посыплется при первом же столкновении с японцами.

Цзян все пропускал мимо ушей. На самом деле он знал прекрасно про недостатки. Хоть командующий из него как из верблюда горный баран, но совсем не дурак. Попытки хоть что-то сделать предпринимались. Одна беда — все кое-как и через пень-колоду. Здесь важнее были политические соображения и внутренние сложности. Идти на конфликт со своими генералами тот опасался, а приглашенные немцы кое-как вылепили из паршивого материала всего пять более или менее боеспособных дивизий. Мало, страшно мало. Даже Шанхай прикрыть не удастся, а самураи имеют гораздо более обширные планы. Недаром даже китайский вождь с сианьцами согласен договориться. Десять лет на ножах и старательно уничтожал всех этих анархистов-социалистов — и на тебе. Готов пустить их в коалиционное правительство. Тот еще перец, себе на уме и без принципов.

Впрочем, свою армию он старался обеспечить необходимым, при этом еще не складывая все яйца в одну корзину. Ложиться под кого-то конкретно не собирался. И у американцев готов взять (кредиты), и у русских (самолеты, артиллерию, специалистов), и у французов (пулеметы, самолеты и танки), и у немцев с австрийцами. Последние не столько давали военное имущество (после Парижского договора у самих лишнего не имеется), сколько налаживали военное производство.

На одном таком заводе Ян недавно побывал. А как же, научно-техническая разведка. Вполне по новейшим технологиям построили, и станки соответствующие. Краснеть немчуре не за что. Главные производственные корпуса занимали огромную территорию. Десятки железобетонных строений, нередко соединенных между собой. Цеха окружены специальными взрывозащитными рвами. Склады для хранения химических веществ, металлические цистерны. Огромные башни цеха по производству кислоты и даже собственная электростанция. Еще и шесть веток узкоколейки протянуты в разные концы территории.

Свои впечатления и насколько возможно точные данные по технологии и строительству он отправил на Русь. Владимир отреагировал слабо и без особого интереса. Похоже, ничего особо оригинального не обнаружилось. При желании могли осмотреть головные заводы прямо на месте в Германии, да и свои ничуть не хуже.

Инженеры и специалисты в арсенальном комплексе были немцы и по контракту взяли обязательство обучать китайцев. Дело шло не слишком быстрыми темпами. Остро не хватало людей с соответствующим образованием.

С собственной промышленностью в Китае был полный швах. Отсюда тащили все больше сырье и сельскохозяйственную продукцию, а вечные нелады с Японией не способствовали развитию. Германия вовремя заграбастала в обмен на монополизацию вольфрама и сурьмы поставки промышленного оборудования и пыталась влезть еще дальше, строя новые железные дороги. Все больше для более удобной перевозки товаров в порты, однако и войскам облегчилась перевозка.

Что гораздо важнее, построили несколько оружейных заводов. Уже налажен массовый выпуск китайской винтовки по немецкой лицензии. Точная копия австрийского карабина времен Великой войны. Он неплохо себя зарекомендовал и ничуть не хуже отечественного «семашко». Еще выпускают на местных предприятиях боеприпасы, пулемет «максим» и минометы. Строится завод по производству оптики (бинокли, прицелы) и артиллерийских орудий. Очень серьезный кусок пронесли мимо русского рта. Во Владимире и сами были не прочь поучаствовать в подобном сотрудничестве. Почти 20 процентов экспорта Китая уехало в оплату за техническую помощь в Европу. Обидно.

С другой стороны, за поставки военной техники платили, и платили хорошо. А за неимением летчиков, танкистов и еще кое-каких специальностей вроде связистов охотно приглашали русских офицеров по вполне официальным каналам. За их труды ратные Отчизне тоже шло золото, а дело было выгодное. Чем серьезнее неприятности у самураев, тем спокойнее на Руси. Сами вояки не слишком жирно получали. Чуть лучше, чем дома, но по здешним понятиям богатые люди, да и накачку идеологическую соответственную получали заранее. Мы здесь не просто жалованье имеем, а мешаем проглотить южного соседа, после чего неминуемо взоры Токио устремятся на север. И не сказать что вранье. Напряги в отношениях имелись серьезные.

Опыт современных военных действий — тоже дело немаловажное. Пригодится. Зато и числились китайскими военнослужащими и к родной армии никакого отношения по бумагам не имели. Впрочем, не заметить их разведке с другой стороны было трудно. В авиации, танковых подразделениях русских было подавляющее большинство, и в доблестной Гоминьданской армии присутствовало несколько командиров в достаточно серьезных чинах, которые имели мало шансов выдать себя за азиатов.

Да он и сам не сказать что похож на китайца. Правда, служба его незаметна и трудна. И даже на пристальный взгляд непосвященному совершенно не видна. Если кто и в курсе, то все заслуги числятся на счету Чжан Цюня, а про личную разведку Цзяна за границей вообще мало кто знает. Понятно, что Берислав удивился. И при этом назвал полковником и о Паке намекнул. Или он просто удачно попал? Любят русские вспоминать про собак, пожираемых корейцами. О звании, допустим, выяснить мог, а вот про корейца? Разберемся. Не первый день в поте лица трудимся на этом поприще.

Навстречу выскочил, довольно улыбаясь, Ло Фу. Не иначе, в окно высматривал.

— Есть, — сообщил интимным шепотом. — Спалился, голубь.

Говорил он при этом по-русски, как всегда, пытаясь сделать приятное непосредственному начальнику. Недаром три года провел в Харбинском институте восточных народов.

Когда Яна вызвали из Особого округа и спросили, не хочет ли он по доброте душевной наладить в Гоминьдане радио- и техническую разведку, пообещав попутно кучу разных подарков, включая внеочередное звание, он не особо долго раздумывал. От таких предложений не отказываются. Совсем другой уровень. Много выше и с большими перспективами.

А что практически с нуля начинать, так не в первый раз. Когда он разыскивал специалистов по дешифровке с упором на знание китайского и японского и умением читать иероглифы, та еще морока была. Зато через пару лет прекрасно знал о происходящем вокруг Особого округа. Мог себе, даже не заглядывая в личное дело, спрогнозировать жирный положительный отзыв в служебной характеристике.

Орден-то моментально отвалили, когда стало ясно, что они читают армейские японские коды достаточно свободно. До него подобные вещи на Руси были в глубокой яме, одно название — отдел криптографии при Генштабе. Пять человек с умным видом сидели. Теперь целое управление наличествует под начальством совершенно штатского типа по фамилии Фридман. Сам нашел на кафедре математики Харбинского университета. Может, и захолустье, но не перевелись и в глубинке светлые головы.

За ручку привел пред глаза высоким инстанциям и настоял на включении в группу. Хорошо еще, по линии КОПа были страшно заинтересованы в новом перспективном направлении получения любопытнейшей информации. И не прогадали. Ни он, ни государство. Радиоразведка вскрыла состав и места дислокации практически всей японской группировки в Китае и Корее.

Прекрасно сотрудничали тогда — и сейчас постоянно идеями обмениваемся. Правда, не со всем гоминьдановцев знакомят, но по части японских шифров контакты постоянные и взаимовыгодные. Без математиков тут никак, и русские очень к месту пришлись. Еще и берут недорого. Иная информация стоит намного больше любого количества золотых дирхемов.

Вот только не думал, во что это все превратится. Мало ему было Фэн Юйсяна. Мотался как проклятый: Мукден — Харбин — Дальневосток — Урга. Еще и здесь семь лет безвылазно. А уйти нельзя. Разбежался Цзян его отпускать. Вечно заходы с намеками. Что поляк потерял на Руси? Там все равно к христианам подозрительно относятся. То ли дело жить там, где ценят. Сам-то Цзян англиканскую школу закончил, и жена его вечно изображает набожную христианку. Очень выгодно, имея дело с теми же американцами. Так и зудит чуть не при каждой встрече. Ей богу! Завтра сказать про желание получить китайское гражданство — так моментально принесут уже отглаженную генеральскую форму.

А заодно и грохнут при первой возможности: слишком много знаю. Бюро самопроизвольно разрослось. Одних дешифровщиков обученных из местных уже за две сотни перевалило. Каждый день двести — триста, а то и до четырехсот радиосообщений перехватывается и в работу идет. А где читают армейские и дипломатические коды, там и радиоигра присутствует. Без специального оперативного отдела никак не обойтись. Обработка и анализ поступающих данных.

Оперативно-техническое обеспечение, Отдел контрразведки, занимающийся другими партиями, губернаторами и армией. А еще управление собственной безопасности. Без этого тоже никак. Коррупция и предательство цветут и пахнут. Сколько ни отбирай людей, а рано или поздно всплывет. Вот опять порадовал начальник отдела. Давно очередной работничек на подозрении был, да все поймать не могли. А просто по-здешнему отдать человека в руки палачей душа не лежала. Потом не скажешь: «Ошибочка вышла». Доказательства требуются железные, и связи неплохо проследить.

— На передаче взяли?

— Как сказано, — даже обиделся Ло Фу. — Полная ясность. Всех приберем.

— К Мяснику, — твердо приказал Ян, имея в виду своего официального начальника Чжан Цюня. Любил тот это дело. Из его рук выходили уже не люди — порезанные куски. — И чтобы правильный человек при этом присутствовал: вдруг еще чего скажет.

Заместитель понимающе кивнул. Официально у русского полномочий заниматься такими вещами не было, и дело его заключалось исключительно в мудрых советах. Приказы должны поступать совсем от другого человека. Однако все прекрасно знали, кто на самом деле руководит Бюро. Чжан Цюнь в тонкостях разведки ничего не понимал и предпочитал работать кулаками. Зато двоюродный брат Цзян Чжунчжэня и вес набрал огромный. В том числе и на их шеях.

Сегодня практически мгновенно ложащиеся на стол Цзяна доклады разведывательных данных были почти целиком данными радиоразведки. Три четверти сведений о перемещениях войск из Японии в Китай, а также о дислокации войск в зонах боевых действий были информацией его отдела. Ничего удивительного при китайском бардаке и отсутствии серьезной агентурной разведки. Ко всему еще они — личный проект, и далеко не всех руководитель и вождь знакомит с результатом. Зато и ценит.

Когда японцы вознамерились в прошлом году разбомбить порт Шанхая, именно Мясник прибежал к родственнику со своевременным докладом о перехвате разговоров. Радиосети работали на общих частотах — как для бортовых, так и для наземных радиостанций. В свою очередь, самолетные радиостанции отличались характерными только для них позывными, и установить направление удара, зная диапазоны рабочих волн радиостанций штабов, правила радиообмена, условные сокращения и открытые сигналы, применяемые противником, — не чрезмерный труд.

Истребители подняли вовремя и сорвали налет. Начальство осталось страшно довольным и оценкой действий Бюро, и его непосредственным официальным руководителем. Так что Мясник старался не вмешиваться в дела, пока его лично не подводят. Вполне хватало ума не лезть, да и вину за провал легче потом на другого свалить. Разве что изредка устраивал громогласные разносы подчиненным и отправлялся отдыхать. Не самый плохой тип начальника. Еще бы удалось через него пробить поставки оборудования из Руси, а то остро не хватало даже простейших радиопередатчиков.

— А с сианьцами? — спросил Ло Фу.

— Пока не трогать. Политика.

Ло Фу посмотрел вслед русскому и мысленно скривился. Анархистов и прочую сочувствующую им сволочь он ненавидел больше японцев. С теми все ясно — враги. Они убивают тебя — ты убиваешь их. Никаких сомнений и раздумий. Хорошего противника и уважать нормально. Внутренние враги гораздо хуже и опаснее. Говорят вроде правильные вещи, а делают…

В тысяча девятьсот тридцать первом году они практически случайно засекли радиопередатчик. Вместо доклада занялись сами и вскрыли целую сеть левацкой агентуры. Почти сотня человек — и не шитые дела с выбитыми пытками показаниями, а реальная подготовка к восстанию и покушению на лидеров Гоминьдана. Оружие, взрывчатка. Да много чего…

Что потом еще через год находили трупы убитых своими же, ладно. «Предатели», подозреваемые в предательстве. Способные на предательство — это их дела. Сами же поубивали больше соратников, чем гоминьдановские следователи.

Хуже другое. Цзян Чжунчжэн, узнав подробности несостоявшихся терактов, взбесился и двинул войска на контролируемые леваками районы. Их так прижали, что пришлось уходить на север, в Сиань. И все бы ничего, но по дороге они массово уничтожали всех хоть слегка более зажиточных жителей, чем они там у себя, в деревнях на юге, привыкли. И уж образованных и помещиков в обязательном порядке. Что добрались до Сианя немногие — подавляющее большинство перебили в пути гоминьдановские части, — как-то мало утешает. Зачем всю его семью расстреляли? Чего им плохого сделали? А крестьянам местным? Отца вся округа уважала. Всю жизнь помогал, чем мог. Ну да, всем не поможешь, можно подумать, теперь легче стало. Чуть ли не единственный врач с европейским образованием на всю округу. Нашли тоже угнетателя.

Он теперь не мог спокойно видеть всех этих анархистов-синдикалистов. Вот сбитого японского летчика-шифровальщика (какие дебилы засунули на передовую специалиста!) он вполне спокойно доставил Джону. Того вербанули, и очень удачно. Японец многое знал. А этих… Чем больше их сдохнет, тем лучше. Нелюди.

Пак сделал слабую попытку подняться при виде вошедшего, захлопнув среднего размера том.

— Сиди, — отмахнулся Ян. — Читаешь? И как впечатления?

Книгу ему подарил лично Цзян, с дарственной надписью. Сама-то не такая уж редкость. Откровения главы Гоминьдана под страшно завлекательным названием «Судьба Китая» (по подозрениям Яна, требовался подзаголовок «несчастная») растиражировали в четвертьмиллионном количестве. Совершенно не тянуло читать на китайском еще и дома. Осилить он вполне способен, но никакого удовольствия от чтения не предвидится. Сидишь, напрягаешься, думаешь, не упустил ли чего. Вдруг там второй смысл или аллюзии на местную классику и всем прекрасно известный исторический факт. Еще в словарь время от времени вынужденно подсматриваешь. Уж лучше для отдыха читать по-русски. Того же Темирова. Но это ведь не просто подарок. Не дай бог, поинтересуется мнением — и смущенно мямлить про нехватку времени не тянуло. Вот и всучил подчиненному с задачей изучить, сделать краткий конспект и представить итог. На то и существуют ниже тебя по положению, чтобы нагружать их разнообразными заданиями сверх служебных обязанностей.

— Нормально написано, — скучным тоном сообщил кореец. — Без литературных изысков. Обычный разговорный язык. Прочитаешь без всяких сложностей. Националист, без сомнений.

Ян пожал плечами. Великая новость. Китайцы все такие, и мир обязан крутиться вокруг них. Сам Пак ничуть не лучше. У него и корейского одни узкие глаза остались. За Русь-матушку любого порвет. Непросто было из батраков подняться, но уж теперь он за власть народную или лично Салимова горой. Продукт нового времени. Русский патриот с корейским именем, прекрасно знающий, кто ему все дал.

— Регулярно плюет во все европейские страны в связи с неравноправными договорами. Насилие над культурой, традициями. Экономический грабеж и вывоз ценностей. Особенно раздраженно высказывается про опиум и войны с Великобританией. В результате сплошные обвинения в задержке развития Китая. Порча нравов, отвратительный образ жизни, принесенный извне. Короче, пора вспомнить про заветы предков и национальную идею водрузить на флаг. Ничего особо оригинального, но местами звучит для Запада крайне обидно.

— А насчет Руси?

— О! — оживился Пак. — Он очень четко разделяет Каганат и Республику. На Каганов ведро помоев, а про современную русскую политику почти ничего. Так, слегка сквозь зубы, про двадцать первый год и Мукден. Собственно, как и про Сиань. В одном-единственном месте упоминание о желании крайних элементов конфисковать все земли помещиков и раздать их крестьянам. Якобы мелкие хозяйства ничего не смогут дать государству и будут исключительно проедать выращенный продукт. В результате падение производства, отсутствие продовольственных товаров, и до голода дойти может. Не такая уж и глупая мысль, но при этом триста миллионов недовольных крестьян в стране. Лучше бы промолчал.

— Благие намерения ведут прямиком в ад, — задумчиво сказал Ян. — Литературная слава не стоит проблем с неминуемыми выпадами по этому поводу. Наверняка прекрасно знал, что делает. Это прямой сигнал. Только не крестьянам.

— Подумаешь! А Ван Шинвэй в красках расписал нравы в Сиане. Разный класс одежды и разнообразие пайков для высших и низших чинов. Раненые голодают, армия на одной чашке чумизы живет, а начальство по девкам бегает. Гоминьдан с удовольствием распространяет сочинение в тех районах. И что изменилось? Люди верят лозунгам. А потом уже поздно. Когда за горло взяли и пистолет к затылку приставлен, чирикать не имеет смысла. Гниль Гоминьдана они видят реально и надеются на изменение. А вонь синдикалистов почуют разве что с приходом. Потому и метался Ван Шинвэй. И то плохо, и это нехорошо.

— Вот и убили бедолагу-писателя за клевету на товарищей, навесив заодно шпионаж в пользу врагов партии. Правильно сделали. Дурак. Поделился с народом личными наблюдениями о поведении руководства — срочно смывайся: не простят.

— Он верил в возможность исправления отдельных ошибок и наличие возможности исправиться у заблуждающихся и обуржуазившихся элементов, — серьезно сказал Пак. — Верил: критика пойдет на благо. Жаль человека. Идеалист. В наше время не выживают. Кстати, покажи своему карманному писателю данное сочинение. Для лучшего понимания. Надеюсь, договорились?

— Поедет он с превеликим удовольствием, да вот насчет кармана ты заблуждаешься. Слишком своевольный и прямо работать ни на кого не будет. А, — отмахнулся, — не столь важно. Мы ведь и не собирались делать из него резидента. На той стороне не идиоты и моментально приставят к нему людей. Ни к чему журналисту явки и пароли. Интересно непредвзятое мнение об обстановке. А он поделится. Давай лучше делом займемся.

— Так ничего нового. Благодаря моим ответственным трудам по созданию станций перехвата радиообщения в треугольнике Тайвань — Южный Китай — Метрополия…

— На орден напрашиваешься?

— …А также… хм… договоренностям с… хм… группами советников и высоким аналитическим умом непосредственного начальства…

— Хватит!

— …Интенсивность радиопереговоров продолжает расти, — тяжко вздохнув, доложил Пак. — Если ничего кардинально не изменится, а шанс на это ничтожно мал, у нас максимум три недели. Наступлению на Шанхай быть. От нас уже ничего не зависит. Не будь идиотом, — посмотрев в глаза Яну, сказал, — и отправь семью домой. На пароход, пока еще существует возможность.

— А завтра слухи пойдут: советники вывозят жен с детьми. Так и до паники недалеко.

— Тебе что важнее — семья или неодобрительные взгляды? Все и так понимают. Не сегодня, так завтра начнется. И бить они теперь будут по промышленным и портовым городам. Если все посыплется, в Гоминьдане неминуем раскол, и часть перейдет на другую сторону. Ты сомневаешься? Я — нет. Наиболее ценное необходимо спасать. Я своих уже отправил.

— Ты мне еще процитируй Святую книгу для пущей доходчивости!

— «Аллах не запрещает вам благодетельствовать и поддерживать связи с теми неверующими, которые не сражались с вами и не изгоняли вас из родных жилищ. Поистине Аллах любит благодетелей и тех, кто поддерживает взаимную связь»,[35] — с готовностью согласился кореец. — Нам, русским саклавитам, твоих колебаний не понять.

Он поднял глаза к потолку и вновь процитировал:

— «Аллах не меняет положения людей: не ведет их от нужды к благополучию, от силы к слабости, пока они сами не переменятся душой в соответствии со своими стремлениями».[36] Не поможешь себе сам — не поможет никто, — твердо сказал. — За что мне и нравится Коран. Шевелись, а не надейся на Аллаха. Не хочешь пароходом — договорись с летчиками через Синьцзян. Или позволь мне.

— Я подумаю.

— Ты еще Гражину спроси! Непременно откажется. У женщин разума нет, одни эмоции.

— Господин майор!

— Молчу, — угрюмо согласился Пак. — Что толку. Правду говорят: поляки все до одного на голову больные.

Я приехал на аэродром задолго до назначенного срока. Лучший способ избавиться от скандала дома — срочно смыться. Любка находилась в неведении о моей неожиданной командировке и всерьез возмутиться не успела. Вчера мы побывали на приеме в высшем свете — она там закономерно поблистала в новомодном платье, получив свою законную долю удовольствия. А сегодня я ее прямо с утра порадовал. Вернулись мы поздно: жрут и пьют китайцы не хуже нашенских. Любка со сна не очень соображала, иначе бы ботинок попал не в закрытую дверь, а непременно в мою мудрую в голову.

Признаю, не слишком хорошо смотрелось мое поспешное бегство, но в отступлении нет позора. Так в воинском уставе написано. Хитрый военный маневр. Не удивлюсь, если от времен мунголов сохранилось. Любили они заманивать противника в засады.

А что я все равно дома постоянно сидеть не буду, она прекрасно и раньше знала. Нечего делать изумленную физиономию. Хорошо быть бобылем и жить в гостиничных номерах. Выпил, поговорил, написал, опять выпил. Надоело — отправился в другое место. Главное — гони оговоренное количество строчек в редакцию. И имущества особого нет. Чемоданчик в руки — и вперед. Даже попытался на тему нечто поэтическое выдать.

Очередная муть получилась под настроение. Не выйдет из меня поэта. Как и из Радогора. Про его попытки самовыразиться я узнал совершенно случайно, от проговорившегося в Мукдене Тульчинского. Меня старый друг не порадовал знакомством со своими творениями. Пришлось шантажировать обещанием натравить на него профессиональных поэтов, чтобы хоть часть услышать. Нуялис конспирировался еще почище, чем по своим прямым обязанностям. И неудивительно. Корявые и страшные. В прозе так не скажешь…

Отдал последний кусок или глоток товарищу, а его убило. И точит тебя сожаление, и надеешься, что с тобой поделятся. Слова вроде и верные, а нет того чеканного на слух воспринимаемого звона, который сразу говорит — вот великий поэт. Наверное, требуется аллегория. А впрямую и звучит как-то неприятно.

Не напечатают такое… Ну да я, хвала Аллаху, не издатель, и претензий ко мне никаких. Впрочем, практически на все сто уверен, он и не попытается куда-то пристроить. Дурак. Какой смысл писать в стол? В глубине души всегда тлеет надежда. Сейчас несвоевременно — так потом пройдет. В ящик отложил до лучших времен — и пусть лежит. В худшем случае после смерти издадут. А он пишет и выбрасывает…

Ну да ладно. Не мое дело. Сейчас не о том думать положено. Добрый дядя Джон, который Ян, приволок аж два официальных письма. Одно для Любки, с самыми наилучшими рекомендациями в больницу и штампиком чуть ли не личной цзяновской канцелярии. При этом он поведал, что и без него прекрасно возьмут на работу с очень неплохим жалованьем. Но раз обещал — сделал. Для прекрасного человека и хорошего друга. В смысле меня. Как гласит очередная китайская мудрость: «Чтобы победить противника, не стремись стать сильнее его, а сделай его слабее себя». В данном случае — заставь почувствовать его обязанным тебе. И ничего ведь прямо не говорится, сплошное гуанси.

Вторая бумага была для меня. Типа пропуска-вездехода по гоминьдановским провинциям. В Сиане лучше не показывать, но на будущее пригодится. Официальные документы всегда лучше отсутствия оных. В моих командировках никогда не поймешь, какая реакция ожидается на появление иностранца. Бывает, страшно любят, а случается и прямо обратное. Иногда лучше быть совершенно независимым и страшно объективным, а бывает выгоднее возле власти тереться. Смотря на кого нарвешься. Все зависит от ситуации.

Что любопытно, отвезти меня Ян отказался. Не хочет светиться, дураку понятно. Такси обеспечил — спасибо. Кадр на месте шофера наверняка в офицерах одной из разведок числится. Да мне без разницы. Довезли до места с комфортом.

Внутрь он заезжать не стал, высадив меня метров за сто от цепи, перегораживающей место, где теоретически должны были находиться ворота. Неудивительно, если учесть, сколько вокруг болтается подозрительно зыркающих военных. Чуть не забыл с меня деньги взять — так торопился свалить. Меня уже просветили, насколько непринужденно китайские солдаты могут обращаться с чужим имуществом. В смысле не врагов, а защищаемых ими сограждан. Выкинут из машины — и попробуй найти потом обидчика. А автомобили вещь престижная и дорогая. Исключительно для иностранцев. Прочие даже с достатком предпочитают кататься на рикшах. Посмотреть интересно — экзотика, а садиться не хочется. Мне их просто жалко. Маленькие, тощие, как мою тушу потянут? Бежит, бедняга, и дышит на манер запаленного коня.

Теоретические ворота — это ввиду полного отсутствия забора по всему периметру огромного поля. Где-то на горизонте виднелись домики и маленькие самолетики, а вокруг стояла цепочка солдат с хорошо откормленными мордами. Вроде это из тех, подготовленных немцами. Во всяком случае, номер дивизии на рукаве мне прекрасно знаком. Кстати, глупейшая идея сообщать так противнику о своей части. Не надо даже утруждаться ловлей пленных и чтением документов. Смотри в бинокль и радуйся. Да не мне в данном случае критику наводить. У нас в Австрийскую ничуть не лучше было, а хазаки до сих пор так ходят. Традиция. Зубами вцепились и менять ничего в форме не желают.

Я продемонстрировал одному из охранников свои бумаги и, удостоившись отдания чести, убедился в высоком качестве новенького документа. Помахивая не слишком тяжелым чемоданчиком с вещичками, двинулся в сторону самолетов, старательно не замечая разъяренного офицера, лупцующего еще одного солдатика. Это в Китае в порядке вещей. Раньше тоже имел удовольствие наблюдать. Если любой гражданский совершенно беззащитен перед человеком в форме, то старший по званию имеет право сделать с нижним чином все, что угодно.

В первый мой приезд убедился. За найденную вошь солдата били палкой. Сколько обнаружили, столько раз и врежут на регулярном осмотре. Причем всерьез, не розгой, которой я вечно жене грожу, но не применяю. На этом фоне разбитая физиономия — мелочи жизни.

Не сказать, что в мое время рукоприкладства в русской армии совсем не было, но существовали определенные границы. Калечить — ни-ни. Могло и до трибунала дойти. Да и на фронте подобными вещами увлекаться не рекомендуется. Выстрелят в спину рано или поздно — и вся недолга. А эти, видимо, считают нормальным. И солдаты, и офицеры. Да и в полиции ведут себя не лучше. Врежут дубинкой по хребту, а наказанный униженно кланяется и извиняется. А то ведь можно схлопотать и серьезнее.

— Ищете чего? — деловито поинтересовался на жутком английском невысокий крепыш с цепкими глазами уже возле посадочной полосы. Покрытие гравийное, хорошо укатанное. Не знаю как в сезон дождей, а почва твердая. Могут и без дорожек взлетать.

Испортилось у нас образование на Руси. Раньше с эдаким произношением в жизни бы аттестата не получил. Ну да наверняка не через медресе, то есть по современному ВЕШ,[37] прошел, а напрямик из села да в военное училище. Вон ручищи какие. На интеллигента совершенно непохож. Зато голова бритая (точная примета русских с офицерским удостоверением в кармане), и форма наличествует. Китайская. Ага. Натуральный ханец с носом картошкой и прямо на лбу прописанным происхождением с далекого севера.

Я честно признался, кто я есть и зачем приперся, причем на родном языке. Подозрительности во взоре резко поубавилось, и он уважительно кивнул.

— То-то я смотрю, мне твоя физиономия знакома, — раздумчиво сообщил. — Автограф дашь?

Хорошо быть известным писателем — даже в документы не заглянул. И то: какой смысл? Там на обложке «Семьи» я в полном натуральном виде представлен. Перед поездкой в Германию снимался на паспорт. Почти и не изменился. Правда, сзади книги. Как дочитал и захлопываешь — вот он я! Вместе со списком журналистских наград. А вот спереди кто-то кого-то рубит с гневным видом. Я к этому отношения не имею. Мнения художник вкупе с редактором не спрашивали. Увидел впервые, когда уже напечатали.

— Запросто. Она у тебя прямо в кармане? — демонстративно рассматривая пустые руки, поинтересовался.

— В самолете, — хохотнув, сообщает. — Все равно вместе полетим, будет время. Кстати, — протягивая руку, — я штурман этого замечательного воздушного корабля Со Ро Кин.

— Шутка, — догадался я с некоторой задержкой, пожимая крепкую ладонь и делая вид, что не замечаю, как он давит. Я хоть и не атлет, но жиром не зарос и сила имеется. Журналюгу ноги кормят. — Остальные — Ли Си Цын и И Ван Я?

— Соображаешь, — одобрил он. — Нас в природе не существует. Бред. Все прекрасно знают и про две эскадрильи из всевозможных наемников, и про русских. У китайцев и летчиков нормальных не осталось. Летали на всяком антиквариате чуть ли не двадцатилетней давности, и сбивали их джапы пачками. Вот мы и понаехали в помощь обижаемым. — Он опять хохотнул. — Любим мы это дело — защищать слабых.

— А знаменитого летчика Яхуда Браньского здесь, случаем, не имеется?

— Не знаю такого, — наморщив лоб, удивленно сознался. — А чем прославился?

— Не суть. Просто знакомого вспомнил, желающего летать в синем небе. Из хазаков.

— Не, их все больше в Дальневостокское авиационное отправляют. Морская авиация. На земле-то мы джапов легко сделаем, а на море они нас как детей. Вот и требуются торпедоносцы. Ой, не выдал ли я страшную государственную тайну? — с деланым испугом воскликнул.

— Справочник по морским флотам в США издают каждый год. Было бы желание изучать.

— А писать все равно нельзя. — Он погрозил мне пальцем.

— Не обидно? Даже я знаю — в Маньчжурии был в двадцатые пяток аэродромов, а сейчас не меньше полсотни.

— Бери выше. Стационарных на два десятка больше. А они в Корее свои клепают и порты модернизируют для высадки войск. Местная гонка вооружений. Политика… Ну пойдем… писатель.

Еще и дорог понастроили, мысленно дополнил очередную всем известную военную тайну. Много лет, как бы не с давешней военной операции против китайцев, не прекращается дополнительное строительство шоссейных и железнодорожных путей. И наиболее интенсивно все делается в приграничных районах. Переброска войск тщательно планируется заранее, и количество постоянно растет. Прошли времена, когда одни погранцы с хазаками наличествовали. Семь дивизий в Особом округе — это я точно знаю. Но я ведь не разведчик, так… мало-мало общался с военными. Глядишь, их там продолжают размещать в связи с напряженной обстановкой. Остатки военного образования позволяют сделать прогноз без всяких сложностей. Элементарно одним ударом на Дайрен при поддержке мукденцев на второстепенных направлениях вся японская группировка в Китае отрезается, и коммуникации отрезаны. Попутно с Хоккайдо поднимается туча самолетов, и на море становится небезопасно. На словах-то мы стремимся к паритету, а на деле заодно и оттягиваем на себя войска микадо и ресурсы. Они ведь вынуждены учитывать в своих раскладах позицию соседа с севера.

— Вот, — с неподдельной любовью гладя обшивку самолета, провозгласил Сорокин, — наша замечательная ласточка.

— Это вроде бы ДБ-9, а не транспортник? — с подозрением спрашиваю.

— Точно! Дальний бомбардировщик, с которого сняли все лишнее, включая вооружение. Лавки поставили и дополнительный топливный бак присобачили.

Видимо, увидел что-то у меня на лице. Рации, насколько мне известно, на ДБ отсутствуют, и истребителей в помощь не попросишь. Ухмыльнулся и заверил:

— Не боись, пулеметы нам без надобности. Скорость почти на двести километров выше любого японского истребителя. В жисть не догонят. Натурально Русь их в прямом столкновении уделает. У нас техника лучше. А закупать серьезные объемы в других странах самураи не могут. И деньги отсутствуют, и продавать не очень желают. Слишком самураи оборзели. Уже на западные интересы поплевывать начали. Просто мы мирные люди и воевать не хотим. Пока. Чем больше китайцы с японцами друг друга поубивают, тем меньше у них здоровья останется для действий.

Он обернулся посмотреть, на что я так уставился за его спиной.

Длинная колонна китайцев с коромыслами, с которых свисали канистры, на взгляд литров по двадцать, медленно тащилась по направлению к транспортнику.

— А! Это наши топливозаправщики, — сообщил, хохотнув. — Такая здесь методика — на плечах таскать. Народу много, всегда есть возможность пригнать пару сотен. А собственного производства горючего нет. Привозят. Из Индокитая и от американцев.

— А вообще как отношения?

— Нормально. Прикрепили по механику и технику к каждой машине. Мы их учим, и вполне толковые ребята. О! Вон поспешает Чжан, — показал на высокого худого китайца, — он когда-то закончил Белгородскую авиационную школу и по-нашему неплохо объясняется. Готовится к приезду начальства. Вежливый аж до безобразия, и что на уме — не разберешь. Через него все сложности решаем. А то «фэйц-зи» — «самолет», «фэйцзичан» — «аэродром». Еще «здрасте» и «до свиданья». Вот и весь мой запас слов. Все равно в полете никакой связи не имеется. Когда еще рацию поставят. — Он сплюнул.

— Шпионы? — деловито спрашиваю.

— В прошлом годе поймали одного механика из обслуживающей команды. Тихий такой парнишка, правда или нет, не знаю, да подвесили его за руки на столб и на глазах у всех живот вспороли. Жуть. — Он скривился. — Тут не поймешь — то ли толпы шпионов регулярно бродят, то ли без разбору хватают, да насмотрелся я в Шанхае. Привозят человека на площадь и рубят голову. Прямо средневековье. Каждую неделю обязательно, а случается и чаще. И площадь-то не одна. Ну его, такие темы. Лучше уж про баб.

— С борделями тут хорошо, — понимающе согласился.

— Совсем очумел. Не вздумай мою фамилию упоминать в таком контексте. Еще жена прочтет. Мы, — с величайшей серьезностью в голосе сообщил, — местами разврата не интересуемся. Даже прямо запрещено командованием. Специально нанятые японскими разведчиками агентки так и норовят заразить какой гадостью.

Ага. Вот я так и поверил. Если здоровый мужик постоянно рискует жизнью и при этом нет желания разрядиться — это клинический случай. Напиться и прошвырнуться до ближайших девочек — абсолютно нормальное явление на любой военной базе во всем мире и при любой власти. Лучше и то и другое одновременно. Наверняка в обычное время неподалеку отираются на любой вкус. Тем более что здешние парни по местным меркам реальные богачи. Даже в развитых странах летчики неплохо зарабатывают, а уж по сравнению со здешним уровнем жизни мечта любой незамужней девицы.

Другое дело, от профессионалок с улицы вполне можно подцепить не слишком приятную болезнь. Так у кого деньги имеются, могут себе позволить прогуляться в приличное заведение. В Китае с проституцией полный порядок. На любой вкус. И прямо в подворотне, и дома, и в красивом заведении под музыку и танцы. Из деревни все время появляются новые нищие. Меня в не столь далекие времена в первый приезд в Шанхай один добрый мальчик двенадцати лет пытался затащить к себе домой. Он продавал своих восьмерых сестер. Некоторые были младше его, и, когда до меня дошло, чего именно хочет сей купец, невольно возникло желание пришибить умника. Ничего я не сделал. Для Китая это нормально. Глава семьи мужчина, и он распоряжается жизнью женщины. Да и питаться им всем на что-то необходимо. Проживающие постоянно европейцы иногда просто покупают лично для себя содержанку. Тут уж полная гарантия отсутствия проблем.

Похоже, Сорокин уловил недоверие и поспешно поменял тему:

— Расскажи лучше про Русь. Второй год здесь. Чего новенького? Интересно…

1936 год

Я покорил вершину пирамиды и уселся на теплый гладкий валун в ожидании Ли Ду. Могла бы и не лезть за мной, но страшно обязательная девушка. Не желает выпускать из виду. А вдруг я под ближайший камешек заныкаю шифровку? Зря, что ли, приставили к моей особе? Контроль необходим постоянный. Хорошо еще, в постель не лезет. То есть если бы я предложил, не отказалась бы — с близкого расстояния и присматривать удобнее, — но сама не навязывается. Не шармута,[38] нормальная девка, выполняющая приказ. Приказали писать постоянные доклады по шпионскому ведомству — вот и старается. Интересно, дали бы приказ лезть ко мне в штаны, с каким бы выражением лица проделала? Наверняка с очень серьезным: партийное поручение. А я не предлагаю. И дело не в высокой морали — они же, сволочи, моментально прибегут шантажировать. Заставить меня эдаким способом продать Родину сложно, но поссорить с Любкой — вполне. Ну его…

Еще и идейная. Непосредственность, с которой она время от времени начинает вещать сплошными лозунгами, меня откровенно пугает. Если так заговорят все четыреста миллионов китайцев, большие проблемы весь мир ожидают. Ведь не дура — видно, когда говоришь на другие темы, — и образованная. Все рассматривает с точки зрения последнего указания руководства партии. Что вчера они бормотали прямо противоположное и призывали бороться с Гоминьданом, а сегодня с трибун вещают про общие интересы, совершенно не сбивает ее с толку. Партия лучше знает.

Искупает этот страшно раздражающий недостаток исключительно наличие красоты. Без шуток, очень красива. Хоть маленькая, но мордочка просится на обложку журнала. И ладненькая. Все в лучшем виде. Я даже сфотографировал и отправил в газету. Не в свою. В любимую американскую. Там непременно напечатают в виде иллюстрации к очередному обзору. Любят они это дело. Вот и пирамиду потом пощелкаю.

И переводчица прекрасная. Без особых усилий способна выдавать практически синхронный перевод на русский. Где училась — не понять. Не в здешнем же учебном заведении. Успел получить великое счастье ознакомиться с учебной программой. Половину времени отнимают собрания с магическими заклинаниями из последней речи партийного начальства.

Без цитат и восхвалений слова не говорят. Сплошная пропаганда, осложненная еще и регулярными критическими речами. Зато быстро выучил «Ваньсуй!..» («Да здравствует!..»). Это слышно чаще всего на митингах. Обычно славят Бо Гу, как руководителя партии, но иногда это продолжается с десяток раз. И лидеров рангом пониже, и Китай вообще. А также нерушимую дружбу рабочих, крестьян, и в моем присутствии обязательно Русь поминают. Лозунгов много, учебы не наблюдается.

Это касается не только учеников в школах и университете. В армейских подразделениях в обязательном порядке присутствуют критика пополам с самокритикой. Жуткое зрелище. Сначала собственные товарищи поливают тебя помоями, потом встает сам виновник и размазывает их по себе уже добровольно, с речами о покаянии.

И это в Китае! Нет ничего для местной культуры страшнее публичной критики. Потеря уважения и падение не только в глазах окружающих, но и в собственных. Видимо, на это и рассчитано. Любого можно поставить в униженное состояние, навесив ему совершенно дурацкие обвинения. И не стоит утверждать, что таким образом можно выявить шпионов. Как раз они всегда будут вести себя абсолютно правильно и громче всех критиковать товарищей, выслуживаясь.

Ага. Вот и появилась. Во всей красе. Ее не портит даже дурацкая одежда. Что за странная манера всем дружно одеваться одинаково? Темная хлопчатобумажная куртка и такие же штаны. На ногах тапочки, сплетенные из веревки. Эту одежду называют «даньи». Большинство еще щеголяет в сплошных заплатах. Бедность здесь жуткая. Половина контролируемого района — горы, промышленного производства мизер, сельскохозяйственное в большой яме, а торговли почти нет. Гоминьдан раньше проводил политику блокады, а с японцами не очень поторгуешь. Хотя связи определенные имеются. И там, и там. Да и с нашими слегка общались на бытовом уровне.

Ли посмотрела по сторонам, и подозрительности во взоре прибавилось. Зачем было тащиться за полсотни километров от города и лезть на вершину, ей непонятно. Подумаешь, могила императора Уди в эпоху правления западной династии Хань. Тут в округе этих курганов — как у нас на Руси армян с евреями. Куда ни повернись, обязательно уткнешься.

Столетиями хоронили императоров, насыпая над ними курганы. Я сижу на одном из самых больших. Основание двести сорок на двести сорок метров и высота пятьдесят. Еще вокруг куча поменьше. Для сопровождающих в загробный мир сановников. Когда из самолета смотришь — интереснейшее зрелище. А местные жители сугубо равнодушны. Деталь пейзажа, не больше. Никто даже не задумывается, сколько внутри может быть сокровищ. Археологические раскопки никогда не проводились.

Вот у нас на юге без всяких ученых все мало-мальские курганы перекопали в поисках сокровищ. И между прочим, неоднократно находили. Даже в музеях скифское золото имеется. При Каганате об этом не очень распространялись — звериные мотивы в изделиях слишком наглядны. Не положено. А сейчас выставляются пекторали.[39]

— Посмотри, какой замечательный вид, — делая невозмутимую физиономию, предлагаю.

— Для того чтобы все так замечательно смотрелось, — с искренним негодованием заявляет идеологически правильно подкованная китаянка, — тысячи простых людей отдали жизни!

— Но это же было страшно давно. Пару тысяч лет назад, нет? — небрежно отмахиваюсь. — Все эти заросли и деревья не имеют отношения к происходившему тогда. И горы на горизонте тоже.

Слева на фоне утреннего неба хорошо были видны несколько самолетов, тянувшихся в сторону аэродрома в Сиане. Русь энергично подключилась ко всей этой истории с обновленной дружбой Гоминьдана и синдикалистов. Однако только на моей памяти они уже трижды мирились, и результат был одинаков. Очень скоро доходило до выяснения отношений, а потом и военных действий. Ну во Владимире лучше знают, кто для нас важен. Если эти наконец зашевелятся, японцам придется приостановить наступление на юг. Вот только незаметно, чтобы пока чесались.

Салимов откровенно игнорировал любые попытки заключить сепаратный договор. Ему было вполне удобно при необходимости давить на синдикалистов, имея соответствующий документ с Гоминьданом. Причем там имелись откровенно неравноправные для китайской стороны пункты. Но внешне это слабо проявлялось. Все были отменно вежливы и предупредительны. Критики в адрес Руси публично не звучало.

Зато каждый встречный и поперечный непременно проникновенно мне говорил: «Скажите Салимову: нам необходимо оружие! Мы будем бить японцев!» Им все мало. Уже десятки самолетов разгрузили, и все летят. А они плачут. Раньше поставки оружия смотрелись бы прямым вмешательством во внутренние дела Китая и неминуемо вызвали бы осложнения с Цзяном. Теперь другое дело. Самая длинная в мире граница — между Китаем и Русью. Желательно иметь на ней спокойствие и направить энергию партийных мечтателей в другую сторону. Не уверен, что, снабжая синдикалистов оружием, мы получим именно желаемый результат. Скорее они обнаглеют, почувствовав силу.

И на этом фоне речи как под копирку навевают одну скуку. Тоже политика, и прозрачная насквозь. Перед делегацией Гоминьдана выстроились в самом лучшем виде. Прилично одетые, энергичные, с оружием и доблестными воплями. И то: надо произвести правильное впечатление. Мы сильны, без нас не обойтись. Передо мной они играют как раз в обратную игру. Прекрасно знают о моих статьях. Поначалу даже ненавязчиво советовали пользоваться их каналами для посылки репортажей. Разбежался!

На мое счастье и большое удобство, оружие раздают не просто так. Прибыла целая миссия из наших военных и, не побоюсь этого слова, ужасных шпионов. Эти практически наверняка числятся по военной разведке. Удобство — в совершенно отдельном мощном радиопередатчике. Хорошо быть известным человеком. Благодаря этому имеется постоянная устойчивая связь с Владимиром.

Кто бы пустил без веской причины к данной вещи неизвестного типа, пусть и соответствующего гражданства, без знакомства? А так прекрасно вышло. Запрос они послали, я практически не сомневаюсь, но разрешение получено. И никто из местных любопытных партийцев моих статей раньше времени не читает. Впрочем, если я чего хочу сказать не для печати, то всегда легко добавить отдельно. Самолеты постоянно снуют и через Синьцзян, и в сам Китай. Письма отправляю по разнообразным адресам. Не только с Яном и Беловым делюсь не слишком приятными мыслями по поводу синдикалистов. Еще и обзоры отсылаю американцам (им очень интересно): наш договор по-прежнему в силе, и в банк неминуемо капнет очередная порция денежек. Жену не забываю порадовать весточкой. Вот вырваться всерьез и надолго — не получается. В «Красной Звезде» не поймут. Вот-вот начнется! Скоро третий месяц пошел, а все не начинается. У нас. Гоминьдан уже воюет.

— Да знаете ли вы, — гневно восклицает моя личная переводчица, — как строились эти пирамиды? Это ведь не кирпич, не камень. Они стоят тысячелетия! Десятки тысяч людей сгоняли насильственно за много лет до смерти императора в совершенно чуждые места, отрывая от семей. Здесь они трудились десятилетиями, и множество никогда не возвращалось, погибая от сверхэксплуатации. Здесь не просто насыпалась земля. Здесь ее вручную утрамбовывали в подобие кирпичей, многократно прессуя ударами. Твердость этих изделий превосходит любой бетон.

Совершенно верно, прошли десятки столетий. Тысячи лет, а они стоят. А это ведь не все. Огромный труд был вложен в дренаж, отвод воды. Да и непонятно сегодня, насколько естественен окружающий рельеф местности, — возможно, основание пирамиды тоже рукотворное. Просто задумайтесь, сколько вложено в это бессмысленное мероприятие человеко-часов. Сколько они могли бы принести пользы. Для своих семей, для своей страны! Посмотрите на размер пирамиды и представьте себе количество вложенного труда!

Главное в нашем журналистском деле — не лезть назойливо с вопросами, а умело спровоцировать собеседника на высказывание. В обычном бдительном состоянии стала бы она делиться подробностями! И ведь не на ходу выдумывает, и не на партсобрании ее просветили. Прекрасно знает подробности. Про воду мне в голову не пришло, а ведь напрашивается. Если строили на естественном фундаменте, наверняка должны быть какие-то ручьи. Жуткая работа. Как бы не посерьезней египетских пирамид. И даже не сравнить. Там всего несколько, и большинство в сравнении совсем малюсенькие. А здесь — десятки. Хотя эта вроде считается второй по величине. Есть и гораздо большего размера.

— Ну, — все тем же небрежным тоном сообщаю вслух, — я ведь прекрасно знаю о строительстве в те времена. Не совсем темный. Прочитал кое-что об истории Китая. По такой технологии строили не только пирамиды. И дворцы, и пагоды, и дома простых людей. И Великая Китайская стена, на большем своем протяжении, тоже сделана из утрамбованной земли. Каменные участки или из кирпичей — уже гораздо более позднее время.

— Каждая погребальная пирамида имела рядом целый город. Там селили, причем не спрашивая мнения, множество людей.

— Аристократов с обслугой, — отметаю. — Уж лучше так, чем хоронить заживо воинов и жен. Вроде именно с династии Хань перестали человеческие жертвы приносить. Я правильно помню? А еще погребальные города составляли настоящий пояс обороны. Они почти наверняка прикрывали страну с севера от нашествий степняков.

— Здесь, — недовольно сообщила она, — проживало не меньше пятидесяти тысяч человек. Уж точно не одни аристократы. Ремесленники, строители — обычные люди. Ну может, и была военная необходимость, но для этого не требовалось строить курганы такой величины. Крепости бы дешевле обошлись. Пирамиду императора Цинь Шихуанди строило семьсот тысяч человек. Длина основания — триста пятьдесят метров. У пирамиды Хеопса — всего двести тридцать.

Я порадовался правильной догадке. Была и военная составляющая в этих мероприятиях. Все-таки военный корреспондент, кое-что способен без подсказки сообразить.

А людей в Китае всегда переизбыток был. Десятком тысяч больше, десятком тысяч меньше. Это их самих не волнует — почему остальных должно беспокоить? Если верить собственным китайским историкам (ага, я недаром читал всю дорогу учебник для университета вперемежку с донесениями русских путешественников, изданными лет тридцать назад), они регулярно в гражданских войнах истребляли не меньше половины населения.

— И вложили в нее столько, — с ненавистью в голосе говорит Ли Ду, — что через несколько лет страна рухнула и династия пресеклась. Сегодня она высотой чуть больше пятидесяти метров, а должна была быть чуть ли не сто двадцать. Долго не могли понять, откуда противоречие существующей пирамиды с записями, а потом дошло — ее просто не достроили. Бросили. Не до того было потомкам. Кстати, по летописям, жен и часть мастеров все-таки похоронили вместе с мертвецом. Зато красота была… — Тут она на моей памяти впервые употребила совершенно непечатное выражение. Оказывается, и это вполне способна перевести. — На потолке гробницы изображено звездное небо, а на полу — карта из драгоценных материалов. Моря и реки ртутью обозначены. Сколько людей при этом умерло от отравления при добывании и создании всего неописуемого великолепия, летописи скромно умалчивают.

Мы спустились вниз по все еще хорошо заметным ступенькам. Замечательно строили древние. Любое кирпичное здание давно бы завалилось, а утрамбованная земля пережила все капризы природы. Еще бы — выбивать колотушкой до посинения, и никаких пустот. Даже не на века старались. На тысячелетия.

— В чем, собственно, задача государства? — спрашиваю, уже устроившись в телеге на куче травы, собранной, пока мы отсутствовали. Практичный тип. Вернется домой — скормит скотине, и время прошло не даром.

Возница что-то буркнул, и мы тронулись, влекомые тощей клячей по отдаленному подобию каменистой дороги. Передвигаемся мы именно так. По специальному разрешению. Заходим в очередную деревню, реквизируем телегу с живой приставкой и катим дальше. В следующей — меняем. Ездить на одной неделями было бы скотством. И без нас есть чем заняться. У меня имеется грозный мандат, и еще никто ни разу не попытался вякать об отсутствии транспорта. Правда, чаще тягловая сила — буйволы, и скорость передвижения еще ниже.

Наш нынешний водитель кобылы вечно отключен от происходящего и реагирует исключительно на команды. Иногда еще и на жесты. Или он непроходимо тупой, или замечательный артист. Куда мне до таких высот по части изображения разведчика. Хотя никакой самой мощной спецслужбе не удастся столько шпионов содержать. Проще потом вызвать и расспросить.

Автомобили здесь страшная роскошь, и бензин полностью отсутствует. Нефть в небольших количествах в Свободном районе наличествует, однако даже для ламп керосина не хватает. Большой дефицит. Еще уголь есть и соль.

Ли Ду посмотрела в недоумении.

— В заботе о своих подданных, — автоматически отвечает.

— За счет чего?

— Я не понимаю. Как это за счет чего?

— Ну, — терпеливо попытался объяснить, — деньги на деревьях не растут, и школы с больницами содержать требуется. Да и министерства с армией. Там тоже люди служат и кушать просят регулярно.

— Так налоги.

Я посмотрел на нее с откровенной иронией:

— Что?

— Мы ведь дальше пяти дней от главного города Свободного района не удалялись, и лично вы переводили все мои вопросы и ответы. Надеюсь, точно.

— Не смейте, — обиженно вскричала девушка, — я ничего не искажала.

— И даже в том случае, — игнорируя реплику, продолжаю, — вы должны были хоть немного разобраться в происходящем.

Не понимает, понял по взгляду. Для нее это нормально и привычно. Вблизи не видно перспективы. Слишком детали крупные, да и сравнить не с чем.

— Край разорен. Дороги отсутствуют, мосты разрушены, деревни покинуты. Торговли нет. Крестьяне толпами уходят на юг. Даже в занятые японцами земли. Там насилие, но есть возможность заработать, а не сдохнуть с голоду. Там налоги меньше здешних. Понимаешь, оккупанты забирают меньше!

А это я могу вполне ответственно заявить, подумал. Еще в самолете мне, ласково улыбаясь, передали любопытную папочку с кучей справок. Не кто-нибудь, а лично министр авиации, летящий в составе делегации. Кто бы ему ни посоветовал меня ознакомить, а ведь еще и на русский перевели, и частично на английский, — врать он прямо не стал. Кое-что проверил — совпадает. Материальчик-то подбирали с хорошо ясным смыслом и четким акцентом на безобразия синдикалистов, — наверняка есть бумаги и прямо противоположного содержания, — однако любопытно было читать. И выписки не возбранялось делать.

— Война, — уверенно заявила Ли Ду. — Временные трудности.

— Ага. Созданные собственными руками. До прихода Народной армии злобный милитарист, правящий в Сиане, вполне поддерживал нормальное снабжение.

Она посмотрела на меня искоса и промолчала. Подлецом и оппортунистом Цюй Цо был объявлен как раз с приходом разгромленных леваков с юга. Раньше он вполне был одним из них, даром что из военных и семья богатая. Вполне проникся новыми идеями, занесенными с Запада, о всеобщем благоденствии.

И вдруг выявился правый уклон и предательство. Нормальная такая борьба за власть. А что попутно с ним не меньше десяти тысяч человек из военных расстреляли, так вполне понятно. Они ведь аграрную реформу не проводили, как положено. Середняков не трогали, даже помещиков выборочно. Смотрели, понимаешь, кто власти полезен. Чудаки. Разве можно нарушать идеологические установки, ссылаясь на практические соображения и специфику района? Особенно когда требуется причина свалить достаточно популярного в армии и среди местного народа руководителя.

Там был целый список обвинений. Соглашатель, сотрудничество с Гоминьданом и даже низкопоклонство перед Русью. Последнее мне особенно понравилось. Еще бы правда, а то как раз в его время регулярно стычки на границе с Монголией случались. Просто не гнушался заимствовать некоторые методы в сельском хозяйстве. Снижение аренды, ликвидация ростовщиков, поддержка серьезных производителей. Последнее было наиболее ужасно в представлении синдикалистов. Поощрение эксплуатации трудового народа. А что без дополнительного заработка и при отсутствии рабочей скотины бедняки просто бы передохли, в расчет не принималось.

— Ничто не появляется из ничего…

Она хмыкнула. Про материализм они все знают. Как и лозунг: «Заботиться о других больше, чем о себе». Прекрасные слова для идеальных людей. Обычно они как раз совсем не идеальны.

— …И поэтому полезны не высокие налоги, а большие доходы. Десять процентов со ста килограммов — это десять кило. А тридцать с пятидесяти — пятнадцать.

— И откуда возьмутся сто при наличии аграрного перенаселения, нехватке плодородных земель и архаичных общественных отношениях? Поэтому и была проведена кооперация сельского хозяйства! — победно сообщила.

— Они появятся, если крестьянин будет расширять производство. Если дать ему возможность хоть что-то получить взамен.

Здешний мужик по всем статьям забьет русского. Физическая выносливость китайцев невероятна. На скудной пище, не покладая рук, крестьяне работают с рассвета до сумерек. Они просто не знают другой жизни. С детских лет тяжкий труд, и многие уже лет в сорок выглядят стариками, а то и помирают. С медициной проблема. Ее просто нет. В лучшем случае знахари. Дети повально страдают глистными и желудочными заболеваниями, рахитом, ужаснейшими дерматитами. Дать им возможность на себя работать — на самой скудной почве снимут замечательный урожай при самых низких личных потребностях. Слегка проявить заботу, открыв фельдшерские курсы… Некогда. Все потом. В будущем. И ведь на словах провозглашают опору именно на крестьянство. А на деле…

— А что вышло реально? — спросил вслух. — Сначала закон о хлебной монополии. Практически скупка по заниженным ценам и запрет на торговлю остатками. Результат пояснить? Элементарно нет желания увеличивать производство. На прокорм и чуть отвязаться от солдат из города. Получили карточную систему. И тогда решили наладить гарантированное продовольственное снабжение. В срочном порядке создать кооперативы. Слово-то хорошее, мне прекрасно известное, но содержание вкладывалось другое. Поскольку крестьяне просто проедают свой произведенный продукт, решили заставить их работать по команде и на пользу государству. Практически из собственников земли они превратились в арендаторов. Зря делили помещичьи поля в свое время. Все вернулось во времена императоров. Земля государственная.

Я уж не стал цитировать высказываний очень высокопоставленного товарища из той самой папочки: «Если крестьяне будут достаточно хорошо питаться, то производимого зерна хватит лишь на их потребление, а город останется без хлеба… При существующем положении мы не в состоянии позволить крестьянам питаться так, как они хотят». Вполне вероятно, правда, но без проверки таких вещей за врагами не повторяют. Да и не поверит.

— Но это же на пользу, — без былого энтузиазма возражает. Сравнение с императорами явно не понравилось.

— Конечно! Государству! Не людям. Потому что они не поняли своего блага, и пришлось рассылать специальные бригады активистов. Они организовывали союзы и расправлялись с «кулаками». Создали еще и народные трибуналы с упрощенным судопроизводством.

— А надо было их награждать за сопротивление! Или высылать через границу Свободного района, для пополнения вражеских войск!

— Если бы у меня отбирали заработанное моим собственным горбом, я бы тоже сопротивлялся. К счастью, это ваши дела и меня не касается. Речь о другом. Не только «кулакам» не понравилась столь рьяная забота власти об их имуществе. Было множество случаев, когда крестьян, отказывавшихся вступать в кооперативы, выгоняли на улицу и заставляли часами, а то и сутками стоять на солнце или морозе до тех пор, пока те, обессилев, не соглашались «добровольно» подать заявления на вступление в союз. Крестьяне стали массово резать скот и домашнюю птицу. Додумались тоже — кур и уток обобществлять!

— А у вас не так? — в искреннем удивлении спросила девушка.

— Конечно нет. Глупость несусветная. Кооператив создается для совместного участия в труде. И для совместного использования и приобретения вещей, которые один потянуть неспособен. То есть твоя доля — это твой труд и поле, обрабатываемое совместно. Одиночке сложно купить трактор или грузовик. А при его наличии размер обрабатываемого поля увеличивается. Возить самостоятельно два ведра молока в город не станешь регулярно. А тогда зачем лишняя корова? Одной достаточно. А вот несколько десятков фляг ежедневно со всех дворов собрать или даже прямо здесь переработать в масло, сыр или брынзу. Опять же оборудование необходимо. Вместе легче.

— Ну так на общем дворе и будет ничуть не хуже! — победно заявляет.

Детский лепет. Она что, никогда в деревне не была?

— Ага, — со всей возможной иронией сказал, — сначала построят сарай размером с полдеревни из неизвестно откуда взявшихся материалов. А пока возводят, они все в куче или вообще без места и пригляда. Кого подавят, кто поранится или сбежит. Больная овца полстада заразит. Затем назначат одну или две бабы ухаживать за сотней самой разнообразной скотины. Они станут относиться к ней как к своей? Знают, чем кормить? Даже животные имеют разные вкусы, да и разный характер. Вовремя напоят или доить примутся? Это чужое, и все равно заберут. Не ты корову покупал, не ты за ней следил. А и сдохнет — никакого сожаления.

Стало жалко девицу и ее незамутненные мозги, но меня уже несло. Чисто профессиональное — ради красного словца не пожалеть и отца, а заодно поучить жизни окружающих.

Реакционными силами синдикалисты объявляли любого, имеющего хоть минимальное имущество. Это означало полный отказ от союза со средними слоями населения. Любой лавочник в деревне или обладатель лишней лошади нуждался в срочном перевоспитании. Методы использовались крайне неприятные. Не отобрать часть, не дающую сравняться с остальными в бедности, — забрать все. И расстрел в некоторых случаях еще гуманен. Медленно подыхать с голоду гораздо хуже.

— Нет, надсмотрщик с палкой, вероятно, поможет, — порадовал я, — да зачем он нужен при нормальном хозяйстве? Дома скотине и забота, и стойло привычное, и ласковая хозяйка. Самый обычный натуральный налог — и не надо искать себе лишнюю работу и приставлять специальных людей. Да и разрешая три четверти оставить себе и продавать через кооператив (лично его, за вычетом мелочи вроде перевозки и одного учетчика, он же возчик), невольно толкаешь завести себе еще одну корову. Это ведь живые деньги! На них он может что-то дополнительно приобрести. А ухаживать за собственными коровами, лошадьми и — я подумал и сказал — буйволами (на самом деле волами, но неизвестно, поймет ли) будет не в пример лучше, чем за чужими. И пай прекрасно виден. И у нас тракторы под каждым кустом не валяются. На лошадях пашут. Вот и учитывается. Не у всех одинаково, а в зависимости от труда и имущества. Каждому — по делам его. Чем больше имеешь, тем больше получаешь. На твоих лошадях работают — дополнительный доход, если доверишь. А то бывает, всю семью приставят, от мала до велика. Боятся чужому доверить. Запалит, потом с кого спрос? Видать, деньги лучше не в лишнюю лошадь, а в сепаратор вложить общественный. И это потом учитывается по итогам года. Больше вложил — больше получил. Потому и выберут в руководители хорошо соображающего и умеющего крутиться. Дураков нема. Доход зависит от производительности труда и умения распределять существующие ресурсы. Государство берет не больше четверти по твердым ценам в качестве натурального налога. Армия у нас сытая. Есть откуда.

Ли Ду дернулась, но промолчала. Мы с ней вместе воинские части посещаем. Сегодня нормальный рацион для солдата в Свободном районе — двести пятьдесят граммов зерна в день. И это при утвержденных нормах, содержащих мясо, рыбу и еще кучу всего, включая приправы. На самом деле люди уже годами живут впроголодь. Интересно бы выяснить, сколько выдавали при давно умершем императоре Цинь Шихуанди. Как бы не больше. И даже в этих условиях крестьяне рвутся в армию. Там сытнее.

— Это много — двадцать пять процентов, — сказал я, — но все сверх — твое. Материальная заинтересованность. Они постоянно думают, где еще можно улучшить, не дожидаясь указаний сверху. Удобрения, механизация, новые виды продуктов, просто наращивание производства. А у нас многие годы стабильно увеличивается производство количества продуктов на душу населения при достаточно высокой рождаемости. Государственная программа специально предусматривает гарантирование минимальных цен и выдачу субсидий фермерам за мероприятия по повышению урожайности полей и продуктивности животноводства. В первые же годы с ее принятием количество продукции кооперативов подскочило чуть ли не наполовину по сравнению с довоенным уровнем, и стабильный рост продолжается.

— А что делать бедным? Не имеющим коровы или буйвола? Их ведь не возьмут в кооператив, или они получат мизер. Это… — она попыталась найти слова, — несправедливо. В чем они виноваты?

— Ничего оригинального предложить нельзя. Работать в том же кооперативе за жалованье, не имея доли. Такие тоже нужны, особенно в сезон. Раньше не умирали, ковыряясь на своем участке или нанимаясь к более зажиточным, — почему сейчас должны? Или уходить в город. Их участок достанется кооперативу, причем за выкуп. А заводы не появляются из воздуха. Очень много рабочих рук требуется. Сначала копать котлованы и возводить стены. Диплома о высшем образовании не спрашивают. Потом и на сам завод наниматься. Счастье для всех не предусмотрено. Иногда человек всю жизнь ломается, а не везет. Засуха, война, болезни, просто несчастный случай. И справедливости не существует. За ней следит Аллах, а не люди. Каждому воздастся по делам его на том свете. А здесь ты просто живешь. И лучше жить так, чтобы не было стыдно потом за свои деяния. Ведь что получили на практике? Реально часть скота недовольные порезали. На собственный рука бы не поднялась, а раз отбирают, почему нет? Хоть наелись досыта в последний раз. Из-за нехватки кормов начался падеж скота. Это на тему о трогательной заботе о чужом в общем сарае. А еще получили отсутствие тягловой силы, сокращение полей и отсутствие удобрений. Того самого навоза. Урожай тоже падает. Это тупик. И это провал системы. При прогрессивной власти люди едят меньше, чем при реакционерах. Нет, так жить можно годами, но зачем было делать революцию? Власть обязана стремиться улучшить жизнь населения, а не… хм… ему на голову. На одних лозунгах сыт не будешь.

— Нельзя так говорить! Партийцы отдают жизни за свои идеи, за уничтожение эксплуататоров и всеобщее равенство!

Так… Приехали. Я молча пожал плечами и заткнулся.

Зря старался. Ну разве будет ей материал для очередной докладной. Клевета на родную партию и лично… Хотя нет.

Про Великого и Дорогого Вождя я слова не сказал. Все равно стоило. Если не сейчас, так на будущее отложится, и слегка по-другому посмотрит на окружающее. Эта наивная идеологическая девственность меня страшно умиляет. Хочется совратить с единственно правильного пути. Одна задумается, другой в затылке почешет, и лишней смерти на совести не появится. Я не китаец, мне можно слегка и почесать языком. К Кан Сину в подвал пытать не потащат. Руки коротки. Слишком они заинтересованы в русском оружии, чтобы всерьез мне претензии выкатывать.

Ну нельзя же разумному человеку всерьез верить в эту лабуду: «Синдикалист должен быть искренним, преданным и активным. Интересы революции должны быть для него дороже жизни. Он должен подчинять личные интересы интересам революции. Всегда и везде он должен отстаивать правильные принципы, вести неустанную борьбу против всяких неправильных взглядов и поступков и тем самым крепить коллективизм в жизни партии и связь партии с массами».

Меня всерьез злит следствие из подобных догм. У членов партии не существует понятия «гуманизм». Рыдать о слезинке ребенка он может и должен, но только когда это рыдание идет на пользу делу. А дело — известно какое: уничтожать враждебные классы. Не врагов, не злобных предателей — представителей класса. Всех подряд, виновных в рождении не от той матери.

Или еще лучше: «Член партии должен заботиться об интересах партии и масс больше, чем о своих собственных интересах».

А то я страшно наивный юноша. Только в молодости и можно во все это серьезно верить. Я ведь вблизи видел, как питаются высшие партийные товарищи и простые люди в деревнях. Не забывают себя синдикалистские лидеры и в голодные обмороки не падают. Отнюдь. Не как в ресторане, но очень прилично снабжаются. И мясо на столе, и байгар.[40] Для рядового работника или солдата невообразимая роскошь. Впрочем, у Бо Гу и личный повар имеется. И неплохо готовит. Мне понравилось. Я-то не обязан ставить свой желудок ниже интересов партии. Угостили — откушал. И спасибо сказал. Я вежливый и подожду с описанием банкета до отбытия в другие места. Не хочется обнаружить скорпиона под подушкой или яд в тарелке.

Почаще бы вспоминали китайскую мудрость: «Правитель должен сам идти праведным путем и вести за собой народ. Если он не может этого добиться, то пусть окружит себя достойными мужами, а если и это не помогает, он должен прогнать со службы недостойных». Пока что наблюдается наличие мужей недостойных, стремящихся хорошо кушать за счет подданных.

Искренне верить в: «Если сделать безденежным питание, то это приведет к огромным переменам. Примерно в течение десяти лет продукция станет весьма обильной, а мораль — необычайно высокой, и мы сможем осуществить коммунизм, начиная с питания и одежды» — могут только люди с заплесневелыми мозгами. Просто государство начинает перераспределять любой продукт. Сначала забирает, потом делает большое одолжение — распределяет. Ты не можешь приобрести желаемое. Исключительно положенное. По нормам. Плевать на дырки — срок эксплуатации твоих штанов еще не прошел.

И за правильным использованием будут тщательно следить, наращивая непродуктивную массу бюрократии, между прочим не согласную ходить в обносках. Кто на чем сидит, тот то и имеет. Им дефицит всего на свете выгоден: значимость повышается. А вот сознательность на голодный желудок куда-то исчезает. Ну да ничего. Все вполне в русле вечной китайской идеи о власти. Ничего нового. Народ привык к тяжелой жизни. Покряхтит и продолжит славить императора. То есть генерального секретаря партии. Как будто от перемены названия что-то изменилось. Воля вождя изображалась как воля всего народа, и ей должны были следовать все.

Страшно напоминает старый реальный случай с посланием одному из Каганов. Помещик Поскудников в девятнадцатом веке (замечательная фамилия — говорящая) как-то подал доклад, в резюме которого сообщалось: «…А потому полагается небесполезным подвергнуть расстрелянию нижеследующих лиц:

Первое — всех несогласно мыслящих.

Второе — всех, в поведении коих замечается скрытность и отсутствие чистосердечия.

Третье — всех, кои угрюмым очертанием лица огорчают сердца благонамеренных обывателей.

Четвертое — зубоскалов и газетчиков».

Каган оказался умнее и собственноручно начертал резолюцию: «Буде еще надоедать станет, определить в пятую категорию расстреляемых».

Телега остановилась, съехав на обочину, и возчик, показав вперед рукой, сообщил многозначительно:

— Ы!

Дорога на всей видимой протяженности была занята колонной. Солдаты. Чем ближе они подходили, тем четче было видно — это не Сто восемнадцатая дивизия, где мы побывали вчера. Там одно название — регулярная часть. Местная самооборона, сведенная в постоянные подразделения. Учебная подготовка в частях и штабах не организована. Между подразделениями взаимодействие не налажено. Живут все больше за счет торговли с соседними оккупированными районами. Блокада существует чаще на словах — на деле граница практически прозрачна, и никаких военных действий не ведется. Одна видимость и победные доклады. На самом деле трогать японцев опасаются во избежание карательных действий. Данное положение всех прекрасно устраивает.

Командир Гун Хэ Чун (непременно уточнить правильность написания для статьи, нехорошо коверкать личные имена) — большой специалист. Он меня долго убеждал в глупости разговоров о регулярной армии, обучении, тактике и остальных абсолютно ненужных вещах. Дух его частей высок и могуч. Любого врага заборют одной левой на сплошном энтузиазме. Я так и не понял — он настолько дундук или вкручивает очередные лозунги.

Эти солдаты производят совсем другое впечатление. Дело даже не в одежде. Хотя в сравнении Сто восемнадцатая серьезно проигрывала. Здесь оборванцев не наблюдалось. Бойцы в обмотках, кепи, френчах, куртках. Загорелые, худые. Лица смелые, энергичные. Даже куча барахла, а по нормам они еще на себе двухнедельный запас риса и соли тащат, не убивала целеустремленности. Оружие тоже не с бору по сосенке. Старых мушкетов и охотничьих ружей не наблюдалось.

В Свободной зоне единственное прекрасно — хорошо поставленная починка поломанного и изготовление нового оружия. Из нескольких пришедших в негодность винтовок собирают одну. Ничто зря не пропадает. Все подбирают и используют. Патроны набивают в собственных мастерских, для чего всегда стараются сохранить стреляные гильзы. Осечки случаются не намного чаще, чем в боеприпасах, поставляемых Гоминьдану с китайских заводов. Хорошо налажено производство гранат и мин. В самодельных печах выплавляют металл, который идет на их корпуса. Это еще та история. Своими глазами видел кустарную выплавку. Технологии не иначе во времена первого Темирова были новинкой.

Домна сложена из кирпича с использованием цементного раствора — и в высоту около пяти метров. Находилась она прямо во дворе здания партийного комитета провинции. Как раз вовремя подоспел. Плавка была в полном разгаре, и в раскаленном жерле печи можно было различить хозяйственные изделия из стали, собранные со всей округи: кастрюли, сковородки, дверные ручки и даже лопаты. Качество выходит жуткое, но металлургических комбинатов еще не завезли.

Первые ряды бодро протопали мимо — и оттуда что-то крикнули. Ли Ду явственно покраснела. В шеренге довольно заржали. Вообще-то здесь к женщинам относятся гораздо лучше остального Китая, и слабый пол не вполне вещь. Даже учиться не возбраняется, но на бытовом уровне ничего серьезно не изменилось. Вполне ясно, что сказать могли, без перевода. У солдат это в основном на уме.

— Спроси, где командир, — попросил я. — Это ведь Сто двадцатая дивизия? Похоже, началось.

Девушка молча слезла и пошла общаться с доблестными защитниками Родины.

Мимо продолжали следовать все новые и новые роты. Это ведь только называется дивизия. В разных частях народной армии абсолютно не совпадающие штаты. Да, собственно, их и вовсе не имеется. Никакого единообразия не предусмотрено. Просить сведения о подразделениях, об их нумерации, дислокации и боевых действиях бессмысленно. Дело не в военной тайне. Очень часто в центральном аппарате имеют смутные представления, а нередко и специально нагоняют тумана. Хочется казаться значительнее. И так снизу доверху. Стычка с четырьмя солдатами противника в конечном варианте представляется эпической битвой с батальоном, поддержанным авиацией и линкорами. Так увлеклись, что не заметили отсутствия моря в провинции.

И это еще не все. Каждый комдив сам облагает налогом крестьянство. Единой системы здесь не существует. Свои собственные арсеналы, иногда и своя система расписок, заменяющая деньги. Крестьян нередко привлекают и для подсобных работ. Тоже своего рода налог.

В Сто двадцатой до сорока тысяч человек, не считая дополнительных подразделений и носильщиков. И, по слухам, заменяют личную гвардию сидящим в Сиане партийным деятелям. Неудивительно. Ядро дивизии — из проверенных бойцов, пришедших с юга, и с местным населением мало связано.

Хэ Лун — командир Сто двадцатой пехотной дивизии — личность героическая и популярная в армии. В справочнике заботливо сообщалось: добр, но честолюбив до болезненности. По существу Хэ Лун местный милитарист и сам не скрывает этого. А чтобы не забывался, к нему приставлен политкомандир — Ли Фын, из старых проверенных кадров партии. Сложно разобраться, где кончаются полномочия одного и начинаются другого. В теории политназначенец следит за моральным духом вверенных ему военных, а это подразумевает и старшее командование. Одному не справиться, и предусмотрена целая система политкомандиров с самого низа до верха. Такое оригинальное совмещение специальной контрразведки в одном пакете с идеологической накачкой.

Проехали три семидесятимиллиметровые гаубицы. Лица артиллеристов были горды и высокомерны. Высшая каста. Первого попавшегося не приставят к артиллерии: соображать обязан.

Знакомое дело гаубица данного вида. Наверняка трофей. Было бы чем гордиться. Японцы в каждом батальоне имеют четыре штуки. Вроде неплохое дело, особенно в горных условиях. Вес под двести килограммов. В походном положении перевозится двумя лошадьми. Можно и разобрать на четыре вьюка. И прямой наводкой стрелять способна. Дальность стрельбы от сорока до двух тысяч восьмисот метров.

В середине двадцатых русские военные тщательно изучили образцы и брезгливо забраковали идею принятия на вооружение. Заряд при весе почти четыре килограмма содержит всего шесть десятых кило взрывчатого вещества. Собственного производства восьмидесятиодномиллиметровый миномет имел массу шестьдесят восемь килограммов и дальность до трех тысяч двухсот метров. И взрывчатки в мину вкладывают больше. А корпус можно из чугуна делать. Зачем тогда это страшно дорогое удовольствие? Еще и в производстве гораздо сложнее обычного миномета…

Долго искали скрытый смысл, подозревая подвох. Японцы же не вполне идиоты. Наверняка не просто так выпускают. Совместными усилиями пришли к элементарному выводу. Подобные гаубицы хороши гонять партизан или недоразвитые армии наподобие Таиланда. Если ничего контрбатарейного у противника нет, а пулеметы в наличии, орудие хорошо для обстрела вражеских позиций, стреляя «на картечь». В любом другом случае минометы предпочтительней. Они мобильнее, гораздо проще и дешевле. Еще и мин можно притащить больше тем же транспортом. Ну да для Китая пока сойдет. Мы же не стали знакомить японцев с результатом проверки. И меня бы не стали, но я военный корреспондент и свои собственные источники имею. А раскрывать страшные тайны не собираюсь. Все равно цензура зарежет и в печать не пойдет.

— Разворачиваемся, — сказала Ли Ду, вернувшись. — Они уже ушли вперед. Зря потеряли время на пирамиде.

Это уже был камень в мой огород. Я сделал покаянное лицо. Какая разница. День раньше, день позже. Все равно передать можно только из Сианя. Телеграф не работает, международные телефоны на ближайшие триста километров в округе полностью отсутствуют. Нет, в дивизии в обязательном порядке есть рация, и как бы не с русским товарищем в придачу, но сомневаюсь, что меня допустят до величайшей для дивизии ценности. Да и оповещать открытым текстом о передвижении воинских частей не вполне нормально.

Вот в русской военной миссии совсем другое отношение. Меня там не то чтобы обожают, однако посылать опасаются. Попробовали бы не разрешить общаться с радистами. Указания о содействии пришли из очень высоких инстанций. Мне даже показалось, что командированные вояки в очередной раз приняли меня за страшно законспирированного разведчика.

Ничего удивительного. На Руси заграничными делами интересуется несколько организаций. Внешняя разведка (напрямую подчиняющаяся Салимову), военная разведка, Иностранный отдел КОПа, Управление политической безопасности, и все они как-то забывают обмениваться верительными грамотами. Иногда это совсем нехорошо. И работают параллельно, и мешают друг другу. Случайно и специально. Каждый подозревает меня в работе на конкурирующую фирму (а как иначе мог сюда попасть!), и лишний раз ссориться не хотят. Вроде общее дело выполняем.

Единственный, кто уверен в полном отсутствии у меня тщательно скрываемого звания и должности, — начальник военной миссии генерал Щербатов. Он женат на моей тетке, внучке Салаха, и имел счастье со мной познакомиться в тринадцать лет. В Коране нигде не предписано время обрезания, но у саклавитов это возраст превращения из мальчика в мужчину. Соответственно и процедура стандартная. Рубеж.

Честно сказать, я его тогда не помню. Не до того было. Собираются на праздник чуть ли не все мужчины рода. Очередной тип в военной форме (а у Салаха все сплошь в офицерских училищах отучились, и даже женщины выскакивают замуж за людей в погонах — традиция) ничем заинтересовать не мог. Ближе мы познакомились гораздо позже. Когда он служил военным атташе в Турции и регулярно подкидывал наводку, куда съездить полюбоваться на очередные военные действия. Семейные связи дают иногда неожиданный результат. Да и позже неоднократно встречались. Полтора десятка лет разницы как-то незаметно стираются с возрастом и количеством вместе выпитого.

Вот и имеется у меня устойчивая двусторонняя связь с Владимиром. Лучше всего ночью передавать. Тем не менее благодаря искусству радистов при желании сообщения отправляются и днем. Военные — люди предусмотрительные. Кроме движка для питания еще аккумуляторы на резервный случай припасены. Бесперебойная связь во всех смыслах. Попутно я еще слушаю радиопередачи из Японии, Англии, США, Харбина и Шанхая. В последнем случае, понятно, английскую и немецкую станции. Постоянно в курсе новостей, а если учесть еще и письма, передаваемые с летчиками, прекрасно устроился. Правда, все это при условии нахождения в Сиане. А мне приходится мотаться по окрестностям. Не развлекаться приехал и не поучать неразумных, а настойчиво совать нос во все дыры.

Уже в темноте я вышел из домика, куда нас гостеприимно засунули. Толку от попытки пообщаться с командирами Сто двадцатой дивизии не вышло никакого. Хэ Луна поймать не удалось. Он только-только мимо проходил и когда-нибудь, возможно, появится. Лучше не ждать и ехать куда в другое место. Страшно занят и времени не имеет.

Ли Фын с честью выполнил свою роль политнаблюдателя. Он был мне «страшно рад», и радушная улыбка приклеилась к лицу навечно. Правда, ни одного вразумительного слова услышать не удалось. Он перещеголял даже мою замечательную переводчицу, умудрившись говорить одними лозунгами и цитатами. И про нерушимую дружбу Руси с синдикалистами не забыл продекламировать. Четкое ощущение издевательства. Или Ли Фын натурально ни одной мысли в голове не имеет? Не верю! Не могли поставить надзирателем над одной из немногих реальных сил человека без мозгов. Уж дураками все эти Бо Гу, руководящий партией, Линь Бо-цюй, глава правительства Свободного района, и остальные столь же ответственные товарищи не являются.

Дом обычный для здешних мест. Серый кирпич, заклеенные бумагой окна. Печь в углу. Пол деревянный. И все бы прекрасно, но я предпочитаю спать не внутри, а снаружи. Дело не в близости к отдельно стоящей кухне, что немаловажно. Полностью отсутствует желание близко знакомиться с основными хозяевами в доме — клопами, вшами и прочей столь же интересной живностью. В последний раз при виде меня циновка попыталась подползти навстречу. Соскучились по кровушке. Если и есть в этом преувеличение — совсем маленькое. Реально кишмя кишат, и подцепить заодно какую чуму или тиф мне не улыбается. Лекарствами стандартно запасся, всегда беру с собой в поездки походный набор, но они не бесконечны. Лучше уж на сене в телеге покемарить под звездами.

Вообще жуть в деревнях. Давно подобного не видел. Нищета в округе страшная. И ведь этим не исчерпываются сложности. Видел целые деревни трахомных, прокаженных, сифилитиков. Регулярно вспышки тифа, и постоянно попадаются больные оспой. Страшно китайцы суеверны, и повсюду амулеты для изгнания бесов. В городах еще ничего, а в деревнях в мою сторону регулярно показывают пальцами и называют «иноземным дьяволом». Не от бескультурья — от удивления и воспитания соответствующего.

Еще и опиум употребляют повсеместно. Перед приездом гоминьдановской делегации поля возле Сианя уничтожили. Да ерунда это. Достаточно не закрывать глаз. Скрыть размах опиумного промысла в Свободном районе невозможно. Поставки опиума — одна из самых оживленных статей государственного бюджета, и занимаются его выращиванием как раз армейские части. Сто двадцатая и здесь в передовиках. Опиум — груз малогабаритный и по местным условиям наиболее прибыльный. В теории его распространяют на оккупированных территориях, подрывая вражеские силы. Реально идет и в Китай, и местные через одного употребляют. Тоже метод поправить финансы. Через годы непременно аукнется.

Сколько еще сидеть здесь, непонятно. Любка возмущена моим хамством и статусом брошенной жены, о чем не преминула сообщить в очередном письме. «Красная Звезда», напротив, восхищена и требует продолжения. Я должен давать одни факты, не задевая чувств синдикалистов и стараясь избегать эмоций. Хорошо им из Владимира советовать.

Я прошел к телеге и присел рядом с возчиком. Достал сигареты. Последний раз — и спать. Чисто машинально предложил старику. Сигарету обычно не предлагают, как на Западе, протягивая всю открытую пачку, а просто вынимают и протягивают собеседнику. Он благодарно кивнул. Сигареты, как и все прочее, страшный дефицит, и позволить себе могут немногие. Зато дирхемы и доллары на черном рынке в ходу. Купить можно все, вопрос цены.

Старик осторожно взял корявыми пальцами одну и ответным жестом зажег спичку.

— Что, журналист, — выпустив дым, хрипло спросил на практически чистом русском языке, акцент был, но еле слышный, — не хотят с тобой разговаривать отцы-командиры?

Я чуть не подавился сигаретой и впервые внимательно посмотрел на него. Ничего оригинального не обнаружил. Ну азиат старый и морщинистый. Не настолько я продвинутый, чтобы с первого взгляда отличить одну народность от другой.

На территории, входящей в Свободный район, кого только нет. Он граничит с монгольскими землями, Синьцзяном. Китайцы, киргизы, кашгарцы, уйгуры, монголы, тибетцы… Можно встретить кого угодно. Сюда в разное время занесли католичество, буддизм, даоизм, ислам. Да и среди синдикалистов множество самых разных малых народностей и верований. Партия на словах провозглашает равноправие и даже дает его, хотя все руководство состоит из чистых китайцев и политику проводит вполне националистическую.

— Правильно делают, — невозмутимо попыхивая, сообщил старик. — У них два языка во рту. Один для иностранцев, другой для остальных. И речи очень разнятся, смотря от присутствующей публики. Вы надеетесь их использовать, а они вовсю уже пользуют вас.

Он неожиданно заперхал. Я не сразу сообразил — это не кашель. Это смех. Уж очень странно звучало.

— Партия считает главным своим противником Гоминьдан, — успокоившись, продолжил. Говорил он очень тихо и сидя ко мне вполоборота. Вроде и не разговаривает, а просто наслаждается курением.

— Армия сражаться с японцами не намерена. Японцы бьют гоминьдановцев — прекрасно! Цзян вынужден перебрасывать войска на юг. На место ушедших частей проникают войска синдикалистов и берут власть. Если потребуется, добьют «союзников». Поражение Гоминьдана — лучший момент для расширения влияния и захвата новых провинций. Японское наступление направлено на приморские районы, где основная промышленная база Китая. Еще лучше — ведь сегодня Сиань несопоставим по силам с Шанхаем. Всю работу за синдикалистов выполнят самураи, и останется подобрать обломки. Это открыто говорят на собраниях. И это путь к гражданской войне на фоне вражеского вторжения. Интересы Китая выброшены в мусор. Важнее цели партии. Лучше бы тебе к своим — в военную миссию русских. А то случайно попадешь под японскую пулю.

— Ты шпион, старик?

Он вновь заперхал.

— Я — калмык, — сообщил через минуту, давя докуренную до фильтра сигарету.

Я поспешно предложил пачку.

— Хватит, — по-прежнему не поворачиваясь, отказался. Неудобно так разговаривать, глаз не видно, но настаивать глупо. Захочет — скажет. — Незачем привыкать к хорошему.

Он помолчал и все также тихо, но с явной тоской в голосе сказал:

— В начале века мы поднялись против вашего Кагана, будь проклято его имя навечно. Калмыки всегда жили со скота. Тот, у кого погибло стадо, превращался в «байгуша», или «убогого». У нас отнимали лучшие места кочевок, и только потому что не той веры. Есть пределы даже при умелом стравливании. Каждый калмык мнит себя ханом, да не каждый готов умереть с голоду. Мы — воины и предпочитаем смерть в бою.

В газетах об этом не писали, вспомнил я. А слухи ходили. Два с лишним года резня шла. Совсем не спрячешь. И отношение у меня тогда было соответственное. Молодой, глупый, не понимал. Чего этим надо? Зря земля пропадает. Не просто отбирали — пытались заселять русскими крестьянами. Не очень удачно. Целину поднимать не слишком рвались. Все равно лучшие угодья занимали. Обычная в то время политика вытеснения иноверцев.

После восстания из ста девяноста тысяч, по официальным данным, уцелело меньше семидесяти. Сколько поселенцев перебили, никому не известно. Тысячи — без сомнения. Калмыки — воины. Этого у них не отнимешь. Калмыцкие отряды с момента подчинения ханства Руси участвовали во всех войнах.

Не слишком приятный опыт потом пригодился уже Республике при подавлении восстаний в азиатской части страны. Первые наставления по противопартизанским действиям составлены на основе донесений тех времен. Потом уже добавился богатый опыт добровольческих бригад.

— Знаешь, — понял старик, — не за что мне вас, русских, любить. Ни тебя лично и ни твоего Салимова. Вроде не худший вариант. Во всяком случае, уже не вымирает мой народ и не загоняют в мечеть насильно. Мы бы все равно проиграли, я и тогда это понимал. Слишком силы несопоставимые. А все равно. — Он, забывшись, повысил голос и тут же замолчал, настороженно осматриваясь. — Все равно есть моменты, когда приходится. Не решать, нет. Тут нет решения. Просто поступать как должно. Лучше смерть, чем предать себя или смотреть на умирающих детей.

— А уйти?

— Вот мы и ушли. Почти полтора десятка тысяч человек. И до границы дошли едва три тысячи. Молодые, здоровые и вооруженные. Остальные не выдержали. Что бы отпустить не желающих жить под властью Кагана? Нет! Всю дорогу отбивались и уж ответно не стеснялись убивать и грабить. Я достаточно пожил и не стыжусь прошлого. Было в нем и не слишком приятное. И тогда, и потом, когда служили в Китае. Жить на что-то надо? А тут как раз у них императора свергли. Опытные бойцы всем понадобились. Даже неплохо зарабатывали. Кой-кому ума хватило на старость отложить. Какой ни будь обстрелянный, а годы идут. Товарищей все меньше, и здоровья не добавляется. Сорок лет непрерывной войны. Пока не пришли эти… Им служить я не буду. На Руси была вера — и у синдикалистов она. Называется по-другому, а сомневаться не смей! Руководство партии лучше знает, как тебе жить и что правильно. А кто против — в яму расстрельную. Навидался. Ты вроде не дурак, так попробуй своим объяснить на севере: нельзя с ними иметь дело. Никакая партия не способна выражать интересы всех, всегда приходится идти на компромисс во имя спокойствия. А здесь уже не так. Любое ограничение мысли во имя самых распрекрасных идеалов ухудшает положение людей. Нельзя жить догмами. Жизнь не стоит на месте. Если сейчас, пока они еще не набрали силу, не вырезать всех под корень, большие проблемы ожидают соседей. Не снабжать их оружием — убивать!

— А кто ты был… тогда?

— Погоны носил офицерские. Уж повыше иных званием. — В голосе была насмешка. — Не так важно. И имя мое тебе ни к чему. Завтра попрощаемся навсегда.

— А вернуться?

Он совсем не по-стариковски резко встал и, не отвечая, ушел. В общем, догадаться несложно. Здесь наверняка семья и старые товарищи. А глядишь, и золото за прошлые заслуги, дожидается лучших времен. Там — ничего и никого. Куда ехать и зачем? Помечтать разве.

— Ползком!.. — пихая Ли Ду в спину и не особо выбирая слова, приказал я. — Не вставай, дура!

Выскочивший вслед за нами в окно солдат заработал в грудь очередь и отлетел, роняя винтовку к стене. Она уставилась на труп широко открытыми глазами в полном ступоре. Пришлось пнуть под коленки и, свалив на землю, силой тащить ее за собой. Стоять или бегать было вредно для здоровья. Дома, как по заказу, вытянулись вдоль прямой дороги на сотни метров. Медленно ползущий по дороге между домами броневичок с большим удовольствием расстреливал, как на стрельбище, мечущихся в панике людей. Где-то по соседству трещал двигателем и короткими очередями еще один. Скоро появится и пехота окончательно наводить порядок, и дожидаться ее не имело смысла. Застрелят ненароком, потом с Любкой объясняйся, почему покойник.

На самом деле ничего страшного броневики собой не представляли. Гранаты вполне достаточно. Даже удачно попавшей противопехотной. Да только объяснять было некому. Батальон застали врасплох, сопротивления не было, сплошное избиение детей, и пора было уносить ноги. Куда смотрело боевое охранение, мне уже не выяснить. Спали наверняка. На могучем партийном энтузиазме. Хотя особо винить и не стоит. Сам не лучше. Завалился отдыхать сразу, как в дом попал.

К сожалению, не мальчик уже. Неделя марш-бросков по сорок — пятьдесят километров в день любого доконают. Зато прекрасная серия репортажей с линии фронта может получиться, если уцелею. Впечатления просто супер! С удовольствием бы поделился с кем мне неприятным.

Так прекрасно все начиналось…

Доблестные синдикалисты, практически не встречая сопротивления (все более или менее боеспособные гоминьдановские части ушли на юг), заняли огромную территорию и сотни городов. В первое время брали огромное количество трофеев. Продовольствие, боеприпасы, оружие и прочее столь же важное добро.

Местные военные и не сопротивлялись, массово уходя на юг. Справедливости ради, уничтожались исключительно высшие офицеры. Солдатам обычно предлагали вступить в ряды Народной армии. Нередко даже младшие и средние офицеры пользовались возможностью.

Помещиков тоже редко трогали: некогда. Сначала необходимо было взять под контроль как можно больше земли. Кроме всего прочего, это еще и материальные ресурсы, и возможность мобилизовать дополнительные контингенты населения. Больше армия — страшнее вид. На деле, разбухая от неподготовленных крестьян и слабо обученных рядовых гоминьдановцев, части стремительно теряли боеспособность и маневренность. Ну да в тот момент это особо не волновало.

Армейское командование действовало совершенно самостоятельно. На местах они лучше видели. Сиань мог заниматься лишь вопросами пополнения и материального обеспечения. Связь была скверная, и приказы приходили поздно, лишь мешая в меняющейся на глазах обстановке. Да оттуда еще и регулярно требовали ускорить темпы захвата. В результате слишком увлеклись победными маршами.

Когда японцы после тяжелых боев под Шанхаем остановились, где-то там, в руководстве самураев, решили навести порядок и на севере. Местные операции, судя по моим впечатлениям. Пара дивизий, поддержанных прояпонскими милитаристами. Нам хватило и этого. Нажим был слабый, однако неожиданный. Сплошного фронта не имелось, только отдельные наступающие колонны. Практически без особых боев Сто двадцатая дивизия покатилась назад и распалась на отдельные отряды, не больше батальона каждый. Изредка они огрызались, но это напоминало все больше набеги. Мелкие, ни на что не влияющие укусы. Больше всего от них страдали местные жители. Японцы, не особо разбираясь, жгли любые населенные пункты, возле которых несли потери.

Победный поход моментально превратился в отступление, а местами и просто бегство. Города оставлялись без боя, и связь с отдельными подразделениями была потеряна. Назад мы мчались бы еще быстрее, но приходилось постоянно совершать бесконечные маневры, уклоняясь от столкновений. Шли чаще всего по ночам, так как днем при хорошей погоде японские самолеты все время висели над нами, сбрасывали бомбы и обстреливали из пулеметов. Обнаглев до полного хамства, они летали на малой высоте, отслеживая наши перемещения, и считали своим долгом развлечься, появляясь внезапно из-за очередного холма и паля в людей из пулеметов. Ни тяжелых зенитных пулеметов, ни орудий на вооружении Народной армии не имелось. Просить прикрыть с воздуха гоминьдановцев (то есть русских летчиков, числящихся на службе) было бы супернахальством после предыдущего.

По слухам, русская военная миссия по-прежнему сидела в Сиане, с интересом отслеживая происходящее. А вот поставки оружия прикрыли. Винить их за это было бы глупо. Не для того привозили. Если что и шло сейчас, так на юг. Единственное — вряд ли мне обрадуются хоть где. И японцы, и синдикалисты на русских станут смотреть с подозрением. До сих пор относились как к привычной части пейзажа, и хоть принимали без особого радушия, но не проявляли агрессии.

— Не бежать! — повторно сшибая с ног переводчицу и затаскивая ее в ближайшие кусты, приказал.

Сам упал рядом, остро жалея, что не успел подобрать винтовку. Или к лучшему? Поймают вооруженного — вмиг к стенке поставят. Я гражданский журналист. Или нет… Про журналиста лучше помалкивать. Я очень гражданский специалист по чему? Ага. Гидролог, приглашенный китайцами. Вряд ли кто толком знает, чем они занимаются, а звучит хорошо. Влаги здесь кругом много.

По залитому водой рисовому полю, вздымая брызги, неслась куча народу. От домов в них вразнобой стреляли. Люди падали, и со стороны было не понять — попали или притворяются. Метрах в двухстах от нас несколько японцев деловито установили небольшой миномет и принялись обстреливать беглецов. Мины летели с противным шуршанием прямо над нашими головами. Не смотреть на японцев! Человек чувствует взгляд, направленный на него. Не смотреть!

Шшух — разрыв. Дикий вопль. Довольное ржание стрелков доносится с ветром. Шшух — разрыв. Шшух — молчание. И так через раз. Взрыв — тишина.

Ничего удивительного. Мина пятидесятимиллиметрового миномета взрывается при ударе о твердый грунт. В снегу, песке, болоте или, как здесь, в воде взрыватель редко срабатывает. С этой особенностью мы познакомились еще в Австрийскую на собственном неприятном примере. Вес мины слишком мал, и при удачном/неудачном (смотря для кого) попадании на мягкий грунт усилия для срабатывания взрывателя не хватает. Попытки увеличить чувствительность взрывателя ничем хорошим не кончились. Мины стали взрываться в стволах минометов, есть сведения, что такие мины взрывались в дождь и снег над головами солдат. В таком случае стоило установить в пятидесятимиллиметровых минах дистанционные трубки вместо ударных взрывателей, но такая затея вела к резкому повышению затрат на производство и поддержки не получила. На Руси эти минометы с вооружения сняли. А здесь свои идеи. С другой стороны, мне плохо? Как раз наоборот. Еще одна вещь, о которой не буду писать: незачем просвещать весь мир, как качественно улучшить убой разумных двуногих.

Из домов выгоняли людей. Пинками и прикладами куда-то гнали. Зрелище крайне неприятное. Воющие женщины, плачущие дети, избиваемые мужчины. Абсолютно отсутствовало желание вылезти с криком: «Ку-ку». Они меня быстро отучат появляться в ненужное время в ненужном месте. Стесняться не станут.

Японцы еще весело, с шуточками, постреляли из миномета по полю, потом к развлечению присоединился пулемет, а мы так и лежали, вжимаясь в землю. Ли Ду уже не пыталась уползти. Получив по шее и усвоив серьезность моих намерений, она молча вжималась в землю при каждом выстреле. Через час японцы ушли, оставив часового, и мы так и не смогли подняться. Солдат небрежно посмотрел по сторонам и занялся гораздо более интересным делом. Отправился в ближайший сарай, и под заполошное кудахтанье раздались азартные выкрики великого воина. Известное дело: сам себя не накормишь — никто не вспомнит. А уж добывать дополнительное питание в подобных обстоятельствах и вовсе не грех.

Пробыв там не слишком долго, появился вновь, обвешанный тушками кур. Сел прямо на землю и принялся умело ощипывать дохлых птиц. Шеи он им свернул еще в сарае. Специалист. Я бы так быстро управиться не смог.

Все бы ничего, но сидел он крайне неудачно для нас. Начнешь шевелиться — непременно увидит и пальнет без раздумий.

Уже под вечер по дороге прогнали не меньше сотни пленных. Многие были ранены или избиты. Минут через двадцать откуда-то из-за строений донеслось скандирование. Что они кричали, я не понял и пихнул в бок свою переводчицу.

— Великий Китай будет жить вечно, — пробормотала Ли Ду на мое недоумение. — Все время повторяют.

Крики звучали недолго. В очередной раз заговорили пулеметы. Потом, уже в тишине, зазвучали отдельные выстрелы. Добивали.

Ли Ду повернула голову ко мне. В глазах застыл ужас. Мне тоже было не по себе. Давно я в таком интересном положении не оказывался.

Часового окликнули, и, повесив кур, связанных за ноги, через плечо на манер патронташа, он отправился и дальше служить, под мой облегченный вздох. Смена не пришла, и очень скоро стало ясно почему. Грузовики, набитые солдатами, пропылили по дороге на север. Оба броневика подались за ними.

— Почему никто не выходит? — спросил я еще через полчаса. — Они же уехали.

Мы переглянулись, и я медленно поднялся. Совершенно не тянуло строить из себя героя, но посмотреть необходимо. Вроде нет никого.

Пригибаясь, метнулся к дому. Наверное, свидетелю стало бы смешно. Особенно такому веселому, как давешние солдаты. Тихо, спокойно, а тут бегает и изображает разведчика. Мне было страшно. В грузовиках сидели одни солдаты. А жителей деревни куда дели?

Осторожно заглянул в окно. Стекла в деревнях не предусмотрены, а бумага, которой заклеивают рамы, порвана. Пусто. Заходить не тянуло. В углу валялся убитый китаец, и над ним довольно жужжали мухи.

Странно прихрамывая, подошла перемазанная в грязи Ли Ду. Во время беготни одна из сандалий слетела, и теперь она шла, осторожно ступая и внимательно глядя под ноги.

Мы нашли их всех на пустыре сразу за деревней. Люди лежали вповалку. Синдикалисты в своих однообразных одеждах, бывшие гоминьдановцы (почти сотня пленных была захвачена нашими партизанами сутки назад и пригнана сюда) — с хорошо различимыми сине-белыми кокардами и в военной форме. Местные жители. Мужчины, женщины, дети.

Их всех поставили в кучу и уравняли в смерти, независимо от политических взглядов и наличия оружия. Просто всех перестреляли без особых сомнений. Китаец — достаточно для смертного приговора. Да и не было никакого суда. Кто разбирался в вине? Смерть для всех одинакова.

Я шел вокруг страшного места и фотографировал. Сумки своей и фотоаппарата ни при каких обстоятельствах не забуду и не потеряю. Это мой рабочий инструмент, и любые детали я записываю. Через несколько дней уже не вспомнить подробностей, а так ничего не пропадает. А старая проверенная «лейка» всегда к месту. Особенно сейчас. Жаль, освещение не очень. Темные кадры выйдут. Еще щелчок, еще. Поближе, чтобы лучше стало видно искаженное в муке лицо и мать, пытающуюся в последний миг закрыть маленького ребенка. Не помогло. Кто-то из японцев потом выстрелил девочке в голову. Отвратительная будет фотография, и никто ее не напечатает, но сохранить для будущего необходимо.

Профессиональный фотограф использует в день несколько пленок. В газеты попадает один, максимум пара снимков из наиболее выразительных. Поэтому кроме неизменного блокнота я всегда держу несколько пленок про запас. Никогда не можешь быть уверен, понадобится или нет, а весят они немного. Одна проблема — соответствующих магазинов в округе еще не успели открыть, и убывают они со страшной скоростью.

Колесико, при помощи которого я прокручивал очередной кадр, не пожелало двигаться. Пленка закончилась. Последняя. Знал бы, не стал столько снимать раньше. Ничего не поделаешь. Повесил «лейку» на шею и присел рядом с очередным трупом. Я сразу заметил вполне приличные ботинки (редкость в здешних местах) у мертвого офицера, и размер подходящий. Парень при жизни был невысок, и нога маленькая. Ему они уже больше не понадобятся. А нам еще идти.

— Всякий, кто стремится поживиться на чужой счет, обязательно кончает плохо!

Я сдернул наконец левый ботинок: та еще работенка с мертвеца снимать — уже застыл. Мысленно выругался и повернулся. Вот цитат из синдикалистских классиков в качестве фундамента под собственный идиотизм мне только и не хватает.

— Ты боец или никчемный мусор? — влепив затрещину, прошипел. — Человек не выбирает время смерти. Человек должен встретить ее с достоинством. Твое дело — жить, помнить и мстить!

Еще одна оплеуха, так что голова мотнулась.

— Не так, — я показал на трупы, — это бесчестье. Врага убивают в бою. А убийство гражданских перед лицом Аллаха ставит японцев на уровень животных. Это не случайность — это политика армии. И знать об этом должны во всем мире. Чтобы не было сомнений, как относиться к людям, совершающим такое. Они — нелюди. Наша цель — рассказать миру, и мы обязаны дойти. А для этого иногда приходится взять у мертвых. Если на пользу для дела, они не обидятся. Какой смысл сдохнуть от заражения крови в порезанных ногах? Обувай, — сунул левый ботинок ей в руки, — и заткнись, пока не спрашивают!

Я присел на корточки, мучаясь со вторым. Неприятно женщину бить, да выхода нет. Если не встряхнуть и не выбить из головы срочно дурь — и меня, и себя подведет. Лучший способ выбить из истерики — дать по мордам. Клин клином вышибают.

Бросить нельзя. Даже не потому что я китайского не знаю и объясниться со встречным-поперечным не смогу. Не по-мужски это. А тащить на себе у меня нет желания. Да и сил тоже. Надо все-таки в домах посмотреть. Хоть немного еды отыскать. Дура. Можно подумать, мне приятно мародерствовать. А куда деваться. Бывают ситуации, когда нельзя по-другому. Как там Радогор писал в очередном стихе? Шайтан, забыл. Что-то на тему согреть руки в крови товарища, а когда помрет — снять с него валенки. Умеет же выдать образ, да голова не хочет запоминать. Уж очень неприятно при чужих, не видевших фронта. Нет, я его все-таки дожму, не хочет — сам отправлю в редакцию. Этих его кусков чуть ли не на салфетках у меня много скопилось. Все собирал. Вернусь — обязательно займусь.

— Что ж вы так запустили? — с досадой спросила Любка, рассматривая огромный гнойник на шее. — Взрослый человек, а ведете себя хуже ребенка.

Огромный мужчина с красным лицом пропойцы и лихорадочно блестящими от температуры глазами начал многословно и путано рассказывать о своих торговых делах и трудах. О надежде, что само пройдет. Ничего удивительного. Большинство местных европейцев и в двадцатом веке предпочитали лечиться от любого недомогания крепким алкоголем. Почему они упорно считали остальных людей на белом свете глупыми варварами, а сами вели себя ничуть не лучше, понять было сложно. Пока от боли завывать не начнут, к врачу не обращаются. Ладно, еще крестьянин какой. Для него выбраться в город — событие. Этот вроде из образованных. Во всяком случае, не на простонародном кокни[41] говорит. Она хоть и учила в школе и университете английский, но в таких случаях и половины не понимала.

Подавляющее большинство местных англичан, проживающих в Шанхае, у себя дома не поднялись бы выше обычного мелкого лавочника. Здесь они строили из себя белую кость и голубую кровь. За столетие английского владычества на Востоке они добились исключительного положения и прекрасно научились методам быстрого обогащения. Мелкие коммивояжеры, с трудом добывавшие на своей родине скудное пропитание, быстро становились в Китае богатыми людьми. Записывались в фешенебельные клубы, приобретали роскошные дома и не представляли себе жизни без многочисленной прислуги, притворялись большими белыми господами, не имея за душой ничего, кроме наглости и желания хапнуть побольше.

Не особо вслушиваясь в пространные косноязычные речи с оправданиями, Любка кивнула Мэй. Приходилось уже сталкиваться со случаями, когда здоровые мужики от боли в обморок падали. Пусть подстрахует.

Хорошо все-таки работать в Китае. Не успела предложить свои услуги, как моментально чуть не задушили в объятиях и прикрепили медсестру. На самом деле та закончила Шанхайский медицинский колледж. Очень серьезное учреждение. Финансируется американцами, и лекции читают на английском языке. По окончании — два диплома. Местный и штата Нью-Йорк. Запросто возьмут на работу где угодно. Ну да в больнице сеттльмента жалованье много приличнее. А к женщине китайцы лечиться не торопятся. Наберется практического опыта — и непременно пойдет дальше.

И то: международный сеттльмент. Здесь кто только не присутствует. Англичане, американцы, французы, немцы, русские, представители практически всех европейских народов и государств. Всего тысяч двадцать пять на трехмиллионное китайское население. Еще отдельной замкнутой колонией жили японцы в районе Хонкью.

Любой специалист на вес золота. Большинство иностранцев в Шанхае — спекулянты и торговцы. Очень многие из них не гнушались торговать опиумом и оружием — наиболее доходными делами.

Разница с нормальными купцами в том, что спекулянты хотят много и сразу, часто не обращая внимания на законы и правила. А такие, как Высоцкий, имеют свой купеческий дом уже больше ста лет. Вначале все больше чаем торговали, и фирма на всю Русь и за границей известна, но давно уже и другими товарами не брезгают. Обороты у них огромные, да не самая большая компания в Шанхае. Англичане, пожалуй, их легко переплюнут.

Технических специалистов огромное количество. Авантюристы всех видов и с любым гражданством в кармане. Летчики, наемники, просто грабители. Десятки тысяч людей, и, несмотря на напряженную обстановку, приезжают все время новые. А может, потому и приезжают. В мутной воде легче жирную рыбку ловить. А вот врачей немного. Сильно большие альтруисты не задерживаются. Работы очень много, а жалованье не сказать чтобы сильно большое. Нет, для Китая неплохо. Уровень сильно выше среднего даже среди обычных европейцев, но в Европе немногим меньше, и не требуется никуда ехать.

Ей-то жаловаться не на что. Практически без опыта, только-только после университета. Ну стажировалась немного в Ярославле. Именно что немного. А здесь прекрасная больница с новейшим оборудованием и доброжелательные коллеги. И проблемы с китайцами полностью отсутствуют. То есть не с самими китайцами, а с их доступом в международную зону. В больнице их не лечат. Она для европейцев. То есть на самом деле богатые могут и обратиться к знакомому врачу из сеттльмента, однако это далеко не массово, и большинство такой привилегией не располагает.

Любка одним движением вскрыла гнойник. Мужчина взвыл от боли. Одна радость — заехать в глаз не попытался. Об ее тяжелой руке со смехом рассказывали по всей округе. Совершенно автоматически огрела одного такого нервного так, что со стула слетел. Пришел лечиться — терпи.

Потек мощный поток гноя. Мэй привычно убрала всю эту гадость. Потом обработала антисептическим средством. Не была бы она наполовину китаянкой — вполне могли бы поручить прием и сортировку больных самостоятельно. Прекрасная медсестра, и соображает не хуже иного врача. Да вот операции делать в больнице никогда не доверят. Идиотское положение, когда местным не доверяют даже в простейших делах. Когда-нибудь это высокомерие боком выйдет.

— Прекрасно, — бодро сообщила Любка. — Теперь наложим марлевую повязку с медицинской мазью.

— Надеюсь, не из китайских компонентов? — подозрительно поинтересовался мужик. — Знаю я их умения.

На Мэй он при этом внимания не обращал, будто ее и вовсе не было. Она для него была просто очередной врачебный инструмент, и он ее как человека не воспринимал. И зря, между прочим. Девушка совсем неглупая и хорошенькая. Несмотря на свое имя, к китайцам имела минимальное отношение. Папаша у нее из русских, и кончала она русскую школу в сеттльменте. Проживая последние лет тридцать в Китае, он не считал нужным вспоминать про официальный запрет на многоженство и дочь официально признал. Могла бы и уехать совершенно спокойно на Русь. Там никаких проблем не предвидится, и гражданство в кармане.

Среди постоянно живущих в Шанхае торговцев многие имели любовницу или содержанку. Женились редко. Привести в общество жену-китаянку — для европейца реальный скандал. Принимать перестанут в среде иностранцев. Забыли они слова из собственного Святого Писания: «Нет в христианстве ни эллина, ни иудея». А вот русские этими глупостями совершенно не страдали. Для мусульман происхождение не столь важно.

— Это широко известное средство, — заверила Любка. — Состоит мазь из трех компонентов, каждый из которых отлично обеззараживает кожу. Очень давно применяется, и самые лучшие отзывы.

Перечислять ингредиентов она не стала. Нечего придуркам со свиным рылом в калашный ряд лезть. Услышит: деготь, ксероформ и касторовое масло — и начнет кричать, что он не тележное колесо. У них мозги не работают, исключительно на ключевые слова реагируют. А задуматься на тему, что врачи лучше знают, не суждено. Задним числом доходит, и не всегда. Приходилось уже сталкиваться. То, что у этих веществ есть и специфические лечебные свойства, до умников редко доходит. Так, деготь, раздражая находящиеся в коже нервные окончания, восстанавливает кровоснабжение тканей. Ксероформ хорошо подсушивает рану. А масло смягчает кожу, способствуя проникновению лекарства вглубь.

— Вот мазь, — вручая ему пятидесятиграммовую баночку и благодарно кивая Мэй за то, что своевременно подала, сказала Любка. — Можете все сделать дома самостоятельно. Сняв повязку, вытрите кожу насухо. Потом протрете медицинским спиртом…

Мужик хохотнул. Прекрасно понятно, куда он предпочитает употреблять спирт. Алкаши эти англосаксы, куда там родным саклавитам. Они живут, чтобы нажраться, как свинья, и напиваются, чтобы жить. Про нормальное застолье даже не слышали.

— …Затем снова наложите повязку, — проглотив уже готовые сорваться неприятные слова, терпеливо продолжила Любка.

Терпение — основная добродетель врача. Особенно когда начинают переспрашивать и уточнять. Люди хотят все сделать точно, но иные не способны ничего толком запомнить. Недаром выдают лекарства дозированно. Находились идиоты, старательно глотающие сразу весь пузырек. Им кажется, так быстрее полегчает. Хорошо если не наоборот.

Дверь распахнулась без стука, и ввалился Джек Миллер. Он всегда не входил, а вваливался, не говорил, а рычал, и вообще его было очень много. Рост под потолок, приличного размера живот, длиннющие руки были преувеличенно большими. При этом он прекрасный хирург и торчал в Шанхае уже больше двадцати лет, а значит, знал всех и вся. Непринужденно при этом сообщая в разговоре разнообразные гадости о столпах европейского общества и Муниципального совета. Совершенно ничего не стеснялся и гордо рассекал по коридорам больницы, которую считал своим детищем, и во многом это была правда.

Административными делами он не занимался, но, будучи всего лишь одним из хирургов, умел заставить прислушаться к себе при необходимости кого угодно. Просто он был прекрасный врач, и все вокруг это знали. Не стоит без причины раздражать, и лучше закрыть глаза на очередную выходку. Мало ли. А вдруг понадобятся услуги в будущем.

И, несмотря на свой широко рекламируемый и всячески педалируемый образ недалекого простака, режущего в глаза правду-матку, был он совсем не дурак, ничего не видящий вокруг, кроме хирургии. В политических реалиях окружающего мира Джек прекрасно разбирался. Кроме родного английского языка прекрасно говорил на нескольких китайских диалектах, знал французский, а в общении с Любкой предпочитал изъясняться на немецком.

Сам он утверждал, что происходит из пенсильванских немцев, прибывших столетия назад в благословенную Америку от католических притеснений, и были его предки вовсе не Миллеры, а Мюллеры, что в принципе одно и то же — Мельники. Объяснялся при этом не на очередном маловразумительном диалекте, сохраненном в родной деревне, а на вполне приличном хох-дойче, хотя и слишком правильном для разговорного. Явно учился по учебникам и особой практики с немцами не имел. Впрочем, она подозревала, что и по-русски он неплохо понимает. Была пара случаев, когда машинально вставляется слово, и переспрашивать Джек и не думал.

— Бросаем все, — прямо с порога заорал Миллер, — собираемся трудиться. Не ерундой всякой заниматься будем. — Он довольно потер руки. — Резать. Много и долго.

— В смысле? — не поняла Любка.

— Мазь получил? — спросил Миллер больного. — Вот и вали отсюда. Свободен!

Тот послушно испарился, забыв поблагодарить за процедуру.

— Госпиталь забит по самую крышу ранеными. Китайцы очень, — он подчеркнул голосом, — очень попросили помочь. Некуда деваться. Скоро начнут привозить. Ранения огнестрельные, осколочные, травмы. Прекрасный опыт для молодой девицы.

— Я никогда не оперировала самостоятельно, — растерянно ответила Любка.

— Ерунда. Покойником больше, покойником меньше. — Он гулко рассмеялся. — Шучу. Будете пока при мне. Я договорился с главврачом. Наберетесь опыта, я посмотрю, на что способны, а дальше видно будет. Это не навечно. Неделя-другая — и нас оккупируют японцы. О! — довольно сказал, показав в сторону окна.

На севере опять забухала артиллерия. Он посмотрел на Мэй и нормальным голосом продолжил:

— А вот это не шутка. Ничего хорошего Шанхай не ждет. И нас тоже. Япошкам не понравится экстерриториальность европейцев. Ну да нам не о том думать положено. Будем лечить, кого можем. Глядишь, и спасем человека. А нет — судьба у них такая. Все. Пошли.

…Вечером Любка с трудом доковыляла до скамейки у ворот и плюхнулась на сиденье, с наслаждением вытянув ноги. Закурила сигарету. За несколько часов первую. Последние две недели отдых случался редко. Миллер недаром обещал много работы. Ее было очень много. Легко сказать — относись к раненым не как к людям, а как к материалу. Шей, режь, извлекай из них куски металла, свинец и обрывки ткани. Это не демонстрационный зал, и не на покойниках тренируешься. И профессор рядом не стоит, вовремя поправляя.

Нет, Джек вполне заткнет за пояс любого из известных ей специалистов, и он именно практик. Очень много полезного можно получить от совместной работы. Если бы это не было как на конвейере. Все заняты. Обе операционные в работе, и одного уносят — другого на его место кладут. Под конец уже ноги еле держат, а останавливаться нельзя. В коридоре лежит очередь. Не успеешь — умрут.

Когда-то ей объясняли про имеющееся у каждого врача за спиной кладбище. Собственные ошибки, чересчур тяжелые раны или неизлечимая болезнь. Как ни бейся, иным не помочь. И все равно неприятно. Уже руки от усталости дрожат, а поступают все новые и новые. А потом из-за нее у человека осложнения возникнут. Обидно. И ведь она только ассистировала, а Джек проводил операции. Ему еще хуже, а все умудрялся шутить, когда не ругался.

А все-таки эти жуткие дни ей многое дали. Голова боится, а руки делают. Некому подменить. И Миллер все время объясняет. Вроде бы не пойми зачем вслух говорит, но она прекрасно знает — для нее. Кое-что прекрасно знакомо, а кое-что только с опытом приходит. Хотела практики — получи по самое горло.

А орет и ругается — это мелочь. Надо мимо ушей пропускать. Про его поведение в операционной и раньше наслышана была. Кого выгонял — в хирурги не годится, без сомнений. Ее — нет. Ругался, но не гнал. Смогла в свое время резекцию желудка в качестве экзамена сдать. Все утрутся, а она на одном упрямстве выдержит. Главное — втянуться, да и продолжаться не вечно будет. Вроде кончилось сегодня.

Если бы еще не думать, где там Берислав шляется. Ведь полезет непременно в самое опасное место. Не мальчик уже, а ведет себя как подросток. Вон половина корреспондентов в баре свои опусы сочиняют и не парятся, а у него информации от советников выше крыши. Почти месяц молчит, и очень неприятно. Из газет и радиопередач ничего не понять. Вроде наступление японцев остановилось, а раненых везут и везут.

Да и не китайцы победили, здесь и гадалки не требуется. По настоятельной просьбе группы сианьских руководителей (звучит-то как: группы!) в провинцию вошли русские войска. Кому-то без сомнений пришелся по душе Мукденский фокус. Это не оккупация! Мы оказываем помощь союзникам. И все! Что там творится, никто не знает. Пока что огромную территорию русская армия берет под контроль. Японцы вынужденно перебрасывают войска на север. Только из-за этого Шанхай еще держится.

Почему Берик, собственно, не говорит, откуда поляка знает? Великая тайна. Выяснить бы, как его настоящая фамилия (уж всерьез поверить в эту при наличии жены Гражины — не смешно), и дальше запросто подробности вылезут. Придумали на мою голову псевдонимы. Если на той стороне имеется приличная разведка, прекрасно знают, кто он. Получается, исключительно от своих собственных граждан скрывают. Даже в газетах не пишут про русских советников. Ага, на истребителях летают и на приемы к главе Гоминьдана случайно заваливаются. А японцы ни сном ни духом. Здесь нас никогда не было.

— Можно? — спросил Миллер, показывая на скамейку.

— Почему нет?

Как это она его не заметила? Видно, когда хочет, без шума передвигается.

— Ну, — пожимая плечами, сказал на своем книжно звучащем немецком, — мусульманская женщина в компании постороннего мужчины.

— А лечить вместе нормально? Ноги ампутировать и во внутренностях копаться?

— Там не видно. А здесь люди ходят. Неизвестно еще, как отреагирует ваш муж.

— Вы собираетесь меня соблазнять? — с интересом спросила Любка и, глядя на его обескураженное лицо, прыснула. — Не волнуйтесь. Вот застукает вдвоем в голом виде — тогда запросто убьет. Вас. Меня просто выгонит. А на людях ничего ужасного. У нас на Руси в учреждениях даже дверей обычно не закрывают. Пусть все видят, чем занимаются.

— И может убить? — после длительного молчания спросил Миллер.

— Берислав все может. Он настоящий мужчина. Не комнатная болонка. Настоящий бойцовый пес. Защитник для своих, смертельный враг для чужих. Да вы не подумайте, это прекрасно. Он сильный и умелый. То, что надо. Любой женщине нужна уверенность в своем мужчине.

— Это и есть пресловутая мусульманская покорность жены?

— Кто покорна? Я?! Ничего вы не поняли. Подкаблучника иметь прекрасно, но решать все самостоятельно за двоих и тянуть на себе семью — хуже некуда. Мужчина не должен быть тряпкой. Да и не рассказывайте мне сказки о свободе женщин на Западе. Больше половины домохозяйки и право голоса не имеют. Вот у вас жена работает? То-то, — сказала на смущенно отведенные глаза. — И потом, — затянувшись сигаретой, проговорила, — не надо вешать на всех мусульман ярлыки. Мы очень разные. Даже от довоенных отличаемся. Жизнь на месте не стоит. Берислав, когда подколоть меня хочет, обязательно поминает эмансипацию. То ли дело до войны было, говорит. А и тогда с прочими правоверными и вовсе небо и земля. — Она посмотрела на окурок и кинула его в урну.

— И в чем разница? — вкрадчиво спросил Миллер.

— А то вы раньше русских не видели, — с иронией удивилась Любка.

— Конечно, видел. И эмигрантов из Туркестана в Шанхае полно, но о вере мы как-то не говорили. Они или моментально проповедовать начинают, или отшучиваются. Да кому понять эти тонкости. Шииты ненавидят суннитов и дружно плюют вслед саклавитам. Я вот человек, верующий в Господа нашего Иисуса Христа, церковь регулярно посещаю, но не испытываю потребности срочно зарезать католика.

— Не преувеличивайте, — отмахнулась Любка. — Вполне себе уживаемся в одной стране. Да и согласно государственной политике у нас нынче государство светское. А уж религиозные войны именно христиане и придумали. Крестовые походы называются, не вспоминая про резню всяких там гугенотов. Люди везде одинаковые. И психология у них не отличается. Взаимная нетерпимость к другому племени, притязание на исключительность и нежелание понять чужую точку зрения. Именно поэтому мы живем так, как живем. Каждая религия считает себя единственно верной и несущей истину. А все остальные недостойны уважения и, если отвергают наших духовных наставников, обязаны гореть в аду.

— Я двадцать с лишним лет живу в Китае и, честно сказать, отуземился. Он затягивает. Совсем другая цивилизация. Местами гораздо худшая, иногда намного лучшая, но другая. Но вот под сказанным готов немедленно подписаться. При всех различиях люди ведут себя одинаково. Без понимания нет нормального отношения. Действительно, если сравнить иудаизм, христианство и ислам в чистом виде, отбросив веками копившуюся взаимную неприязнь, то в основе их — вера в Господа, справедливость, любовь, доброту. Вера в Страшный суд, в рай и ад.

— Коран прямо говорит про Единого Бога. Просто вера либо есть в душе, либо нет. Мусульманин — в переводе с арабского «покорный Богу». Покажите мне верующего, утверждающего, что он не станет выполнять заповедей своей религии. Так что любой верующий — мусульманин. Вопрос в терминологии.

— Но мусульмане разные, — утвердительно сказал Миллер. — Чем вы так серьезно отличаетесь?

— Наверное, стоит поговорить с богословами, а не со мной. Они подробно расскажут.

— О! — радостно завопил Миллер. — Когда меня начинают расспрашивать о состоянии здоровья родственники, я даже без особого желания легко запутаю кого угодно профессиональными терминами. Это выходит непроизвольно. Ведь это так просто! Пневмоторакс, интубация трахеи или панкреатит.

Они засмеялись.

— Будьте любезны очень простыми словами для человека, никогда не сталкивающегося. Примерно так: большинство заболеваний панкреатитом, а именно — воспаления поджелудочной железы, происходит в результате злоупотребления алкоголем. Сразу все ясно.

— Ага, — с сомнением сказала Любка, — большинство. Однако исключения составляют около тридцати процентов.

— Может, мне интересно, как вы выкрутитесь?

— Лекцию вам надо. Легко. В университете я прослушала курс. Не то чтобы всерьез интересовалась, но общее представление от светских профессоров получила. Но в самых общих чертах. Захотите больше — читайте Седельникова. Я, правда, понятия не имею, переводили ли его с русского языка, но есть очень серьезная школа русских востоковедов и истории саклавизма. Во всяком случае, знают они гораздо больше английских разведчиков, даже проживших всю жизнь среди арабов. Мы уж точно не поминаем Аллаха через слово. Это прямо запрещено Святой книгой.[42] Вера не в словах — в делах. Русские живут в исламе, а не изучают со стороны в переводах и всякие тонкости понимают много лучше.

Миллер согласно кивнул.

— Русь всегда была на особом положении. Периферия Европы, никогда не входившая в Римскую империю. До нее не добрались или пришли с большим запозданием общеевропейские идеи и законы. Даже государство образовалось позже любого европейского. Культура была где-то там… В Риме и Византии. А мы сами с усами. Не потому что глупые — просто не было рядом никого для примера и подражания. Пока дойдет до Киева или Владимира, сорок раз переврут вроде изначально интересную мысль. А для Востока мы тоже были дальние и имели очень мало общего. Климат, условия и более позднее развитие. То есть и те и другие влияли, и там и там мы заимствовали, но не принадлежали ни Западу, ни Востоку. Сами по себе. Евразийцы. И все пришедшее извне невольно вынуждены были адаптировать к местным условиям. Это происходило иногда сознательно, а чаще совершенно незаметно. Принял бы Владимир христианство — стали бы русские очень странными христианами. Крайне отличающимися от Европы и почитаемыми там за еретиков. А так… мы «мусульмане от меча». Насильно обращенные и никогда не забывавшие старых обычаев. Так и не удалось вытравить окончательно память предков. Поэтому для русских всегда стоял очень остро вопрос осмысления.

Она посмотрела внимательно в сторону дороги. Там из-за угла появился автомобиль с красным крестом.

— Нет, — сказал хирург. — Когда снова начнется, одной легковушкой не ограничится. Грузовиками повезут.

— Наш основатель саклавизма святой Милонег не выдумал самостоятельно понятия иджтихад. Это арабское слово, наиболее близкий перевод — «осмысление». Осмысление своей религии, Корана, личности Мухаммада. Избавление сознания мусульманина от огромного количества позднейших наслоений. И под все это подвели железную базу. Пророк как-то сказал, что каждые сто лет будут появляться люди, обновляющие ислам. Еще одно доказательство для верующих, насколько глубоко и далеко он смотрел. Условия изменяются, и что было хорошо в его времена, не всегда соответствует жизни столетия спустя. Очень плохо, когда за внешней обрядовой стороной исчезает вера.

— Не надо тупо молиться пять раз в день, достаточно и два. Главное — искренне.

— Не только это. Принято у большинства мусульман, называя имя Мухаммада, обязательно добавлять: «Да благословит его Аллах и приветствует». В Коране и слова нет об этом. А для русских первоисточник всего — именно Коран. Многие, обратившись в другую веру, становятся более ревностными почитателями обрядов. Им важно доказать, что они лучшие мусульмане, чем сами мусульмане. И на Руси такое было, но не прижилось. Мы себя изначально считаем ничуть не хуже. Отсюда и пошло. Что для мусульманина священно? — спросила Любка сама себя. — Коран. Затем по степени значимости идет Сунна — сборник сказаний об изречениях и поступках Мухаммада. Сунна состоит из хадисов — это короткие сказания о поступках и высказываниях Пророка. Теоретически они содержат в себе многочисленные примеры из его жизни, которые должны служить образцом и руководством как для мусульманской общины в целом, так и для каждого мусульманина в отдельности. Практически на этом споткнулись еще первые толкователи. Слишком многим хотелось после смерти Мухаммада примазаться к его славе, и они рассказывали о его поступках и словах, которым были якобы свидетелями. Их сотни тысяч, таких рассказов. Сборник Аль-Бухари[43] — один из наиболее авторитетных. Всего семь тысяч четыреста хадисов. Но как он отбирал их? Вроде бы тщательно просеивал множество рассказов — и только один из пяти признал достоверным. На каком основании? Сейчас уже не проверишь. Слишком многие из них странно звучат. «Когда кто-нибудь из вас поест, пусть не вытирает руку, пока не оближет ее сам или не даст облизать другому».

Миллер хмыкнул:

— А вдруг в те времена было так принято?

— «Услышав крик петуха, просите Аллаха о милости Его, ибо поистине петух увидел ангела, когда же услышите рев осла, то обращайтесь к Аллаху за защитой от шайтана, ибо поистине осел увидел шайтана». Или: «Если муха упадет в питье кого-нибудь из вас, пусть он сначала погрузит ее в это питье полностью, а потом вытащит ее оттуда, ибо поистине на одном ее крыле болезнь, а на другом исцеление». Да там иногда настолько странно звучит — не знаешь, как реагировать: «На следующее утро Пророк спросил: „Где Али?“ Ему сказали: „У него болят глаза“, — и тогда Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, послал за ним, а когда его привели, посланник Аллаха поплевал на его глаза, воззвал к Аллаху, и боль прошла, будто ее и не было». Звучит как-то не слишком приятно.

Любка усмехнулась и сообщила:

— Хороша бы я была, плюя в глаза пациентам в подражание. Есть и про важность надевать сначала правый башмак, потом левый, а разуваясь, снять сначала левый ботинок, потом правый. Это даже тогда звучало несколько подозрительно, и русские богословы так и не пришли к общему решению, стоит ли руководствоваться такими странными идеями. Ведь Пророк был человек, и ничто человеческое ему не чуждо. Он и сам это говорил в Коране неоднократно: «Я такой же человек, как и все посланники Аллаха».[44] Мухаммад не претендовал на сотворение чудес. Напротив, мы читаем утверждение, что не для этого он был избран посланником.

Отсюда делался простейший вывод: Мухаммад был Пророком, но он не мог быть безгрешным, будучи человеком. Обожествление Мухаммада, тезис о его безгрешности — неприемлем. Мухаммад дал Коран людям, создал единое государство из разрозненных диких арабских племен. Он запретил дикие языческие обычаи вроде захоронения живых детей. Он велик по любым меркам, но такая личность не могла не обрасти легендами и мифами. А мифов, высосанных из пальца неизвестно кем и когда, нам не надо, сказали русские богословы задолго до святого Милонега. Вполне достаточно слов Бога, донесенных до нас Пророком. Есть Коран, и это максимум необходимого. Сказано: «Я завершил вероустав ваш, проявив к вам сполна Мою милость. Я благоизволил поставить вам вероуставом ислам — вашу религию — и даровал вам достоинство и стойкость».[45] Это очень важный пункт: «ислам как религия» в законченном, завершенном (и совершенном) виде — содержится в Коране. В дополнениях русские не нуждаются.

Для нас Мухаммад обычный человек, имевший жен и детей, воевавший и испытывавший те же чувства и сомнения, что и все люди. Вот в этом и состоит коренная разница. Саклавиты не признают Сунны и не видят необходимости руководствоваться ею в жизни. И при этом не делают различия даже для очередного хадиса, где Мухаммад сказал: «Мусульманин? Это тот, кто не причиняет другим мусульманам вреда своими словами и своими руками». Прекрасные слова. Жаль, неправда. Еще как делали и делают. И в его времена тоже. Благие пожелания, не больше. Если мы этому не следуем на деле, почему остальным должны руководствоваться? Отвергаются все хадисы как руководство в жизни и законы. Исключительно могут прозвучать как назидательные истории и притчи, но не правила поведения для всех. Живи и помни — есть слово от Аллаха, есть слово от великого человека. Не приравнивай его к Богу. Он мог и ошибаться.

— Но ведь в Коране есть противоречия! Его тоже писали люди, пусть и под диктовку свыше.

Еще какие, подумала Любка. Но не начинать же излагать все эти подробности. Так я до завтра не закончу. Некоторые места Корана не поддаются «буквальному пониманию», что бы под ними ни подразумевалось.

Больше двадцати лет Мухаммад говорил. Притчи, законы, даже повседневная жизнь. Этого мне уж своим женским умом никогда не понять — что за дело Аллаху до его взаимоотношений с женами и почему попало в Коран. Суть в том, что только после смерти Пророка задумались сподвижники собрать все сказанное и свести воедино. До того не требовалось: всегда его самого спросить можно при необходимости.

Был такой странный тип — Зейд ибн-Сабит, служивший при Пророке писарем. Вот он и занялся этим делом по поручению Абу Бакра[46] и Омара.[47]

Вспомнить, в каком порядке читал суры Мухаммад, было невозможно. Слишком много лет он изрекал откровения.

Зейд не стал выяснять и проверять, в каком порядке следует разложить все эти записи. Что он говорил в Мекке, а что в Медине. Он поступил просто изумительно — взял самую длинную суру, потом взял суру поменьше, и так до самого конца. Названия сур кое-где были, в большинстве случаев их не было, и он придумывал сам. При этом, как очень осторожно намекали на лекциях, были вписаны слова и выражения, которые хотели бы видеть сподвижники Пророка.

Вещь непроверяемая, но вполне вероятная.

Со временем появились и другие сборники, неизвестно кем составленные. Власти невольно забеспокоились. Мало ли чего там понапишут. Требовалась сверка и единственно правильный образец. Третий халиф, Осман, создал официальную комиссию, которая начала с того, что собрала все непонятно откуда взявшиеся тексты Корана и сожгла их.

Шииты доказывали, что они не включили в текст Корана прямые указания на то, что первым и единственным халифом (наследником пророка Мухаммада) должен быть зять Пророка Али ибн-Абу-Талиб. Они и сейчас уверены в существовании «Корана Фатимы», более полного текста Корана, который якобы существовал у дочери Мухаммада Фатимы, ставшей женой Али. «Коран Фатимы» никогда обнаружен не был и, вероятнее всего, не существовал, хотя у Фатимы и не могли не существовать какие-то записи коранических аятов.

Преподаватель, когда рассказывал об утерянном, чуть не плакал. Ведь стоило проверить сначала текст на соответствие писаниям Зейда. Есть свидетельства, что многое не попало в окончательный вариант, и при разночтениях отбирался один вариант, а остальные сжигались.

Некий Абу Аль-Асвад сообщил со слов своего отца, что «мы имели обыкновение читать главу Корана, подобную суре „Телец“ по длине». Дословно он брякнул: «Я помню только следующие слова: „Должны ли сыновья Адама иметь две долины, полные богатств? Тогда они искали бы третью“». В Коране нет таких слов.

Некий Абу Муса заявил, что в Коране отсутствуют целых две суры, причем одна из них содержала сто тридцать аятов. Другой современник Мухаммада Абу бин Кааб сказал, что были суры под названиями «Аль Хула» и «Аль Хифз». Да и Айша, жена Мухаммада, рассказывала о съеденных козой двух аятах.

Второй халиф, Омар, однажды сообщил, что сура тридцать третья «Коалиция» при жизни пророка была почти такой же большой, как сура вторая «Телец», которая содержит двести восемьдесят семь аятов, и в ней имелся аят о забрасывании камнями. О суре «Коалиция» высказалась и Айша: «В течение жизни Пророка в ней можно было прочесть двести аятов, но, когда Осман собрал Коран, мы нашли только то количество аятов, которое имеется в нынешнем Коране». То есть семьдесят три.

По-русски нельзя перевести точно слово «сура». Это не глава, как многие думают, — это ряд в кирпичной стене. Один ряд, второй, третий — так строится дом. А в каждом ряду определенное число кирпичиков — аятов, стихов. И утеря хоть части из них — это дыры. Жить в таком доме нельзя — сквозняки, и не отопишь.

Но подтверждений свидетельствам существования других аятов и сур не существует. Это очередные хадисы, и мы их не признаем. Того, чего нельзя проверить, не существует. Вот процитировали бы они точно — и легко сравнить лексику и фразеологию с общепризнанными. А так — нет. Мало ли кто чего говорит, пусть он трижды три раза халиф. У него тоже память человеческая, и мог бы озаботиться раньше, поучаствовав в редактировании. А он не стал, занятый государственными делами. Земное оказалось важнее духовного. Поэтому есть только один Коран, и востоковедам остается плакать о потерянной истории.

Окончательный текст переписали в четырех экземплярах и отправили на хранение в Мекку, Дамаск, Куфу и Басру. Уже не один центр мусульманства существовал, и оставить на произвол судьбы народ никак было нельзя. Попутно поступил приказ при переписывании ничего не менять и считать данный экземпляр Корана эталоном.

Вскоре, однако, обнаружилось, что и утвержденный халифом Османом текст Корана принимался верующими за подлинный далеко не везде, не сразу и отнюдь не всеми. Сожжение отобранных по приказу халифа записей также не нашло общей поддержки. Напротив, немалую огласку получили тексты, которые, как оказалось, удалось сохранить нескольким бывшим соратникам Пророка.

Прошло еще пятьдесят лет, и выяснилась необходимость вставить в текст орфографические знаки, знаки огласовки. Проставлены диактрические, то есть различительные, значки, необходимые для того, чтобы отличать одну арабскую букву от других, графически изображаемых одинаково с нею. Последнее имело место не ранее семьсот второго года, когда был основан город Васит, где, согласно преданию, по предложению известного своей жестокостью наместника Ирака Ибн Йусуфа альХаджжаджа[48] была проделана эта работа.

До этого времени существенные разночтения могли возникать также из-за того, что в древнем арабском письме не указывались удвоения букв и, как правило, не ставились краткие и долгие гласные, отчего не было ясно, в прошедшем или в настоящем времени употреблен тот или иной глагол, и тому подобное. Более поздними являются и заголовки глав Корана.

У арабов нет гласных букв. Недаром русский алфавит создан на основе арабской письменности, но с серьезными изменениями. При написании на арабском языке и при чтении существует разница в произношении. А читать необходимо правильно. Это ведь Святая Книга. Изза несовершенства раннего хиджазского, или куфического, письма чтец мог придавать различный оттенок и даже разный смысл не только передаваемому на слух, но и прочитанному или усвоенному на слух и передаваемому затем наизусть. К этому чтеца могли побуждать личный вкус, пристрастие и антипатия, политическая или религиозная ориентация близких ему людей. Принятое же чтение затем оказывало влияние на последующее закрепление текста при проставлении в нем диактрических значков и тому подобного.

Поэтому всегда для проверки правильности написания текста на Руси используется присланный в подарок еще Кагану Ярославу Владимировичу роскошно оформленный экземпляр из Халифата. Он исполнен на трехстах пятидесяти трех листах толстого крепкого пергамента, с одной стороны гладкого и глянцевитого, желтого цвета, с другой — белого, в мелких морщинах. На каждом листе двенадцать строк, причем текст занимает значительное пространство — пятьдесят на сорок четыре сантиметра, а общий размер листов — шестьдесят восемь на пятьдесят три.

Каждый аят Корана отделен от другого четырьмя или семью небольшими черточками, при этом аяты разбиты на группы, отмеченные цветным квадратиком со звездочкой, в центре которой кружок с красной куфической буквой, цифровое значение которой обозначает число аятов от начала суры. Каждая сура отделена от соседней цветной полосой из узорчатых квадратиков или раскрашенных продолговатых прямоугольников. Названий суры не имеют, но все, за исключением девятой, начинаются с традиционного «бисмиллаха» — со слов «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного».

Русский перевод используется только от Милонега. Сорок раз будут говорить про целый коллектив, занимавшийся этим, но в народной памяти он навечно остался составленным рукой святого создателя братства саклавитов, и любые разночтения будут решены в его пользу. А то ведь ходили по рукам, говорят, и сейчас обнаружить пытаются, очень старые экземпляры, чуть ли не первых лет и веков после принятия религии на Руси. В Музее ислама во Владимире точно имеются два экземпляра неканонического Корана. Местное творчество. Новгородский и найденный лет двести назад литовский. Последний почему-то на тюркском. А лет-то со времен Милонега прошло ой-ой, и язык серьезно изменился. Понять можно, однако пора писать современный перевод. Вряд ли кто-то решится, и совсем невероятно, что его поддержат.

— Если постараться, то в любой книге можно найти противоречия, — сказала Любка вслух. — И чаще всего по вине людей. «Моисея» Микеланджело видели? Статую.

— На картинке.

— А рога у него откуда?

— Хм. Никогда не задумывался.

— Это просто плохой перевод. Там в оригинале что-то вроде «луч света». А перевели «рог». Слова по написанию схожи. Вот в вашей Святой Книге есть неточность. Я думаю, не одна, просто об этом точно знаю. Поговорите с Бериславом, он с удовольствием поделится еще десятком-другим разночтений. Вам это верить в написанное не мешает. И странно, если бы это было не так. Мы любим не за то, что кто-то или что-то идеальны. Такого не существует. Мы просто любим. Мы просто верим. Противоречия нас мало смущают. И поэтому мы говорим:

Хвала Аллаху — Творцу и Господу обитателей миров!

Аллах — Всемилостив. Он один — Источник Милосердия и Податель всякого Блага (великого и малого).

Аллах один — Властелин Судного дня — Дня расчета и воздаяния. И никто, кроме Него, не властен ни над чем в этот День.

Тебе одному мы поклоняемся и лишь к Тебе о помощи взываем:

Веди нас прямым путем истины, блага и счастья.[49]

— А вот теперь к нам, — вставая, сообщил Миллер, глядя на приближающиеся побитые грузовики. Борт одного для наглядности был измазан кровью, и над деревянным бортом торчала перевязанная голова. Он обернулся и заорал на китайском, подзывая санитаров. — Отдых кончился. Пора резать бедолаг… А это уже к вам, — глядя на въезжающую машину, сообщил.

И все-то он знает, мимолетно подумала Любка, глядя на вылезающего из машины знакомого подозрительного типа.

— Что случилось? — с бьющимся сердцем спросила поспешно.

— Ничего нового, — быстро ответил Джон. Похоже, понял.

Голова у Любки закружилась, и она упала назад на скамейку. В голове что-то сместилось, и пришло озарение. Врач называется. Сапожник без сапог. Все симптомы как на заказ. Задержка, тошнота утром, теперь еще головокружение. Зря она списывала на напряжение и усталость. Да она беременна. Сволочь Берик. Организовал ребенка и смылся.

— Семьи советников эвакуируют. Всех, кто еще остался. Мои тоже уедут. Завтра уходит самолет. На Чунцин, потом в Синьцзян. Я тебя посажу.

— Почему?

— Потому что я Берислава втравил в эту историю. Обязан помочь.

— Я буду ждать его здесь, — выделяя каждое слово, сказала Любка.

— Какая разница где? Ему же легче будет, если жена в безопасности. Ты не понимаешь, что происходит!

— Говори!

— Господи! — воскликнул Джон с досадой. — Зачем тебе подробности? Время уносить ноги. Поверь — я знаю.

— Говори!

Он сел рядом, подумал и негромко сказал:

— Командир Седьмой дивизии синдикалистов, набранной из местных уроженцев, поднял мятеж. Все руководство партии порубили без долгих разговоров. Затем он обратился за помощью к Салимову. Самому не удержаться, и это сразу было ясно. Там вообще темный лес. Меньше всего напоминает запланированную операцию разведки. Бардак. Но Руси выгодно взять провинцию под контроль. Даже если нас вышибут из недавно захваченных районов. Лишний буфер.

— Это и так понятно. Радио с утра до вечера вещает.

— Там сейчас слоеный пирог. Все перемешалось. Синдикалисты, японцы, гоминьдановцы, русские части, обыкновенные бандиты. Многие не имеют связи с командованием или не хотят с ним контачить. Кто-то из синдикалистов рвется наводить порядок, кто-то воюет со всеми подряд, часть просто разбежалась. Все стреляют во всех. Японцы наступают отдельными колоннами. Вчера на марше они столкнулись с монгольской танковой бригадой и один из самурайских полков передавили прямо на дороге. Монгольская — это одно название. Сплошь русаки. Если хочешь — повод для войны. Китайцы о ней просто мечтают. А нам как раз и не нужна. Отхватить еще кусок — с превеликим удовольствием. Воевать всерьез — слишком сложно. Очень далеко от баз, и проблемы снабжения. Вот обустроимся всерьез — другое дело. Три-пять лет. Все это понимают прекрасно, но пока что гонят войска вперед. Кто и сколько успеет взять под себя… До сих пор ничего официально не прозвучало ни из Токио, ни из Владимира. Говорят обратное: мы желаем жить дружно. Что там делается наверху, не мой уровень. Вот… Если они пойдут на соглашение, японцы начнут новое наступление на Шанхай. Неизвестно как отнесутся к русским подданным. Надо уезжать!

— Берислав! Что известно?

— Я же говорю: ничего нового. Вообще ничего. Ни хорошего, ни плохого. В Сиане его нет. Я бы знал.

— Значит, он идет на юг.

Джон застонал, хватаясь за голову.

— Ну почему? Почему не на восток, не на запад? Почему просто не сидит где-нибудь, пережидая?

— Мне пора работать, — сообщила Любка, вставая. Для себя она все решила. — Гражине привет передавай.

— Вы уверены? — очень тихо переспросил Лексли. — На пленках именно это? Массовые убийства?

Он явно волновался и нервно протирал очки, не замечая при этом ничего из происходящего вокруг. Весь порт был наводнен японскими солдатами, всячески демонстрирующими свое право распоряжаться. Они визгливо орали и то и дело порывались проверить документы, будто и не подозревая о невозможности находиться здесь кому-либо без иностранного гражданства. Японцы постоянно норовили залезть в чемодан в надежде обнаружить запрещенное к вывозу и вели себя нагло до безобразия.

Вчера в порт вошли американский и русский пароходы, и всем «желающим» японским командованием было предложено срочно выметаться из Шанхая. Особого выбора и не имелось. Слухи о неминуемом вхождении войск в сеттльмент ходили с самого начала. На фоне самой настоящей резни, устроенной в китайском городе, никто не сомневался в неприятных последствиях для остающихся. Японцам свидетели не требовались, и они практически не стеснялись уже сейчас.

В сеттльмент сбежалось за двести тысяч шанхайских жителей и беженцев. Вещи они рассказывали страшные, но иностранцев заперли внутри, и толком они ничего не знали. Впрочем, поверить было совсем несложно. После расстрела всех китайских раненых прямо в больнице ничего хорошего не ожидалось. Больше всего Любке было жалко свою работу. Столько труда вложила в вытягивание с того света этих несчастных солдатиков, а конец пришел не от осложнений или отсутствия лекарств. Их просто и грубо всех перестреляли. Иногда даже прямо в кроватях убивали. Штыками и прикладами. Медперсонал не тронули только потому, что иностранцы. Всех китайцев, работающих в больнице, забрали. И совершенно не стеснялись. На глазах у всех, презрев любые уголовные и военные законы.

Самое страшное, что даже желающие помочь ничего сделать не могли. Продовольствие ни купить, ни завезти было нельзя. Оккупационные власти ввели нормированное распределение и китайцев в расчет не принимали в принципе. Выйти из сеттльмента для них было смерти подобно. Они не считались за людей.

Конечно, всегда можно купить за большие деньги. Даже сейчас находились гурманы, рассуждающие о правильном приготовлении пекинской утки или варке молодых черепашек в мягком панцире, но большинство сидело впроголодь, и улучшения не ожидалось. Рискующие выйти из сеттльмента иногда не возвращались. То ли их грабили и убивали в расчете на найденные ценности, то ли японцы арестовывали и «забывали» об этом сообщить.

Приход судов воспринялся многими знаком свыше. Китайские корабли не только не ходили, но и прямо топились авиацией. Блокада побережья была практически полной, и подвернувшийся шанс всколыхнул европейцев. Надо было срочно уносить ноги. Имущества жаль, но жизнь важнее. На борт поднимались все вперемешку, и количество намеревающихся уехать очень походило на стаю сардин, стремящихся влезть в банку. Одна радость — американский пароход пойдет на Гавайи, а русский в Гонконг. Рисковать проходом мимо Японии моряки не желают. Мало ли что самураям в голову взбредет. Уж очень ситуация неоднозначная. Интернируют — и сиди в лагере неизвестно сколько. А в иностранных портах капитаны пообещали высадить лишних. Тем более что и далеко не всем требовалось в США или Русь.

— Шутки давно кончились, — раздраженно сказала Любка. — Мне Берислав сказал обратиться к вам в случае необходимости. Якобы вы числитесь на жалованье в «Herald Tribune» и передадите, если потребуется, по назначению.

— Вообще-то я в консульстве работаю…

— Работал! Нет больше американского консульства в Шанхае.

— А? Да… работал. Просто мы, — он надел очки и, жалобно моргая, сознался, — сотрудничали с газетой. Я пересылал очерки вашего мужа. Чисто по-дружески. А сейчас…

«И это называется мужчиной, — с недоумением подумала Любка, — слизняк!»

— Вот и продолжайте сотрудничать, — угрожающе приказала, — они вам будут очень, — последнее слово она подчеркнула интонацией, — благодарны. И это, — сунула в руку пакет с собственноручно перепечатанным текстом, — тоже. В Гонконге, — на всякий случай на прощанье предупредила, — я обязательно дам телеграмму в редакцию. Так что очень постарайтесь. Вас не поймут, если не передадите по назначению.

Она повернулась и, не дожидаясь очередного мычания, поставила его перед фактом, двинувшись к русской очереди, где ее два чемодана старательно охраняла Ли Ду. Своих вещей у нее не было. Для окружающих один чемодан ее. Не бывает беженцев без вещей — незачем обращать на себя внимание. Ли Ду, Ли Ду… Ведь могла и не искать ее, а плюнуть да и вещички продать. Фотоаппарат немало стоит.

Хотя какая она теперь Ли Ду. Самая натуральная Мэй Кравченко. Хорошо, догадалась в свое время паспорт у медсестры попросить. Как чувствовала. Им-то не требовалось удостоверять личность и подданство. Десяток вовремя подсуетившихся семей вывозили самолетом, и документов там не спрашивали. Говорят, кто-то неплохо снял с отбывающих. Фронт уже прорвали, и люди были готовы платить серьезные деньги за отправку в Синьцзян. Вот на военном самолете их и сплавили. Воевать было некогда: китайцы взятки собирали. Те, кто помельче рангом. Серьезные люди смылись заранее.

Китаянка посмотрела вопросительно, и Любка успокаивающе кивнула. Не хотелось, но пришлось разделить пленки и трое суток печатать заметки мужа в двух экземплярах. Лучше подстраховаться. Пусть попадет и к американцам, и к нашим. Мало ли как может обернуться. Оно должно дойти. Берик хотел бы именно этого.

Сволочь! Какая сволочь! Герой-недоумок. Спасатель детей! Какие мозги надо иметь, чтобы выдергивать из-под колес японского грузовика совершенно постороннюю китайскую девочку. Волнует его чужая жизнь. Про свою бы подумал. Про меня. Про наших детей.

Она машинально положила руку на уже заметный живот и мысленно выругалась. По-русски, по-немецки и попыталась вспомнить наиболее подходящие к ситуации слова на китайском. Это отвлекало от неприятных мыслей.

Тут Любка всхлипнула. На нее опять накатило. Когда носила Глеба, такого не было. Сейчас постоянно пробивало на слезы и нервные крики. Теоретически она все понимала. Симптомы классические: нервы, муж, неизвестность впереди, однако совершенно не ко времени. Она не имеет права расклеиваться, и вообще это плохо влияет на ребенка.

Видимо, требуется проверить на собственной шкуре, чтобы понимать. Раньше она считала неприятным цинизмом, когда Берик начинал с ухмылкой повествовать про паскудную сущность человека. Все-таки воспитание так просто не исчезает. Даже в тяжелых условиях люди обязаны вести себя по-человечески. Наивная. Их ведь даже еще не прижало по-настоящему. А ведут себя как грызущиеся собаки. Норовят влезть без очереди, отпихнуть в сторону. Ругаются. Скоты. Окружающих бы постыдились. Тоже мне высшая раса и врожденное превосходство перед туземцами. Вон как китайцы смотрят. Только что не плюются. Позорище.

Она посмотрела на Ли Ду, умудряющуюся тащить чемоданы и попутно прикрывать ее от толчков людей в очереди, и в очередной раз с подозрением подумала: а не было ли у Берика с ней чего? Какого шайтана он ее с собой тащил через пол-Китая. Мысленно дала себе пинка. Еще неизвестно, кто кому нужнее был. Без переводчика ни шайтана не поймешь. Было, не было — какая теперь разница! Японцы просто выстрелили в ее мужа. Без всякой причины. Не считать же нормальным убийство человека, выдергивающего с дороги девочку шести лет.

Стоило пройти войну, побывать в стольких опасных местах — и умереть за чужого ребенка. Ну раздавил бы ее грузовик! Кому нужна благодарность нищей матери! Ведь он шел к ней, своей жене, и практически дошел! Окраина Шанхая. Дерьмо! Сама бы убила добродетельного идиота. И нисколько не утешает: «Тому, кто совершил доброе деяние, Аллах воздаст добром большим в десять раз по Своему благоволению и щедрости. Атому, кто совершил дурное деяние, Аллах по Своей справедливости воздаст только за те злые деяния, которые он совершил».[50]

Не будет никакой несправедливости в воздаянии — не будет уменьшения в воздаянии за добро, и не будет увеличения наказания. Он мне нужен здесь, не в раю.

По шаткому трапу они поднялись на борт мимо не особо присматривающихся к документам матросов. Паспорт наличествует? Вперед, не задерживай. Проходите, проходите. Сличать китайскую физиономию переводчицы с фотографией никто и не подумал. Без иностранного подданства японцы просто не пустили бы в порт.

— Позвольте, я помогу, — сказал, беря ее под руку, толстенький краснощекий мужчина. — Вы, наверное, не помните, — правильно поняв взгляд, добавил: — Я — Плотников. Еще дочку приводил. Аппендицит.

Дочку Любка вспомнила. Еще бы. Первый самостоятельный на все сто случай в ее практике. Серьезным хирургам некогда заниматься, спихнули на нее селекцию больных иностранцев. Этого домой, того осмотреть. Все недовольны. Скандалят. Девочку она вовремя поймала. Еще немного — и перитонит. А дядька в памяти не отложился. Не до того было. Каждый день раненые. Осколочные, пулевые, ожоги… До госпиталя довозили средней тяжести, тяжелые помирали раньше. Зато поток не прекращался. Одного убрали, другого на стол. Миллер под конец спал стоя. А потом пришли японцы и всех грохнули. Скоты. Вся работа пропала.

Ну да ничего… Опыт остался. И что особенно приятно, страх исчез. Исполнить теперь резекцию желудка? Раз плюнуть. Гораздо сложнее приходилось делать. Под конец уже практически без лекарств. И ничего, выживали.

— Каюты все заняты, — говорил между тем дядька, направляя ее между растерянными людьми, — мы на палубе устроились. Там шлюпка рядом — если дождь, и спрятаться можно. Да и тень какая-никакая присутствует.

— В каюту не надо, — твердо сказала Любка. — Лучше на воздухе.

Плотников оказался не только человеком, помнящим добро, но еще и гостеприимным. Под кудахтанье толстушки жены и при доброжелательной помощи двух девиц, причем Любка так и не вспомнила, которую она оперировала — просто догадалась по разговорам, — он устроил их с Ли Ду на подстеленной скатерти и даже угостил домашней снедью.

— Мы же недолго плыть будем, — пояснил, подмигивая, — однако прямо на палубе не стоит сидеть.

Терпеть его жену было сложнее. Она все время жаловалась на потерю имущества и тяжелые времена. В ходе бесконечно льющегося монолога Любка с изумлением узнала о высокой должности нового-старого знакомого. В русско-азиатском банке занимал пост начальника отдела кредитов. Потому и сидел до самого конца, приводя дела в порядок. Страшно положительный и дурной, как следовало из ее речей. Даже не стырил чего существенного напоследок. Все было сделано по закону, и он нежно прижимал к себе портфель с соответствующими документами, не расставаясь с ним ни на минуту.

В конце концов он не выдержал и, пообещав скоро вернуться, исчез. Они с китаянкой остались в компании говорливой толстушки.

Любка достала планшет, извлекла из него толстую тетрадь с записями Берислава и демонстративно углубилась в чтение. Это не особо помогло. На периферии сознания продолжали журчать бесконечные жалобы. Бабе было все равно к кому обращаться, и она без проблем переключилась на Ли Ду.

Записи были отрывочными и без всякой системы. Даты отсутствовали, все вперемешку. Любке просто хотелось понять, как он жил все эти месяцы и чем занимался.

«Меня назвали „далацу“. Ли Ду сообщила, что это большой грубоватый парень. Вроде не обидно. Гораздо хуже в свое время прозвучало, когда ее саму поименовали наши спутники „сяо цунмин“. Она даже не хотела переводить. Это баба склочная, но в оценках прямо не в бровь, а в глаз. Четкое определение: весьма полезная в мелочах, но совершенно бестолковая в ответственных делах. Одно слово — горожанка. Совершенно неприспособленная к нашей бродяжьей жизни. Ни костра нормально развести, ни жратвы достать. В голове сплошные лозунги, а к реальной жизни не готова абсолютно. Поспорю на что угодно, из богатой семьи. Почему вечно тянет детей зажиточных родителей в революцию? Загадка. Они хотят счастья для всего народа. Да попробуй устроить приличную жизнь для ближних. Для начала хоть на собственной фабрике, не прогорев, и только потом замахивайся шире. Не понимают. Управлять еще уметь надо. Пройти по узкому краю между безжалостным выжиманием всех соков из работников и панибратством, когда они садятся на шею и бесконечно предъявляют требования. Еще ни одна теория самого распрекрасного обустройства счастливой жизни не принесла счастья всем. Слишком много факторов. Всего не предусмотришь.

К нам присоединился Хай Жуй. Изумительное имя. Так и просится в очередную книжку. Дезертир, без сомнений. Зато винтовка имеется и аж три патрона. Будем отстреливаться. От кур.

Поля, поля. Заброшенные рисовые чеки, заросшие сорняками поля батата, засохшие плантации сахарного тростника, сожженные дома. И почти никого вокруг. Прячутся».

Забегали матросы, распределяя людей. Вся палуба была забита. Какое уж удобство. Хорошо поместились. Дети плачут, мужчины переругиваются. Пароход взревел и отвалил от пристани. Поехали.

Квочка тревожно оглядывается в поисках мужа.

— Куда он денется с парохода, мама, — утешает старшая дочка.

«Топаем целой кучей на юг в сторону Янцзы с самым приблизительным представлением о дороге. Я ладно, а куда несет всех остальных? Крестьяне, учитель, купец. Беженцы. Все имущество на себе. И я рядом вышагиваю. Не кто-нибудь, иностранец. Половина пугается, часть смотрит с изрядным подозрением, опасаясь невесть чего. Трое сами набиваются в друзья. Ага, приятель заморский дьявол. Уровень важности растет в глазах окружающих.

Плюются постоянно. В теории я знаю — избавляются от негативного. Целая китайская наука есть про соки человеческого организма. Смотрится неприятно. И почесывание или курение в лицо тоже достают.

Навязчивые. По моим меркам. Здесь поведение однотипное. Буквально при первом же знакомстве китаец обязательно спросит, женаты ли, сколько у вас детей и сколько им лет. А вот интересно, какая у вас зарплата? Его интересует не конкретная цифра, а ваш статус по отношению к нему самому. Задолбал вопрос, сколько мне лет. Не различают. Да ведь и я не особенно разбираюсь в их возрасте — на восточном лице не разберешь иногда, но лишний раз не пристаю.

Обстреляли. Кто — не поймешь, но бежали мы резво. Чуть легкие из горла не выскочили.

Случайно узнал: о погоде лучше не спрашивать. Хотел поинтересоваться про дождь и выслушал от Ли Ду целую лекцию. По китайским представлениям, дождь предсказывает священная черепаха (сюаньгуй или ванба). Если назвать человека „черепахой“, а еще хуже — „яйцом черепахи“ (ванба дань), то это будет одним из самых страшных оскорблений по китайским понятиям. Может показаться, что, выспрашивая мнение человека о предстоящем дожде, вы тем самым тонко намекаете, что он — черепаха. С ума сойти, где только не видят оскорбления. Надо всю подобную белиберду записывать и порадовать читателей глубоким знанием жизни в Китае.

Уточнил. Не стоит также подробно расспрашивать человека о его здоровье — он может подумать, что вы как раз именно и сомневаетесь в его здоровье. Никогда не расспрашивайте китайца о его зарплате, источниках дохода, об уплате налогов и т. д. Ага. Не сколько получаешь, а сколько имеешь. Кто-то скажет правду в любой точке мира?

Глеба вспомнил. Хорошо, дома остался. Давно новостей не слышал, но нечего ему здесь делать».

У Любки опять заслезились глаза. Она шмыгнула носом и перевернула страницу.

«Если китаец слушает тебя и одобрительно кивает — это вовсе не означает согласия. Он всего лишь показывает внимание.

Они что, издеваются? На три с трудом выученные фразы заверяют в замечательном знании языка. Что вы, что вы, мой китайский весьма ущербен — „На ли, на ли, водэ ханью хэн ча“.

Услышал сегодня. Если муж бьет свою жену или словесно оскорбляет ее, но не наносит увечья, это преступлением не считается… Если при этом женщина даже доведена до самоубийства, мужчина за это никакой ответственности не несет. Если же жена оскорбила мужа, то в любом случае она объявляется виновной. Наказание: 100 ударов палкой. Глубоко задумался.

Добрались. Первые гоминьдановцы почти в нормальном виде. Охраняют мост. Помахал пропуском с высокими подписями, отправили к начальству. Остальных не сильно привечают. Моментально полезли проверять и всех мужчин забрали. Видать, поставят в строй.

Генерал Дэн Фа. Очень странный тип. Прямо не говорит, но аж заходится в экстазе. Наши столкнулись с японцами. Там серьезные бои. Самураи перебрасывают части на север. Меня чуть не облизал с головы до ног. Уж очень хочется свалить войну на Русь, а самим постоять в сторонке, дожидаясь результата. По-любому японцам станет не до его армии. Может, стоило на север идти? Нет. Глупо и непрофессионально, но Любка волнует больше всех репортажей. Теперь недолго. На поезд нас посадят».

Плотников вернулся со встревоженным видом.

— Ничего хорошего, — практически на ухо, чтобы не слышала жена, поделился. — Радио только успевает очередные горячие новости вываливать. Англичане виляют и не желают ничего конкретного сказать. Германия сильно возбудилась и посылает во все стороны двусмысленные послания. Франция всерьез испугалась за Индокитай и пытается выступать в роли миротворца. Наши перебрасывают войска в Сиань и Маньчжурию. Америка заявила о введении эмбарго на торговлю с Японией, если те не угомонятся.

— Ну и что?

— Вы не понимаете, — терпеливо объяснил, — у них нет своей нефти, и получали в основном из США. Есть еще Индонезия, но неизвестно, как себя Нидерланды поведут. Три месяца — и начнется война. Больше у японцев запасов нет. Они ударят. Просто вынуждены. Не могут они уйти из Китая — это позор и провал десятилетий политики.

— «Поистине нет упрека или наказания тем, кто, наказывая агрессора, платит ему той же монетой».[51]

— Это война!

— Русь в союзе с США против Японии? Очень неплохо.

— А Англия? Если она вмешается? Они ведь и Австрию за собой потянут.

— Франко-русского договора никто не отменял. Да и Германия автоматически окажется на нашей стороне.

Плотников молча схватился за голову.

— Лучше давить клопа маленького, пока не насосался крови. Не стоит давать вырасти мыши до размера слона. Дело ведь не в Китае, а в нежелании остановиться. Не имеет смысла себя утешать, что они убивают китайцев. Придет время — и за других возьмутся. Точно так же. Не соблюдая человеческих и Божественных законов. На войне случается всякое. Люди гибнут не только в форме. По ошибке или оказавшись не в том месте и не в то время, страдает и мирное население. Всегда было и всегда будет. Но вот целенаправленного массового убийства гражданского населения прощать нельзя.

Любка с удовлетворением подумала о переданных американцу пленках. Это сенсация из первых рук. Пусть получают полной мерой, и возмущенные люди требуют у своего правительства принять радикальные меры. Чем хуже — тем лучше. Японцы не захотят терять лица и пойдут на эскалацию.

— Они доиграются. И чем раньше, тем лучше остальным. Жаль, — спокойно сказала Любка, — мне очень жаль, что мои сыновья не успеют вырасти и пройти по сожженным японским городам. Но я им все правильно объясню, когда повзрослеют. Не только в отце погибшем дело. «И убивайте тех, кто начал сражение с вами, где встретите… убивайте их, и вы победите с помощью Аллаха. Таково воздаяние неверным!»[52]

Примечания

1

Талиб — ученик, студент (араб.).

2

Толстой А. К. «История Государства Российского…»

3

Ярославль правильно называется Ярославль-на-Дону и находится, естестиснно, совсем в другом месте, чем в нашей реальности.

4

От англ. Shanghai International Settlement. Зона под международным управлением.

5

Боковой удар.

6

Туркестан — территории в Средней и Центральной Азии, населенные тюркскими народами. К Западному относились русские владения в Центральной Азии и север Афганистана. К Восточному — Синьцзян. К Южному — Монголия.

7

Комиссия охраны порядка.

8

Стихи А. Межирова.

9

Основатель одного из правовых толков ислама (780–855 гг.).

10

«Я такой же человек, как и все посланники Аллаха» (Коран, 17:93). И «Отвечай им на это (о Мухаммад!): „Если бы по земле вместо людей ходили спокойно ангелы, Мы бы послали им с неба посланника-ангела из того же рода. Но ангелы же не люди. И поскольку вы — люди, Мы, благодаря Нашему милосердию к вам, послали вам посланника — человека из вашего рода“» (Коран, 17:95).

11

Коран, 4:34.

12

Коран, 4:128

13

Члены вооруженных банд, иногда до тысячи человек, в Монголии и Китае. От китайского «хунхунцзы» — буквально: краснобородый. Могли быть китайского, монгольского и корейского происхождения. Серьезные банды нападали даже на города.

14

Учение о происхождении или о сотворении Вселенной.

15

От кит. tu pan — буквально: все ведущий, управляющий. В Китае высшее должностное лицо с военно-административными функциями.

16

Якобы слова Пророка. Хадис.

17

Пехотные.

18

Человек, принявший иудаизм не по рождению.

19

В зависимости от разряда получали при выпуске из училища звания. Первый соответствовал лейтенанту, второй — младшему лейтенанту.

20

Марш «Донцы-удальцы».

21

Крылов И. А. «Купец».

22

Вакуф — в мусульманском праве имущество, переданное государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели. В вакуф может входить как недвижимое, так и движимое неотчуждаемое имущество, но лишь приносящее пользу (доход) и нерасходуемое (например, в вакуф не могут быть переданы деньги).

23

Помещиком в данном случае может быть просто один из жителей, наиболее зажиточный.

24

У мусульман собака считается нечистым животным. В доме не держат. Есть хадисы, где говорится, что ангелы не войдут в дом, если там есть собака. Шариат допускает держать собаку только для охраны (вне дома), с целью пасти скот и охранять.

25

Неверные, кяфиры — понятие в исламе для обозначения не верящих в Аллаха (Единого Бога) и посланническую миссию пророка Мухаммада.

26

По-литовски — разведка (zvalgyba).

27

Лаовай (может быть пренебрежительным понятием) — иностранец, человек из другой страны, чаще европейской внешности, который не понимает или плохо понимает по-китайски и скудно ориентируется в порядках и повседневной жизни.

28

Возможность откупиться от призыва. Четко установленного тарифа не имелось, зависело от ситуации. В последние годы до отмены рекордные суммы доходили до сотни тысяч.

29

Piekny — красивая (польск.).

30

Части особого назначения (ЧОН).

31

Светлейший Владыка (монг.) — глава буддийской сангхи Монголии. Третье, после Далай-ламы и Панчен-ламы, лицо в тибетском буддизме.

32

Солдатская переделка известной песни «Ваше благородие, госпожа Удача» из к/ф «Белое солнце пустыни» (реж. В. Мотыль).

33

То же.

34

Переделанная забайкальская «Мы вынесли все, что велела страна».

35

Коран, 60:8.

36

Коран, 13:11.

37

Высшая единая школа.

38

Проститутка (араб.).

39

Нагрудные украшения.

40

Спирт-сырец.

41

Один из самых известных типов просторечия, на котором говорят представители низших социальных слоев населения Лондона.

42

Коран, 2:224. «Не следует часто произносить имя Аллаха в ваших клятвах. Это не подходит великому имени Аллаха. Прекратите часто, без надобности клясться именем Аллаха, тогда вы будете более благочестивы, богобоязненны и сможете примирить людей. Вас будут больше уважать, доверять вам и слушать ваши наставления. Поистине, Аллах слышит вас и знает степень вашей веры и ваши намерения. Ведь Аллах — Всеслышащий, Всезнающий!»

43

810–870 гг.

44

Коран, 17:93.

45

Коран, 5:3.

46

Абу Бакр Абдаллах ибн Усман ибн Амир ибн Абд-уль-Узза ибн Амр ибн Кааб ибн Саад ибн Тамим ибн Мурра ат-Тайи (572 — 22 августа 634 г.) — первый халиф, сподвижник и один из тестей Мухаммада.

47

Омар ибн Хаттаб (581 — 3 ноября 644 г.) — второй халиф (с 634-го). Полное имя — Умар ибн Хаттаб ибн Нуфайль ибн Абдулузза ибн Кусай ибн Килаб ибн Мурра ибн Кааб.

48

660–714 гг.

49

Сура 1, Аль-Фатиха. «Открывающая книгу».

50

Коран, 6:160.

51

Коран, 42–41.

52

Коран, 2:191.

Content

Марик Лернер
ВОСТОК

Примечания