Вадим Гольцев

СИБИРСКАЯ ВАНДЕЯ

Судьба атамана Анненкова

От автора

Считаю нелишним представиться читателю.

Родился я в 1930 году в Сибири. В 1950 году из г. Барнаула ушел в армию. Окончил Канское училище военных переводчиков и Иркутский государственный университет им. А. А. Жданова. Военный переводчик китайского и английского языков, юрист-правовед. Служил в пограничных войсках в Забайкалье (ОКПП «Отпор», «Забайкальск»), в Казахстане, сначала в Панфиловском, ныне Жаркентском пограничном отряде, затем в Алма-Ате — в Управлении Краснознаменного Восточного пограничного округа. Преподавал в Алма-Атинском Высшем пограничном командном ордена Октябрьской революции Краснознаменном училище имени Дзержинского. Прошел пешком почти всю юго-восточную государственную границу нашей великой Родины от Алтая до Памира. Прослужил 38 календарных лет, демобилизовался 1988 году. Своей службой горжусь и, если было бы возможно начать ее заново, возвратился бы к ней без малейших сомнений. Полковник в отставке. Проживаю в Алматы.

Почему я пишу об Анненкове?

Военная судьба занесла меня в места, где происходили события Гражданской войны, связанные с его именем. Всегда интересовавшийся историей, я не мог пройти мимо этих событий и главного их героя — атамана и генерала Анненкова. В Джаркенте мне довелось служить в том же военном городке, в котором дислоцировался в свое время 1-й Сибирский казачий Ермака Тимофеева полк, куда был выпущен и где начинал службу хорунжий Борис Анненков. Дела службы неоднократно приводили меня в бывшую ставку атамана — Уч-Арал, в бывшие казачьи станицы Урджар и Маканчи, в укрепление Бахты, в города Лепсинск и Капал и в сохранявшие еще тогда свои исконные названия села Андреевка, Покатиловка, в села знаменитой Черкасской обороны. Через Джунгарские ворота, вдоль речонки Чиндалинки, через Чулакскую долину и далее — ущельями проделал я и путь Анненкова в Китай, взбирался на Сельке, Юкок и другие перевалы, под которыми нашла последнее пристанище армия Анненкова, гордо названное им Орлиным гнездом.

Многократно проходя анненковскими путями-дорогами, я не мог не обратить внимания на судьбу этого человека и, давно заинтересовавшись ею, начал робко собирать материалы об атамане — в те давние времена делать это в отношении врагов советской власти было не принято. И если о чем и сожалею сейчас, то только о том, что всерьез приступил к этому поздно, когда уже не было на свете участников тех событий. А ведь многих я знал, со многими даже жил рядом. Остается теперь только клясть свою робость… Получить информацию из первых рук сейчас уже не представляется возможным: все участники событий — и красные, и белые — мирно уживаются в другом мире, и сегодня уже не встретишь на этой земле ни анненковцев, ни красных партизан, ни участников Черкасской обороны, ни красногвардейцев и красноармейцев. Время, когда можно было увидеть человека с татуировкой «С нами Бог и атаман Анненков», прошло.

* * *

Собранный материал убедил меня, что советская литература об Анненкове предвзята и характеризует его однобоко — исключительно как бандита, насильника, изверга. С ее страниц пришел ко многим поколениям советских читателей законченный образ бездарности, садиста и человека весьма ограниченных умственных способностей. Эмигрантские мемуаристы тоже противоречивы, не щадят Анненкова и многие из бывших его соратников-завистников. Видимо, писались их воспоминания под аккомпанемент обид, вольно или невольно причиненных авторам известным атаманом.

Однако положительные характеристики все-таки преобладают. Особенно важны — в силу их объективности — живые впечатления первого командира Анненкова, генерала П. Н. Краснова, воспоминания которого широко использованы в настоящей книге.

Архивы Алтая и Казахстана хранят в основном воспоминания красных партизан, в которых нет ни одного доброго слова в адрес Анненкова. Почти весь материал по истории Гражданской войны в Семиречье находится в архивах России, которые ныне для меня, к сожалению, недоступны. Но кое-что из того, что ранее не было никому известно, я все-таки нашел, кое-чем поделились и другие увлеченные исследователи прошлого — М. Н. Ивлев, В. Г. Обухов, Ю. А. Ушаков, А. Г. Воронов и другие.

По примеру других авторов я мог бы включить в работу массу косвенно относящегося к теме материала, но я не стал этого делать и увеличивать тем самым объем своего труда, придавая ему дополнительную солидность. Работа не содержит в себе «воды», а если и содержит, то всего несколько капель… В помощь вдумчивому читателю в тексте сделаны ссылки на источники тех или иных сведений.

Разумеется, я понимаю, что представленная работа не является исчерпывающей, содержит она и другие недостатки, поэтому я с благодарностью приму все замечания, независимо от их содержания. Особенно буду рад любым сведениям об Анненкове и его родственниках, которыми, возможно, поделятся читатели.

Мой адрес: Республика Казахстан, 050059, г. Алматы, ул. Ходжи Мукана, дом 20, кв. 99.

Телефон: 2–64–75–11.

Электронный адрес: vadim1930@mail.ru

Мобильный телефон + 7 777 140 00 76.

В. Гольцев

Проклятая фамилия

В советской исторической литературе имя этого человека всегда сопровождалось самыми уничижительными эпитетами, а его дела характеризовались как бандитские. В политической литературе он был ярым врагом рабочих и крестьян, в художественной — ему придавали звериный облик, а многочисленные писатели не уставали придумывать самые отвратительные сцены с участием этого героя.

«Яркая по своему безобразию фигура», «зверь», «черный герой Гражданской войны, забросавший свой кровавый путь черепами и костями десятков тысяч трудящихся России», «кумир всей белогвардейской накипи» — таков далеко не полный перечень эпитетов, которыми наградил это историческое лицо лишь один автор{1}.

Сейчас, когда оценки исторических личностей и их деяний изменились, когда на многие события прошлого мы стали смотреть по-иному, когда увидели свет документы и мемуары их современников и соратников, ранее находившиеся под замком, следует по-новому взглянуть на трагическую судьбу этого незаурядного человека и дать ему справедливую оценку. Это нужно сделать хотя бы для того, чтобы восстановить историческую правду и доброе имя. Сделать это тем более необходимо потому, что время от времени продолжают появляться материалы, в которых его личность и дела по-прежнему оцениваются тенденциозно, с помощью домыслов и непроверенных фактов.

Я давно интересуюсь этим человеком, прошел по местам, в которых он жил, служил и воевал, и никогда не был согласен с так называемой рабоче-крестьянской оценкой его личности, а собранный мною материал и его осмысление позволяют мне утвердиться в своем мнении.

Так кто же он, блистательный атаман, названный бандитом, надежда буржуазии, убежденный монархист{2}, именем которого, по утверждению советской пропаганды, пугали детей? Были ли у него особые причины бороться за восстановление рухнувшей монархии? Справедливы ли предъявленные ему обвинения? Правдивы ли гуляющие о нем легенды? На эти и другие вопросы я попытаюсь ответить в своем исследовании, понимая при этом, какую реакцию оно может вызвать у яростных противников моего героя. Биографические сведения, которые дают об этом историческом лице советские энциклопедии и политические словари, кратки и стереотипны: родился… окончил… злейший враг… расстрелян…

Различаются эти справки лишь набором бранных эпитетов, которыми украшается его фамилия. Однако ни одно из этих солидных изданий не сообщает о том, например, что этот человек — потомок[1] далеко не рядового декабриста и герой Великой (Первой мировой) войны.

В годы Гражданской войны его имя не было широко известно в России. Его ни разу не упомянул в своих статьях, выступлениях и в обширной переписке с командующими фронтов Ленин. Лишь в конце июля 1927 года, когда в далеком, утопающем в песках Семипалатинске начался широко разрекламированный процесс и его именем и фотографиями запестрели страницы не только местных, но и столичных газет, только тогда явление, названное по его фамилии с говорящим сочетанием суффикса и окончания «-щина» стало предметом изучения, пусть поверхностного и тенденциозного, не только на местном уровне.

Написано о нем немало, но глубоких исследований все-таки нет, и мои записки не претендуют на то, чтобы их заменить, однако надеюсь, что они внесут свою лепту в восстановление истины. Вся литература об этом человеке носит столь отчетливо выраженный уничижительный характер, что невольно удивляешься, почему Красная армия, возглавляемая, по утверждению советских историков, талантливейшими военачальниками, так долго не могла справиться с таким неумным, недалеким и даже, по их характеристикам, придурковатым атаманом?

Впрочем, личность этого человека интересовала немногих советских граждан. Абсолютное большинство их удовлетворялось тем, что удавалось прочесть о нем в газетных заметках или случайно попавшейся книжонке.

Но пора уже назвать имя человека, судьбу которого я решил проследить. Это Борис Владимирович Анненков, сотник Первого Сибирского казачьего имени Ермака Тимофеева полка, атаман партизанского отряда в Великой войне, генерал-майор, командир Отдельной Семиреченской партизанской дивизии, а затем командующий Семиреченской армией — в Гражданскую. Несколько слов о нашей версии его родословной.

Дед Бориса Владимировича — Иван Александрович Анненков (1802–1878) — член Северного общества декабристов, поручик самого привилегированного в России кавалергардского полка, казармы которого до сих пор украшают бывшую Шпалерную, ныне улицу Воинова, в Санкт-Петербурге…

Сам Иван Александрович активным членом общества не был, не выходил и не выводил войска на Сенатскую площадь, но за то, что «участвовал в умысле на цареубийство согласием и принадлежал к тайному обществу со знанием цели»{3}, был лишен чинов и дворянства, осужден по второму разряду и приговорен к 20 годам каторжнымх работ, которые отбывал в Чите и в Петровском заводе.

Бабка атамана — в девичестве Полина Гебль (1800–1876), после принятия христианства и замужества Прасковья Егоровна Анненкова — особа чрезвычайно романтической судьбы. Она родилась и воспитывалась в аристократической роялистской[2] семье в Лотарингии (Франция). Во время революции 1789 года семья потеряла родовое владение, а в 1809 году ее отец, наполеоновский генерал, был убит в Испании. Рано осиротев, Полина добывала средства к существованию службой в магазинах приказчицей. В 1824 году в Москве она встретилась с блестящим кавалергардом Анненковым. Молодые люди полюбили друг друга, но мать Анненкова согласия на брак не давала. После ссылки Анненкова в Сибирь Полина добилась аудиенции у царя и подала ему прошение о разрешении следовать в Сибирь. Порыв Гебль настолько тронул императора, что он не только разрешил ей ехать в Сибирь, но и выдал три тысячи рублей на дорогу. После двухмесячного путешествия Полина добралась до Читы, где 4 апреля 1828 года обвенчалась с Иваном Александровичем в Михайло-Архангельской церкви Читинского острога. Свадьба Анненковых описана в мемуарах многих декабристов и их жен и стала одним из популярных сюжетов множества романов, сценариев спектаклей, кинофильмов.

Михайло-Архангельская церковь сохранилась в Чите до сих пор. Мрачная, сложенная из мощных тесин, почерневшая от времени, она и сегодня стоит, зажатая со всех сторон высотными зданиями. До развала СССР там размещался музей декабристов, и я неоднократно бывал в нем. С особым волнением ступал я по половицам бывших церковных помещений и таким же скрипучим деревянным лестницам, по которым ходили и Иван Александрович Анненков, и Прасковья Егоровна, и другие любезные моему сердцу декабристы, и их подруги. Что сейчас в этой церкви — не знаю, но, надеюсь, сибиряки сохранили этот музей.

Анненковы прожили трудную, но долгую жизнь. У них было восемнадцать детей, один из которых — отец моего героя Владимир.

Владимир Иванович Анненков (1831–1904) родился на каторге, в Петровском заводе, детство и юность провел в среде декабристов. Они, особенно И. И. Пущин, были его первыми учителями и наставниками.

Владимир Иванович окончил Тобольскую гимназию, но продолжить его образование далее семья не имела возможностей. Несмотря на это, по воспоминаниям дочери{4} он был весьма разносторонне и основательно образован и уже в сорок лет стал председателем Харьковского окружного суда. Незадолго до смерти Ивану Александровичу вернули часть его имущества, и после смерти отца Владимир Иванович стал обладателем значительного состояния, но вел скромный образ жизни, не терпел барства и лени и, испытывая какую-то инстинктивную ненависть к роскоши, носил грубое платье, употреблял самую простую пищу. Строго и без излишеств воспитывал Владимир Иванович и своих детей. Их у него было трое, и один из них — Борис.

О матери Бориса мне ничего не известно, кроме того, что, по словам генерала П. Н. Краснова, она была цыганкой.

«Я родился в семье отставного полковника, — пишет о себе атаман (от себя добавим, что это произошло 9 февраля 1889 года).

Отец имел около 70 десятин[3] земли и имение в Волынской губернии. Он умер в 1904 году.

По линии отца моя родословная идет от декабриста Анненкова. Восьми лет я был отдан в кадетский корпус, который окончил в 1906 году, затем по вакансии[4] поступил в 3-е Александровское военное училище в Москве, где пробыл два года и выпущен офицером в чине хорунжего»[5].

— По окончании военного училища меня назначили командиром сотни сначала в Первый Сибирский полк, затем перевели в туркестанский город Кокчетав в казачий полк, — говорил Анненков на Семипалатинском процессе.

Сейчас некоторые исследователи жизни и деятельности Б. В. Анненкова{5} полагают, что он никакого отношения к декабристу И. А. Анненкову не имеет, а является его однофамильцем. Убедительных заключений специалистов на эту тему я не встречал, но уверен, что подтверждение или установление истины еще никому не вредило. И, если окажется, что Анненков — не потомок декабриста, это нисколько не обеднит его биографию.

Не ведал Анненков, что и слова о его полковничьем происхождении десятилетиями будут нещадно эксплуатироваться советскими историками, что это воистину будет для них золотой жилой, которую они, не уставая, станут разрабатывать, бросая тень на его личность: раз сын полковника и помещика, — значит, сам реакционер, мракобес, душегуб, потому что яблоко от яблони недалеко падает и другого Бориса Анненкова при таком отце не могло и родиться! И здесь же, по замыслу советских историков-идеологов, пред светлыми очами советского народа в лице атамана должен был предстать весь класс помещиков — грубый, жестокий, несправедливый, класс-зверь, класс-паразит, класс-враг! И нет ничего удивительного, что бандит и садист Анненков — достойный представитель своего класса! Так навязывалось людям официальное мнение об Анненкове. Между тем отец Анненкова никакого отношения к армии не имел и не носил никаких воинских званий. Он был, как уже говорилось, председателем Харьковского окружного суда и, согласно Табели о рангах[6], его должность по общественному положению приравнивалась даже не к должности армейского полковника, а лишь подполковника. Называя своего отца полковником, Анненков хотел, по-видимому, подчеркнуть свою военную потомственность. Поступая так, он, конечно же, знал, что когда-нибудь это может ему повредить, но не мог и подумать, что это легкомысленное бахвальство будет преследовать его даже после смерти…

На этом генеалогические заметки о древе Анненковых закончим и далее пойдем по следам атамана самостоятельно. Вначале попытаемся воссоздать его портрет.

Портрет

Создание портрета — всегда сложно. Здесь недостаточно добиться внешнего сходства с оригиналом: нужно еще вдохнуть в портрет жизнь, показать духовный, внутренний мир человека. Поэтому искусством портрета владеет не каждый художник, а лишь тот, кому это дано природой.

Проблема портрета не разрешается автоматически и с помощью фотографии: и здесь добиться соответствия оригиналу дано только мастеру.

Еще труднее создать литературный портрет. Это тоже дается немногим — только истинным мастерам слова. О соответствии созданного портрета оригиналу могут судить только те, кто знаком с этим оригиналом. Остальные принимают на веру то, что им сообщает писатель. Этим пользуются, пренебрегая объективностью, некоторые «портретисты», и, в зависимости от того, чей заказ они выполняют, какую идеологию исповедуют, от своего личного отношения к герою, делают его красивым или безобразным.

Я не мастер слова, и мой потрет героя, естественно, не претендует на то, чтобы считаться совершенством. Это, скорее, даже и не портрет, а материал для него, на основании которого у читателя может сложиться свой взгляд на атамана. Работая над этой главкой своих записок, я стремился к объективности и использовал разный материал — и положительно, и отрицательно характеризующий Анненкова. К сожалению, не все материалы о нем оказались для меня доступны…

Анненков — ребенок, Анненков — кадет, Анненков — юнкер нам почти неизвестен. Его сестра, Мария Владимировна (в замужестве — Брызгалова) в своих воспоминаниях{6} ничего не пишет о брате, однако отмечает, что отец, будучи сам скромным, не терпящем барства и лени человеком, воспитывал своих детей строго и без излишеств. В чем заключалась строгость воспитания, Мария Владимировна не раскрывает, но раз уж она через много лет отмечает строгость отца в отношении девочек, то уж к единственному сыну он наверняка предъявлял повышенные требования. Это, по-видимому, проявлялось и в скромности одежды ребенка (не отсюда ли склонность Анненкова к ярким одеяниям как компенсация за эту скромность?), и в пристальном внимании к его поведению. Можно допустить, что наш герой, будучи подвижным мальчиком, проказником, непоседой и вожаком сверстников, не единожды получал отцовские подзатыльники, и не исключено, что даже был порот и за собственные грехи, и за грехи своих сотоварищей.

Автор брошюры об Анненкове В. Шалагинов{7} пытается нарисовать обстановку, в которой рос и воспитывался Анненков, но, будучи не знаком с мемуарами его сестры, прибегает к явной фантазии и, вопреки истине, говорит, что в семье Анненкова с первых дней жизни окружали праздность, кастовый дух военщины. Восьми лет от роду он якобы нацепил вожделенный лампас и уже никогда не снимал его{8}.

Опираясь неизвестно на какие материалы, В. Шалагинов пытается добавить несколько штрихов к портрету Анненкова-кадета.

«В Одессе, — пишет он, — кумиром пятнадцатилетнего кадета Анненкова был командующий войсками барон Каульбарс, поражавший обывателей великим множеством орденов, осанкой завоевателя, старинной чернолаковой каретой, запряженной по обыкновению в четверку белейших рысаков, в которой он то и дело появлялся на приморских улицах»{9}. В период первой русской революции (1905) Каульбарс требовал применения самых решительных мер против восставших, и поэтому, по мнению В. Шалагинова, барон никак не мог стать кумиром порядочного мальчика.

Вот такой сентенцией разразился В. Шалагинов, желая показать испорченность Анненкова еще с детства. Но позволительно спросить, кто же должен был стать кумиром мальчишки-кадета, если не боевой генерал, тем более что грудь его украшена боевыми наградами? С кого же кадет должен был брать пример, кому поклоняться? Кстати, помощник командующего Одесским военным округом генерал-лейтенант барон Александр Васильевич Каульбарс был человеком, достойным уважения и подражания. Окончив Николаевское кавалерийское училище и Николаевскую Академию Генерального штаба, он долго служил в Туркестане, где участвовал в Хивинской экспедиции 1873 года и совершил несколько путешествий в Китай. За исследование Тяньшаня и Амударьи он был награжден Императорским географическим обществом двумя золотыми медалями. Во время войны 1877–1878 годов В. А. Каульбарс командовал кавалерийским отрядом, затем был делегатом в комиссии по разграничению территорий Сербии, Болгарии и Албании, а в 1882 году назначен был военным министром Болгарии, где организовал армию, ополчение и флот.

В 1885 году А. В. Каульбарс вернулся в Россию, в 1892-м — получил в командование 15-ю кавалерийскую дивизию, в 1897-м — 2-й кавалерийский корпус. Во время осложнения отношений с Китаем командовал 2-м армейским корпусом. Из многочисленных военных трудов А. В. Каульбарса наиболее известны «Материалы по географии Тянь-Шаня» (1869), «Материалы, собранные во время поездки в Кульджу» (1871), «Карта Хивинского ханства» (1874).

Уже того, что я сказал о генерале А. В. Каульбарсе, вполне достаточно для того, чтобы отклонить как несостоятельную попытку В. Шалагинова доказать идущую из детства неполноценность, испорченность Анненкова. Думаю, что у читателя не осталось сомнений в том, что молодой кадет выбрал достойный объект для подражания. Надеюсь, что и доброе имя заслуженного генерала мы таким образом очистили от наносной грязи.

Совсем нет сведений об Анненкове-юнкере. Вероятно, они есть в недоступных для меня архивах России и Украины. Насколько мне известно, моя работа — первая попытка реабилитации Анненкова и разработки его биографии. Уверен, найдутся еще более молодые, более способные люди, которые, может быть, снова будут жить в единой и могучей стране и располагать бо́льшими, чем я, возможностями для изучения жизни и боевой работы не только моего героя.

Многие военачальники, в том числе и советские, обучались в московских военных училищах и оставили воспоминания о том периоде своей жизни, в которых подробно описывают быт учебного заведения, дают характеристики командирам, преподавателям, военным чиновникам, однокашникам. Но юнкера Анненкова они не знают, потому что в большинстве своем учились не в привилегированном Алексадровском училище, а в других военных учебных заведениях. Поэтому сведений об этом училище времен учебы в нем Анненкова совсем немного.

Это было одно из старейших военно-учебных заведений России. Открытое для подготовки офицеров пехоты в 1863 году, оно просуществовало до Октябрьской революции 1917 года. Училище размещалось в старинном здании на углу Арбатской площади и Знаменской улицы, комплектовалось молодежью преимущественно из дворян, срок обучения в нем составлял два года.

В строевом отношении училище представляло собою один батальон, состоящий их четырех рот. Жизнь и быт училища, его традиции, взаимоотношения юнкеров между собой, с преподавателями и командирами описал в автобиографической повести «Юнкера» большой русский писатель А. И. Куприн, сам обучавшийся в этом училище в 1888–1890 годах, т. е. незадолго до того, как в него поступил Анненков. А. И. Куприн дает живые характеристики юнкерских рот, из которых я приведу характеристику лишь четвертой, в которой, как предполагаю на основании приведенной ниже купринской характеристики этой роты и привитых Анненкову качеств, наш герой, возможно, и учился.

Четвертая рота, в которой служил и обучался А. И. Куприн, за малый рост юнкеров звалась «блохи». Кличка несправедливая: в самом малорослом юнкере было все-таки не меньше двух аршин с четырьмя вершинками (160 см. — В. Г.) … Четвертая рота Александровского училища с незапамятных времен упорно стремилась перегнать прочие роты во всем, что касалось ловкости, силы, изящества, быстроты, смелости и неутомимости. Ее юнкера всегда бывали первыми в плавании, в верховой езде, в преодолении препятствий, в беге на большие дистанции, в фехтовании на рапирах и эспадронах, в рискованных упражнениях на кольцах и турниках и в подтягивании всего тела вверх на одной руке{10}. Живучесть традиций в военных учебных заведениях, передача их от одного поколения кадет, юнкеров, курсантов, слушателей к другому дает основание полагать, что ко времени поступления Анненкова в училище прозвания рот и принципы их формирования не изменились.

Сведения о 3-м Александровском училище и быте его юнкеров можно почерпнуть из вышедшей в 2002 году книги А. Кибовского «Сибирский цирюльник. Правда и вымыслы киноэпопеи»{11}. Издание это к тому же прекрасно иллюстрировано фототипиями И. П. Павлова 1899 г.

Юнкера училища были верным оплотом власти, участвовали в подавлении восстания 1905 года и в октябрьских боях против восставшего пролетариата в 1917 году. После поражения многие юнкера ушли на Дон и бились с большевиками.

Здание училища стоит до сих пор. После революции 1917 года в нем размещался Реввоенсовет Республики, сегодня здание училища, перестроенное в 1944–1946 годах, занимает Министерство обороны Российской Федерации.

Анненков окончил училище в 1908 году. Последний год он обучался в эскадроне Петербургского Николаевского кавалерийского училища, в так называемой Царской сотне, что дало ему, не казаку по рождению, право осуществить мечту юности и выйти в казачьи части{12}.

Воспоминания о нем современников неоднозначны и противоречивы. Краски, которыми они пишут его портрет, тоже контрастны: светлые, когда рисуется портрет молодого сотника, и мрачные, когда они говорят об атамане, владыке Семиречья. Портреты, написанные советскими «художниками», никогда воочию не видевшими атамана, карикатурны.

Наиболее полный и правдивый портрет молодого Анненкова дан Петром Николаевичем Красновым, тем самым генералом, который в годы Гражданской войны боролся с большевиками на юге России, чем завоевал себе всесоюзную известность и обязательные проклятия в свой адрес во всех изданных в СССР работах, посвященных этой войне. Непримиримый враг советской власти, генерал в годы Отечественной войны советского народа против фашистской Германии тесно сотрудничал с гитлеровским вермахтом в качестве начальника Главного управления казачьих войск при министерстве Восточных территорий Рейха и занимался формированием казачьих частей из белоэмигрантов и пленных, направляя их на Восточный фронт для борьбы с Советской армией. Плененный в 1944 году в Югославии английскими войсками, Краснов в конце мая того же года был передан представителям СССР и 17 января 1947 года по приговору суда повешен в Москве. По одним данным, это произошло во внутреннем дворе Лефортовской тюрьмы, по другим — во дворе здания бывшего Дворянского собрания, в котором при Советском Союзе находился Дом Союзов.

С 23 июня 1911 года по ноябрь 1913 года П. Н. Краснов в чине полковника служил в Западно-Сибирской казачьей бригаде и был командиром 1-го Сибирского казачьего Ермака Тимофеева полка, расквартированного в городе Джаркенте Семиреченской области. Блестящий журналист и плодовитый писатель, автор более тридцати эссе, романов и новелл, переведенных на многие языки, он оставил интересные воспоминания.

Вспоминая однополчан, Петр Николаевич пишет и об Анненкове:

«Я не мог не благоволить к Борису Владимировичу Анненкову потому, что это был во всех отношениях выдающийся офицер. Человек, богато одаренный Богом, смелый, решительный, умный, выносливый, всегда бодрый. Cам отличный наездник, спортсмен, великолепный гимнаст, фехтовальщик и рубака — он умел свои знания полностью передать и своим подчиненным казакам, умел увлечь их за собой.

Когда сотник Анненков временно, до прибытия со льготы[7] из войска есаула Рожнева, командовал 1-й сотней — сотня была первой в полку.

Когда потом он принял полковую учебную команду — команда эта стала на недосягаемую высоту. Чтобы быть ближе к казакам, Анненков жил в казарме, отгородившись от казаков полотном. Он шел далеко впереди моих требований, угадывал их с налета, развивал мои мысли и доводил их до желаемого мною завершения.

На дворе 1-й сотни он построил самые разнообразные препятствия, и я часто приезжал к нему, чтобы на них проверить своих Ванду и Грезетку. Он часто садился под поваленное дерево, имея на руках своего фокса[8], и казаки сотни прыгали на лошадях через своего сотенного командира. Не было ничего рискованного, на что бы он не вызывался бы.

Чистота одежды, опрятность казаков, их воспитание и развитие — все это было доведено в его сотне, а потом и в команде до совершенства.

Как же мне было не любить и не ценить такого офицера? Он никогда не „дулся“ на замечания, всегда был весел и в хорошем расположении духа».

Не правда ли, блестящая характеристика офицера?! Такой мог бы позавидовать каждый!

Но успехи не падали Анненкову с неба, а доставались нелегким трудом. Он «ходил на уборку лошадей, ругался там, занимал казаков рубкой шашкою лозы и уколом пикой соломенных чучел и шаров, часами твердил с ними уставы, а по вечерам долго подсчитывал с артельщиком и фуражиром фунты муки, хлеба, зерна и мяса»{13}. Он «ходил худой и черный, как цыган, от загара, с темными, не всегда чистыми руками, с мозолями от турника и трапеции на ладонях и с грязными ногтями…» Он был «живой, как ртуть, несравнимый и непобедимый на скачках и на охоте»{14}.

Впрочем, генерал объективен и не делает иконы из своего любимца. Он отмечает непредсказуемость своего офицера, его способность бросить вызов обществу, нарушить установленный в нем порядок, за что приходилось его и круто одергивать.

«Вдруг явится он в строй в фуражке с тульей чуть не в четверть аршина, в каком-то диком подобии фуражки. Он не обижался, когда я делал ему замечание, и покорно уничтожал фуражку.

Потом встречу его в кителе, на котором, как у какого-нибудь циркового борца, вместо орденов на груди прицеплены все те жетоны, которые он получал на скачках и иных состязаниях. Да мало того, что так ходит по городу, но еще снимется со всеми этими „регалиями“. А мне шлют из Верного его фотографию и пишут: „Полюбуйтесь — ваш Анненков!“»{15}.

Анненков самозабвенно любил лошадей: видно, сказывалась игравшая в нем цыганская кровь матери.

«У Анненкова была страсть продавать и менять лошадей. Только своему непобедимому Султану он и был верен. То появится у него чистокровная двухлетка с ипподрома, то отпросится он на две недели в отпуск, умчится в Аулие-Ата и приведет оттуда прелестную трехлетку англо-текинской породы», — вспоминает генерал{16}.

Анненкова даже обвиняли в нечестной торговле лошадьми, но эти обвинения не подтвердились. Любовь к лошадям он пронес через всю жизнь. Даже на фронте, отмечает П. Н. Краснов, он не изменил своей страсти и писал генералу восторженные письма, и все о лошадях: каких лошадей он отнял у немцев, о том, что лошадь немецкого офицера оказалась хуже его Султана и т. д.

Мы уже знаем, что Анненков был талантливым кавалеристом и непременно брал призы на всех соревнованиях по выездке лошади, скачкам, рубке лозы. Но он был не только отличным наездником, но и обладал такой выносливостью, что был способен целыми днями не слезать с седла. После землетрясений 1910–1911 годов в Верном «лихие офицеры-сибиряки хорунжие Анненков и Иванов помчались через замерзшую Или в Пржевальск, о котором не было никаких известий. Из Джаркента они выехали 26 декабря в 8 часов 15 минут утра, а 31 декабря в 3 часа дня они уже вернулись в Джаркент, пройдя за 5 дней и 6 часов 555 верст, причем величина дневного перехода доходила до 133 верст, а ехать им пришлось по пустыне, в суровое зимнее время, через перевалы, занесенные снегом, терпя голод и холод… Будь такой подвиг совершен в России, были бы и награды… Здесь же — благодарность в приказе по бригаде. И все. Здесь это дело: лишения, непрерывный поход, суровые ночлеги — вещь обыкновенная, потому, что это суровый край, объятый войною»{17}.

Уже зная Анненкова как организатора и командующего партизанской армией и наслышанный, в основном из советских источников, о «подвигах» этой армии в Семиречье, П. Н. Краснов вспоминает о том, что Анненкову еще в молодости была присуща идеализация атаманства, разбойничества, ватажничества, повстанчества:

«Когда он был еще в 1-м Сибирском казачьем Ермака Тимофеева полку, в наших с ним долгих поездках с учебной командой по горам и пустыням Приилийского края, он часто и охотно говорил со мною о Степане Разине, о Пугачеве, о разбое, о романтической удали разбойничьей жизни. Кипела в нем цыганская кровь. Любимой песней его была разинская „Схороните меня, братцы, между трех дорог…“{18}.

Бывало, запоют его песенники, Анненков обернется ко мне и скажет:

— Вот это — смерть! Господин полковник, Вы не находите, что так это хорошо покоиться одному на вольной земле между трех Российских дорог?

Его глаза блестят, в них дрожит так несвойственная Анненкову слеза»{19}.

Отношение к Анненкову офицеров полка было различно: одни восхищались им, другие — ненавидели. «Не только как серьезного соперника, но и по моральным причинам», — отмечает П. Н. Краснов, но каковы эти причины, не уточняет{20}. Сам Анненков ни с кем не сближался, и это отмечали многие мемуаристы, без всяких оснований обвиняя его в надменности, высокомерии, зазнайстве, самовлюбленности. В свое время это бесило некоторых из них и в дальнейшем дало повод вложить свою лепту в формирование отрицательного имиджа Анненкова. Одним из таких сослуживцев был Н. П. Волосников. В своих письменных показаниях против Анненкова он свидетельствовал:

«Анненков был тщеславен, не курил, не пил спиртных напитков, чуждался женщин, друзей никогда не имел и его за друга никто не считал как человека, который в любое время мог подложить пакость. Все офицерство его игнорировало как ненадежного товарища и плута»{21}.

Характеристика Анненкова — участника Великой войны — блестяща. О его храбрости, дерзких рейдах по тылам немцев во главе казачьей партизанской сотни ходили легенды, а о заслугах перед Родиной говорят чин есаула и тринадцать боевых наград, причем не только российских, но и иностранных: Георгиевский крест, Георгиевское оружие, французский крест Почетного легиона, английская золотая медаль «За храбрость» и другие. В боях Анненков был 8 раз ранен.

Большую храбрость Анненкова во время войны отмечал на суде даже общественный обвинитель Павловский. «Я считаю его человеком большой храбрости во время войны», — говорил он в своей обвинительной речи.

Анненков периода Гражданской войны в Семиречье характеризуется несколькими источниками: его бывшими соратниками, свидетельскими показаниями, государственным и общественными обвинителями, защитой на Семипалатинском процессе, а также советскими историками и писателями. Следует отметить, что эти свидетельства не всегда объективны. Но прежде чем перейти к характеристике Анненкова периода Гражданской войны в Семиречье, необходимо сказать, что он был на ней одним из самых молодых военачальников такого ранга. Моложе его, как у красных, так и у белых, были единицы, но по удали, по дерзости в бою он превосходил многих своих сверстников, лично участвуя в боях и рубках, чего другие командиры себе не позволяли. Не было ему равных и среди атаманов: все они — и Красильников, и Семенов, и Калмыков, и другие — были старше его по возрасту и мудрее житейским опытом. Анненков же был молод, горяч и лих. Говоря о своих политических взглядах и о причинах, которые привели его в стан белых, Анненков, в частности, рассказывает:

— Я воспитывался в монархическом духе. Поэтому монархический образ правления был единственным приемлемым для меня. Когда произошла Февральская революция, я ее принял с надеждой, что она даст взамен Николая Второго нового царя с твердой волей и характером, который сумеет искоренить измену и закончить с успехом войну. Я мыслил, что новый монарх будет опираться на Госдуму, будет работать с ней в полном согласии. Когда, после Февральской революции, я узнал, что большевики в России хотят водворить советскую власть, я сразу сделался ярым врагом последней. Как монархист, я считал своим долгом бороться с Советами и большевиками, ибо видел в них захватчиков власти. После Октябрьской революции я сделался активным врагом советской власти, ибо считал ее незаконной. Поэтому я боролся на стороне Учредительного собрания, которое, как мне тогда казалось, должно было избрать настоящее правительство.

— А что Вы понимали под словами «настоящее правительство»? — задает вопрос председатель суда.

— Видите ли, — не сразу отвечает Анненков, — сам политически неграмотный, я не знал, какое правительство должно было быть в России, но я бы подчинился любому правительству, избранному всенародно. Я — человек военный, я привык к дисциплине.

Можно задаться вопросом, что еще, кроме этих причин, толкнуло Анненкова, потомка декабриста, на борьбу против народной власти?

Мне представляется, что ответ заключается в том, что патриот Анненков видел, как нагло большевики разваливали святую для него организацию — армию, как бросала она окопы, как новые хозяева сдавали врагу страну, как тот все глубже и глубже вгрызался в российские пределы. Он видел, каким издевательствам они подвергали лучших представителей народа — офицеров. Наконец, Анненков принадлежал к офицерам, которые — не чета нам, советским, безропотно позволившим ренегатам, ворам, жуликам и иностранцам развалить Советский Союз сначала территориально, а затем прибрать к рукам и власть, и созданное природой и народом богатство. Но Анненков все-таки не был, по-видимому, убежденным монархистом и вскоре пересмотрел свои взгляды. В его войсках не развевались трехцветные флаги, не пели гимн «Боже, царя храни!», не было и других атрибутов монархии.

«Я впервые услышал на процессе, что он — монархист!» — удивлялся его начальник штаба Денисов.

Анненков был талантливым штабистом и лично разрабатывал планы на марш, бой, операцию. В этом он также во многом превосходил многих красных командиров и белых генералов даже царской чеканки, имевших в своем распоряжении советников и крупные штабы. Анненков не только разрабатывал планы боевых действий, но и лично руководил ими. «Где Анненков был сам, — говорит Денисов, — там бои всегда выигрывались, а где его не было, — часто проигрывались».

Невольно отдает должное организаторским способностям Анненкова и его отваге общественный обвинитель на суде Паскевич: «Когда нужно было идти в наступление, более решительное и ответственное, атаман Анненков не доверял своим подчиненным и генералам и решал все сам, находясь во главе своих отрядов!» — неожиданно даже для себя вдруг заявил он.

Некоторые советские историки и писатели обвиняют Анненкова в партизанстве, конфликтности, в неподчинении старшим, в неуважении к ним и в других грехах. Между тем они несправедливы, потому что не учитывают обстановку, присущую гражданским войнам вообще и смотрят только в одну сторону. Командиры, склонные к партизанству, были и в Красной армии. Об одном из них, командире 243-го полка 27-й Краснознаменной Омской стрелковой дивизии рассказывает в своих воспоминаниях военный комиссар дивизии Андрей Павлович Кучкин:

«Сокк — действительно герой, каких мало. Смелый, бесстрашный, блестяще знающий военное дело. Полком командует с начала ноября 1918 года. 13 ноября наголову разбил 42 Прикамский полк белогвардейской „Народной Армии“. Сокк весь в ранах… Моему собеседнику явно нравилось, что его называют „партизаном“. Его самолюбивой, властной и кипучей натуре это импонировало. „Партизанство“ создавало ему настроение. Сознание, что он держится независимо, действует самостоятельно, а в сражениях всегда выигрывает, усиливало его энергию и боевое дерзание. И потому, что он хорошо бил противника, ему прощалось многое. И не только прощалось, но и служило примером для других…

Красноармейца Сокк любил и умел с ним ладить. Одеты, обуты, накормлены они у него были лучше, чем в других полках бригады и, пожалуй, даже дивизии. Красноармейцы же прямо боготворили своего командира. „С ним нам не страшно, — говорили они, — он всегда на линии огня, вместе с нами, а то и впереди нас…“»{22}.

Командирское партизанство в сочетании с боевыми успехами, бесконтрольное единоначалие при некритическом отношении к себе могли породить переоценку своих способностей, завышенное самомнение.

Бывший офицер Анненкова Савельев в собственноручно написанных 31 мая 1926 года и преданных советскому консулу в Чугучаке показаниях, отмечая безусловную храбрость атамана, характеризовал Анненкова как 26–27-летнего генерала с ненасытным честолюбием, перед разгоряченным воображением которого витает тень «маленького капрала» — Наполеона. В какой-то степени Савельев, наверное, прав, и ростки бонапартизма у Анненкова, видимо, были. А у кого же из молодых офицеров-единоначальников не кружилась голова от власти, у кого же из них эти ростки не появлялись? Если уж быть до конца откровенным, то эти ростки изначально заложены в саму идею единоначалия, и у одних командиров бонапартизм проявляется ярче, у других — глуше, у одних — раньше, у других — позже.

Если многие участники Белого движения — колчаковцы, деникинцы, врангелевцы — написали сотни воспоминаний о себе, своих вождях, товарищах, боях и походах, то их семиреченские коллеги таких воспоминаний почти не оставили. Я не могу назвать ни одного имени, кроме самого Анненкова, кто озаботился своими воспоминаниями. Писать мемуары Анненков тоже не собирался и сделал это неожиданно, видимо, в минуты меланхолии, раздумий и переоценки своего боевого прошлого. Они невелики по объему, эпизодичны, не содержат подробного описания событий. Поэтому основным источником для биографии Анненкова являются его показания следствию и суду. А. В. Колчак не успел написать мемуаров, но сохранились протоколы заседаний Чрезвычайной следственной комиссии с протоколами его допросов. По содержанию этих документов чувствуется, что допрос адмирала вели интеллигенты, вели не торопясь, не спеша, со знанием дела, объективно и не собирались в ближайшем будущем лишать его жизни. Допрос и запись показаний Анненкова, наоборот, дышат какой-то торопливостью, небрежностью, схоластичностью и непоследовательностью, а их содержание характеризует судей как не обладающих достаточным профессионализмом, но хорошо проинструктированных и знавших заранее, какой приговор им надлежит вынести. Отсюда и разница в информационной содержательности этих документов.

Поэтому штрихи к портрету Анненкова найти трудно.

По воспоминаниям людей, воочию его видевших, Анненков был среднего роста, худощав и строен. У него — прямой с горбинкой нос, темные с пронзительным взглядом глаза, тонкие, хорошо очерченные губы с блуждающей по ним то ли скептической, то ли презрительной улыбкой, тонкая, цепкая рука с длинными пальцами. Не казак по рождению, он, как и все казаки, носил чуб и усы.

Анненков отличался завидной выправкой строевого офицера, был всегда аккуратен, подтянут, чисто выбрит, начищен и наглажен, любил строй, спорт, был хорошим наездником, рубакой и охотником.

Атаман был щеголем, носил фуражку с высокой тульей, любил военный мундир и нередко его «совершенствовал». Он ценил красоту и любил яркость. Позже это проявилось у него в создании в дивизии так называемых цветных частей — полков Черных гусар, Голубых улан, Коричневых кирасир, в мундиры которых он любил наряжаться.

Отзывы об Анненкове, со многими из которых мы уже познакомились, характеризуют его как довольно крупную индивидуальность, человека острого и быстрого ума, обладающего феноменальной памятью. Он человек слова, человек действия, человек непреклонной воли. Ему были присущи энергия, храбрость, упорство, организаторские способности, жесткость в проведении в жизнь своих решений.

Интересные сведения к характеристике Анненкова и некоторых особенностей его быта дал Николай Ромадановский — помощник личного шофера Анненкова Ивакина, близко наблюдавший его и, конечно же, знавший о нем то, что было неведомо другим. Знакомясь с ними, следует учитывать, что это — показания, данные Ромадановским в кабинете следователя, а не свободный рассказ, и мемуарист знал, что тому хотелось услышать. Ромадановский проживал в Москве и на суд не прибыл. На судебном процессе было установлено, что его показания не были приобщены к делу. На этом основании защита требовала их не рассматривать, но, конечно же, суд пренебрег этим требованием защиты, и показания были оглашены. Вот они:

«Владимир Борисович Анненков был из казаков сибирских войск, среднего роста, средних лет, лицом походил на калмыка. Физически развит, мог заставить играть каждый свой мускул, был преподавателем фехтования в военной школе. В германскую войну командовал партизанским отрядом, по рассказам казаков, немцы боялись его дерзких набегов по их тылам. Обладал большой силой воли, мог гипнотизировать. При подборе людей в свой личный конвой долго всматривался в глаза, после чего говорил: этого можно взять, а того — нет. Кстати, выбранные таким образом в конвой из числа захваченных в плен красноармейцев, подпавшие под влияние Анненкова, становились похлеще и вернее его партизан. Однажды во время одной неудавшейся стычки с красными атаман избежал плена только благодаря верности именно бывших красноармейцев, взятых им в свой конвой. Не любил курить, но на важных заседаниях дымил сигаретой. Шоферам, от которых пахло самогоном или спиртным, керосином, говорил: „Как вы пьете эту гадость, приходите ко мне, я угощу вас коньяком, чистым спиртом“. Не любил офицеров, которые часто пили. Пренебрежительно отзывался о женщинах, но в Семипалатинске, по рассказам казаков, изнасиловал гимназистку, в деревне Казаткулово ходил к учительнице. Женам офицеров разрешал жить только на известном удалении от нахождения частей.

Атаман не любил священников, тем не менее при встречах его в деревне никогда не говорил „отец священник“, а приветствовал „здравствуйте, батюшка“. Нравилось, когда в церкви произносилось: „Многие лета боярину Борису“. Недолюбливал генералов, называл их старым хламом. Требовал опрятного вида от партизан, оборванных посылал к каптенармусу с устным приказом выдать обмундирование, после чего во всем новом надлежало явиться к нему лично. Партизанам-казакам не давал выговоров: внушения делал намеками, всякий раз приводил какую-нибудь историю: „Был у меня юнкер, который вел себя так…“ Далее следовало нечто похожее на совершенный нерадивым подчиненным проступок.

После прибытия в какое-нибудь село, сначала спрашивал партизан, как их встречали местные жители, как и чем кормили: теми ли кушаньями, что предлагали ему. Останавливался только у богатых казаков. В одном селе крестьяне вышли встречать Анненкова хлебом-солью. Будучи чем-то недоволен, атаман велел немедленно их выпороть. Хорунжий Макаров бросился избивать мужиков своим карабином, казаки стегали плетьми. Несмотря на крики и мольбы крестьян, Анненков не прекратил расправы и спокойно смотрел на „работу“ своих партизан. После порки все мужики были расстреляны…»

Я неслучайно предупредил, что это — показания Ромадановского. В целом они слишком хорошо и правдиво характеризуют Анненкова, но последний эпизод выглядит чуждым всему повествованию. Видимо, это плод воображения следователя, включенный в показания под нажимом.

Но продолжим знакомство с показаниями Ромадановского: «Любил посещать солдатские вечеринки, где сам плясал и учил этому казаков, подтягивал песни, но сам голосом не обладал. Страстью была езда на автомобиле, сам накачивал воздух в камеры, надевал бандажи. Нравилось попугать киргизов, лошадей глушителем газа, у него часто получался эффект выстрела. Веселился, если удавалось задавить собаку, курицу, барана, очень хотел задавить какого-нибудь киргизенка.

Имел личного повара. Помощником повара был взятый под Черкасским арап — негр, который знал французский, немецкий, английский и мусульманский[9] языки. Анненков всегда подсмеивался над негром: почему он всегда такой „грязный“. При всякой поездке на автомобиле повар обязан был снабжать Анненкова провизией, яблоками, сладостями. Держал капельдинера Юзефа, который приносил кофе, чай, обед, одежду.

У атамана был большой гардероб, заведовал коим казак Степан. В гардеробе находились: костюм, три пары сапог с высокими каблуками и медными подковами, белье, шоколад, сигареты, ром, коньяк, меховая шуба, серебряный кинжал, японский карабин, серебряная пуговица с гербами, сделанная в оружейной мастерской. Все это по первому требованию немедленно доставлялось на место посыльным.

При себе атаман держал ручную волчиху Динку-Анку, лисицу, медведя, который однажды залез на крышу дома, зацепился за что-то, повис на кольце и задушился. Бедный Степан, боясь наказания, чуть не застрелился из-за этого медведя.

Личный парикмахер по прозвищу Бомба брил и стриг под челку, завивал чуб атамана.

В личном окружении Анненкова было несколько немцев и австрийцев из числа военнопленных. При нем состоял личный конюх по уходу за выездными лошадьми.

Во время работы атаман в своей комнате заставлял оркестр играть военную музыку, по вечерам давать симфонические концерты, на которые приглашались офицеры. Существовал специальный хор Атаманского полка. Казаки этого полка носили брюки с генеральскими лампасами, обязаны были иметь чуб и стрижку под челку. Погоны у них были с вензелями „АА“, на кокардах был череп смерти. На всех знаменах имелись надписи: „С нами Бог и атаман“.

Производство в офицеры осуществлял сам лично. Особенно этот процесс усилился после поражения белых под Семипалатинском.

Цели своей борьбы выражал так: организовать на занятой территории казачье войско, соединиться с восставшим против большевиков в Ташкенте Осиповым[10], стать диктатором и не подчиняться никому. Стремился избавиться от возможных противников: прибывшего генерала Дутова отправил в Китай, не предоставив ему никакой должности»{23}.

Анненков любил фотографироваться и фотографировался много. Широко известны два его портрета. На первый взгляд, они похожи один на другой. На обоих — молодой генерал в черном гусарском мундире, перетянутый в поясе узким наборным ремешком с висюльками. На левом рукаве мундира — три прямоугольных нашивки-лычки, под ними — вышитый вензель. Руки Анненков заложил за спину, на его груди — Георгиевский крест.

Но на этих снимках — разный Анненков: на первом он молод, чубат, в лихо заломленной назад фуражке. Лицо — совершенно детское, и, если бы не генеральские погоны, Анненкова можно было бы принять за рядового атаманца, на другом — повзрослевший Анненков: уже не демонстрируется чуб, фуражка одета прямо, удлиненные черты его лица спокойны, мужественны, рот плотно сжат, устремленный в даль взгляд прям, но в глазах затаилась усталость.

Совершенно другим увидел Анненкова на этих фотографиях бывший полковник Генерального штаба Н. В. Колесников, один из идеологов белой эмиграции в Китае, который обнародовал свое видение атамана, правда, уже тогда, когда тот был далеко от китайских пределов:

«Я очень много слышал об атамане Анненкове, но никогда не знал его в лицо, — пишет он, — и вот доктор Казаков[11] прислал мне его фотокарточку (видимо, первую. — В. Г.). Взглянул я и ахнул. На меня глядел молодец из какой-нибудь купеческой лавки, в лихо заломленном на затылок картузе, подпоясанный, точно коренник, ремнем с бляхами, а рукава, галифе и рубаха представляли из себя расплесканную палитру красок.

Но самое замечательное — это лик. Большая челка, точно у китайской леди, закрывала пол-лба, из-под этой челки на вас смотрел весьма демократический „патрет“{24}.

А вот еще одна зарисовка. Ее сделал большевик А. П. Оленич-Гнетенко, видевший Анненкова в Омской тюрьме:

„На следующее утро, когда мы умывались на свежем воздухе, открылась калитка, и часовой пропустил одного за другим двух офицеров. Тот, что был впереди, шел через двор быстрыми шагами, с какой-то кошачьей грацией, изгибая тонкий стан, затянутый в бешмет и черкеску с серебряными газырями и наборным кавказским пояском. Ножны его кривой шашки также были богато украшены. При ходьбе, как крылья, развивались концы алого башлыка, небрежно наброшенные поверх черкески. Лихо сбитая на затылок кубанка открывала смугловатое, с орлиным профилем, худое лицо с темными усиками. Это был Анненков“{25}.

Этот портрет написан врагом Анненкова, большевиком с 1918 года, но врагом честным и благородным, который запечатлел Анненкова таким, каким его видел, и портрет получился правдивым, ярким, запоминающимся.

В качестве образчика портрета врага в советской художественной, и не только, литературе приведу портрет Анненкова, нарисованный писателем А. Е. Алданом-Семеновым. Именно такие „патреты“ формировали у советского читателя образ Анненкова как человека-хищника, человека-оборотня, человека-вампира. Мрачных красок для врагов этот писатель не жалел, считая, что чем они чернее, тем портрет правдивее:

„Анненков среднего роста, у него длинная голова, бескровное лицо, карие глаза, заостренный нос. Человек как человек с виду, а душой — зверь. Нет, не то слово. Вурдулак, изверг, садист — вот кто такой Анненков. Впрочем, характер атамана остается для меня неясным. Он человек недюжинного ума, отличается звериной храбростью. В мировую войну стал полным Георгиевским кавалером, получил британскую золотую медаль, французский орден Почетного легиона. Не пьет, не курит, избегает женщин. Но он — бретер, ищущий любого повода для скандала, и приходит в бешенство по пустякам. А уважает он только силу. Офицеры опасливо разговаривают с этим циничным человеком, готовым каждую минуту ухватиться за револьвер“{26}.

А вот портрет Анненкова, сочиненный современным писакой-газетчиком:

„Древние аксакалы запомнили его в черкеске, с огромной, почти до колен, деревянной кобурой и плеткой в руке, которой он хлестал непокорных направо и налево“{27}.

Интересно, на каких дорогах Семиречья встречал сегодня этот молодой автор аксакалов, воочию видевших Анненкова, и что же, интересно, хранил тот в кобуре столь гигантских размеров? Для 7,63 миллиметрового автоматического пистолета Маузера, широко применявшегося во время Гражданской войны в России в 1918–1920 годах, кобура, нарисованная этим „художником“, явно великовата! Да и с плеткой он попал впросак: на судебном заседании 30 июля Анненков говорил, что никогда он даже в руках не держал плетку, а ходил все время со стеком. И никогда не носил черкески.

Для подобных писак сейчас очень удобно творить вымыслы о времени и людях, давно ушедших в прошлое. Нет уже в живых ни анненковцев, ни красных, ни белых, ни людей любой другой окраски, которые могли бы их опровергнуть.

Некто Гущин, который знал Анненкова и видел его перед выездом в СССР и о котором мы еще скажем в своем месте, отвечая на письмо генералу П. Н. Краснову, писал, что долгие годы тюрьмы в Урумчи со всякими китайскими средствами для ослабления воли заключенного сделали свое дело. Китайское начальство выпустило из урумчийской тюрьмы человека, уже неспособного ни к какому действию. Он отмечал, что самого Анненкова как вождя, как атамана в 1925–1926 годах уже не было. Не было его и как бойца, и как политического деятеля; было только тело, облик того человека, исполненного воинского духа, который когда-то раньше водил его братьев-партизан на ратные подвиги. Большевикам достался больной, усталый, вконец опустошенный и начисто до самых глубин существа разбитый человек-полутруп. Вахмистр Лисихин, старый анненковец, после посещения своего атамана запил мертвую и плача приговаривал: нет брата-атамана{28}!

Еще один штрих к портрету атамана, относящийся тоже к 1926 году, времени, когда М. Зюк доставил Анненкова в Москву, добавила сестра М. Зюка Раиса Идрис. Она вспоминает: „Я сама принимала „гостя“ — атамана Анненкова у брата и хорошо помню встречу с ним. В комнате было два человека, на полу стояли чемоданы… Первый со мной подчеркнуто вежливо поздоровался. Это был высокий в полувоенной форме человек. Он подал мне руку. Меня поразила рука: вся в татуировке, тонкая, холодная и какая-то очень цепкая. Это был высокий, загорелый в военной форме гражданин, мужчина лет сорока, взгляд холодный, пронзительный, лицо суровое, губы кривятся то ли иронически, то ли горестно, но больше всего меня поразила его прическа. Волосы коротко острижены как у белогвардейца“{29}.

Что характерного подметила Р. Идрис в поведении и облике Анненкова? Во-первых, его галантность и рыцарство: Анненков подчеркнуто вежливо с ней здоровается, он не пожал ее руку, а подал свою. Во-вторых — последствия пребывания в китайской тюрьме и следы глубоких переживаний и раздумий. Это уже не тот Анненков, который знаком нам по более ранним воспоминаниям современников, не восторженный юноша, не лихой атаман, а зрелый человек с нервной, горестной улыбкой.

Конечно же, в Москве Анненкова подлечили, и на процессе он выглядит молодцом. Детали к портрету Анненкова этого периода его жизни принадлежат чекисту В. Григорьеву{30}:

„Следы китайской тюрьмы не отразились на внешнем облике атамана. Слегка вздернутый нос (дался им всем этот нос! — В. Г.), небольшой вьющийся чуб придавали выражению его лица властность и решительность, Тонкие губы, чуть прикрытые сверху аккуратными, закрученными на концах, усами, как бы намекали на капризность этого человека. Стоял он прямо, по-гвардейски развернув грудь. Во всем его облике чувствовалась та картинность, которая так присуща была разбитным кадровым офицерам царской армии“.

И, наконец, последние штрихи к портрету атамана. Он — на скамье подсудимых и понял, что обманут. Он подавлен крахом надежд на обещанное чекистами прощение, рухнувшей верой в их порядочность и сожалеет о легкомысленном возвращении. Впрочем, он еще надеется, что ему будет сохранена жизнь, надеется на помилование.

Газеты отмечали, что в первые дни процесса Анненков давал показания очень тихим, едва слышным голосом, но затем освоился. О его поведении на процессе тоже будет сказано в своем месте. Оно полностью опровергает пассаж В. П. Шалагинова, начертанный в его брошюре:

„Анненков сидит нога на ноге, настороженный, бледный, с лицом, будьто вырезанным из белой бумаги. Некогда лихой атаманский чуб поубавился в пышности, сник, впрочем, сник и сам атаман. Теперь он живет под впечатлением неодолимой власти тех, над кем он когда-то стоял с нагайкой, с клинком на ляжке, окруженный стадом лейб-атаманцев, давно уже утративших представление о цене человеческой жизни“ — живописал он, сам на процессе не бывавший, а учившийся в это время, как он говорит, за тридевять земель от Семипалатинска, в Иркутске»{31}.

На Лубянке Анненков, уже не в первый раз, отпустил усы, что дало тому же автору повод обыграть это событие:

«Я вижу перед собой очень бледное лицо Анненкова, его характерную ухмылку молчаливого бешенства из-под крашеных усов», — изощрялся Шалагинов. Но это — не зарисовка с натуры, а игра его воображения. На самом деле, на суде Анненков, по словам очевидцев, вел себя достойно, о чем будет сказано в свое время.

Внешний вид Анненкова на процессе произвел тяжелое впечатление и на генерала П. Н. Краснова:

«Получил я с Дальнего Востока советские газеты с подробным описанием процесса и с портретами Анненкова и Денисова. Анненкова я сейчас же узнал. Он мало изменился. Только ужасно было выражение его лица и совершенно безумных глаз!»{32}.

Очерк о портрете Анненкова хочу закончить словами Петра Николаевича, который, несмотря на собственные симпатии к Анненкову, беспощадно хлещет его, позднего, используя сведения, полученные из советских газет: «правитель разбойничьего типа», «подобрал себе вольницу головорезов и с ними рыскал по Семиречью, грабя население», «никого, кроме себя, не признавал» и, наконец, заключительный аккорд:

«Анненков требовал тяжелой руки и, когда оказался без управления, свихнулся», — с горечью отмечал Краснов{33}.

Но до этого еще далеко, и мы последуем за хорунжим Анненковым к первому месту его военной службы.

Ермака Тимофеева полк

Путь Анненкова лежал на юго-восточную окраину России — в город Джаркент, в 1-й Сибирский казачий Ермака Тимофеева полк.

Основанный в 1882 году на месте деревни Самал (по-маньчжурски — Глиняная) город стоял, как и сейчас, на обрывистом берегу мелководной речки Усек, вблизи Джунгарского Алатау, на пути в Китай, в 35 километрах от границы, и был славен святыней мусульман — мечетью, которую без единого гвоздя в 1895 году построил китаец Хон Пик, огромным базаром с дешевыми виноградом, арбузами и дынями. Земля, на которой стоит город, еще совсем недавно была китайской: она стала российской территорией только в 1879 году — по Ливадийскому соглашению.

Город не мог не поразить молодого офицера хорошей планировкой, широкими и прямыми, обсаженными тополями, улицами и журчавшими вдоль них арыками. Таким его сделали полковые казаки и переселенцы из России, которые были немедленно брошены ею на охрану и освоение новых земель.

Однако здесь не было ни театра, ни клуба, лишь изредка работал частный синематограф, а мертвую скуку местные жители оживляли пересудами, сутяжничеством, карточной игрой, обильными возлияниями. Чтобы развеяться, молодые офицеры одвуконь[12] скакали в Верный и проводили вечер в офицерском собрании, а утром мчались обратно.

Здание офицерского собрания — теремок работы знаменитого верненского военного инженера Зенкова — и сейчас стоит, переделанное, правда, до неузнаваемости. Теперь в нем — музей национальных музыкальных инструментов.

Полк дислоцировался на северо-западной окраине города и размещался в только что отстроенных казармах. Это был один из старейших и заслуженных казачьих полков. Он вел свою историю от полка № 10 Сибирского линейного казачьего войска, сформированного 6 сентября 1850 года из выдворенных в киргизскую степь переселенцев, казаков и офицеров. 12 декабря 1882 года полку было присвоено имя Ермака Тимофеева, который был назначен его вечным шефом.

Полк участвовал во всех крупных военных кампаниях России в Средней Азии. В Хивинском походе 1873 года в составе Туркестанского отряда находилась его первая сотня с артиллерией (ракетные станки). В бою у селений Хакы и Хавата сотня уничтожила двухтысячный отряд противника, за что получила знаки отличия: две георгиевские серебряные трубы с надписью: «За дело при селении Хакы — Хават в 1875 году».

Участвовал полк и в Кокандском походе 1875–1876 годов. Он сражался при штурме и взятии крепостей Коканда, Андижана, Маргелана, Оша, Намангана, в боях у кишлаков Махрам и Уч-Курган. В сражении у Ургазы казаки разбили тысячный отряд кокандцев, изрубив его наполовину. За штурм Андижана полк получил знаки отличия на головные уборы с надписью: «За штурм Андижана 10 октября 1875 года».

Георгиевские трубы хранились в четвертой сотне, знаки на головных уборах носили казаки первой и второй.

Небольшие отряды полка принимали участие в покорении Бухарского эмирата, в Ахалтекинской экспедиции генерала Скобелева, в покорении южной Туркмении 1881 года, а в 1880–1882 годах находились в Кульджинском походе.

14 апреля 1904 года полку было пожаловано полковое знамя, Александровская лента к нему с надписью: «1852–1904». В 1906 году всем нижним чинам полка пожалованы одиночные белевые петлицы[13] на воротнике и на обшлагах мундиров{34}.

К приезду молодого хорунжего полк охранял границу с Китаем и имел постоянные заставы в поселке Кольджат, в урочище Алтынкуль и в станице Баскунчи и мощную по тем временам крепость в Хоргосе{35} — четырехугольник с толстенными из саманного кирпича стенами без единого выходящего наружу окна. В центре крепостного двора был колодец с пресной водой. Сама крепостная стена служила наружной стеной казармы, служебных помещений, большой комнаты для проведения занятий с личным составом, офицерских квартир.

С 23 июня 1911 года по ноябрь 1913-го командовал полком полковник Петр Николаевич Краснов, о котором мною уже рассказано.

В полку было пять сотен. Первой сотней командовал есаул Рожнев, второй — есаул Алексей Георгиевич Грызов, третьей — есаул Толмачев, четвертой — подъесаул Вячеслав Иванович Волков, пятой — есаул А. А. Баженов.

Все командиры сотен имели семьи и с Анненковым, который был младше их по возрасту и званию, вне службы не общались. Не выходили за круг служебных и его отношения со сверстниками: Анненков не разделял их увлечения картами, вечеринками, женщинами и все свое время отдавал службе. Лишь изредка он, как мы уже знаем, отпрашивался в Аулие-Ату, чтобы купить себе новую лошадь или в Верный, чтобы поразвлечься. Зато его можно было часто видеть несущимся в бешеном аллюре к Джунгарскому Алатау, в сторону урочища Тышкана.

Со всеми офицерами у Анненкова были ровные отношения. Он был всегда в хорошем настроении, весел и остер на язык. Однако с командиром четвертой сотни подъесаулом В. И. Волковым эти отношения были сложными, а со стороны Волкова — почти враждебными.

У подъесаула Волкова был тяжелый характер. Он был горяч, надменен, самолюбив, не всегда сдержан, никогда не поступался своими принципами. За участие в конной атаке под Ардаганом он станет первым Георгиевским кавалером в полку. В ночь на 21 декабря 1914 года 4-я сотня 1-го Сибирского казачьего Ермака Тимофеева полка под командованием есаула Волкова скрытно вошла в небольшой приграничный городок Ардаган, захваченный несколько дней назад турками, учинившими здесь зверскую расправу над армянским христианским населением. Внезапно сотня столкнулась с турецким батальоном. Разгром турок был полным. Среди прочих трофеев полка оказалось знамя 8-го Константинопольского пехотного полка, одного из самых привилегированных полков султанской армии. Ардаганское дело сибирских казаков разрушило план турецкого командования прорваться в Грузию через Боржомское ущелье.

4-я сотня Волкова была лучшей в полку и не имела соперников по выучке и по завоеванию призов на различных состязаниях. И вот Анненков, назначенный временно командовать 1-й сотней вместо убывшего на льготу есаула Рожнева, сумел в короткий срок так подготовить ее, что она стала побивать 4-ю по всем предметам боевой подготовки. Успехи 1-й сотни вызвали удивление в полку, а пылкий, нервный, не терпящий соперников, да еще и в лице молодого офицера, командир 4-й воспылал ненавистью к успешному Анненкову. Но вернулся в полк Рожнев, и 1-я сотня растеряла свое мастерство, и опять лучшей в полку стала 4-я, но неприязнь к Анненкову у Волкова осталась. В 1913 году есаул даже обвинил соперника в нечестной торговле лошадьми. Было назначено дознание, однако войсковой старшина Первушин М. И., которому оно было поручено, не нашел в поступках Анненкова ничего предосудительного. Волков же остался при своем мнении и считал, что дело было замято, потому что Анненков — любимец командира полка.

Неприязненные отношения между Волковым и Анненковым сохранялись долго. Даже став соратниками по Белому движению, они часто конфликтовали, нанося этим ощутимый вред общему делу. Однако командирские, организаторские и педагогические качества Анненкова, его умение работать с людьми отнять у него было невозможно. Вскоре после инцидента с Волковым Анненков принял полковую учебную команду, и она тоже стала передовой в полку. Казаки команды стали блистать отменной выправкой, внешним видом, исполнительностью, дисциплиной, знаниями, казарма и учебные места и помещения — чистотой и порядком, а кони — ухоженностью.

Можно по-разному относиться к Анненкову, но одно бесспорно: это был командир от Бога!

В 1913 году Анненков был переведен в Кокчетавский казачий полк. Каких-либо видимых причин к этому не было. Возможно, сказались существовавшие в казачьих частях сложные отношения между офицерами — местными казаками и офицерами-казаками, выходцами из других казачьих войск. В этом плане в полку было трудно даже его командиру донскому казаку полковнику П. Н. Краснову. Тем более было трудно Анненкову. Но причина все-таки, наверное, не в этом, а в том, что Кокчетавский полк был учебным, и Анненков был переведен туда накануне Великой войны как отличный методист, в предвидении того, что война будет требовать все больше и больше быстро и хорошо обученных солдат.

Кроме П. Н. Краснова и Б. В. Анненкова, 1-й Сибирский Ермака Тимофеева полк дал еще ряд видных деятелей Белого движения. Это, например, уже известный нам подъесаул В. И. Волков. После октября 1917 года — активный деятель действовавшей в Омске подпольной антисоветской офицерской организации «Тринадцать» и командир белогвардейского отряда. Полковник Волков — один из руководителей переворота в Омске 18 ноября 1917 года, в результате которого была свергнута власть Директории и приведен к власти адмирал А. В. Колчак. За участие в перевороте Волков формально был предан А. В. Колчаком военно-полевому суду, которым, естественно, был оправдан. Вскоре он был назначен начальником Омского гарнизона, а затем — генерал-губернатором в Читу. Однако забайкальский атаман Г. М. Семенов, не признававший Колчака Верховным правителем России, не пропустил Волкова на «свою» территорию. Волков был вынужден остановиться в Иркутске и по назначению Колчака стал командующим Иркутским военным округом. Но тыл не удовлетворял уже генерала Волкова. С разрешения Колчака он сформировал сводный казачий корпус, с которым воевал на Урале. Во время отступления 1919–1920 годов корпус В. И. Волкова был за Иркутском окружен красными и разгромлен у станции Китай. 11 февраля 1920 года он застрелился.

Дочь В. И. Волкова, Мария, известная в эмиграции поэтесса, воспевавшая Белую гвардию, посвятила памяти отца ряд стихотворений. В одном из них она писала:

…Ты Родину свято и верно любил

И жертв за нее не считал.

Ты верой в ее возрождение жил,

Но гибель ее увидал…

…Заветы казачьи ты крепко хранил,

В бою был всегда впереди

И дерзкой отвагой с лихвой заслужил

Свой беленький крест на груди{36}.

Имя другого однополчанина Анненкова — Ивана Красильникова — тощего, русобородого хорунжего, прозванного за свой высокий рост «Полтора Ивана», советские историографы сопровождали такими же эпитетами, что и имя самого Анненкова. Безусловно, монархист Красильников был убежденным врагом большевизма и поэтому не был щепетилен в выборе средств и методов борьбы с советской властью и с ее приверженцами. В середине 1918 года он — есаул, командир партизанского отряда, соратник Анненкова и Волкова по организации «Тринадцать». Красильников не верил ни в какую партию, не допускал и мысли об их способности ликвидировать советскую власть и всегда ориентировался только на военный переворот. В то же время это была натура, склонная к анархии, вольнице, атаманщине. Красильников — активный участник омского переворота 18 ноября 1918 года, приведшего к власти Колчака. Накануне переворота, 13 ноября, люди Красильникова вели себя особенно вызывающе. Во время очередного загула в одном из ресторанов Омска, когда официальный представитель правительства Тренденбах потребовал прекратить исполнение царского гимна, красильниковцы крикнули ему:

— Пошел прочь, паршивый эсер!

Ночью 18 ноября две роты из отряда Красильникова подошли к зданию, занимаемому Директорией, арестовали директоров и доставили в свой штаб. После недолгого пребывания здесь их отправили в тюрьму и в ночь с 22 на 23 ноября расстреляли.

Как и Волков, Красильников был предан Колчаком военно-полевому суду, как и Волков, он думал, что будет непременно расстрелян, но, как и Волков, был оправдан.

В годы Гражданской войны генерал Красильников действовал в Восточной Сибири. Его имя связано с жестокими расправами с рабочими, железнодорожниками, пленными, крестьянами. Весной 1919 года генерал-майор Красильников умер в Иркутске от тифа.

Офицером полковой учебной команды служил в полку хорунжий Леонид Александрович Артифексов. Это был высокого роста, могучего телосложения силач и прекрасный гимнаст. Происходивший из терских казаков, он был вспыльчив, нетерпелив, горяч, горд, но умел владеть собой и пользовался уважением сослуживцев. Служил в 1-м Запорожском Императрицы Екатерины Великой полку. Участвовал в Великой войне. Награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. После октября 1917 года полковник Артифексов — командир броневого дивизиона, участник Корниловского мятежа. На заключительном этапе Гражданской войны он — генерал для особых поручений при Главнокомандующем Русской Армией бароне Врангеле. С этой армией он ушел в Турцию. В 1922–1923 годах Артифексов жил в Германии, где скончался от скоротечной чахотки.

Назову еще одного однополчанина Анненнкова. Это бывший урядник Глебов, ученик Анненкова, окончивший полковую учебную команду в 1911 году. Человек большой храбрости, в годы Гражданской войны он проявил себя хорошим командиром и организатором и дослужился до чина генерал-лейтенанта. С отступающей армией Колчака Глебов ушел в Китай. Проживал в Харбине, Шанхае. Возглавлял Комитет прав и интересов эмигрантов. Богатый славными боевыми традициями и незаурядным офицерским коллективом полк несомненно оказал большое влияние на формирование политических взглядов и морально-боевых качеств одного из будущих вождей Белого движения.

На германском фронте

В 1913 году Анненков был переведен в 4-й Кокчетавский казачий полк и стал командовать 3-й сотней. С началом Великой войны, в связи с объявлением мобилизации и призывом на службу ряда возрастов, полк занимался подготовкой призывников к фронту. Однако служба в этом полку у него не пошла. Вот как он сам рассказывает об этом:

— Обстановка в полку в тот период сложилась такая. Среди казаков все сильнее проявлялось недовольство муштрой, строгостью порядков, развязным поведением офицеров. Многие казаки не хотели отрываться от своих станиц и полей. По существу они принудительно были собраны в лагеря, к ним назначили офицеров, совершенно не знакомых с жизнью и обычаями казаков. За малейшее непослушание следовали строгие наказания, обычным делом было рукоприкладство, мордобой. Один из случившихся на этой почве эксцессов привел к серьезному бунту, последствия которого разом изменили всю мою жизнь. Это произошло в самом начале германской войны.

Начальником лагеря являлся жестокий и грубый офицер Бородихин, который к тому же был нервным и вспыльчивым, а потому избивал казаков по самому ничтожному поводу. Однажды он публично ударил по лицу молодого казака Данилова. Кто-то из присутствовавших громко произнес:

— Бить нельзя! Нет у вас такого права!

— Кто сказал?! — гневно выкрикнул Бородихин, поворачиваясь к группе казаков, из которой исходил протестующий голос.

Ответа не последовало. Начальник лагеря грубо выругал всю группу, обозвал казаков трусами и добавил, что они могут говорить только в спину. Но стоило Бородихину отвернуться, как вслед ему понеслись насмешки и ругательства. Разъяренный офицер выхватил револьвер и закричал:

— Буду стрелять, если не замолчите и не прекратите ругань!

В ответ со всех сторон от рядовых казаков и вольных последовала новая реакция:

— Мало германских пуль, еще и свои офицеры по казакам стрелять собираются! Ничего, и на них найдутся…

Это была уже открытая угроза. Начальник лагеря вызвал офицеров, приказал развести казаков по баракам и казармам, выявить и представить ему всех недовольных. Однако казаки вышли из повиновения, чему способствовало неправильное поведение офицеров, пытавшихся усмирить подчиненных, но не так, как нужно. Было избито много офицеров, часть которых сгруппировалась в общежитии и стала стрелять по окружившим их казакам. Отстреливаясь от наседавших бунтовщиков, Бородихин израсходовал все патроны, выпустив в себя последнюю пулю. Но он был только ранен и был тут же добит преследователями. Большинство офицеров разбежалось. Меня же казаки не тронули, более того, по их просьбе мне пришлось принять на себя командование сразу тремя полками. Полагаю, что я пользовался среди солдат авторитетом за уважительное отношение к каждому казаку. Мне удалось восстановить порядок во многом благодаря тому, что сотня, которой я командовал, была полностью на моей стороне.

О случившемся я донес войсковому атаману, из Омска к нам тотчас же прибыл генерал Усачев с пехотными полком и экспедицией, начавшей расследование случившегося. Генерал потребовал от меня назвать зачинщиков и лиц, причастных к убийству начальника лагеря. На что я ответил, что, как офицер русской армии, не могу быть доносчиком, чем вызвал явное неудовольствие генерала. Он обвинил меня в укрывательстве и бездействии, за что меня предал военно-полевому суду вместе с 80 другими казаками. Совершенно неожиданно суд меня оправдал, однако окружной суд с таким решением не согласился и приговорил к одному году и четырем месяцам заключения в крепости с ограничением в правах. Отбытие наказания мне заменили направлением на германский фронт с условием полного отбытия наказания поле войны{37}.

В конце 1914 года Анненков прибывает на Северо-Западный фронт и направляется в 4-й Сибирский казачий полк, приданный 3-му армейскому корпусу 10-й армии. Полк занимал оборону в Восточной Пруссии и находился на левом фланге армии, перед которым свинцово мерцали Мазурские болота. Здесь Анненков стал участником величайшего сражения Великой войны, вошедшего как Августовское сражение, или Восточно-Прусская операция, в историю русского военного искусства, и как Прусская операция и Зимнее сражение у Мазурских болот — немецкого.

25 января (7 февраля) 1915 года немцы внезапно обрушили мощный удар своей 8-й армии на левый фланг 10-й армии, имея задачей во взаимодействии со своей, тоже 10-й, армией уничтожить русскую. Первые два дня в штабе не придавали серьезного значения немецкому наступлению, и оно не встретило должного сопротивления. Намерения немцев были разгаданы только после того, как левофланговый 3-й армейский корпус под натиском немцев начал отходить и обнажил левый фланг 20-го армейского корпуса. Уже 28 января (10 февраля) для 10-й армии создалась угрожающее положение, и она покатилась на восток.

4-й казачий полк, находившийся на правом фланге армейской группировки, оказывал немцам упорное сопротивление. Он вел бой в трудных метеорологических условиях и на сложной местности. Болотистая, труднопроходимая местность и снежные метели, сменявшиеся оттепелями, распутицей и слякотью, мешали маневру полка и ведению боевых действий.

Плохо вооруженные и голодные русские солдаты и офицеры стояли насмерть. Обратившись за поддержкой к Гродненскому гарнизону, штаб корпуса, в составе которого сражался Анненков, по радио получает ответ немцев (!): «Напрасно беспокоите, вы давным-давно проданы, каждый солдат по 8 рублей, офицер — по 14 рублей». Этому, говорит на суде Анненков, конечно, не поверили, но, не дождавшись помощи, поняли, «что кто-то работает в пользу немцев». Нередки были в российской армии случаи, когда на боевую линию командование посылало части, имеющие по 15–20 патронов, батареи имели всего 5–6 ящиков снарядов, а вместо 3-дюймовых снарядов выдавались 12-дюймовые. «Все это давало повод думать, что кто-то усиленно работает против нашей армии. Если так будет продолжаться, то армия кончит свое существование»{38}.

К 15 (28) февраля германская 10-я армия, наступавшая с севера, отрезала русским все пути отхода на восток, за исключением одного — вдоль железной дороги на Гродно. Этот путь и был использован войсками, в том числе и 3-м армейским корпусом, которые к 26 февраля (11 марта) отошли к югу и заняли позицию вдоль южного берега реки Бобр до Августовского канала. С остатками своей сотни вышел на этот рубеж и Анненков.

— В те тяжелые дни, — вспоминает Анненков, — в тылу германских войск стали создаваться партизанские отряды. Начальником такого отряда, или атаманом, назначали офицера, удовлетворявшего некоторым специальным требованиям, предварительно выбранного всеми командирами полков, из которых формировался отряд. Партизан набирали из числа добровольцев. Когда я выразил желание служить в партизанах, меня назначили атаманом одного из отрядов, которым я командовал в 1915–1916 годах. В качестве отличительной символики партизаны имели особую нашивку: черный с красным угол, череп и кости, а также значок с теми же эмблемами и надписью: «С нами Бог».

Об истории формирования этих партизанских отрядов рассказывает генерал А. А. Брусилов[14], бывший в то время командующим армией Юго-Западного фронта. Он же дал им далеко не лестную характеристику. Генерал А. А. Брусилов вспоминает:

«За эту зиму (1915–1916 гг. — В. Г.) пришлось мне много повозиться с партизанскими отрядами. Иванов,[15] в подражание войне 1812 года, распорядился сформировать от каждой кавалерийской и казачьей дивизии по партизанскому отряду, причем непосредственное над ними начальство оставил за собой. Направил он их всех ко мне в армию с приказанием снабдить их всем нужным и двинуть затем на северо-запад, в Полесье. Это и было исполнено. Хозяйственной части армии от всей этой истории пришлось тяжко от непомерного увеличения работы по снабжению партизанских отрядов вещами и деньгами. С самого начала возникли в тылу крупные недоразумения с этими партизанами. Выходили бесконечные недоразумения с нашими русскими жителями, причем, признавая только лично главнокомандующего, партизаны эти производили массу буйств, грабежей и имели очень малую склонность вторгаться в область неприятельского расположения. В последнем отношении я их вполне оправдывал, ибо в Пинских болотах производить кавалерийские набеги было, безусловно, невозможно, и они, даже если бы хотели вести конные бои, ни в коем случае не могли этого исполнить. Единственная возможность производить набеги, и то с большими затруднениями, — делать их пешком, взяв провожатого из местных жителей. <…>

Думаю, что если уж признано было нужным учреждать партизанские отряды, то следовало их формировать из пехоты, и тогда, по всей вероятности, они сделали бы несколько больше. Правду сказать, я не мог никак понять, почему пример 1812 года заставлял нас устраивать партизанские отряды, по возможности придерживаясь шаблона того времени: ведь обстановка была совершенно другая, неприятельский фронт был сплошной и действовать на сообщения так, как в 1812 году, не было никакой возможности. Казалось бы, нетрудно сообразить, что при позиционной войне миллионных армий действовать так, как сто лет назад, не имело никакого смысла. <…> Вновь назначенный походный атаман, Великий князь Борис Владимирович, последовал тому же примеру: по его распоряжению во всех казачьих частях всех фронтов были сформированы партизаны <…> Удивительно, как здравый смысл часто отсутствует у многих, казалось бы, умных людей»{39}.

Мы, конечно, благодарны генералу за то, что он донес до нас свое видение партизан и партизанских отрядов в составе регулярной армии периода Первой мировой войны. Но полностью согласиться с ним мы не можем и заметим, что эти отряды явились прообразами разведывательных взводов, рот и батальонов Советской армии, действовавших как раз в условиях сплошного фронта и блестяще зарекомендовавших себя в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Однако название этих подразделений партизанскими, их воинов — партизанами, а командиров — атаманами было неудачно и заранее обрекало их на те характеристики, которые дает им Брусилов, потому что сами эти названия автоматически предполагали расхлябанность, разболтанность партизан, отсутствие у них твердой воинской дисциплины, наличие самоволия. Тем не менее это были элитные подразделения того времени, личный состав которых добровольно дал согласие действовать в обстановке повышенной опасности, подвергая себя дополнительным тяготам и лишениям, угрозе смерти, ранения, плена. Он был смел и решителен, лих и безрассуден и требовал жесткой руки и твердого руководства. Уважение тех партизан, симпатии к ним, зависть, любование этими здоровенными парнями со зловещими эмблемами, поблажки им в сочетании с отсутствием активного и грамотного использования в качестве разведчиков и диверсантов, порождавшее их безделье, как раз и есть первопричина их проступков, граничащих с преступлениями.

Склонный к партизанщине и ватажничеству, Анненков попал в благоприятную среду, в обстановку, для которой он был рожден и которая резонировала с его душой и наиболее ярко проявила его качества отца-командира и брата-атамана. Здесь, собственно, и родился тот атаман Анненков, которого мы сейчас знаем. И его вины в этом втором его рождении нет!

Партизанские отряды действовали до марта 1916 года. К этому времени установилась постоянная линия фронта, и партизанские действия не велись, а партизанским отрядам ставились задачи ударных или штурмовых частей.

3 марта 1917 года, по распоряжению Временного правительства, отряд Анненкова был переброшен с Западного фронта в Минск в ведение находившегося там фронтового комитета, где получил направление в местечко Осиповичи и поступил под руководство железнодорожного комитета для несения службы по охране объектов. Пребывание отряда Анненкова в Осиповичах было непродолжительным: в сентябре 1917 года отряд был отозван на фронт и передан в распоряжение штаба 1-й армии.

— К этому времени, — вспоминает Анненков, — меня произвели из есаулов в чин войскового старшины. Но оказалось, что руководство армией осуществляло уже не штабное командование, а армейский комитет из представителей солдат, казаков и офицеров. Распоряжениям комитета я подчинялся, поскольку в него входили и депутаты партизанского отряда.

В такой обстановке мы получили известие об Октябрьском перевороте и свержении Временного правительства.

«Огромный миллионный фронт рухнул и превратился в толкучку. Немецкие солдаты продавали часы, ножи, водку и пр., а русские, братаясь, покупали, уплачивая винтовками, пулеметами и даже орудиями, — писал Анненков в своей „Колчаковщине“. — Большевики сделали свое гнусное дело, и теперь осталось лишь завершить его, убрав с фронта лучшие части. Первыми стали уводиться партизанские отряды, сформированные из добровольцев и нисколько не разложившиеся. Тяжело было уходить с фронта, но и делать было нечего!».

В декабре по распоряжению армейского Совета казачьи части направлялись по своим войскам и там должны были демобилизоваться. Мотивировалось это разрухой в стране и невозможностью дальнейшего снабжения армии продовольствием. Поскольку отряд Анненкова принадлежал Сибирскому казачьему войску, он направлялся в распоряжение этого войска. Анненкову было вручено удостоверение на следование отряда в Омск с оружием и амуницией.

Эшелон, в котором следовал отряд Анненкова, во избежание эксцессов сопровождался броневиками «Красноармеец» и «Бей буржуев». Анненков вспоминает:

«Прибыли в Слуцк. Здесь ничего не произошло, и эшелон благополучно отошел, провожаемый все теми же броневиками. Не доезжая до Минска, отряду удалось получить ночью в армейском складе большое количество оружия, ручных гранат и патронов. Все это было тщательно укупорено в мешки с овсом. В Минске скопилось много эшелонов, и большевики, боясь скандала, торопились сплавить эшелоны, отправляя их то на север, то на восток. Осмотр был поверхностным:

— Оружие есть?

— Сдано на фронте!

— Отправляйтесь!

И здесь эшелон благополучно проскользнул. Все шло хорошо до Пензы. В Пензе, — продолжает Анненков, — едва эшелон подошел, атаман получил записку без подписи: „Вас хотят обезоружить, будьте готовы!“ Партизаны и так были готовы, спали, не раздеваясь, с винтовками при себе. Комиссар железнодорожного Совдепа предъявил атаману требование открыть все вагоны и дать провести полный осмотр. Атаман ответил, что оружие сдано на фронте, осмотр произведен в Минске и — довольно — и больше осматривать не дает.

— Тогда осмотрим силой! — сказал комиссар и ушел. Он стал вызывать по телефону два полка пехоты. Узнав от начальника станции, что путь свободен, атаман приказал машинисту отправляться, товарищ категорически отказался. Пришлось его сбросить, и атаман сам повел состав, несмотря на красные сигналы и свистки. Восемь станций эшелон шел безостановочно, пока не расплавились трубы в паровозе. На счастье, из Самары шел встречный пассажирский поезд, и машинист, жалея свой паровоз, согласился вести состав в Самару, где партизан уже ждал сюрприз — полк пехоты расположился поперек пути. Поезд остановился, и комиссар с маузером за поясом и тремя бомбами подошел к атаману:

— Я получил предписание из Петрограда взять у вас оружие, которое вы не сдали на фронте и не хотите сдать в пути. Предупреждаю, что я получил директивы действовать энергично, и вы сами видите, что в моем распоряжении достаточно сил, чтобы заставить вас исполнить приказ!

Ничего не отвечая комиссару, атаман подошел к полку, которым еще командовали офицеры, и попросил собрать полк, что и было сделано. Атаман обратился к солдатам:

— Товарищи солдаты! Ровно три с половиной года проливал я с партизанами свою кровь на фронте. Вы видите мои нашивки, что я три раза ранен. Вы видите, что у меня на груди Георгиевский крест, георгиевская шашка, значит, мы не даром провели время на фронте. Теперь, когда мы кончили свое дело и идем домой, у нас хотят отобрать это оружие. Разве это справедливо? Теперь отнимают у нас, а, когда вы поедете домой, то будут отнимать и у вас! Если хотят, то пусть берут сами. У них есть свои солдаты-красноармейцы. Зачем опять по старому режиму направлять солдат на казаков, не правда ли?

Солдаты, зажженные словами атамана и подстрекаемые своими же офицерами, единодушно закричали:

— Правда, правда, не наше дело, домой!

И, несмотря на уговоры комиссара, полк ушел, посылая приветствия партизанам. Комиссар от злости кусал губы, но ничего не мог сделать с той рванью, которая называется красноармейцами. Он не мог сдержать лихих фронтовиков! Тем не менее паровоза не давали, и эшелон стоял двое суток. Надоело, и на третью ночь половиной отряда была занята станция, а половиной окружили Совдеп. Напуганные товарищи решили выпустить партизан, и в ту же ночь эшелон ушел».

Прервем на минуту цитирование записок Анненкова и поставим под сомнение правдивость описания автором самарского эпизода. Представляется, что дело обстояло не так, и Анненков исказил правду, чтобы скрыть факт участия его отряда в одной из советских демонстраций, которые в ту пору проводились и по поводу, и без повода.

Здесь следует прежде всего уточнить, почему из Самары в Сибирь был свободно пропущен явно враждебный советской власти вооруженный отряд Анненкова. Во время прибытия отряда Анненкова в Самару председателем местного Ревкома был большевик и подпольщик Валериан Владимирович Куйбышев, который, по воспоминаниям старейшего русского революционера, члена РСДРП с 1898 года, Петра Кобозева, очень умело проводил разоружение казацко-солдатских эшелонов демобилизованных фронтовиков, изымая у них винтовки, пулеметы и даже орудия. Так почему же Куйбышев сделал исключение для отряда Анненкова? Ведь СНК (Совет Народных Комиссаров, Советское правительство) строго предписывал разоружать все отряды, каждого солдата и казака, каждого офицера!

Когда вопрос о разоружении отряда достиг критической точки, Анненков пошел в Реввоенсовет, который размещался на углу улиц Льва Толстого и Саратовской в белокаменном особняке последнего самарского губернатора. Три ступеньки между белыми колоннами привели Анненкова в приемную. Направо дверь с надписью золотом на стекле: «Председатель Самарской управы». За ней — кабинет Куйбышева, Политического комиссара 4-й армии, Председателя Самарского ревкома, руководителя губернского комитета большевиков.

Анненков называет себя, и Куйбышев, в семье которого чтили декабристов, интересуется, не имеет ли тот отношения к декабристу. Анненков подтверждает. В разговоре выясняется, что они годки, оба — бывшие кадеты, выпускники-одногодки, собеседники проникаются взаимной симпатией и договариваются, что отряд примет участие в демонстрации, чем окажет местному Совету моральную помощь и поддержку, после чего ему будет позволено, не разоружаясь, проследовать дальше. Оба они еще не знают, что их жизненные пути пересекутся в наступающем лихолетье Гражданской войны, где атаман Анненков будет драться с красногвардейским отрядами, которые посылал против него из Туркестана член Военного Совета Туркестанского фронта Куйбышев, несомненно, вспоминая при этом о своем самарском знакомце.

И уж совсем в финале, на утреннем заседании суда 27 июля 1927 года защита по просьбе Анненкова заявила ходатайство о вызове на процесс в качестве свидетеля В. В. Куйбышева, чтобы тот подтвердил участие Анненкова в советской демонстрации в Самаре. Однако суд не посмел побеспокоить Председателя Всесоюзного Совета Народного Хозяйства и в удовлетворении ходатайства отказал, мотивируя отказ мелким значением этой демонстрации в деятельности Анненкова.

Но вернемся к запискам Анненкова.

«Слава Богу! — пишет он. — Уральские горы остались позади и теперь, в случае чего, можно уйти походным порядком. Казалось бы, теперь нет опасности, но — увы! Едва успели пройти Челябинск, как начальник станции сообщил, что в Екатеринбург через несколько минут приходит карательный эшелон матросов, до его прихода не велено отпускать партизан. Действительно, через полчаса на станцию на всех парах подошел пассажирский поезд, весь украшенный красными флагами. Поезд остановился, и из вагонов повыскакивали матросы, вооруженные с ног до головы. Их оказалось до 200 человек. Начальник отряда, перевязанный крестообразно пулеметной лентой, подошел к атаману и протянул руку.

— Не имею чести вас знать! — сказал атаман, не подавая руки. Матрос несколько смутился.

— Нам приказали взять у вас оружие!

— Хорошо, сейчас сдам! — сказал атаман и приказал отряду строиться. Вмиг на платформе выстроились около 300 партизан с пулеметами.

— Берите! — предложил атаман. Матрос понял наше предложение:

— Мы не хотим с вами драться. Не хотите сдавать — не надо, уходите!

— Вы только каратели для безоружных, а где сила, там вы — трусы! — сказал атаман.

Партизаны сели в вагоны, и поезд стал медленно отходить от перрона. Вдруг сзади послышалась стрельба, и пули со свистом стали пролетать мимо вагонов. Это было неожиданностью. Поезд остановился, и партизаны, выскакивая из вагонов, рассыпались в цепь. Наступление на Челябинск было непродолжительным, ибо матросы, видя, что дело принимает другой оборот, быстро сели в вагоны и отошли под сильным обстрелом на запад.

Это был последний дорожный аккорд. До Омска отряд дошел уже спокойно».

Омская кадриль

Ко времени прибытия отряда Анненкова в Омск здесь уже была установлена советская власть. Однако, наряду с Советами рабочих и солдатских депутатов, в городе действовало Войсковое Сибирское правительство, возглавляемое атаманом Копейкиным, которое ведало делами казачества, а также так называемый Совет казачьих депутатов (Казсовдеп), который целиком и полностью стоял на позициях советской власти и вскоре вошел в состав Совета.

Город был переполнен военными. Только казачьих полков, прибывших с фронта и в большинстве своем не разоружившихся, скопилось здесь восемь.

Рядовые казаки при полном вооружении слонялись по городу, пьянствовали, устраивали дебоши и творили насилия. Не отличалось примерностью и поведение офицеров.

Все усилия Совета разоружить и расформировать казачьи части, а казаков отправить по домам наталкивались на упорное противодействие Войскового правительства. Однако вскоре среди казаков произошел раскол: часть из них подчинилась приказу Совета о разоружении и разбрелась по станицам, другая — встала на сторону Войскового правительства.

Воспользовавшись отсутствием единства среди казаков, Совет в ультимативной форме потребовал от них в течение трех суток сдать оружие и предупредил, что в противном случае они будут объявлены вне закона. Таким образом, с двоевластием в городе было покончено, и власть полностью перешла в руки Совета. В Омске остались лишь гвардейский казачий дивизион и партизанский отряд Анненкова.

«Войсковому атаману нужно было, опираясь на эти две части, арестовать самочинно введенный Совказдеп, но, к сожалению, слабохарактерный и нерешительный войсковой атаман, несмотря на убедительные просьбы атамана Анненкова и других командиров, не сделал этого, и кончилось тем, что Совказдеп предупредил войскового атамана и в одну ночь арестовал его помощников и экстренно отправил в Томск», — пишет Анненков в своих записках.

Началась борьба Анненкова с Совказдепом. По инициативе атамана все станицы послали протест и приговор о непризнании Совказдепа, но тот действовал энергично и не обращал на протесты станиц и Анненкова никакого внимания. Первым же приказом он расформировал гвардейцев и партизан. Гвардейцы сдали оружие и разошлись, но партизаны не подчинились. Анненков собрал тайный съезд делегатов от ближайших к Омску станиц. На съезд прибыли представители более чем от 2/3 станиц всего войска. Съезд вынес приговор:

1) Совказдеп не признавать.

2) Отряд не расформировывать.

3) Ввиду ареста наказного атамана и его помощника, выполнять все приказы атамана Анненкова.

4) За неисполнение этого приказа лишать звания казачества и выселять из станицы.

Приговор был послан во все станицы с приказом Анненкова, в котором говорилось, что отряд не расформировывается и, если большевики пошлют в станицы войска, он будет вести активную борьбу с ними. В нем также предписывалось вести тайные списки тех, кто стоит на сторона Совказдепа, дабы после переворота истребить их с корнем.

Совказдеп, чувствуя свое неуверенное положение, издал другой приказ, в котором объявил себя составной частью Омского Совдепа, отказавшись, таким образом, от самостоятельности. Здесь же он выступил инициатором призыва казаков в ряды красного казачества. Со слов Анненкова, на этот призыв откликнулось лишь 17 казаков. «Даже большевистские газеты подтрунивали на этой цифрой», — иронизирует атаман.

Тогда Совказдеп, являясь уже отделом Совета рабочих, крестьянских и казачьих депутатов, объявил отряд Анненкова незаконной организацией и просил Омский Совдеп ликвидировать отряд. Хитрый Анненков направил в Совдеп письмо, в котором утверждал, что против советской власти не идет, а идет только против своего казачьего органа. Письмо возымело действие, и большевики ответили Совказдепу, что атаман Анненков ничего незаконного не делает, а если отряд Совказдепу не нужен, то пусть он сам его и расформировывает. Обиженный Совказдеп решил созвать казачий съезд, однако казачество эту затею проигнорировало.

Офицерство в абсолютном большинстве отказалось разоружаться и перешло на нелегальное положение. Вместе с офицерами, сохранив оружие, на нелегальное положение перешла и часть рядового казачества, привыкшая уже к вольности и не желавшая переходить к мирному труду. Уходила в антисоветские отряды и зажиточная часть станиц, решившая бороться за утраченное положение.

В начале января 1918 года на одной из железнодорожных станций под Омском состоялось нелегальное совещание командиров нескольких офицерских групп, не подчинившихся Совету. Офицеры решили не признавать советскую власть, разойтись по ближайшим станицам, приступить к созданию и вооружению отрядов и ожидать дальнейшего развития событий.

Остатки фронтового отряда Анненкова, насчитывавшего 24 человека, ушли в станицу Захламинскую, находившуюся в шести верстах от Омска, и затаились.

Начиная с февраля 1918 года военное подполье в крае активизировалось. В Омске оно объединилось в организацию, названную «Тринадцать», по числу вошедших в нее отрядов. Одни исследователи считают ее монархической, другие — эсеровской. Вначале организация располагала незначительными войсковыми силами. Лишь отряды Анненкова и уже знакомого нам Волкова, ставшего к тому времени полковником, выделялись численностью: у первого было уже более 200, у второго — около 300 всадников{40}. Это давало Анненкову возможность занимать в организации независимое положение и действовать в значительном районе от Ишима до Иртыша, совершая набеги на хутора, деревни, аулы без согласования своих действий с организацией{41}.

Но этого Анненкову было мало; безделье для него было мукой. Его энергия, помноженная на ненависть к советской власти, требовала выхода. К тому же держать без дела три десятка казаков было опасно: падала дисциплина, вспоминались старые обиды, возникали ссоры, и боевой отряд мог превратиться в ватагу. Нужно было громкое дело, чтобы встряхнуть своих казаков и привлечь в отряд новые силы. И скоро такое дело Анненков нашел и осуществил.

В начале января 1918 года по Омску распространился слух, что все церкви и соборы, в том числе и Войсковой, будут упразднены, а их помещения отданы будут различным учреждениям.

Занимавший особое место в жизни казачества Свято-Никольский Войсковой собор был построен в 1838–1840 годах для Сибирского казачьего войска предположительно по проекту В. П. Стасова (1769–1848). В нем хранилась одна из святынь казачества — Знамя Ермака. В 1928 году был разобран его купол, затем и колокольня. После Отечественной войны здесь приютились кинотеатр «Победа», детская музыкальная школа, административные учреждения. В 1960 году Собор хотели снести, но омичи его отстояли. В 1983 году в нем расположился зал органной и камерной музыки, в 1989 году его передали Омской епархии.

Архиерей Войскового собора сообщил Анненкову об опасности, грозящей Войсковому Знамени Ермака и Знамени, врученному войску в честь 300-летия Дома Романовых: большевики решили их публично сжечь. В связи с этим в городе начались волнения, и власти были вынуждены ввести осадное положение. Всюду были расставлены пулеметы и патрули.

Анненков решил встряхнуть свое воинство и спасти войсковые святыни. В соответствии с его замыслом одна партия партизан, сбив патруль с окраины города, заняла позицию на Атаманской улице возле городского театра и открыла вдоль ее демонстративный огонь. Другая партия во главе с атаманом, пользуясь сильным переполохом в городе, ворвалась в него со стороны реки Иртыш, двинулась к Войсковому собору и захватила Знамена и ценную икону — дар партизан — и якобы орден генерала Колпаковского[16]. Попрыгав в подоспевшие сани, анненковцы под сильным обстрелом прорвались назад к Иртышу. Современник писал: «Стоя на санях и с императорским штандартом в руке, Анненков помчался по льду Иртыша и без особого труда скрылся от погони».

Во время операции ранены были два офицера и пулями разбито стекло в футляре, в котором хранилось ермаковское знамя. Потери красных — четыре убитых и трое раненых.

Опасаясь преследования, Анненков разделил тогда отряд на несколько групп и, покинув станицу Захламинскую, увел отряд в сторону Кокчетава, Акмолы и Петропавловска, а затем — в киргизскую степь. Но его опасения были напрасны: вначале власти действительно намеревались направить в Захламинскую отряд красногвардейцев, но затем этому воспрепятствовал Совет, боясь обострить отношения между казаками и городским населением.

Не видя угроз со стороны омского Совета, отряд стал возвращатьмся в омские станицы. Одна из его групп осталась в степях для работы среди киргиз, другая, с атаманом Анненковым, в начале февраля скрытно возвратилась под Омск и расположилась в станице Мельничной, в 21 версте от города.

Поток добровольцев в отряд еще более усилился. К концу марта 1918 года под знаменем Ермака собралось до 600 бойцов.

Дерзкие набеги отряда Анненкова на Омск участились. В результате нападения на арсенал было испорчено 17 пушек — вся артиллерия Омска, а нападение на оружейный склад позволило довооружить людей и открыто выступить против советской власти. Одновременно с этим в Петропавловске был разгромлен Совдеп. Обещания большевиков выдать большие деньги за сообщение о местоположении отряда результатов не дали.

В это время к Анненкову начали вливаться некоторые отряды организации «Тринадцать». Прослышав про отряд, в него потянулись и неорганизованные добровольцы. К весне численность его отряда резко возросла и, по некоторым данным, достигла около 2 тысяч человек.

Большевики объявили атамана и его отряд вне закона и решили начать против него боевые действия.

К этому времени в Омске стояли один польский конный легион и украинский батальон (200 человек). Анненков встретился с командирами этих частей и предложил им совместно с партизанами поднять восстание и захватить город. Оба командира согласились. Боевые действия решено было начать из Захламино. За средствами через старшину И. И. Зайцева обратились к купцам. Те обещали, но этим и ограничились. Большевики обезоружили обе части, арестовали командиров и повели наступление на Захламино. Анненков решил дать бой и занял все высоты перед станицей. Не доходя двух верст, большевистский отряд остановился. Милиция, входившая в состав отряда, наступать отказалась, говоря, что это не ее дело. Полки тоже не хотели наступать первыми. Солдаты ушли, а милиция и красногвардейцы остались. Партизаны начали наступать, обходя красных с флангов и тыла. Те начали отходить, сначала организованно, но вскоре обратились в паническое бегство.

Анненков решил на время отойти от Омска. Его позиции в Омске были довольно сильны: главный комиссар почты и телеграфа был анненковский капитан. Он имел доступ к большевистскому секретному шифру и сообщал Анненкову нужные сведения. Был анненковцем и помощник начальника Омской милиции, бывший сотник, сообщавший о всех ее планах, были свои люди у Анненкова и в Совдепе. Таким образом, атаман был всегда и обо всем хорошо осведомлен. К этому времени ему удалось установить связь с атаманом Оренбургского казачьего войска А. И. Дутовым и выработать совместную программу действий. Оставив в самом Омске подпольный организационный штаб, Анненков с отрядом ушел в район Исилькуля. Большевики были рады этому, но опасались, чтобы он чего-нибудь не натворил на юге. Послав во все концы телеграммы, они стали выжидать.

Однако Анненков и его соратники хорошо понимали, что многочисленные, но разрозненные антисоветские эсеро-кулацкие мятежи, налеты казачьих и белогвардейских отрядов — это всего лишь мелкие укусы, которые советская власть быстро залечивает, одновременно нанося уничтожающие удары по повстанцам и отрядам. Понимал он и то, что силами для свержения советской власти даже в Омске не располагала вся контрреволюция Поволжья и Сибири. Не давала Анненкову покоя и мысль, что против него и его соратников поднималась еще одна, пока стихийная, сила — мужик, который больше не желал мириться с разбоями и насилием неведомо откуда взявшихся атаманов.

Анненков, его братья по оружию, все контрреволюционное подполье было бы неминуемо уничтожено, если бы не подарок Неба, не Божий дар в лице поднявшего мятеж так называемого Чехословацкого корпуса.

Белый дебют

Чехословацкий корпус численностью около 60 тысяч человек был сформирован на Украине из военнопленных чехов, словаков и добровольцев-эмигрантов еще при Временном правительстве для участия в войне с Германией на стороне Антанты[17].

После заключения Брестского мира и выхода России из войны с Германией надобность использования корпуса на русско-германском фронте отпала, и корпус, объявленный автономной частью французской армии, должен был с согласия советского правительства эвакуироваться через Владивосток в Европу, чтобы принять участие в войне с Германией на стороне союзников. Соглашаясь на эвакуацию корпуса, но опасаясь захвата чехами Сибирской железнодорожной магистрали, советское правительство требовало от корпуса невмешательства во внутренние дела России и сдачи основной части вооружения.

Во второй половине марта 1918 года части корпуса, не сдав оружия, начали покидать Украину. Большевики решили заставить чехов выполнять свое предписание. 27 марта в Пензе им был объявлен приказ, предписывавший каждому эшелону оставить для своей охраны только вооруженную роту, а остальное оружие сдать. Не возражали против сдачи оружия и союзники. Не желая конфликта с большевиками, приказывал сдать оружие и Президент Чехословакии Т. Г. Масарик. Однако чехи, опасаясь нападений красногвардейских отрядов и вооруженных большевиками отрядов германо-австрийских военнопленных, сдать оружие отказались. Тогда 25 апреля 1918 гола народный комиссар по иностранным делам Г. В. Чичерин отдал распоряжение о приостановке продвижения корпуса на восток, однако оно продолжалось. 25 мая, разгневанный неповиновением чехов, комиссар по военным и морским делам Л. Д. Троцкий телеграфировал всем Советам, расположенным вдоль железной дороги: «Все Советы на жел. дор. обязаны под страхом тяжелой силы, которым поручено проучить мятежников. Ни один эшелон с чехословаками не должен продвинуться на восток»{42}.

В этих условиях чехи утвердились в необходимости сохранения оружия, уверились в неизбежности конфликта с большевиками и постановили в случае необходимости пробиваться на восток силой. Одновременно они начали поиски контактов с антибольшевистскими отрядами. В это же время на эшелоны чехов начали производиться налеты Красной гвардии и интернациональных отрядов, сформиро-ванных большевиками, что тщательно скрывалось. Эшелоны продвигались медленно, но к концу мая они растянулись по сибирской железнодорожной магистрали от станции Ртищево (район Саратова) до Владивостока, и на протяжении семи тысяч километров не было ни одной крупной железнодорожной станции, где не стояли бы поезда с частями корпуса.

Советская историография утверждала, что эвакуация корпуса была одним из элементов тщательно разработанного Антантой плана свержения советской власти в России, возвращения ее в лоно капитализма и возобновления ее участия в войне с Германией. На самом деле намерения ее свержения с помощью корпуса у союзников в этот период не было, а конфликт корпуса с большевиками был для них неожиданным. Наоборот, еще в начале марта 1918 года союзники добивались от советского правительства эвакуации корпуса через Архангельск, считая, что вывоз его через Владивосток — пустая трата времени, денег и тоннажа. Однако большевики, видимо выполняя настойчивую просьбу Германии, которая старалась затянуть время прибытия корпуса в Европу и вступления его в войну против нее, пустили корпус через всю Сибирь.

Никакой интервенции в Сибири первоначально союзники также не планировали. Сначала они ввели свои войсковые подразделения в Сибирь для защиты корпуса от наседавших красногвардейских и германо-австрийских отрядов, и лишь потом, когда обстановка в Сибири накалилась и переросла в крупномасштабные боевые действия между красногвардейскими и германо-австрийскими отрядами, с одной стороны, и с чехословаками и русскими антибольшевистскими силами — с другой, союзники приняли решение об интервенции с целью оказания помощи антибольшевистским силам в восстановлении той власти, которую выберет большинство народа.

Но вернемся к Анненкову.

В мае большевики узнали, что Анненков в Мельничной, и повели на нее наступление силами до 2–3 тысяч человек. Однако Анненков о замысле большевиков знал и вывел отряд из-под удара. После ухода большевиков отряд разрушил Ишимскую железную дорогу, на разъезде № 55 захватил двух комиссаров и снял телеграфный аппарат. Снять телефонный аппарат Анненков хотел и на станции Лузино, но начальник станции предложил ему прослушать сначала разговор омских комиссаров с Петропавловском. Комиссар Омского Совдепа передавал, что чешский эшелон, следовавший на восток, отказался сдать оружие и ушел к Петропавловску.

— Не выпускайте больше эшелонов, а мы вышлем два больших отряда и заставим их сдать оружие! — кричал он в трубку.

Получив известие, что чехи рядом, Анненков без колебаний решил нанести урон большевистским эшелонам и установить связь с чехами. Вблизи железнодорожной станции Марьяновка, в 160 километрах западнее Омска, был выбран удобный для засады лог, заросший кустарником. Анненковцы навалили на рельсы шпалы и затаились. Вскоре показался эшелон с огромным красным флагом и с красногвардейцами на паровозе. Подойдя к завалу, эшелон остановился, а красноармейцы начали выскакивать из вагонов. Внезапно они попали под ружейно-пулеметный огонь анненковцев, а в вагоны полетели гранаты. Застигнутые врасплох, красноармейцы вскакивали в вагоны, а поезд задним ходом под огнем двух пулеметов тронулся обратно. Другой эшелон тоже стал быстро уходить на Омск. По данным Анненкова, вагоны первого эшелона были превращены в щепки, от 940 красных бойцов осталось в живых 64 человека.

Разгром эшелонов красные приписали чехам.

Оставив пехоту под Марьяновкой, Анненков с конницей пошел на Исилькуль. Здесь он встретился с чехами и их командиром майором Чанушей. Тот сообщил, что чехи получили распоряжение занять сибирскую железнодорожную магистраль, объявить мобилизацию по всей Сибири для борьбы с большевиками.

В чешском отряде насчитывалось до 650 бойцов. Но этого было недостаточно, и Анненков объявил мобилизацию казаков, на что те охотно откликнулись. Два отряда подошли из Петропавловска. Решено было совместно с чехами начать наступление на Марьяновку.

Объединенный отряд чехов и Анненкова двинулся на Марьяновку и занял ее в ожидании подхода Челябинской группировки белых, в задачу которой входило вместе с Ново-Николаевской группировкой взять Омск.

В это же время для воспрепятствования продвижению чехов и белых на восток из Омска на эту же станцию были направлены два больших отряда Красной гвардии.

Первый отряд под командованием Н. С. Успенского прибыл в Марьяновку утром. На перроне вокзала духовой оркестр исполнял сентиментальные вальсы. Никаких признаков наличия на станции чехов и анненковцев не было. Но как только началась высадка красногвардейцев, по ним был открыт кинжальный пулеметный огонь. За считанные минуты была потеряна почти половина отряда. Погиб и сам Успенский. Однако другая часть отряда сумела закрепиться и вступить в бой. Тем временем из Омска пришел второй, более сильный, отряд, насчитывавший более тысячи бойцов под командованием Андрея Звездова.

С прибытием подкрепления красногвардейцы потеснили белых. Понеся большие потери, те вынуждены были сдать свои позиции и отступить в сторону села Москаленок. Красногвардейцы вошли в Марьяновку, но для развития успеха сил у них уже не было.

5 июня 1918 года начался бой за возвращение Марьяновки. Белочехи перешли в решительное наступление, и бой за станцию принял ожесточенный характер. По воспоминаниям А. Звездова, «от беспрерывной работы стали выбывать пулемет за пулеметом, горели винтовки, растопилось орудие, начался рукопашный бой»{43}. Обе стороны несли большие потери, но превосходство объединенного отряда Анненкова и чехов было абсолютным.

Пехота Анненкова взорвала железнодорожный путь, повредила связь и развернула наступление на станцию с тыла. У красных началась паника, и они, расстреляв все патроны, обратились в бегство. На их несчастье, по дороге шли мобилизованные казаки, которые нанесли им дополнительный урон.

В этом бою кавалерия Анненкова действовала на флангах чешской пехоты. Его конники с ходу захватили станцию Любинскую, чем поставили Омск перед фактом почти полного окружения.

Бой длился 2 часа 10 минут. Основные силы, защищавшие Омск, потерпели поражение. Было убито около 3200 человек, захвачено 8 орудий, 83 пулемета, броневой автомобиль, 2 бронепоезда, 2 состава со снарядами и 2 санитарных поезда.

6 июня Военно-оперативный штаб принял решение отвести отряды Красной гвардии из-под Марьяновки, оставить Омск и отступить на пароходах по Иртышу до Тобольска.

— Чехи, — говорит Анненков, — предложили ему взять власть как единственному, имевшему на это право, но он отказался и, не заходя в Омск, двинулся к городу Ишиму. Разбив тамошний гарнизон, он собрал весь отряд в Исилькуле.

Через 3–4 дня чехами был взят Новониколаевск, и в Омск прибыло Временное правительство. Оно выступило с декларацией, в которой заявило, что после победы над большевизмом будет созвано Учредительное собрание, которому предстоит выбрать будущую форму правления в России.

«Меня вызвал к проводу генерал Иванов-Ринов[18] и сообщил мне, что в Омске — Временное правительство, он назначен командующим войсками, и все войска должны ему подчиниться, — пишет Анненков в своей „Колчаковщине“. — На мой вопрос, какие цели будет преследовать это правительство, он мне ответить не мог и только сообщил, что члены правительства еще не съехались, и части еще находятся в Новониколаевске».

В память о сражении в центре Марьяновки был воздвигнут памятник. На его постаменте — надпись:

Омским рабочим,

бойцам Красной Гвардии,

павшим в боях

с белогвардейцами

у станции Марьяновки

в мае-июне 1918 г.

Раньше, при советской власти, здесь всегда были цветы. Сейчас их не носят.

Верхне-уральский фронт

В конце августа 1918 года белочехи и белоказаки Оренбургской армии атамана А. И. Дутова осадили Верхне-Уральск — захолустный, мещанско-купеческий уездный городишко Оренбургской губернии. Он и сегодня лежит в широкой долине реки Урал при впадении в него другой реки — Урляди, на восточном склоне Уральского хребта. Город был основан в 1734 году для ограждения восточных пределов государства от набегов киргиз и других кочевников как крепостца Верхнеяицкая. По переименовании реки Яик в реку Урал крепость получила нынешнее название. По переписи 1897 года (т. е. незадолго до описываемых событий. — В. Г.), жителей — 11 103 (5401 мужчин и 5702 женщин). Жилых зданий — 310, церквей — 6, часовен — 1, мечетей — 2. Вблизи — конный завод. Учебных заведений — 3{44}.

Под городом было сосредоточено более 80 тысяч войск, но все попытки овладеть им были безуспешными. Объединенный красногвардейский партизанский отряд И. Д. Каширина[19] стойко удерживал город, нанося противнику значительные потери. Верхне-Уральск, как кость в горле, стоял на пути наступления белых на Москву. Возникла острая необходимость в устранении этого препятствия. Но командование белочехов, действовавших под городом, проявило нерешительность и бездарность, что потребовало его немедленной замены. Вот здесь-то снова и понадобился Анненков — молодой, инициативный, дерзкий боевой офицер, способный принимать неординарные решения. К июлю 1918 года численность отряда Анненкова была незначительной и достигала не более 200 человек. В первых числах этого месяца Анненков получил приказание Омского правительства прибыть в Омск.

— Когда чехи пришли в Омск, — рассказывает Анненков, — я вернулся в Исиккуль (орфография оригинала). Затем меня телеграммой вызвал Иванов, в которой указал, что все отряды, находящиеся в районе Омска, должны войти в состав 2-го Степного корпуса. Я вначале было не поехал: не знал, кто будет во Временном правительстве, кто его назначил и откуда оно. А затем все-таки поехал в Омск. В Омске Иванов-Ринов объявил, что Временное правительство поставило задачу первостепенной борьбы с большевиками в Сибири, а конечная задача будет объявлена, когда соберется Временное правительство.

— Сейчас не должно быть разногласий. Сейчас все внимание должно быть обращено на борьбу с большевиками, — говорил мне Иванов-Ринов и предложил отправиться на Уральский фронт.

Я ответил, что у меня всего 200 человек, и просил разрешить начать вербовку добровольцев в Омске. Это он мне разрешил.

Вскоре отряд Анненкова уже насчитывал около тысячи бойцов.

Прибыв под Верхне-Уральск, Анненков быстро сорентировался, оценил обстановку и противника, произвел перегруппировку войск, отстранил от командования безынициативных офицеров и твердо взял руководство войсками в свои руки. По показаниям Анненкова, он принял в подчинение 6 казачьих полков, по данным же М. Д. Машина и В. С. Семьянинова, под Верхне-Уральском находилось 2 конных полка по 1500 бойцов в каждом, сформированных в Кудравинской станице, один полк из Уйской станицы и несколько отрядов, сформированных в различных поселках{45}, что представляется точнее.

Под городом развернулись ожесточенные бои. Его судьба должна была решиться в пользу белых со дня на день. Чтобы избежать напрасных потерь и сохранить отряд, красные 5 июля оставили город и отступили в Белорецк, являвшийся в то время одним из крупных центров Южного Урала и базой партизанского движения. 6 июля названные выше полки и отряды, которыми командовал полковник Сукин[20], а также отряд Анненкова вошли в город.

В показаниях следствию о своей роли во взятии Верхне-Уральска Анненков допускает неточность, которую можно объяснить или его заблуждением, или намеренной рисовкой и бахвальством. Так, он утверждал, что, прибыв на Верхне-Уральский фронт, он принял командование над всеми частями Оренбургской армии, что противоречит фактам: командующим Оренбургской армией по-прежнему оставался атаман А. И. Дутов. Но то, что Анненков командовал всеми частями, действовавшими на день его прибытия под Верхне-Уральск, — несомненно, как несомненно и то, что ему принадлежит главная заслуга в овладении городом. Здесь же Анненков допускает и вторую неточность, говоря, что обороной Верхне-Уральска руководил Николай Каширин, а начальником штаба у него был Блюхер. Дело в том, что Анненков мог не знать, что Кашириных было двое — братья Николай и Иван Дмитриевичи, оба фронтовики, оба подъесаулы, сыновья станичного атамана, участники Первой мировой войны, вставшие на позиции большевиков. Обороной Верхне-Уральска руководил младший Каширин — Иван, а начальником штаба у него был не Блюхер, а командир Троицкого отряда Баранов. Старший Каширин, Николай[21], в это время защищал от дутовцев Оренбург. С Кашириным Н. Д. и с начальником его штаба Блюхером Анненков «встречался» не при обороне Верхне-Уральска, а при попытке красных вернуть город.

Выше уже говорилось, что партизанские отряды, защищавшие Верхне-Уральск, отступили в Белорецк. Сюда же в середине июля отступили, после сдачи Оренбурга (3 июля), отряды Н. Д. Каширина и В. К. Блюхера. На совместном совещании командиров этих и других отрядов было решено объединить все находящиеся в Белорецке отряды и дружины в единый Южно-Уральский партизанский отряд. Командиром отряда был выбран Н. Д. Каширин, его первым заместителем — В. К. Блюхер[22], а вторым — И. Д. Каширин.

Южно-Уральский отряд был фактически партизанской армией. В него входили: Верхне-Уральские пехотный и казачий полки, 1-й и 17-й Уральские стрелковые полки, 1-й Оренбургский имени Степана Разина казачий полк, Белорецкий полк, Архангельский полк, артиллерийский дивизион, отдельные отряды и кавалерийские сотни.

В объединенном отряде оказалось около 10 тысяч бойцов, 13 орудий, 60 пулеметов{46}. Однако боевое оснащение отряда было слабым: не хватало винтовок, снарядов, патронов, продовольствия, медикаментов, перевязочных материалов.

Оказавшись в глубоком тылу противника, отрезанные от основных сил Красной армии, отряды решили идти через Верхне-Уральск, выйти в Оренбургские степи и поднять там восстание против белогвардейцев.

С 18 по 29 июля вновь развернулись упорные бои за Верхне-Уральск. Они носили такой ожесточенный характер, и обе стороны несли настолько большие потери, что белые оставили город, а красные не стали занимать его и отошли обратно в Белорецк. Здесь 2 августа на совещании командиров, в связи с ранением Н. Д. Каширина, главнокомандующим отряда был избран В. К. Блюхер. Здесь же было решено идти на соединение с Красной армией. Продвигаясь с боями на север, отряд 13 сентября вышел на позиции 3-й армии Восточного фронта.

С занятием атаманом Дутовым Оренбурга и уходом красногвардейских отрядов из-под Верхне-Уральска, части, которыми командовал Анненков на этом направлении, вновь перешли под начало Дутова, а ему был поручен призыв новобранцев и формирование новых частей. С этой целью Анненков со своим отрядом повернул на Троицк и приступил к мобилизации призывных возрастов. Казаки, воодушевленные победами белых, шли в армию охотно, с рабочими и крестьянами приходилось сложнее. Но и при призыве казаков порой возникали эксцессы. Бывший вахмистр анненковского отряда Вордугин рассказывал на суде о расстреле жителей в станице Красинской, однако Анненков эти расстрелы отрицал.

— Там резко выявилось противоречие, — говорит он. — Отец был у Дутова в Белой армии, а сын был у Каширина, в Красной. Я знаю конкретный пример. Офицер Энборисов[23] из той станицы ушел к Каширину, а его отец, тоже офицер, был у Дутова. И когда молодой Энборисов пришел обратно к белым, то отец лично застрелил его из винтовки.

Анненков поясняет суду, что расстрелов в Красинской просто не могло быть, потому что станица — целиком казачья, реакционная, в ней скрывался Дутов.

В целом же мобилизация проходила успешно, и Анненкову удалось сформировать несколько частей и вспомогательных подразделений. В конце августа отряд Анненкова был отозван с Урала на Семипалатинский фронт и выехал в направлении Омска.

Черный Дол

В июне 1918 года для борьбы с войсками мятежного Чехословацкого корпуса и с эсеро-белогвардейскими формированиями большевиками был образовании Восточный фронт. К осени 1918 года обстановка на Восточном фронте резко изменилась — и не в пользу Омского правительства. Сюда один за другим прибывали и вступали в бой полки большевистских армий. Сдерживать их натиск силами добровольческих белогвардейских формирований и чешских отрядов становилось все труднее, и Омск срочно приступил к созданию регулярной армии.

Первоначально предполагалось строить ее на принципах добровольчества, однако, несмотря на широкую рекламу, обещания льгот и привилегий, попытка создания такой армии провалилась. Тогда 16 августа 1918 года была объявлена мобилизация лиц, родившихся в 1897–1898 годах, но мужик и рабочий воевать не хотели и мобилизацию саботировали, скрываясь в глухих деревнях и селах, укрываясь в лесах и на дальних заимках. Омск вынужден был принять жесткие меры. Командующий Сибирской армией подполковник Гришин-Алмазов[24] издает приказ, в котором требует от соответствующих должностных лиц и учреждений «при осуществлении предстоящего набора новобранцев <…> приказывать, требовать, отнюдь не просить, не уговаривать, уклоняющихся от воинской повинности арестовывать и заключать в тюрьмы для осуждения по законам военного времени. По отношению неповинующимся закону о призыве, а также по отношению к агитаторам и подстрекателям к тому же должны применяться самые решительные меры, вплоть до уничтожения на месте преступления»{47}. Однако население продолжало противиться мобилизации. Направляемые с этой целью в села офицерские и казачьи отряды, несмотря на применение репрессий, справиться с саботажем не могли. «Вскоре на этой почве соседние села стали организовываться в боевые отряды, все шло стихийно, безо всякого руководства, вооружались винтовками, принесенными еще с фронта империалистической войны при демобилизации», — вспоминал житель села Орлеан Славгородского уезда И. Н. Господаренко{48}. Деревня митинговала, выносила резкие резолюции, окапывалась.

В этом участвовало и село Черный Дол Славгородского уезда, расположенное в 8 верстах от уездного центра Славгорода. Село имело и другое название — Архангельское, но в историю Гражданской войны в Сибири оно вошло под первым.

Одним из первых Чернодольские события описал житель Славгорода П. Парфенов{49}. Он рассказывает, что одновременно с приказом о призыве в села были направлены соответствующие отряды. Однако призыв саботировался. Начались порки. Чернодольцы написали письмо в уездную земскую управу с просьбой прислать своего представителя на сельский сход и разъяснить им приказ о мобилизации. Уездное земство, возглавляемое эсерами Девизоровым, Трубецким, Худяковым и др., направило просьбу селян начальнику славгородского гарнизона штабс-капитану Киржаеву.

Киржаев был местным жителем. Его отец имел мелкую торговлю. Во время Первой мировой войны Киржаев был на фронте, состоял в партии эсеров, избирался председателем полкового комитета, был выборным командиром полка. После Октября он не прочь был признать большевиков, если бы они сохранили чины и погоны, но, так как Крыленко[25] приказал «снять погоны и быть товарищами», Киржаев бросил полк и вернулся в Славгород. После установления здесь власти Директории он заявил о своем существовании и, как старший в чине, был назначен начальником гарнизона города.

Но ему не сиделось на столь маленькой должности, хотелось выдвинуться, выбраться из пыльного, степного, уездного захолустья, поэтому он поехал в Архангельское сам, чтобы отличиться и попасть в поле зрения Омска. Утром 21 августа архангельцы собрались на сельской площади. Вдруг раздался резкий гудок автомобиля, и Киржаев в сопровождении адъютанта и еще двух офицеров на автомобиле врезался в расступившуюся толпу.

Встав в автомобиле, Киржаев, к полному изумлению крестьян, громко, по-военному, закричал:

— Снять шапки! Встать, (некоторые крестьяне сидели) сукины дети!

И, не дав оправиться, заявил:

— Я — не большевик и не агитатор! Никаких собраний и митингов терпеть не буду, поэтому требую немедленно разойтись и беспрекословно приступить к выполнению приказа военного министра о мобилизации! Предупреждаю, что никакому обсуждению приказы военного министра не подлежат! В противном случае я не остановлюсь ни перед какими мерами и заставлю вас пулеметом подчиниться законным распоряжениям! Кто подлежит мобилизации, выходи в сторону!

Крестьяне сначала были ошеломлены, и многие растерянно опустили головы, некоторые стали робко снимать шапки и виновато топтаться на месте. Но скоро толпа заволновалась:

— Не запугаешь, не из трусливых!

— Мы тебя не выбирали и знать не знаем! Ты кто такой? Откуда взялся?

— Если офицеры хочут воевать с большевиками, пусть и воюют одни!

— Что с ним разговаривать?! Тащи их, да оземь!

Киржаев несколько смутился, затем выстрелил в воздух. Толпа отступила, Киржаев прокричал, что, если в 12 часам завтрашнего дня приказ не будет выполнен, он приедет сюда с целой ротой и всех перестреляет. После этого он поехал к председателю сельского комитета. Уезжать собрались поздно. Киржаев и офицеры были изрядно выпивши. К автомашине подошли несколько женщин с детьми и крестьяне. Показывая рукой на собравшихся, Киржаев схватил одну из женщин и закричал:

— Скажи, кто из них большевик, и мы тебя отпустим!

Среди крестьян — недовольный ропот. Тогда офицеры вплотную подошли к ним и, застрелив троих, нескольких ранив, уехали.

Слух пошел по окрестным селам и деревням. Молодежь многих сел объединилась, создав «крестьянский штаб», и начала готовиться к обороне.

Крестьянский штаб постановил освободить Славгород от офицеров. Воспользовавшись ближайшим базарным днем, когда в город можно войти без подозрений, крестьяне, руководимые крестьянским штабом, выступили, захватили врасплох офицерскую команду, заняли штаб гарнизона и другие правительственные учреждения и устроили мужицкий суд над офицерами. Все захваченные офицеры и солдаты (добровольцы) были убиты топорами и кольями — около 80 офицеров и 10 солдат. Чины штаба и Киржаев скрылись, при этом, по воспоминаниям Г. П. Теребило, Кержавин был ранен в ногу, но сумел удрать на лошади в сторону Павлодара, потеряв свою казачью бурку, и впоследствии выяснилось, что он скрывался у славгородского крестьянина и кулака Ализко{50}.

Земские работники, интеллигенция, часть обывателей ушли. Город начал наполняться крестьянами, спешившими сюда по делам и без дела.

Крестьянский штаб преобразовали в уездный, которому была вручена «вся полнота власти» до созыва уездного крестьянского съезда, назначенного на 30 августа, с представительством от каждого села и деревни. Этот съезд, наряду с другими вопросами, должен был решить вопрос о мобилизации.

Сибирской областной думе в Томск и Сибирскому правительству в Омск была послана повестка дня с покорнейшей просьбой прислать своего представителя для доклада о текущем моменте и информации.

Сидевших под арестом большевиков сначала освободили из тюрьмы, затем постановили вновь арестовать, желая показать, что не являются сторонниками советской власти, а стоят за Областную думу и Сибирское правительство. Постановление об аресте тоже было направлено в Омск и Томск, хотя арестован никто не был.

Начала выходить «Крестьянская газета», орган временного крестьянского штаба. Предложение о наступлении на Омск было отложено до уездного съезда и до заслушивания представителя Областной думы. Были закрыты только некоторые станции Кулундинской железной дороги и выставлены «сторожевые охраны» по направлению к Татарску.

30 августа, в 12 часов дня, в помещении большого зала Народного дома состоялось открытие крестьянского съезда. Открывал съезд председатель «крестьянского штаба» Смирнов. Присутствовало 400 делегатов. Из доклада съезду выяснилось, что, несмотря на признание штаба всеми волостями уезда и сочувствия ему всего крестьянского населения, со стороны Областной думы нет никакого ответа и имеются сведения, что с согласия Думы Сибирским правительством снаряжается казачья экспедиция для ликвидации крестьянской власти.

После доклада крестьянский штаб сложил с себя полномочия. На этом закончилось первое и последнее заседание съезда.

После обеда стало известно, что со стороны Татарска по железной дороге «едут казаки». Возникла паника. Делегаты начали расходиться, но часть их осталась. Был образован Оперативный военно-революционный штаб, который приступил к защите и обороне города от белых{51}.

Так описал развитие событий очевидец П. Парфенов.

Взяв за основу это описание, пролетарские историки революции сочинили свою, официальную, версию чернодольского восстания. Опираясь на факты Парфенова, но убирая из его повествования разные, на их взгляд, ненужности и некрасивости, разные авторы добавляли в него грани классовости, героизма, в результате чего описание восстания приобрело нужный большевикам окрас и заблистало новыми красками. В качестве примера приведу материал П. Парфенова в обработке В. Г. Мирзоева.

Восстания широкой волной прокатываются по всей Сибири. Одними из первых против эсеро-меньшевистского правительства выступили крестьяне Славгородского уезда. Почти все села уезда отказались выслать новобранцев на сборные пункты и вынесли резолюции протеста против мобилизации.

Наиболее революционно было настроено село Черный Дол (Архангельское). Здесь образовалась большевистская группа, взявшая в свои руки руководство крестьянами села. Под ее влиянием село отказалось от мобилизации. Большевистская группа готовила бедняцко-середняцкое население Черного Дола к восстанию за советскую власть. Она была связана с большевиками, сидевшими в славгородской тюрьме.

Почва для восстания было подготовлена настолько, что население ждало только сигнала для выступления.

Местные белогвардейские власти, убедившись в сопротивлении населения мобилизации, отправили в села офицерские и казачьи отряды для «шомпольного воздействия». 1 сентября 1918 года один из таких отрядов во главе с самим начальником славгородского гарнизона Кержаевым явился в Черный Дол. Эсеровский опричник приказал собрать сход, на котором произнес речь, угрожая расправой «бунтовщикам». Все более распаляясь от собственных речей, Кержаев по первому же пустячному поводу выхватил револьвер и выстрелил в самую гущу собравшихся, убив одного из крестьян.

Толпа обратилась в бегство, а пьяная офицерская свора стала носиться по селу, стреляя вверх и оглашая воздух ругательствами. После этой дикой сцены отряд умчался в город. Возмущенные чернодольцы собрались снова. Из соседних сел стали прибывать крестьяне, получившие вести о происшедших событиях. После бурных обсуждений был дан сигнал к восстанию. Всего собралось вместе с крестьянами соседних сел, присоединившихся к чернодольцам, около полутора тысяч человек. Отряд имел лишь 24 винтовки, остальные были вооружены батогами, вилами, лопатами и топорами. Около полуночи на 2 сентября 1918 года чернодольцы выступили. На рассвете они подошли к Славгороду и оцепили его, а затем, когда прибыли новые силы повстанцев, с криком «ура!» бросились в город. Белогвардейский гарнизон, после небольшой перестрелки, трусливо бежал.

По словам одного из советских историков, отряды восставших преследовали остатки гарнизона по линии железной дороги до станции Бурла, в 40 верстах северо-западнее Славгорода. Здесь на водном рубеже реки Бурла (в 45 километрах севернее Славгорода) белогвардейцам удалось закрепиться. Однако вскоре они вынуждены были отступить далее на северо-запад до станции Карасук. Недалеко от этой станции остановились и повстанцы{52}.

Вернемся к повествованию В. Мирзоева.

Повстанцы заняли все местные учреждения и освободили из тюрьмы большевиков. Из состава последних и руководителей восстания был избран «крестьянско-рабочий штаб», ставший центральным органом восстания. В его состав вошли Фесенко, Кононов и др.

Революционные власти обратились к трудящимся с несколькими воззваниями. Они призывали «к сплоченной силе рабочего класса и крестьянства» для борьбы против эсеро-меньшевистских властей, «восстановивших старое романовское время», «за завоеванную свободу», «за крестьянско-рабочую власть».

Штаб избрал своим местом пребывания Черный Дол — базу восстания, где повстанческое руководство чувствовало себя наиболее прочно. Руководители восстания понимали, что необходимо вовлечь в него как можно более широкие массы. Они считали восстание в Славгородском уезде началом всеобщего восстания сибирских трудящихся за освобождение Сибири и соединение с Советской Россией.

В Славгородский и Павловский уезды были посланы уполномоченные агитаторы, которые должны были поднимать население. В селах разгонялись земства и организовывались Советы. Было принято решение созвать 12 сентября в Славгороде уездный съезд Советов.

На подкрепление повстанческих сил из разных сел и мест группами и в одиночку в село Черный Дол шли люди. Повстанцы завязали сношения с Бийским, Барнаульским, Каменским и Павлодарским уездами.

На съезд начали прибывать делегаты. Вскоре собралось до 400 человек. Одновременно штаб восставших занимался формированием повстанческих отрядов. Боевая позиция была намечена на рубеже реки Бурла, а передовым опорным пунктом — станция Бурла. Здесь же находилась и военно-оперативная часть штаба.

Восстание в Славгородском уезде вызвало серьезную тревогу эсеро-меньшевистского правительства. Массовое восстание крестьян грозило тылу чехо-белогвардейской армии, отступавшей в это время под натиском Красной армии. Сибирские войска в начале сентября 1918 года заняли Уральск и вышли на ближайшие подступы к Казани, Вольску и Симбирску. В свете этих успехов Красной армии становится понятным страх, который охватил омских правителей перед восстанием, вспыхнувшим недалеко от белогвардейской столицы{53}.

На этом месте снова остановимся и приведем еще один вариант официальной версии, на этот раз в изложении генерала юстиции Л. М. Заики и полковника юстиции В. А. Бобренева:

«3 сентября 1918 года крестьяне Славгородского уезда Омской губернии, возмущенные чинимыми белым офицерством безобразиями и издевательствами над мирным населением, решили очистить от них город. Под руководством большевистской организации, находившейся в Черном Доле, было поднято восстание. Через несколько часов Славгород освободили от белых, в городе собрался уездный крестьянский съезд, на который съехалось свыше 400 делегатов со всех окрестных мест»{53}.

Не могу не привести изложение чернодольских событий в «Истории Сибири»:

«В начале сентября произошло Славгородское (Чернодольское) восстание в Алтайской губернии. В с. Черный Дол была создана нелегальная организация, в которой принимали участие и большевики, в том числе бывший член Славгородского Совета рабочий С. Г. Светлов (Топтыгин). Эта и другая сельские организации, состоявшие из наиболее сознательных и непримиримых к врагу крестьян, и сыграли главную роль в восстании. Захватив 2 сентября Славгород, повстанцы избрали Военно-революционный штаб из крестьян и рабочих под председательством фронтовика большевика П. И. Фесенко. Штаб призвал крестьян к борьбе за восстановление Советской власти. Повстанцы начали готовить созыв уездного съезда Советов»{54}.

Ну и, наконец, несколько строк из воспоминаний Г. П. Теребило, так называемого начальника штаба восстания:

«29 августа отряд Киржаева никого не убивал, а поспешно сел на грузовые автомобили и уехал в город <…>. 1 сентября вооруженный отряд, человек 30–40, часть офицеров и часть добровольцев белых, внезапно на автомобилях явилось в село Архангельское. Оставив группу белогвардейцев по трем имеющимся улицам, стали стрелять, где заметят мужчину или женщину. Белые не успели много сделать, увидев наступление крестьян по канавам с вилами, приближающихся к их стоянке, поспешно уехали, успев только избить несколько крестьян прикладами и захватить с собой арестованных пять человек, и белогвардеец спекулянт г. Славгорода Иван Гинтер застрелил крестьянина Мирона Первашего»{55}.

Следует отметить, что изложение официальной версии военными авторами и «Историей Сибири» очень и даже очень-очень кратки. Вряд ли и это можно объяснить экономией печатных площадей, видимо, таким образом они маскировали многие нестыковки этой версии с реальной действительностью.

Приведенная здесь первая часть этой версии в изложении разных авторов позволила показать, насколько небрежно она была разработана и как часто реальные события искажались в угоду пролетарской идеологии.

Как видим, официальная версия Чернодольского восстания существенно отличается от рассказа П. Парфенова.

Во-первых, называются разные губернии, на территории которых произошло восстание: одни источники относят Славгородский уезд к Омской губернии, другие — к Алтайской.

Приводятся и разные даты восстания: Парфенов называет 21 августа, Мирзоев — 1 сентября, «История Сибири» — начало сентября, Заика и Бобренев — 3 сентября. Такие же разночтения обнаруживаются и в датах взятия повстанцами Славгорода: у Парфенова это ближайший базарный день (следовательно — воскресение), у Мирзоева — 3 сентября, у Заики и Бобренева — через несколько часов после начала восстания, в «Истории Сибири» — 2 сентября.

Разными оказываются в этих текстах и причины восстания: Парфенов, Мирзоев объясняют их нежеланием крестьян быть мобилизованными в Белую армию, Заика и Бобренев — возмущением безобразиями и издевательствами, чинимыми белыми офицерами, «История Сибири» — намерением восстановить советскую власть.

Фамилия основного провокатора восстания и его чин также представлены по-разному: у Парфенова — это штабс-капитан Киржаев, у Мирзоева — капитан Кержаев. Не говоря уж о том, что это разные фамилии, разница между штабс-капитаном, относившимся к старшему офицерскому составу, и капитаном, относившимся к младшему, также немалая.

У Парфенова Киржаев приехал в село на автомобиле с несколькими офицерами (видимо — тремя, так как больше в автомобиль не могло бы поместиться), у Мирзоева он появился во главе конного отряда. По Парфенову, в селе было убито трое крестьян, по Мирзоеву — один. Отличаются в этих текстах даты взятия повстанцами Славгорода. По Парфенову, повстанцы освободили арестованных большевиков, но к своим делам не привлекали, по Мирзоеву, из числа освобожденных большевиков и крестьян был избран крестьянско-рабочий штаб, ставший центральным органом восстания.

Парфенов утверждает, что съезд собрался 30 августа, Мирзоев — что его открытие было назначено на 12 сентября.

Есть и другие существенные расхождения в освещении Чернодольского восстания, но о них будет сказано после рассмотрения второго его этапа.

Продолжим изложение рассказа П. Парфенова.

После обеда 30 августа, после получения известия о том, что в город «едут казаки», частью повстанцев был создан Оперативный военно-революционный штаб, который занялся организацией защиты и обороны города.

Не зная, что отряд Анненкова не входил в гарнизон Омска, а был повернут сюда во время следования с Урала на Семипалатинский фронт, П. Парфенов дает характеристики и Анненкову, и его отряду, видимо, на основании позже почерпнутых из официальных источников данных.

«Самой боевой и самой непослушной воинской частью в Омске в это время был добровольческий отряд полковника Анненкова, — говорит он. — Все, даже военный министр, его побаивались.

Гришин-Алмазов хорошо знал, что этот отряд содержится добровольными взносами Совета торгово-промышленников и выполнит любой его приказ. Он не только дорожил этим отрядом, но, желая оттенить его, показать, что он не как другие относится к нему, дал ему наименование отряда имени Анненкова. Отряду Анненкова было поручено ликвидировать славгородских большевиков. Анненков был назначен начальником фронта.

На станции Татарск скопилось много пассажиров. Анненков приказал отправить в Славгород пассажирский поезд, к концу которого были прицеплены вагоны с добровольцами. Их было около 500 человек»{56}.

Не удержался П. Парфенов от живописания зверств анненковцев в Славгороде. Он пишет, что всех арестованных делегатов съезда, членов крестьянского штаба и других активных большевиков в количестве 500 человек Анненков приказал изрубить на площади против Народного дома и закопать здесь же в глубокую яму.

По распоряжению Анненкова были расстреляны студент Владивостокского института восточных языков Некрасов, московский инженер Щербин, учитель Кузнецов, Ляпустин, Мурзин, Мотовилов и др.{57}.

Обратимся к Мирзоеву. Мы остановились на том, что восстание в Славгородском уезде вызвало серьезную тревогу эсеро-меньшевистского правительства. «Временно исполняющий должность военного министра Иванов-Ринов поручил подавление восстания атаману Анненкову, имя которого в Сибири стало символом садистской жестокости и кровавого разгула.

Получив распоряжение омского правительства, Анненков с двумя ротами пехоты, тремя сотнями казаков, артиллерией и пулеметами направился в Славгород. 7 сентября произошло первое столкновение с повстанцами. Пользуясь своим подавляющим превосходством, карательный отряд занял станцию Бурла и деревню Гусиная Ляга. Попытка повстанцев во главе с начальником штаба Фесенко перейти в контратаку была отбита огнем пулеметов. Сам Фесенко был убит на поле боя. Восставшие стали отходить. Многие, считая сопротивление бесполезным, покидали поле сражения и расходились по домам. Отряд повстанцев был рассеян.

9 августа анненковцы ворвались в село Черный Дол. Еще накануне все взрослое население вместе со штабом скрылось в лесу. Отряд разграбил и сжег село. В этот же день Анненков занял Славгород, где, по его собственному выражению, „ликвидировал советскую власть“. Здесь в руки белобандитов попали делегаты уездного съезда Советов. Их Анненков приказал рубить прямо на площади. Первых попавшихся под руку людей в крестьянской одежде расстреливали, вешали на столбах, били; женщин и девушек насиловали, а потом расстреливали. Степь была усеяна трупами обезглавленных и зарубленных. По подсчетам очевидцев, всего по Славгородскому уезду за это время отрядом Анненкова убито и замучено 1667 человек. Славгородское восстание проходило при активном участии рабочих Славгорода, сыгравших видную роль в подготовке восстания и вооруженной борьбе в городе»{58}.

В «Истории Сибири» второй период чернодольского восстания уместился в нескольких строчках:

«Против восставших был послан вооруженный пулеметами и артиллерией карательный отряд атамана Анненкова. Плохо вооруженные, недостаточно организованные крестьяне потерпели поражение. 10 сентября анненковцы взяли Славгород. Началась дикая расправа с населением повстанческого района. С. Черный дол было сожжено».

Здесь же «История Сибири» неожиданно делает еще один комплимент Анненкову и его войску, наделяя их прямо сверхъестественными способностями:

«В конце сентября восстали крестьяне с. Шемонаиха Змеиногорского уезда Алтайской губернии. Оно тоже было подавлено анненковскими карателями»{59}.

Смею утверждать, что обвинения Анненкова в подавлении Шемонаихинского восстания несправедливы. Дело в том, что из Славгорода до Шемонаихи можно было добраться только по железной дороге через Семипалатинск, и Анненков прибыл со своим отрядом в этот город только 2–3 октября и подавлять это восстание ну никак не мог!

Перехожу к вариациям на ту же тему в исполнении Л. М. Заики и В. А. Бобренева. Они пишут:

«Как только весть о восстании дошла до Омска, Временное правительство отдало распоряжение военному министру Иванову-Ринову немедленно очистить от „большевистских банд“ Славгород и уезд. Ликвидация восстания была поручена „самому боевому и дисциплинированному полковнику Анненкову“.

Предчувствуя расправу, горожане стали убегать в степь. Но делегаты съезда, будучи уверенными, что с народными избранниками никто расправляться не будет, собрались в Народном доме, дабы быть в курсе надвигающихся событий и чтобы в случае необходимости принять меры для защиты революционной власти. Они избрали оперативный военно-революционный штаб, который и приступил к организации обороны города от белых. Однако должных мероприятий осуществить не успели, наступление Анненкова застало их врасплох. Город был занят без боя. Надежды делегатов на неприкосновенность не оправдались. Их арестовали, а затем Анненков приказал всех изрубить на площади против Народного Дома, что и было сделано. В последующие дни анненковцы расстреливали и рубили всех подозрительных.

Деревню Черный Дол, где находился большевистский руководящий штаб, сожгли дотла. Крестьян же, их жен и даже детей расстреливали, били и вешали на столбах. Молодых девушек из города и ближайших деревень приводили к стоящему на станции Славгород поезду Анненкова, насиловали, затем вытаскивали из вагонов и тут же расстреливали. При этом на каждом вагоне красовался лозунг: „С нами Бог“…

Ликвидировав Советскую власть, Анненков приступил к организации „нового порядка“: упразднил все волостные, земские и сельские комитеты, взамен которых стал насаждать институты старшин и старост. Все крестьяне под угрозой расстрела каждого пятого должны были вносить контрибуцию. Тем самым ему удалось собрать немало ценностей и денег. После произведенных расправ Анненков послал в Омск донесение о выполнении порученного ему дела. В нем он не преминул упомянуть, что Славгородский уезд не только признал власть Омского правительства, но и дал несколько тысяч добровольцев. Одновременно он ходатайствовал об оформлении добровольческой дивизии и присвоении ей его имени.

Получив столь благоприятные известия, военный министр Ива-нов-Ринов удовлетворил все ходатайства Анненкова»{60}.

Приведу выдержку из книги Государственного обвинителя на анненковском процессе П. И. Павловского. Он пишет: «Когда отряд Анненкова прибыл на станцию Татарскую осенью 1918 г., сам Анненков был вызван по прямому проводу военным министром Ивановым-Риновым и получил распоряжение отправиться в Славгородский уезд для взятия захваченного повстанцами города Славгорода с целью: 1) провести мобилизацию 1897/1899 г., 2) примерно наказать местное население за попытки противодействовать мобилизации и 3) собрать оружие, которого, по имеющимся в Омске сведениям, было в Славгородском уезде до 5–6 тысяч (винтовок).

Получивши распоряжение, отряд атамана Анненкова в составе двух рот стрелковых полков, двух сотен сибирского и оренбургского казачьих полков, гусарского эскадрона и батареи погрузился и двинулся в район Славгорода, где в этот момент оперировали 2-й офицерский егерский полк, 3-й офицерский полк и пулеметная команда.

В ночь с 10 на 11 сентября Анненков прибыл со своим отрядом; в 7 часов утра началось наступление на деревню Черный Дол, находящуюся от Славгорода в нескольких верстах. К 11 часам деревня Черный Дол была взята, а к 2 часам дня был взят и сам Славгород»{61}.

Свидетельство высокопоставленного чиновника, из первых рук получившего сведения о восстании, очень важны для нас, так как он, во-первых, зафиксировал и подтвердил данные В. Г. Мирзоева о незначительности сил Анненкова и, во-вторых, — указал точное время прибытия Анненкова в Славгород — 11 сентября. Правда, он, как и все остальные, утверждает, что и Черный Дол, и Славгород брал Анненков, хотя у него была возможность сказать правду. Он просто должен был в своей работе правдиво осветить ход восстания и дать его исследователям новые и достоверные факты, с тем чтобы исключить в будущем всякие домыслы об этом событии. Но он этого не сделал!

Обратимся, наконец, к рассказу еще одного очевидца славгородских событий — к Т. Чуеву{62}. Его рассказ о втором периоде восстания очень интересен и опровергает многое из того, о чем писали все авторы, работы которых мы только что цитировали.

Оказывается, никакого съезда в Славгороде не было. Да, была назначена дата съезда — 12 сентября, да, съехались делегаты, но съезд к работе не приступал, ибо «нагрянули анненковцы». Поэтому все рассказы о том, что на съезде был заслушан доклад представителей крестьянского штаба, — вымысел. «В действительности, — говорит Т. Чуев, — съезд не успели даже открыть». Критикуя П. Парфенова за неточность и искажение фактов, Т. Чуев говорит, что тот изображает дело так, будто славгородские повстанцы были сторонниками сибирского эсеровского правительства. Он рассказывает даже о попытке повстанцев войти в контакт с Сибирской областной Думой и Сибирским правительством. Все эти утверждения не соответствуют действительности. Не соответствуют действительности и утверждение, что начала выходить «Крестьянская газета», орган Временного крестьянского штаба. Никакой газеты повстанцы не издавали.

Парфенов слишком сгущает и без того жуткие картины анненковской расправы. В сборнике «5 лет советской власти» мы на стр. 40 читаем: «Всех арестованных делегатов съезда, членов крестьянского штаба и других активных большевиков», а в «Пролетарской революции» автор добавляет: «в числе более 500 человек», Анненков приказал изрубить на площади против Народного Дома и закопать здесь же в общую большую яму. Приказание это было доблестно исполнено.

Несколькими строками выше Парфенов говорит: «Народный дом, магазин Второва и земская управа были превращены в тюрьму, которая постепенно густо населялась».

А на стр. 70 «Пролетарской революции» Парфенов сообщает: «По распоряжению Анненкова в Славгороде были расстреляны: студент Владивостокского института восточных языков Некрасов, московский инженер Щербин, учителя Кузнецов, Капустин, Мурзин, Мотовилов и другие.

Мы, — говорит Чуев, — далеки от мысли обелять Анненкова и скрывать от читателя его „доблестные“ подвиги. Заявить, однако, должны, что никаких большевиков, да еще „в числе 500“ на площади против Народного Дома не изрубили и никого не закопали „здесь в общую яму“. Народного Дома в то время в Славгороде не было, не было никогда в Славгороде и магазина Второва. Места, превращенные в тюрьмы, не были „густо“ насажены, так как в те дни с захваченными не особенно церемонились, их не держали под арестом, а быстро чинили над ними расправу.

Среди убитых, поименованных в „Пролетарской революции“, есть такие, которых Парфенов преждевременно похоронил: немало, например, удивится Мурзин, который сейчас заведует Соцвосом*??? Славгородского окрОНО, когда узнает, что он уже мертв. В 1918 году Мурзин служил в земстве, участия в восстании не принимал, и поэтому никакая опасность ему не угрожала.

Жив и Кузнецов, который сейчас учительствует в Андреевской районной школе Славгородского округа.

Что касается остальных лиц, перечисленных Парфеновым, то мне никак не удалось установить, действительно ли они расстреляны»{63}.

Делаю столь длинную выписку, чтобы показать, как вольно авторы тех лет обращались с фактами, нередко сдабривая их своими придумками, и этот бред кочевал потом из одной научной работы в другую.

7 апреля 1957 года Т. М. Чуев закончил воспоминания о Чернодольском восстании 1918 года. Рукопись хранится в Центре хранения архивного фонда Алтайского края, как ныне называется Государственный архив края. Возвращаясь опять к тому, что в 1918 году Народного дома еще не существовало, Чуев пишет: «Народный дом организован работниками Славгородского Укома ВКП (б) в 1920 году. Приспособили для этого магазин каменского[26] купца Винокурова и примыкавшие к магазину складские помещения». Отсюда: раз не было Народного дома, не было и съезда!

Мы помним, как восставшие освобождали арестованных большевиков из тюрьмы, однако, по воспоминаниям И. И. Романенко, тюрьмы в Славгороде тоже не было, а арестованные содержались в трех местах: по улице Троицкая в дитенских магазинах, по улице Александровская, № 55 и в здании пожарной команды{64}.

Ну что ж, настало время ознакомиться с показаниями о Чернодольском восстании самого Анненкова, сначала — в изложении Л. М. Заики и В. А. Бобренева:

«Местное население упорно противилось мобилизации, а в городе Славгороде это сопротивление переросло в самое настоящее восстание. После объявленной Временным правительством мобилизации новобранцы перебили гарнизон Славгорода, овладели оружием и восстановили Советскую власть. Основная масса восставших находилась в деревне Черный Дол в трех верстах от города. Я получил предписание от военного министра Временного правительства Иванова-Ринова немедленно подавить славгородское восстание. Однако направленные против восставших два офицерских полка с пулеметной командой овладеть Черным Долом с ходу не смогли. Для исполнения поставленной задачи мною наступавшим было выделено подкрепление: стрелковый полк и три эскадрона кавалерии. Приблизительно 11 сентября мои части соединились с офицерскими полками и с рассветом мы начали наступление.

В 11 часов Черный Дол был занят. Затем полки повернули на Славгород, и к двум часам дня мы вошли в город. Наши потери оказались небольшими.

Тотчас же была восстановлена городская управа, ее члены находились в тюрьме и освобождены нами. Я дал следственной комиссии директивы установить активных участников восстания, а заодно и тех белых, которые виноваты в возникновении недовольства <…>. Стали изымать оружие. Все шло мирно, хотя имели место и случаи столкновений. Активных противников обнаруживали при содействии лояльно настроенных к нам жителей. Расстреливали, рубили. Но так поступали относительно мужчин, оказавших сопротивление, хотя случались эксцессы, в которых пострадали и женщины. Предотвратить это не было возможности. После выполнения поставленной задачи, моей дивизии было присвоено имя Анненкова и было получено предписание выступить на Семипалатинск…»{65}.

А теперь посмотрим на показания самого Анненкова, его соратников и участников Славгородского восстания, данными ими на Семипалатинском процессе, и, несомненно, почувствуем и разницу в языке изложения, и разницу фактическую, и посмотрим, как делается фальсификация:

На утреннем заседании 26 мая 1927 года Анненков рассказывает суду:

— В августе (1918 года. — В. Г.) я получил приказ перебросить партизанские отряды на Семиреченский фронт. Обосновавшись в городе Троицке, я доформировал свои полки и двинулся на Семиреченский фронт через Омск. В составе партизанских частей были: 1-й Оренбургский казачий полк, 1-й Верхне-Уральский полк, один стрелковый партизанский полк, один Сибирский казачий полк и две батареи при восьми орудиях.

Не доходя до Омска, мы узнали, что произошел арест Гришина-Алмазова. Вместо него командование принял генерал Болдырев[27].

По прибытии в Омск, я получил приказ военного министра Иванова-Ринова отправить часть своего отряда на подавление Славгородского восстания…

На секунду отвлечемся от показаний Анненкова и заметим, что, по свидетельству вахмистра анненковской артиллерийской батареи Вордугина, отправление этой части отряда было настолько спешным, что солдатам даже не удалось набрать кипятку.

Вернемся к показаниям атамана:

— На подавление восстания ранее было послано из бригады сибирских войск под командованием полковника Зеленцова две роты пехоты, три кавалерийских эскадрона, но они с повстанцами ничего не смогли сделать.

Вместе со следовавшим на подавление восстания Зеленцовым ехала и следственная комиссия из нескольких административных чиновников для выяснения дела и восстановления власти. По деревням уезда были высланы отряды для сбора оружия.

Выделив часть своих отрядов, 11 сентября из станции Татарск я двинулся на Славгород. К этому времени подоспели еще два сибирских полка.

Снова прервем показания Анненкова и еще раз заглянем в изложение Л. М. Заикой и В. А. Бобреневым. Итак:

«Приблизительно 11 сентября мои части соединились с офицерскими полками и с рассветом (т. е. 12 сентября. — В. Г.) мы начали наступление. В 11 часов Черный Дол был занят. Затем мы повернули на Славгород».

Таким образом, по Мирзоеву, Черный Дол и Славгород были взяты анненковцами 9 сентября, по данным «Истории Сибири» и Шелеста — 10 сентября, по данным Павловского, Заики и Бобренева — 11 сентября. Следует отметить, что даты, названные всеми авторами, кроме Мирзоева, являются одновременно и датами взятия Черного Дола и Славгорода.

Но мы уже познакомились с истинными показаниями Анненкова по этому эпизоду и знаем, что 11 сентября Анненков со своим отрядом был еще на станции Татарск, то есть в 320 километрах от Славгорода. При скорости движения поездов в то время по 30–40 километров в час преодолеть это расстояние можно было за 8–10 часов безостановочного движения. Но остановки, конечно, были. Несложные подсчеты показывают, что Анненов мог прибыть в Славгород лишь во второй половине дня 12 сентября. Славгородцы встречали его хлебом-солью, оркестрами, цветами, белыми лентами.

По воспоминаниям бывшего жителя Славгорода Я. С. Полякова, славгородская буржуазия организовала пышные празднества в честь победы над повстанцами. Купец Блохин выставил 30 ведер самогона, наварил баранины. У себя во дворе он велел ставить столы в длинные ряды. Над столами — черные знамена с оскаленным черепом и перекрещивающими костями и с надписями: «С нами Бог!» и «С нами Бог и атаман Анненков!».

Пьянка закончилась дракой, в которой было убито и ранено до 10 белогвардейцев.

В доме же купца гуляли офицеры-анненковцы, городская знать. Председатель уездной городской управы Девизоров, он же руководитель славгородской организации эсеров, лакейски поздравил карателей с освобождением города от повстанцев, выразил уверенность, что с большевиками на Алтае будет покончено. Поп Гордовский спел церковный гимн. Пьянка шла под непрерывный звон колоколов{66}.

И здесь мы должны сделать важное заявление: поскольку Черный Дол был взят 9–11 сентября, а Анненков прибыл в Славгород 12 сентября, значит, Черный Дол и Славгород он не брал! Их взял, конечно же, полковник Зеленцов! Глубоко обиженный тем, что над ним поставлен «безусый» мальчишка, он сделал все, чтобы овладеть Черным Долом и Славгородом до подхода Анненкова, и около трех суток уже хозяйничал в них! И не анненковцы, а зеленцовцы творили те безобразия (если творили!), которые семь лет спустя будут вменяться в вину Анненкову.

Многочисленные примеры истории свидетельствуют, что насилия над побежденными творятся сразу же после взятия населенного пункта. И это вполне объяснимо: азарт боя, гибель друзей и товарищей, месть, гнев, ярость, злость, напряжение, обострение эмоций и чувств, даже временное полоумие, низменные, наконец, желания царят здесь среди людей. Через некоторое время страсти утихают, разгул пресекается и становится наказуемым, устанавливается относительный, нужный победителю порядок.

У анненковцев просто не было причин для насилия: они не мерзли ночами в кулундинских степях, не терпели днем жажды, не понесли потерь, у них не было чувства озлобленности за то, что они, военные люди, топтались около какого-то мелкого селения, обороняемого неотесанным в боях мужичьем. А у зеленцовцев все это было, и они сполна могли выместить на побежденных всю накопившуюся на них злобу и в порыве безумной ярости спалить то, что осталось от села после нескольких штурмов. Но они не сделали этого, потому что село наполовину сгорело во время боев, а сжигать его после ухода из него жителей они не могли в силу достигнутого с ними соглашения.

К прибытию в Славгород Анненкова обстановка стабилизировалась, в городе работала следственная комиссия, которая занималась отнюдь не террором, а выявлением организаторов и активных участников восстания, восстановлением органов белой власти. Но отдельные эксцессы, конечно, были и до, и после прибытия Анненкова, и он это не отрицает, но отрицает лишь их массовость.

В результате боя в Черном Доле возникли пожары, и значительная часть домов сгорела. Но советская историография немедленно заявила, что никакого боя под Черным Долом не было, а оставленное жителями село было беззащитным и сожжено анненковцами после того, как они ворвались в него. Этот вымысел звучал на суде, и государственный обвинитель Павловский, который, вопреки реальным фактам, тоже заявил, что бой под Черным Долом — легенда, которая нужна была белым для оправдания сожжения села и массовых убийств в нем крестьян. Свое заявление Павловский обосновал ссылкой на показания об отсутствии боя за село свидетеля Теребило, который Черный Дол не оборонял, а скрывался в Волчихинском бору. Но это не помешало ему дать суду смехотворные, рассчитанные на наивных, показания, которые тот счел убедительными, а прокурор положил в основу своей речи. Теребило показал:

— Отряд Анненкова около 8 часов остановился около нашего села. В селе никакой охраны не было. Была одна детвора, которая нашла несколько бердан и засела на окраине в ожидании анненковцев. Я их разогнал.

Интересно получается: жители из села ушли, но почему-то оставили своих детей; враг — под селом и с минуты на минуту может войти в него, а один из главных руководителей мятежа бродит по селу и гоняет ребятишек; и кто из крестьян в это критическое и опасное время мог расстаться с такой ценностью вообще, а в данных условиях особенно, как бердана? Вот если бы был бой, то уход из села Теребило последним и случайная встреча с мужественными ребятишками, вооруженными берданами, взятыми у погибших защитников села, были бы вполне объяснимыми! Но боя-то, по показаниям самого Теребило, не было! Значит, все, рассказанное им на суде, — вымысел!

Но другие свидетели подтвердили, что бой за село был. Так, свидетель Вордугин, бывший артиллерист-анненковец, прямо подтвердил это, а свидетель Орлов рассказал, что в Черном Доле была стрельба.

О подробностях боя, ставших ему известными от полковника Зеленцова, сообщил Анненков: бой длился четыре часа, его следы Анненков видел через два дня после взятия Черного Дола. Оборона села была хорошо подготовленной; село было обнесено глинобитными стенами, а улицы — забаррикадированы.

— Два раза, — говорит Анненков, считая, как и все командиры, подчиненные войска своими, — мои части не могли его взять, боясь быть отрезанными.

Значит, повстанцы обладали значительными силами, если две роты пехоты и три кавалерийских эскадрона дважды ходили на село в атаку, а на третий — не пошли, боясь быть окруженными. Не взяв село с двукратной попытки, зеленцовцы решили больше не рисковать, а войти в село миром. Для этого они затеяли с повстанцами переговоры и договорились, что тем будет дана возможность беспрепятственно уйти из села, а зеленцовцы не будут подвергать его разорению. Обе стороны сдержали свое слово, что подтверждается оглашенными на суде материалами Алтайского ЧК, в котором говорится, что благодаря перемирию Черный Дол не подвергался разграблению.

Я пытался получить копию документа Алтайского ЧК о перемирии зеленцовцев и чернодольцев в ФСБ России по Алтайскому краю и в Центре хранения документов новой истории Восточно-Казахстанской области, как называется ныне бывший Архив Семипалатинской области. Из Центра хранения ответа я не дождался, а ФСБ России по Алтайскому краю не только сообщило, что перемирие между жителями Черного Дола и наступающими было, но и пригласила меня ознакомиться с делом при нахождении в Барнауле. Летом 2008 года я поехал в Барнаул. В ФСБ меня встретили приветливо и показали все документы по интересующему меня эпизоду. Оказалось, что зеленцовцы выполнили соглашение о сохранении Черного Дола, но с приходом Анненкова начались грабежи, и чернодольцы заключили мирное соглашение и с Анненковым. Вот выписка из дела Алтайской ГЧК 146: «От оставшихся граждан было подано Анненкову ходатайство о прекращении грабежей. Соглашение было достигнуто под ультиматумом сдачи всего оружия. Анненков со своим штабом на автомобиле приезжал в с. Архангельское (Черный Дол), где был отслужен молебен и сказано слово на тему „О напрасном и вредном выступлении“, после чего был устроен обед для всего штаба атамана Анненкова. Этим и были прекращены грабежи, творимые в то время»{67}.

Таким образом, легенда, придуманная советскими летописцами, о том, что боя под Черным Долом не было, а анненковцы сожгли без боя оставленное жителями село, на суде рухнула. Бой был, но закончился примирением. Но это не мешало советским историкам Белого движения эксплуатировать свою версию до самого последнего времени: отбросив первую половину события, они усиленно разрабатывали вторую, выдавая свободный уход из села его защитников и жителей по договоренности за оставление села без боя.

О том, что отряд Анненкова не принимал участия во взятии Черного Дола и, следовательно, не имеет никакого отношения к пожару в селе, грабежам и насилиям, если они были, свидетельствуют и другие факты. В частности, тот же анненковский вахмистр Вордугин, как артиллерист, должен был играть одну из основных ролей во взятии села. Однако о бомбардировках села он ничего не говорит, обстоятельства его занятия излагает только по слухам и рассказывает суду легенду, услышанную им от есаула Кузнецова о том, что атаман Анненков при штурме Черного Дола был одет в гражданское платье. К чести суда, он правильно оценил это сообщение и не придал ему значения, но один из присутствовавших на суде журналистов уцепился за эту «сенсацию» и в своей публикации радостно воскликнул: «Так вот почему Анненкова никто не видел среди наступавших на Черный Дол!» Догадка корреспондента абсурдна, хотя бы потому, что Анненков никогда не пошел бы в бой в цивильном платье! А не видели его под Черным Долом потому, что его и его отряда там не-бы-ло!

То, что Анненков Черного Дола не брал, подтверждает и его диалог с председателем суда на дневном заседании суда 28 июля:

— Вы сами, Анненков, были в Черном Доле? — спрашивает он.

— Да! — подтверждает Анненков, — был! — и уточняет: — Через два дня после его взятия!

— Ну и что же, — иронизирует председатель, — в прекрасном состоянии его нашли?

— Нет, — четко отвечает Анненков, — деревня была сожжена!{68}.

Этот диалог убедительно подтверждает, что Анненков село не брал, и позволяет сделать вывод, что, если бы Черный Дол брали его партизаны, он вошел бы в него сразу после взятия, одним из первых, а не через два дня после боя!

И еще одно доказательство неучастия отряда Анненкова во взятии Черного Дола. На суде Анненков, не называя своих сил, говорит, что он взял с собой на Черный Дол часть своих отрядов, а к этому времени в Татарск подоспели еще два сибирских полка. Говоря же о силах полковника Зеленцова, находившихся под Черным Долом, Анненков сообщает, что они составляли две роты пехоты и три кавалерийских эскадрона. Эти же цифры называет и Мирзоев, который, правда, по обычаю, именует их анненковскими{69}. Однако, зная уже кое-что из описываемых событий, мы легко догадаемся, что не только анненковского отряда, но и никаких сибирских полков под Черным Долом не было, потому что об этом сказали бы и Терибило, и другие свидетели, и Мирзоев в своем труде. И вообще следует усомниться в том, что для подавления столь незначительного, плохо организованного бунта были двинуты эти полки: трудно представить, что Омск в условиях неудач на Восточном фронте мог себе позволить отвлечь такое значительное количество сил и средств.

Из сказанного можно сделать только один вывод: силы, брошенные омским правительством на подавление чернодольского восстания, советскими источниками сильно преувеличены. Так, Л. М. Заика и В. А. Бобренев в своей работе указывают, что у полковника Зеленцова под Черным Долом было два полка пехоты, а отряд Анненкова составлял стрелковый полк и три эскадрона кавалерии. Кто же все-таки прав: Анненков и Мирзоев или Заика и Бобренев? Полагаю, что первые два. Мирзоев полностью подтверждает цифру Анненкова, никакого смысла занижать эту цифру для него не было. Наоборот, если бы он ее увеличил, то поднял бы тем самым еще выше престиж восстания и еще рельефнее показал бы панику перед ним омских правителей.

Подводя итог сказанному, можно сделать единственно правильный вывод: Анненков Черный Дол не брал и, следовательно, анненковцы к его сожжению и насилиям над селянами никакого отношения не имеют.

Мне могут возразить: а как понимать показания Анненкова о взятии им Черного Дола и занятии Славгорода? Таких показаний не было. При изучении судом этого эпизода Анненков совершил роковую ошибку: он понял местоимение «вы», с которым обратился к нему председатель суда, не как личностное, а как обобщающее понятие «белые», «ваша сторона» и т. д. и дал на вопросы правильные ответы. Придание судом этому местоимению личностного оттенка было его уловкой, на которую Анненков клюнул и оговорил себя. Все детали боя, которые он рассказал суду, были почерпнуты им из докладов полковника Зеленцова и других участников боя, а не из личных наблюдений.

Другим обвинением, вменяемым Анненкову, было уничтожение делегатов крестьянского съезда Советов, хотя мы уже знаем, что никакого съезда не было, потому что не существуют ни его протоколы, ни резолюции, ни решения. Однако, ради истины, было достаточно соотнести дату работы этого съезда с датой прибытия Анненкова в Славгород, чтобы этого обвинения не возникло. Однако оно было предъявлено, и Анненков обвинялся в убийстве 400 делегатов. Откуда взялась эта цифра — никто не знает. Почему этот крестьянский съезд называется съездом Советов, хотя таковых на территории уезда в то время не было, — можно только догадываться. Тем не менее цифра 400 легла в основу обвинительного заключения, ее же назвала в статье «Генерал Анненков и его сподвижники» газета «Известия» от 15 июля 1927 года. Однако на судебном процессе эта цифра продержалась недолго. Сначала ее почти в четыре раза вынужден был сократить главный свидетель славгородских событий, уже известный нам Теребило, заявив суду, что в Славгороде было арестовано только 80 делегатов. Приблизительно эту же цифру назвали и другие источники. Это вынудило гособвинителя Павловского оправдываться перед судом и народом за преподнесенную следствием цифру и заявить:

— Мы в этом отношении на судебном следствии установили ошибку в обвинительном заключении. Было убито 82 человека уездного крестьянского съезда вместо 400, которые указаны в обвинительном заключении, но, — продолжает оправдываться он, — общая сумма убитых в Славгороде доходит до четырех тысяч с лишним человек.

Количество убитых делегатов до сих пор никто не устанавливал, и до последнего времени фигурировали разные цифры. Так, Д. Л. Голинков, человек достаточно информированный, в прошлом следователь по особо важным делам в Прокуратурах РСФСР и СССР, называет 69. Сам Анненков на суде факт уничтожения делегатов съезда категорически отрицал и был абсолютно прав, так как еще задолго до процесса было точно установлено, что никакой рубки крестьянских делегатов под стенами Народного дома не было, как не было в то время и самого Народного дома.

Казалось бы, все ясно: Анненков под Черным Долом не был, в Славгород вошел 12 сентября, через два дня после его занятия зеленцовцами, и, следовательно, крестьянский съезд разгонять не мог. Но как раз последнего никак не может понять председатель суда, которому во что бы то ни стало нужно было доказать участие и вину Анненкова в разгоне съезда и в уничтожении его делегатов.

— Вы знали, что в Славгороде проходил крестьянский съезд? — обращается председатель к Анненкову.

— Я узнал об этом случайно, по прибытии в Славгород! — отвечает тот. — Делегаты съезда заблаговременно уехали из Славгорода!

— Но ведь есть сведения, что делегаты съезда, думая, что их, как представителей народа, не посмеют тронуть, остались в Славгороде!

— Я не допускаю того, ибо положение было военное, все равно что наступление. Не мог же этот съезд остаться в белой обстановке в Славгороде! — резонно заявляет Анненков.

— Следовательно, вы считаете, что он не был разгромлен?

— Да!

— Вы утверждаете, что по приходу войск в Славгород никаких повстанческих организаций: ни съезда, ни временного революционного штаба не было?

— Да!

Точно зная, что Анненков говорит правду и свернуть его с этого пути не удастся, суд больше к этому эпизоду не возвращался, разумно полагая, что дальнейшие «раскопки» приведут к снятию с Анненкова одной из важнейших статей обвинения.

Однако то, что знал суд, не знали люди, присутствовавшие на нем, и многомиллионная общественность всей страны, жадно глотавшая все, что появлялось об Анненкове и его процессе, в газетах и радио. Всякое отрицание Анненковым какого-либо эпизода, инкриминированного ему судом, расценивалось ими как запирательство для ухода от ответственности, что вызывало к Анненкову пролетарскую ненависть и удовлетворение тем, что наконец-то этот отпетый белогвардеец оказался на скамье подсудимых и получит крайнее возмездие!

Но Анненков был правдив перед судом.

— Не было ли случаев расправы без суда и следственной комиссии в момент Славгородского восстания? — спрашивает председатель суда.

— Это было! — отвечает Анненков. — В трех районах и в Славгороде были! Порок же в Славгороде не было — расстреливали, рубили…

— Жаловались ли вам крестьяне на то, что их пороли?

— Да, жаловались!

— А о таких случаях вам не говорили, что у пойманных жителей якобы вырезали глаза, полосы кожи и прочее?

— Нет, не говорили, но утверждать, что их не было, не могу!

— А таких сведений вам не поступало, что в некоторых деревнях происходили поголовные порки?

— Таких сведений я не получал, но получал сведения, что порки вообще были!

Суду очень хотелось доказать личное участие Анненкова в работе следственной комиссии и в вынесении приговоров повстанцам. Нужно отдать суду должное: он умело расставлял допросные сети и нередко Анненков в них попадал, но затем поправлялся, вносил ясность, в правдивости которой даже у суда не было оснований сомневаться.

— Следственная комиссия по делу Славгородского восстания была назначена Колчаком? — полуспрашивает-полуутверждает гособвинитель.

— Да! — подтверждает Анненков.

— Она целиком, во всех отношениях подчинялась вам?

— Да! — опрометчиво соглашается он.

— Председатель следственной комиссии согласовывал с вами действия?! — наступает гособвинитель, но Анненков уже понял свою оплошность и твердо поправляет:

— Нет, он сносился прямым проводом с Омском! Моя задача была только подавить восстание!

Не увенчались успехом и попытки суда изобличить Анненкова в личном его участии в расстрелах и порках.

Председатель: Скажите, Анненков, вы лично, сами приводили в исполнение какое-нибудь решение?

Анненков: Нет, не приводил!

Председатель: Вы не участвовали в безобразиях, творимых вашими частями?

Анненков: Нет, не участвовал!

Это тоже была правда! На протяжении всего процесса ни один заслуживающий у суда довериея свидетель не показал, что Анненков кого-то расстрелял, избил или выпорол. Не царское это дело! Приказывал, но рук не пачкал!

Мы уже знаем, что восстание было подавлено до прихода Анненкова. Ему оставалось только проведение мобилизации, чем он и занялся. Остальное делали следственная комиссия, гражданские и военные чины, хлынувшие сюда из Омска для восстановления разогнанной власти.

Пребывание Анненкова и его отряда в Славгороде было кратковременным. 17–18 сентября в Славгород для проведения мобилизации прибыл Украинский полк, или, как его называли, курень, под командованием полковника Шевченко. Вот этот полк с местными жителями не церемонился!

— Те, кто грабил, — показывает свидетель Сивко, — говорили на украинском языке!

— Отсюда явствует, что славгородская расправа не за душой Анненкова, а за теми украинскими бандитами, которые после его ухода хозяйничали в Славгородском уезде! — твердо заявил на суде защитник Анненкова Борецкий.

На суде не мог не возникнуть и возник вопрос, руководил ли Анненков войсками в Славгороде или он сознательно не делал этого, предоставив им полную свободу пороть, насиловать, грабить.

— Вы отдавали приказы своим частям в Славгороде? — задает вопрос гособвинитель.

Сугубо штатский человек сформулировал свой вопрос неправильно, чем ввел Анненкова в недоумение и на некоторое время выбил его из седла. Ведь в понятии военного человека Анненкова приказ — это письменный документ, издающийся на основе анализа каких-либо событий и требующий значительного времени для подготовки и доведения до частей. В той обстановке, которую исследовал суд, издавать приказы было просто некогда. В такой обстановке отдаются не приказы, а распоряжения, что и делал Анненков. Гособвинителю нужно было спросить, принимал ли Анненков меры к пресечению беспорядков, и получить четкий ответ. Поэтому Аненков спокойно ответил:

— Нет!

— Значит, — обрадованно продолжает допрос гособвинитель, — воинские части в городе были без всякого руководства?!

— Нет! — пораженный таким восприятием его слов, отвечает Анненков. — Я давал отдельные распоряжения, не размножая их по частям!

— Значит, вы признаете, что ничего не предпринимали, чтобы прекратить бесчинства ваших частей в Славгороде? — гнет свое гособвинитель.

Но Анненков уже оправился.

— Нет! — твердо отвечает он. — Я принимал, но сейчас считаю предпринимаемые мной тогда меры недостаточными…

Впрочем, что он мог сделать? Зеленцовские войска, которые он неожиданно возглавил в Славгороде, его не знали и встретили настороженно, со скрытой неприязнью. Это, в своем большинстве, была не спаянная ни дисциплиной, ни традициями дремучая крестьянская масса, недавно наряженная в солдатскую форму и пораженная партизанщиной, неповиновением, склонная к разбоям, грабежам, насилию. Возглавляли это воинство не кадровые офицеры и унтера, почти поголовно выбитые на фронтах Русско-японской и Великой войн, а выходцы из этой же массы, достигшие офицерских и унтер-офицерских званий благодаря личной храбрости, проявленной на фронте. Став офицерами и унтер-офицерами, они ни за что не хотели терять завоеванные по́том и кровью привилегии и готовы были уничтожить всякого, в ком видели угрозу своему положению. Эту угрозу они видели и в славгородских бунтарях, которых и наказывали примерно.

В отличие от этого воинства отряд Анненкова отличался хорошей организацией и дисциплиной. Его костяк составляли кадровые офицеры, унтер-офицеры и нижние чины, многие из которых были сослуживцами Анненкова по мирному и военному времени. Они знали и любили его за справедливость, заботу, личную смелость, боевую удачу. Именно в это время родился девиз отряда «С нами Бог и атаман Анненков», который затем стал девизом всей его партизанской армии. Через этот костяк Анненков проводил свою дисциплинарную политику, поощрял одних и быстро, строго, справедливо и неотвратимо наказывал других. Новые бойцы, приходившие в отряд, попадали не в банду, не в ватагу разбойников и мародеров, а в крепкий воинский коллектив со сложившимися традициями, дисциплиной, принципами военной и партизанской демократии и растворялись в нем, становясь бойцами. Слава об Анненкове гремела по всему Уралу, где формировался отряд. К молодому, удачливому полководцу шли сотни добровольцев, а солдаты, мобилизованные в части других военачальников, старались перебежать к Анненкову. Поэтому, с одной стороны, у него было из кого и что выбирать, с другой — появились враги и недоброжелатели.

В руках восставших Славгород и уезд находился 9 дней (Чуев). Войдя в город, Анненков, естественно, вынужден был восстанавливать в нем порядок. О том, насколько это было необходимо, видно из рапорта начальника Славгородской уездной милиции от 17 сентября 1918 года (приводится отрывок. — В. Г.)

«Экстренно о происшествии

господину Алтайскому губернскому

<…> Вскоре после начала бунта гарнизон местных войск был совершенно уничтожен, милиция обезоружена, частью ранена, частью арестована. Бунтовщики начали неимоверно издеваться: рвали тело, били, садили на раскаленное железо и проч., после чего убивали или заключали под стражу. Бунтовщиками разбиты арестные дома в Славгороде и выпущены политические и уголовные преступники, которые и принялись за очистку населения, грабя и унося с собой, что попадалось под руку. Ограблена почтово-телеграфная контора: взято 7000 рублей»{70}.

В фондах Центра хранения архивного фонда Алтайского края (ЦХАФ А.К.) есть рукописные воспоминания уж известного нам Г. П. Теребило, написанные им 2 июня 1926 года в бытность автора уполномоченным ОК ВКП(б) по Истпарту. Они, в частности, добавляют еще один штрих к разгулу повстанцев: «Эсеровские руководители в лице Рамазанова и Девизорова и др. скрылись от преследований крестьян, которые искали их отомстить им за совместную работу с белыми, был найден только один эсер — городской голова Фрей, который был тут же убит повстанцами»{71}. В своей работе Г. П. Теребило подчеркивает, что никаких документов по работе организации ВКП(б) за 1917/1918 годы не сохранилось. Материал составлен из воспоминаний.

Сохранился приказ Анненкова, направленный на наведение порядка в городе и уезде и на пополнение казны:

Приказ

№ 8

18 сентября 1918 г.

г. Славгород

Волостные земства и сельские комитеты остаются на своих местах и продолжают функционировать. В виду военного положения в уезде, председателям волостных земских управ и сельских комитетов предоставляю права волостного старшины и сельского старосты, указанные в ст. 79 и 104 Общ(его) Пол(ожения) о кр(естьянах), не исполняющих требований и распоряжений, подвергать административным взысканиям, штрафу и аресту. Сходы и собрания общественного, делового характера разрешаются и собираются председателями волостных Управ, а в обществах — председателями сельских комитетов.

Для спокойной и непрерывной работы в волостных управлениях и сельских комитетах председатели назначают дневальство в числе 2 солдат, бывших на фронте, к(оторые) будут отвечать за порядок в Управе.

Призываю население уезда немедленно внести все недоимки казенных сборов, сейчас же провести раскладку всех причитающихся с сельских обществ казенных, уездных, волостных и сельских сборов, взыскать таковые в двухнедельный срок и сдать полностью по назначению.

За неисполнение сего приказа и за нарушение порядка в присутственных местах, а также за оскорбление волостных и сельских должностных лиц и неисполнение их законных требований, виновники будут караться военными законами.

Командующий войсками Славгородского района

Атаман Анненков{72}.

Приказ как приказ, ничего необычного, угроз и устрашений в нем нет. Спокойный, солидный тон. Звериное лицо Анненкова в нем не просматривается.

По данным следствия, в Черном Доле было расстреляно 10 человек, в Славгороде — 1667, а по уезду — 5667, количество же подвергнутых порке было в 4–5 раз больше. Порки и расстрелы, конечно, были, в том числе и со стороны анненковцев, однако количество жертв никто не считал и кем, на основании каких источников выведены эти цифры — неизвестно. Вменять такое количество убитых и поротых в вину только одному Анненкову некорректно. Хотя бы потому, что в район восстания его отряд прибыл тогда, когда оно солдатской дипломатией уже было прекращено, когда все эмоции и страсти уже улеглись, и зеленцовские отряды уже работали в селах по мобилизации, а пребывание отряда Анненкова в Славгороде и в его окрестностях было непродолжительным.

По воспоминаниям Ивана Илларионовича Романенко, на Черный Дол Анненков наложил контрибуцию в 500 000 рублей, на Новоплатово — 600 000 рублей, на Утянку — 800 000 рублей{73}.

Насильственные действия белых в Славгороде вообще сильно преувеличены. Следует отметить, что повстанцы тоже не отличались гуманностью: только за один день они убили 82 офицера и 10 добровольцев. Можно только гадать, сколько бы было еще трупов, если бы продержались дольше!

Один из защитников Анненкова и Денисова — Борецкий — в пух и прах разнес статистику следствия и суда о жертвах среди жителей Черного Дола и Славгорода и фактически снял с Анненкова обвинение в массовом их уничтожении и масштабах насилия:

— Теребило говорит, что в Черном Доле убито 18 человек, а Цырюлько показывает — 22. По материалам Парфенова было убито 400 делегатов, а по показаниям Теребило — 87.

Вчера, — продолжает Борецкий, — я слушал речь государственного обвинителя, что в Славгороде и его районе убито 1667 человек, но, по показаниям Теребило, они были убиты в течение полутора месяцев. Но и этих жертв было бы значительно меньше, а может быть, и не было вовсе, если бы повстанцы не перебили в Славгороде офицерский отряд в количестве 82 человек, составлявший его гарнизон. Анненков пояснял суду, что этот факт явился основной причиной насилия белых над местным населением, что это была месть офицеров за погибших товарищей. Государственный обвинитель эту цифру не отвергал, но сам факт уничтожения гарнизона пытался смягчить, цинично поясняя, что повстанцы сначала убили 20 офицеров, но потом, при отступлении их вдоль железной дороги, они были окружены и тоже «частично пощипаны».

Выше уже говорилось о задачах, с которыми часть отряда Анненкова была направлена в Славгородский уезд. Пребывание его отряда здесь было кратковременным, так как его ожидал Семиреченский фронт, где дела у белых тоже не ладились. Поскольку с восстанием было покончено без него, Анненков принял участие в мобилизации. Когда число мобилизованных достигло 11 тысяч человек, а число изъятых винтовок достигло двух тысяч, Анненков доложил в Омск о выполнении задачи и получил распоряжение возвратиться к своим основным силам на станцию Татарск и продолжать выдвижение своего отряда на Семипалатинский фронт.

— Мои отряды, — показывает Анненков, — вернулись в Татарск, куда прибыл командир 2-го Степного корпуса Матковский[28], с которым я выехал в Семипалатинск. После, по его распоряжению, были переброшены в Семипалатинск все партизанские части.

Мятеж

Во второй половине XIX века в северном Семиречье, у подножия Джунгарского Алатау, возник ряд сел, основанных крестьянами, переселившимися сюда из центральных районов России в надежде найти свободные земли. Но свободных земель здесь уже не было: они уже давно была переданы в вечное пользование семиреченскому казачеству, поэтому переселенцы были вынуждены на тяжелых условиях арендовать землю у казаков и кулачества. Кабальные условия аренды, эксплуатация новоселов казачеством порождали их недовольство и вражду с ним.

Наиболее крупными из этих сел были Андреевское, Герасимовское, Глиновское, Колпаковское, Константиновское, Николаевское, Антоновское, Надеждинское, Петропавловское, Осиновское, Успенское и Черкасское[29]{74}.

Население этих селений, по данным 1913 года, составляло 28 444 человека, из них 14 515 мужчин и 13 929 женщин. По селам оно распределялось следующим образом (см. таблицу).

Весть об отречении Государя в Семиречье встретили спокойно. «Документами зафиксирован только один случай открытого неприятия свержения самодержавия — со стороны небольшой группы саркандских[30] казаков во главе с атаманом Назаровым. Они были подвергнуты публичному осуждению, а первый войсковой съезд принял решение арестовать их как злостных реакционеров»{75}.

А вообще-то страсти кипели и иногда прорывались наружу. Казак К. М. Арофьев вспоминает: «Когда Осипов искал Дегтярева, они зашли в дом Павличенковой и спросили, где она спрятала Дегтярева. Она подняла подол юбки, показала обнаженное тело задницы и сказала: вот тебе Дегтярев! Рассвирепевший полковник приказал Павличенкову высечь. Избили до потери сознания». «Казак Силин 2-го казачьего полка Тополевской станицы признался отцу, что он большевик. Отец собрал своих соседей, выкопал могилу в своем дворе и закопал живьем сына. Жена сына побежала по селу. Прибежали соседи, выкопали сына, но тот был уже мертв»{76}

Одним из первых шагов буржуазного Временного правительства было привлечение на свою сторону казачества — организованной по-военному силы, постоянно находящейся среди наиболее подверженной бунту части российского общества — крестьянства и способной в случае необходимости подавить его. Поэтому правительство немедленно заявило о незыблемости земельной собственности казачьих войск, санкционировало созыв во всех казачьих областях выборных представителей от станиц для выработки предложений по интересующих казаков проблемам, а также создание в станицах новых представительных органов — исполкомов. Естественно, власть в станицах, а в Семиречье и в переселенческих селах, находящихся на территории казачьих войск, и земля фактически остались в руках казачества, а крестьянство не получило ни того, ни другого.

Октябрьскую революцию в Семиречье встретили бы тоже равнодушно, если бы не Декрет «О земле», составленный на основании 242 наказов, доставленных крестьянскими депутатами на 1-й Всероссийский съезд крестьянских депутатов в Петроград в 1917 году.

Как известно, Декрет отменил частную собственность на землю, запретил ее продажу, аренду и залог, объявив ее всенародным достоянием. Право пользования землей получили все граждане при условии обработки ее своим трудом. Всякая плата за пользование землей отменялась. Крестьянам передавалось 150 миллионов десятин земли.

Но помещичьих, царских, монастырских, церковных и других земель, которые передавались Декретом крестьянам, в Семиречье почти не было. Поэтому, несмотря на то что пункт 5 Декрета особо оговаривал, что земли крестьян и рядовых казаков не конфискуются, казаки, особенно после возвращения с фронта солдат, учуяли угрозу своим земельным наделам.

В начале 1918 года процесс активного установления советской власти пошел и в Семиречье. 3 марта она победила в Верном, 10-го — в Джаркенте, 12-го — в Сергиополе, 14-го — в Капале и Лепсинске, 15-го — в Гавриловке, 18-го — в Урджаре. К лету этого года Советы в Семиречье были сформированы повсеместно.

18 марта 1918 года Капальский уездный земельный комитет принял постановление о выделении 150 десятин земли безземельным крестьянам, проживающим в селах Гавриловское и Ново-Алексеевское, без различия национальностей, а 20 марта та же комиссия передала 200 десятин безземельным жителям станицы Карабулакской за счет поливных земель Лебедевской и Каратальской волостей. 22 марта Верненская уездная земельная комиссия постановила отвести 300 десятин удобной земли казахским шаруа[31] в ауле Тогузбулак, 150 десятин — уйгурским дехканам, проживающим в селениях Османгазы, Балы-Казак и Среднем Аксу, 50 десятин — жителям села Кичак-Бура. По решению Джаркентской уездной комиссии от 10 мая безземельные и малоземельные крестьяне села Кольджат получили 100 десятин пахотной земли. В отдельных волостях области производилась конфискация скота у крупных баев, произведен передел сенокосных угодий. Такие мероприятия советской власти вызывали недовольство и злобу у богатых казаков, крупных баев, хуторян, кулаков. Весной 1918 года их скрытое сопротивление сменилось открытыми мятежами, целью которых было свержение советской власти.

16 апреля1918 года бывшее офицерство и казачье-байcкая верхушка станиц Малой и Большой Алматинских, Софийской (ныне г. Талгар), Надеждинской (ныне г. Иссык) в союзе с алашордынцами, эсерами и меньшевиками подняли антисоветский мятеж в г. Верном — центре Семиреченской области и окружили его. Борьба с мятежниками длилась более месяца. Мятеж был подавлен только с помощью красногвардейского отряда, прибывшего из Ташкента.

В это же время вспыхнули антисоветские мятежи в Северном Семиречье, в казачьих станицах Урджарской, Лепсинской, в селах Маканчи, Уч-Арале и других. Для ликвидации этих мятежей и укрепления советской власти Семиреченский облисполком направил в Капальский и Лепсинский уезды сильные красногвардейские отряды. Так, 31 мая туда вышел крупный, хорошо вооруженный отряд под командованием И. Е. Мамонтова, в состав которого была включена рота 1-го Семиреченского красногвардейского полка, 4 июня туда же выступил еще один крупный отряд под командованием Н. Н. Затыльникова в составе одной роты того же полка и взвода 27-й Туркестанской легкой батареи.

Соединившись северо-восточнее Верного, отряды двинулись в мятежные уезды, попутно пополняя свои ряды добровольцами. Однако ввиду захвата Джаркента белоказаками, бежавшими сюда после подавления Верненского мятежа, маршрут отряда Затыльникова был изменен, и он пошел на Джаркент.

Реализуя планы расчленения России и создания на ее национальных окраинах государств, зависимых от империалистических держав, интервенты 11 июня 1918 года захватили Семипалатинск, и вскоре в их руках оказалась вся территория, занимаемая ныне Северным и Северо-Восточным Казахстаном. Захват сибирской контрреволюцией Семипалатинска открыл ей дорогу на северные районы Семиречья — на Сергиополь, затем — Верный и далее вглубь Туркестана.

Взятие Семипалатинска явилось сигналом для активизации казачьих мятежей в Капальском и Лепсинском уездах. Казаки разгоняли местные Советы, арестовывали их членов и нередко расстреливали их, создавали вооруженные отряды. 15 июня 1918 года Сергиополь телеграфировал Семиреченскому облиспокому, что казачьи отряды в Урджаре «разобрали оружие <…>, предполагая нападение на село Благодатное. Районный Совет арестован. Телеграф прерван между Урджаром и Андреевкой». В этот же день облисполком направил Сергиопольскому Совету телеграмму, извещая, что к ним идет большой отряд Мамонтова, и призывая Совет держаться{77}.

17 июня Семиреченский областной Совет объявил область на военном положении и решил направить в северные районы еще несколько красногвардейских отрядов. Решение о формировании отрядов приняли и уездные Советы. В отряды записалось около тысячи человек. Командиром Лепсинского отряда, вопреки мнению уисполкома, предлагавшего на эту должность лепсинца, солдата-фронтовика и большевика Ивана Зенина, с подачи Верного был назначен некто Иванов как человек, сведущий в военном деле, а Зенин был назначен его заместителем.

Тем временем отряд И. Е. Мамонтова, численность которого достигла 500 бойцов, при двух орудиях и четырех пулеметах продвигался вперед. 3 июля 1918 года он без боя занял село Уч-Арал, а 4 июля, разбив под селением Рыбачье отряд белоказаков, начал наступление на главный опорный пункт мятежников — станицу Урджарскую, которая 8 июля пала. Разбитые мятежники, в поисках спасения, ринулись на китайскую территорию. Выбросил мятежников за рубеж и отряд Затыльникова. Китайские власти не на шутку переполошились.

«Власти провинции Синьцзян, — вспоминает Николай Никонович Затыльников, — обратились к нам с просьбой, чтобы отряды Красной гвардии воздержались от преследования белогвардейцев на территории Китая. Мы воспользовались этим случаем и предъявили требование выдать бежавших в Синьцзян белых офицеров, как уголовных преступников <…> Начавшиеся переговоры ни к чему не привели. Белых нам не выдали»{78}.

Власти Синьцзяна оказывали огромное давление и на консульские службы царской России, до той поры еще действовавшие здесь, требуя от них принятия мер к исключению возможности преследования красными мятежных казаков. Перепуганный успехами отряда И. Е. Мамонтова царский консул в Чугучаке полковник Долбежев В. В.[32] направил в Омск паническую телеграмму, в которой писал: «Положение создалось неожиданно ужасное. По соглашению консульства с властями беженцам открыт свободный путь через границу в Чугучак. Одновременно весь чугучакский гарнизон находится под ружьем, чтобы воспрепятствовать отрядам большевиков преследовать беженцев за пределами границы на китайской территории <…> Одновременно мною дано указание Комитету спасения и начальнику Бахтинского гарнизона немедленно собрать все силы отрядов Комитета, организовать новую разведку и по возможности препятствовать большевикам подойти к Бахтам <…> Убедительно прошу Вас сделать все возможное, чтобы отряды из Семипалатинска выступили возможно скорее на Сергиополь»{79}.На телеграмме Долбежева командующий Западно-Сибирской армией полковник Гришин-Алмазов написал, что он с действиями Долбежева согласен и что приняты меры к ускорению активных военных действий.

Однако телодвижения Долбежева по воспрепятствованию продвижения Мамонтова к границе запоздали. 9 июля 1918 года пограничное укрепление Бахты им было взято, а его гарнизон проторенной дорогой бежал в Китай.

Выбросив мятежников за кордон, отряд Мамонтова вернулся в Уч-Арал.

Обеспокоенное событиями в Северном Семиречье, Временное Сибирское правительство, находившееся у власти до колчаковского переворота, решило вмешаться в события и захватить беглецов.

В составе армии Временного правительства находился тогда Степной корпус со штабом в г. Омске. В этот корпус входили: две Степных сибирских дивизии (1-я и 2-я), четырехполкового состава каждая, три Сибирских казачьих полка, Украинского гетмана Сагайдачного курень, 1-й польский легион, Сербская добровольческая конвойная рота, Новониколаевский отдельный эскадрон и 1-я и 2-я Сибирские Степные легкие батареи{80}. Степным корпусом командовал генерал-майор А. Н. Иванов-Ринов.

Для захвата Семиречья Ивановым был срочно сформирован сильный отряд в составе двух рот 5-го Степного сибирского пехотного полка, одной сотни 3-го казачьего полка и отдельной роты капитана Ушакова. Командование этими силами было возложено на старого семиреченца, около 30 лет прослужившего в этих краях и хорошо знавшего местные условия, полковника Ярушина[33]. Ближайшей задачей полковника Ярушина был захват Сергиополя и свержение здесь советской власти, следующей — формирование из зажиточной части казачества, кулачества и байства белогвардейских и алашордынских отрядов и свержение советской власти в северных районах Семиречья. Для вооружения этих отрядов Ярушину было выделено 1000 винтовок, 60 тысяч патронов, обмундирование и другое снаряжение.

Уже 11 июля по тракту Семипалатинск — Сергиополь запылила длинная колонна под командованием двух опытных, прошедших фронт, офицеров — капитанов Виноградова и Ушакова. Отряды провожали пышно. Вот как описывает современник проводы отряда капитана Виноградова: «Перед выступлением белогвардейского отряда было совершено молебствие, на которое собралась вся городская знать. Ярый монархист, черносотенец поп Правдин, махая кадилом, благословлял доблестное воинство Временного Сибирского правительства на борьбу с Советской властью и антихристами-большевиками. Командир отряда капитан Виноградов, один из организаторов контрреволюционного переворота в Семипалатинске, ползал на коленях перед иконами и хоругвями, клялся не возвращаться без победы. Он действительно не вернулся»{81}.

Первым препятствием на пути объединенного отряда был Сергиополь. Город играл важную роль на севере Семиречья, так как находился на перекрестке двух трактов: Верный — Семипалатинск и Семипалатинск — Чугучак. Захват Сергиополя обеспечивал бы белым возможность постоянной связи с сибирской контрреволюцией, установления тесных сношений с дальним зарубежьем через Китай и дальнейшее продвижение в Семиречье и в Туркестан.

В связи с приближением белых здесь был сформирован красногвардейский отряд во главе с Н. Апрошкиным и С. Габбасовым, а 19 июля был создан временный Военревком, к которому перешла вся политическая и военная власть в городе. Вокруг города отрывались окопы, строились укрепления. 15 июля на помощь Сергиополю из Лепсинска выступил отряд под командованием Иванова. В пути в отряде началось брожение. Многие красногвардейцы, вступая в отряд, рассчитывали защищать только свои села и очаги и не хотели идти на Сергиополь. Начались митинги, зазвучали призывы вернуться, началось самовольное оставление отряда. На привале за Уч-Аралом, у пикета Каракол, что у озера Сасыкколь, вновь начался митинг, после которого всем, кто не желал идти на Сергиополь, было разрешено оставить отряд, предварительно сдав оружие. Значительная часть «красногвардейцев» ушла, после чего в нем осталось около 400 бойцов.

Участник Черкасской обороны Г. Т. Харченко утверждает, что Иванов сам распустил отряд. Поверив непроверенным слухам, что белые отошли от города, он якобы решил, что для усиления Сергиопольского гарнизона теперь достаточно и 400 бойцов, и двинулся дальше{82}.

В описаниях боев за Сергиополь у красных историков и мемуаристов нет единства. В частности, ими называются разные даты прибытия отряда Иванова в Сергиополь. Так, по данным А. С. Елагина, это произошло 17 июля{83}, по данным Г. Т. Харченко — 21 июля{84}, что, видимо, наиболее верно, так как расстояние от Лепсинска до Сергиополя составляет более 500 километров, и отряд, вышедший из Лепсинска 15 июля, за двое суток, да еще с митингами преодолеть это расстояние вряд ли смог бы.

Дата штурма белыми Сергиополя также называется разная. По данным С. Н. Покровского, штурм Сергиополя был произведен 16 июля{85}, по данным А. С. Елагина, — 18-го.

В любом случае отряд Иванова в этом бою не участвовал, хотя некоторые исследователи утверждают обратное. Первый бой за город красные выиграли и вынудили противника отказаться от дальнейших попыток штурма до прибытия подкрепления.

21 июля отряд Иванова прибыл в Сергиополь, и в тот же день белые начали второй штурм города. На этот раз защитники города потерпели поражение, и город пал.

Одной из причин сдачи города советская историография называет преступное поведение, бездарность и трусость Иванова, бросившего во время боя отряд и бежавшего в Верный.

«С первых минут боя стало ясно, что Иванов совершенно не способен к командованию, — отмечает Г. Т. Харченко. — Положив под пулеметами белых значительную часть отряда и спасая свою шкуру, он бежал. Его бегство деморализовало бойцов. И, хотя отряд возглавил И. Зенин, который сделал все возможное, чтобы отразить натиск белогвардейцев, предательство Иванова сыграло свою роковую роль. Превосходящие силы белых потеснили красные цепи. Во время одной из очередных атак, когда И. Зенин пытался поднять бойцов в штыковую атаку, он был сражен вражеской пулей. Белогвардейцы ворвались в город»{86}.

Одной из главных причин падения Сергиополя Д. А. Фурманов также считает неудачный выбор командира лепсинского отряда и легкомысленное отношение к его формированию. «Выбрав совсем невзрачного, ледащего командиришку: по годам — мальчугана, по уму — отрока, а по опыту военному — малое дитя, послали его (лучшего в ту минуту не подобрали), наказали строго-настрого: „Патронов и винтовок бери по людям, орудий — одно, а народу соберешь по дороге, пока вот тебе небольшой отрядец, с ним и отправляйся“. Командир этот парень был шустрый, особенно в тылу, особенно пока опасности и видом не видать: храбро продефилировал со своими „молодцами“ во всеоружии перед начальством, нацелил путь, разметил, что надо по карте — и ходом»!{87}.

По-другому Фурманов описывает и поведение Иванова в бою. Обвиняя, как и другие авторы, его в трусости, Фурманов говорит, что Иванов не бежал с поля боя, а «отступил, оставив гарнизон на произвол судьбы, а сам ушел на Капал»{88}.

Между бегством с поля боя и отступлением — дистанция огромного размера! В действиях Иванова никто не разбирался: осудили его быстренько, по-революционному, приклеили ярлык — и пошел он с ним кочевать по всем исследованиям! А может быть, уж не таким он был «ледащим командиришкой» и в основе его решения об отступлении лежало не желание спасти свою шкуру, а здравый расчет увести остатки своего отряда от напрасной гибели, даже путем самопожертвования? Ведь у красных — большевиков-коммунистов действовало железное правило: в бою у бойцов и командиров был только один выход из двух — победа или смерть! Просто, красиво и со вкусом!

Как Иванов командовал отрядом, никто тогда не исследовал, а сейчас это сделать, наверное, уже невозможно. Во всяком случае, в Центральном архиве Республики Казахстан я его дела не нашел, и снять с Иванова обвинение в трусости или подтвердить его сейчас не представляется возможным. Известно, в 1918 году Иванов был расстрелян в Верном.

В захваченном городе белые учинили погром. По различным данным ими было уничтожено от 400 до 800 человек, хотя эти цифры оспариваются.

Падение Сергиополя явилось сигналом для возобновления антисоветского мятежа северных станиц. 23 июля 1918 года восстали станицы Капальская, Саркандская, Тополевская, Лепсинская, Урджарская, Баскан, Аксу и другие, поддержанные алашордынцами. Казаки и алашордынцы разоружали местные красногвардейские отряды, расправлялись с партийными и советскими работниками, беднотой. Так, в Сарканде были зверски убиты несколько крестьян, в Медвежьем — члены поселкового Совета и местные красногвардейцы.

Сделав Сергиополь своей ставкой, Ярушин выслал на Урджар-Уч-Арал — Маканчи отряд капитана Виноградова (офицеров — 1, добровольцев — 70), а на Сарканд — Лепсинск отряд капитана Ушакова (офицеров — 19, добровольцев — 59).

Белоказачий мятеж застал отряд И. Мамонтова в Уч-Арале. К этому времени отряд насчитывал до 500 бойцов при двух орудиях и четырех пулеметах. Кроме того, в Уч-Арале к нему присоединились остатки отошедшего сюда отряда Иванова.

Сведения о том, что отряд капитана Виноградова идет на Урджар-Маканчи, Мамонтов получил в укреплении Бахты. Вскоре обе эти станицы без боя были заняты Виноградовым. Из Маканчей Виноградов планировал нанести удар по Бахтам и выбить оттуда или уничтожить отряд Мамонтова.

Дальнейшие события у разных авторов описаны по-разному. Но вначале я воспользуюсь описанием советского писателя Дмитрия Фурманова, сделанным по довольно свежим следам, в присущей ему своеобразной динамичной манере.

«Мамонтов звонит в Маканчи Виноградову:

— Завтра жди меня с отрядом!

И только сказал, посадил свой отряд на коней: марш на Маканчи!

К вечеру был на месте. С ординарцем заскочил к штабу, вызвал капитана.

— Ты капитан Виноградов?

— Я…

— А я — Мамонтов, командир партизанского отряда! — Н-на! — и нагановской пулей раздробил ему череп.

Но сам не ускакал. Окруженный, бился долго, тщетно отбивался — не мог прорваться, не осилил кучу врагов: растерзали, раскромсали, изрубили красного партизана Мамонтова.

Ускакал только его ординарец, привез отряду траурную весть.

Некогда впадать в уныние:

— Атака на Маканчи!.. Месть беспощадная за растерзанного командира!

На улицах поселка была густая жестокая рубка. Казаки выбиты, выскочили, спасались в панике, кто куда!»{89}.

Существуют и другие версии гибели Мамонтова.

«Очевидцы сообщают, — вспоминает Г. Т. Харченко, — что это произошло в сражении за Маканчи. Во время лихой кавалерийской атаки И. Е. Мамонтов, пробившись в тыл к белым с небольшой группой бойцов, был ранен и взят в плен. Наскоро обыскав, его доставили в штаб к Виноградову, который начал допрос, не подозревая, что перед ним сам Мамонтов. Станица горела, ружейные и орудийные выстрелы, рев скота, лай собак, крики людей — все сливалось в общий гул. Багровое зарево, вставшее в вечернем небе, освещало горницу какого-то кулацкого дома, где Виноградов допрашивал Мамонтова. Опершись кулаками в стол и слегка наклонившись вперед, точно пытаясь лучше рассмотреть пленного, он сказал:

— Послушай, мне особенно с тобой разговаривать некогда. Идет бой. И, если тебе дорога своя шкура, отвечай быстро и правдиво, иначе сейчас же поставим к стенке. Какими силами наступают красные, где штаб отряда и сам Мамонтов?

Без папахи, поясного ремня, с окровавленной левой рукой, наспех перехваченной белой повязкой прямо поверх гимнастерки и пропитавшейся кровью, Иван Егорович стоял в двух шагах от капитана, широко расставив ноги, чтобы не упасть от потери крови. Набычившись, он исподлобья рассматривал портупею и новенький френч капитана.

— Английский, поди? — спросил он.

— Что? — не понял капитан.

— Портупейка-то и френчик, чать, английские? Продались, суки, вместе с генералами!

Виноградов побелел, глаза его сузились, он резко взмахнул нагайкой, висевшей на руке, и с оттягом, как бьют под брюхо лошадь, чтобы послать в аллюр, ударил Мамонтова по повязке.

— Красная сволочь, я тебе покажу, как издеваться над российским офицером! Это не мы, а вы продажные твари!

Пересилив боль, хлынувшую по телу и враз вскружившую голову, Мамонтов усмехнулся:

— Что ты, твое благородие, я не в издевку, а ради любопытства. Может, тоже хочу иностранное довольствие получать.

Капитан перехватил нагайку:

— Долго еще мое терпение испытывать будешь?

— Да нет, уж не долго. Отвечу, коль спрашиваешь. Только вот знать хочу, перед кем ответ держу.

— Я — капитан Виноградов, командир особого отряда Степного корпуса генерала Иванова. Будешь отвечать, каналья?

— Понятно. Ну а я — Иван Мамонтов. Вот мои документы.

И пока ошарашенный этим ответом Виноградов и его штабные глядели на Мамонтова, тот быстро сунул правую руку в карман своих форменных казачьих штанов, выхватил небольшой браунинг, не обнаруженный при обыске, и дважды выстрелил в голову капитана <…>

Через полтора часа белые были выбиты из Маканчи. Изуродованное тело И. Е. Мамонтова нашли здесь же во дворе»{90}.

Я привел столь длинную, явно охудожествленную цитату из воспоминаний Харченко, потому что в ней, по-моему, наверняка содержатся крупицы фактов, почерпнутые им из бесед с очевидцами. Есть и другие описания этого эпизода, в частности, участника Черкасской обороны Колесникова{91}, но они содержат в себе те же детали, что и описания других авторов.

В Государственном архиве Алматинской области (Ф.468. О.1. Д. 97. Л.100) я разыскал телеграмму от 20 августа 1918 года, неизвестно кем подписанную. И неизвестно откуда направленную. В ней совершенно по-другому освещается гибель Мамонтова: «Банда находится в Маканчи. Подошедшие ночью к Маканчам, мы с громким „Ура!“ бросились на банду. В этой схватке погиб наш герой начальник Мамонтов. Помощник его Кихтенко в соединении с адъютантом Дудиновым решили драться до последней капли крови, помня, как глубоко страдали наши» — далее текст обрывается{92}.

Командование отрядом принял брат И. Е. Мамонтова — Петр Егорович.

После разгрома отряда Виноградова и освобождения станицы Маканчи мамонтовцы выбили белоказаков из Урджара. Однако, учитывая приближение превосходящих сил противника со стороны Семипалатинска и Сергиополя и наличие мятежных казачьих станиц в тылу, отряд оставил Урджар и отошел к Уч-Аралу, а затем — к Сарканду, ставшему теперь одним из главных опорных пунктов белых в Северном Семиречье.

Совместно с мелкими отрядами окрестных сел отряд Мамонтова 8 августа осадил Сарканд. Под станицей разгорелся ожесточенный бой, в ходе которого красногвардейцам удалось ворваться на ее улицы. Но наступавшие понесли значительные потери, а Петр Мамонтов был убит. В дополнение ко всему, к осажденным подошло подкрепление — свежая казачья сотня из Капала. Осаждавшие Сарканд отряды, командование над которыми принял Д. Кихтенко[34], отошли к станице Абакумовской.

С захватом северных районов области над Семиречьем нависла серьезная угроза. Для борьбы с наступавшими со стороны Семипалатинска на Сергиополь (Аягуз), Лепсинск белогвардейскими отрядами и освобождения северных районов Семиречья, приказом Семиреченского областного военного комиссара Емелева[35] от 28 июня 1918 года был образован Семиреченский северный фронт как оперативное объединение советских войск на Семиреченском направлении. Фронт проходил по линии песков Сымбылкум — Аксу — Абакумовка — Капал.

Перед командованием фронта была поставлена задача освобождения северных районов Семиречья от белогвардейцев. 22 июля 1918 года Семиреченский облисполком вынес решение об объединении командования советскими отрядами, оперирующими в северной части области, и об образовании штаба войск Семиреченского северного фронта.

В Лепсинском и Капальском уездах была объявлена мобилизация мужского населения от 18 до 55 лет. Но, вследствие захвата северной части области белогвардейцами и неподготовленности, провести ее не удалось.

В конце июля в Верном было начато формирование сводного отряда Красной армии под командованием помощника областного военного комиссара А. Петренко. Отряд был сформирован из Верненского красноармейского отряда и взвода 27-й батареи (два орудия), а затем пополнялся добровольцами за счет бедноты села Гавриловского и станицы Карабулакской. На протяжении августа в него вливались новые подразделения, прибывавшие из Верного. По месту формирования отряд получил наименование Верненского. Командованию отряда были подчинены все советские отряды, действовавшие в Северном Семиречье. Перед ним были поставлены решительные задачи: подавить антисоветский мятеж в станицах Капальской, Саркандской, Лепсинской, Тополевской и других, а также разгромить белогвардейские отряды, захватившие северные районы Семиречья, и очистить от них территорию области.

Ввиду угрозы подхода новых белогвардейских отрядов из Семипалатинска и Западной Сибири, операцию предписывалось провести в кратчайшие сроки. Она началась успешно.

1 августа сводный отряд выступил из станицы Карабулакской на Капал и 2 августа освободил его от белоказаков. Здесь отряд пополнился двумя ротами 1-го Верненского красноармейского пехотного полка, прибывшего сюда 9 августа, и добровольцами.

13 августа отряд осадил Сарканд, 15-го он без боя взял станицы Абакумовскую и Арасанскую. В Абакумовской отряд соединился с отступившим из-под Сарканда отрядом Кихтенко. Численность отряда достигла 1000 штыков и 500 сабель при шести орудиях и нескольких пулеметах.

Однако Сарканд оказался твердым орешком. К этому времени здесь были сосредоточены значительные силы белых: на помощь саркандским белоказакам подошли две капальских казачьих сотни, а к концу осады — отряд из Сергиополя. Руководил обороной Сарканда войсковой старшина Кольц, непосредственным начальником обороны был атаман Саркандской станицы Королев.

Осажденные оказывали ожесточенное сопротивление, но красноармейцы все-таки заняли часть станицы. Наконец, белых и красных разделяла только одна улица. В рядах казаков началось разложение. У них заканчиваются боеприпасы, падает дух бойцов, тает надежда на обещанную подмогу.

Трагизм обороняющих Сарканд казаков запечатлен в дневнике войскового старшины Кольца:

«22 августа.

У казаков и населения подорвалась надежда на подход отряда из Сергиополя. Раздаются голоса, что их обманывают и что никакого Временного Сибирского правительства не существует. Под влиянием красных, которые советуют выдать или прикончить меня и Королева, дух бойцов падает.

23 августа.

Люди начинают слабеть: духота, солнцепек, вонь трупов, которые лежат между нами и красными.

28 августа.

У казаков замечается упадок духа, устойчивости, ибо надеются теперь на чужую помощь, а не на себя. Расход патронов за эту ночь — не менее 4000. Еще один такой бешеный натиск — и труды, жертвы двухнедельной борьбы сведутся к нулю. Запас патронов ничтожный. Народ нервничает»{93}.

Однако местные белоказаки активизировались. 20 августа 1918 года их отряд совершил налет и разгромил село Саратовское, в котором проживало всего около 100 крестьян. Мужское население села было перебито, женщины и дети — пленены, а имущество и скот разграблены. Посланный на помощь Саратовскому отряд освободил женщин и детей и доставил их в село Черкасское.

В этот же день крупный отряд белых осадил село Покровское, находившееся в 30 километрах от станицы Саркандской. Требование о сдаче оружия населением (700 человек) было отвергнуто. Осажденные перешли в наспех укрепленную центральную часть села и стойко оборонялись. Осада продолжалась 42 дня. Большая часть села была сожжена, лишь 13 сентября белоказаки были отогнаны от Покровского подошедшим Верненским отрядом.

28 августа отряд капитана Ушакова в составе 600 штыков при 2 орудиях и 4 пулеметах, прорвавшись через Андреевку, захватил Лепсинск, защитники которого отошли на Покатиловку. Ушаков, усилив свой отряд казаками Лепсинской станицы, 31 августа осадил Покатиловку. Окружив село, белые предложили его защитникам сдаться. Однако Покатиловка успела подготовиться к осаде, и ее защитники не дали противнику возможности ворваться в село.

В этот же день со стороны Сарканда к селу подошли несколько сотен мятежных казаков во главе с атаманом Cаркандской станицы Королевым, офицерская рота под командованием войскового старшины Кольца, а с севера — белоказаки полковника Бойко и алашордынцы[36]. Гоня перед собой скот и укрываясь за ним, белогвардейцы повели наступление на Покатиловскую. Здесь был убит атаман Саркандской станицы Королев.

2 сентября на выручку осажденного села пришел Верненский сводный отряд. Разгромив по пути несколько казачьих застав, он 3 сентября, во второй половине дня, внезапным ударом отбросил белых от Покатиловки и заставил их отойти на Сарканд и Тополевку.

С подходом к Сарканду отряда капитана Ушакова А. Петренко смалодушничал и под предлогом дать отряду отдых, снял осаду. 6 сентября он объявил, что его отряд возвращается на Абакумовку и уйдет затем в село Гавриловское на прерванный отдых. Никакие уговоры остаться в уезде и продолжить борьбу с белыми для закрепления успеха и взятия Сарканда на Петренко не действовали. Ссылаясь на нехватку сил и боеприпасов, он стоял на своем. Единственное, на что он согласился — это выбить белых из Лепсинска и помочь покатиловцам оружием и патронами.

Отказ Петренко от взятия Сарканда привел к невыполнению главной задачи операции: мятежи в северных уездах не были ликвидированы, а сами уезды оставались в руках мятежников.

Отступление Верненского отряда поставило Лепсинский уезд в тяжелейшее положение. С востока сюда подходили передовые отряды белых, с запада и с севера уезд оказался отрезанным от советских районов мятежными казаками Саркандской и Аксуйской станиц.

Таким образом, отряд А. Петренко и все другие подчиненные ему отряды не выполнили свои задачи. Да они и не могли этого сделать, потому что практика направления таких отрядов в условиях постоянного наращивания сил белыми была недальновидной, ошибочной и обрекала эти отряды на ведение борьбы партизанскими методами. Даже нанося чувствительные удары врагу, изгоняя его из населенных пунктов, отряды не закрепляли их за собой, потому что на это у них не было сил, а оставление в них слабых гарнизонов приводило к ослаблению отрядов и к немедленному уничтожению этих гарнизонов белоказаками. Белые отлично приспособились к этой тактике красных: избегая крупных боев, они уходили в горы или в соседние мятежные станицы, а после ухода красных возвращались. Таким образом, они сохраняли свою живую силу и восстанавливали систему своих опорных пунктов.

При наличии образовавшегося в районе действий отряда советского Черкасского района обороны, используя его людские и материальные возможности, Петренко мог продолжать борьбу с белыми, а, получив помощь из области, — организовать сильную оборону по линии озер Сасык-куль — Коскар-куль — Ала-куль с переходом в дальнейшем к активным наступательным действиям на Маканчи — Урджар — Сергиополь. Мог, но не стал, и от командования отрядом был отстранен.

О мужестве и героизме красногвардейцев сложены песни, написаны стихи, книги, поставлены кинофильмы. Но не все красные бойцы и не всегда были героями. Ветеран Гражданской войны в Семиречье К. Г. Гуламов, вспоминая о героических делах красногвардейцев, с горечью отмечал: «Нельзя умолчать о том, что в некоторых отрядах Семиречья имела место и стихийная, в худшем случае этого слова, партизанщина: были случаи пьянства, недисциплинированности, черты мелкобуржуазной распущенности»{94}. И ветеран прав! Отряды Иванова, Мамонтова, Петренко и других командиров, хотя и проявляли порой героизм, мужество и отвагу в боях, но, как отмечает Д. А. Фурманов, «это не были отряды сознательных, стойких революционеров. Это были крестьянские партизанские отряды, построенные по принципу полной независимости и не только одного отряда от другого, но независимости между частями одного и того же отряда, если только он не дробился на части. Независимость эта, вольность партизанская родила, конечно, самоуправство, бесконтрольность в действиях и поступках, безотчетность, безответственность, своеволие, хулиганство, включительно до бандитизма… Хулиганство мамонтовского отряда дошло, например, до того, что из домашней церкви пьяной ватагой был выхвачен архиерей и за городом расстрелян — без суда, без предъявления должных обвинений»{95}.

Гибель Мамонтова, если она произошла так, как описана Д. Фурмановым, безрассудна. Его действия можно объяснить только одним: крепким алкогольным опьянением. Ни мужества, ни героизма в них не было — был только пьяный кураж!

О слабости командира Верненского сводного отряда А. Петренко и о царящей в отряде партизанщине говорит и Г. Т. Харченко. Анализируя причины снятия осады Сарканда, он пишет: «И причин тому, на мой взгляд, несколько, но главная из них крылась в отряде Петренко. Во-первых, слабой оказалась командная подготовка самого А. Петренко. Он во всем полагался на своих военспецов, бывших офицеров старой армии Куликова и Игнатовича, которые были лишь на словах сторонниками советской власти. И хотя до прямой измены дело не дошло, но особого рвения в исполнении своих обязанностей они не проявляли. А те военные „хитрости“, к которым прибегал Петренко по их совету во время осады Сарканда, легко разгадывались белоказаками.

Во-вторых, отряд был заражен „партизанщиной“, которая стала бичом первых красноармейских частей Семиреченского фронта. Она порождала анархию, вела к развалу армейской дисциплины и подрывала боеспособность частей. Особенно опасной „партизанщина“ была там, где ей потакали сами командиры. Завоевывая ложный авторитет, такие горе — „отцы-начальники“ смотрели сквозь пальцы на бесконечные митинги и собрания, принимавшие зачастую нереальные, а то и враждебные делу защиты Советской власти резолюции. Именно к таким „отцам“ относился и Петренко, заносчивый и самолюбивый, грубый в обращении с младшими по положению командирами, он в то же время заигрывал с рядовыми бойцами, прощал им случаи мародерства, поощрял пьянство. Как связной между Горно-Басканским и Верненским сводными отрядами, я часто бывал в его штабе и все это видел своими глазами. Помню, как представитель областного Совета Ф. Д. Шапошников сделал ему замечание и потребовал покончить с пьянками, навести порядок в отряде. В ответ Петренко встал в позу и заявил: „Я здесь начальник, и за все отвечаю я!“ В другой раз на предложение председателя Боевого Совета Никольского прекратить анархию и принять решительные меры к захвату Сарканда он ответил бранью и пригрозил: „Смотри, поставлю к стенке, указчик!“»{96}.

Не могу не привести рассказ красного партизана Т. С. Колесникова: «9 сентября 1918 года, нагрузив сотни подвод награбленными трофеями, в том числе взяв с собой 18 бочек с Пугасовского[37] завода и несколько бочек разных вин, Петренко выступил из Лепсинска. По приезду в Черкасское, потребовал разоружения Горно-Басканского отряда, издал приказ, но отряд не подчинился. Дело дошло до того, что Басканский отряд перерезал путь отряду Петренко и чуть не произошло кровопролитие. Только благодаря Подшивалову[38] этого не случилось. Созвали митинг и постановили, чтобы Петренко оставил награбленное. После этого он был выпущен»{97}.

Из-за всех этих причин задача подавления казачьего мятежа в северном Семиречье осталась невыполненной. Белые умело использовали неопытность краскомов и царящую в их отрядах партизанщину и легко занимали станицу за станицей, село за селом.

После ухода отряда Петренко покатиловцы, оставшись лицом к лицу с белоказаками, чтобы избежать гибели, решили отступить и уйти в район переселенческих сел, в котором еще сохранялась советская власть и географическим центром которого было село Черкасское. 7 сентября 1918 года они тронулись в путь и 8 сентября прибыли на место, разместившись не только в Черкасском, но и в соседних селах, крестьяне которых решили до конца защищать советскую власть, давшую им землю. Для этого они приступили к созданию отрядов самообороны и оборонительных укреплений вокруг своих населенных пунктов. Таким образом, ими была организована система обороны, вошедшая в историю Гражданской войны в Семиречье под названием Черкасской.

10 сентября 1918 года в селе Черкасском был образован Военный совет, председателем которого был избран А. А. Дьяченко. Совет должен был руководить аналогичными Советами сел, входивших в район Черкасской обороны. День 10 сентября является днем окончательного организационного оформления обороны.

При центральном (Черкасском) Военном совете была учреждена должность командующего войсками Обороны. На нее был избран местный священник М. А. Никольский. Он оказался человеком властным, настырным и решительным. Деятельность Никольского на этом посту оценивается неоднозначно. Ф. Борсук, например, считает Никольского попутчиком в революционной борьбе крестьян и обвиняет его в попытке узурпации власти{98}, так как тот считал, что вся власть в районе Обороны должна принадлежать ему, и грозил взять ее силой оружия, если Уисполком не сдаст ее добровольно. Уисполком же считал, что носителем власти должен быть только он. Борьба с Никольским длилась более двух месяцев. В начале ноября 1918 года он был смещен.

С характеристикой М. А. Никольского, данной Ф. Барсуком, полностью солидарна и историк К. Б. Тулекеева, знакомая, безусловно, с его работой, но недостаточно исследовавшая объективность этой характеристики{99}.

Другой исследователь Гражданской войны в Семиречье А. С. Елагин полагает, что действия Никольского были правильными, направленными на установление единоначалия и на борьбу с партизанской вольницей, а его устранение нанесло определенный вред Обороне{100}.

С мнением А. С. Елагина полностью согласен уже неоднократно цитируемый нами Г. Т. Харченко, знавший Никольского лично. Харченко считает Мстислава Александровича руководителем обороны села Покатиловки в конце августа — начале сентября 1918 года, проявившим большие организаторские способности. Это он разработал план обороны села и организовал ее, провел сбор у населения оружия, наладил работу мастерской по его ремонту, производство пороха, перезарядку винтовочных гильз, изготовление ручных гранат, отливку пуль и, наконец, создал госпиталь.

С избранием командующим войсками Обороны, Никольский никогда не пытался поставить себя над Уисполкомом и не проявлял диктаторских замашек. «Никольский, будучи командующим, естественно, хотел видеть наши вооруженные силы дисциплинированными и хорошо обученными, чтобы каждый боец беспрекословно выполнял приказы Военного совета, а не устраивал неуместные в период военных действий митинги и собрания <…>. Но его поддержали не все, некоторым была милее „партизанщина“. Никольский, хотя и был человеком скромным, но в то же время и твердым в проведении своей линии. Это вызывало трения с отдельными командирами эскадронов и рот самообороны. Подогреваемый любителями самоуправства, по Обороне начал распространяться слух о якобы имевшемся у Никольского желании стать диктатором. Так этот слушок, искажающий образ замечательного борца за Советскую власть, вполз на страницы некоторых воспоминаний и попал в исторические книги»{101}.

Далее Г. Т. Харченко делает заключительный аккорд в характеристике М. А. Никольского: «Имя Мстислава Александровича самым тесным образом связано с Черкасской обороной, в героические дела которой он вписал свою яркую страницу. Именно он был ее душой, умом и твердой рукой на начальном этапе, пока под давлением прокулацких элементов его не сместили с поста командующего. Но у него никогда не было каких-то затаенных обид на черкассцев. Он добросовестно, со всей страстью сердца выполнял любые задания, был прекрасным, кристально честным человеком, добрым, любящим семьянином, стойким бойцом за Советскую власть, до конца преданным революции»{102}.

Кто прав из участников этого диспута — по прошествии лет судить трудно. Мне кажется более убедительной и достоверной характеристика Г. Т. Харченко. Деятельность М. А. Никольского, несомненно, способствовала бы успеху обороны и, возможно, при нем многие тяжелые для обороняющихся проблемы были бы решены лучше.

Тем не менее оборона советского района в тылу белых войск, продержавшаяся около полутора лет — с июня 1918 по октябрь 1919 года, — началась. После оставления крестьянами сел Покровского и Покатиловского, территория обороны включала: в западной части — села Антоновское, Черкасское и Петропавловское, в которых были сосредоточены главные силы, в северной части — села Андреевское, Осиновское и Колпаковское, в восточной — село Глиновское, в юго-восточной — село Константиновское. Остальные села Черкасской обороны находились внутри этого района.

Общая численность бойцов Обороны составляла примерно 4–5 тысяч человек, из них 1500 — конных, остальные — пешие.

Площадь района обороны — около 3 тысяч квадратных километров.

С возникновением Черкасской обороны планы белых в короткий срок захватить все Семиречье рухнули. Продвинуться далее станицы Абакумовской они не смогли.

Основные силы повстанцев и красногвардейцев в Семиречье были сосредоточены в селе Гавриловском и по линии Капал — Чимбулак — Кызыл-Агач.

Отряд — Дивизия — Армия

Об отряде Анненкова, а затем и о его дивизии, ходили легенды. Всех шокировали его отказ от традиционного порядка взаимоотношений солдат и офицеров и установление нового, нигде не бывалого, учреждение своих, тоже новых, невиданных форм одежды, знамен, шевронов, эмблем, присвоение частям пышных, извлеченных из далекого прошлого, наименований — «Черные гусары», «Голубые уланы», Егерский, Атаманский и другие полки, его категорическое неприятие подчинения своего формирования кому бы то ни было.

В отряде были свои традиции и правила. Золотых погон не носили, слово «господин» было заменено на «брат», на приветствие отвечали «Привет!», на благодарность — «Стар!», на поздравление — «Благодар!», вместо «Так точно», «Никак нет!» и «Слушаюсь!» отвечали «Да!», «Нет!», «Есть!». Обращение друг с другом было только «на ты». Рукоприкладство строго каралось. Сестер милосердия в отряде не было. Женщины, в том числе и жены офицеров, в расположение не допускались.

В отряде велась беспощадная борьба с пьянством. Продажа спиртных напитков запрещалась. Виновные в их изготовлении и продаже предавались военно-полевому суду. Пьяных арестовывали на 2 недели, на них налагали штрафы в размере 1000 рублей. Эти суммы расходовались очень разумно и гласно: 500 руб. — в лазарет, 300 — «в общество», 200 — в пользу поимщика.

Такая же борьба велась со сквернословием.

Имея воинское звание, Анненков предпочитал называть себя атаманом. Некоторые исследователи обвиняют Анненкова в самозванстве. В действительности самозваным атаманом Анненков не был. По сообщению В. В. Клавинга{103} и по другим источникам, Анненков был избран атаманом Сибирского казачьего войска в станице Атаманской (под Омском) в марте 1918 года нелегально созванным Войсковым кругом сибирского казачества{104}. Наверное, это избрание действительно имело место, хотя документальных материалов мне не встречалось. Если Анненков был избран, то с нарушением всех установленных для этого акта процедур. Анненков понимал юридическую шаткость своего избрания и никогда не называл себя атаманом Сибирского или другого казачьего войска и не применял этот титул, подписывая документы. Но атаманом он называл себя по праву, потому что так называлась должность командиров партизанских отрядов, одним из которых он командовал в 1-ю мировую войну. Продолжая называть себя атаманом, Анненков подчеркивал преемственность своего отряда (дивизии, армии) от того партизанского отряда.

Осуждали военные и название отряда партизанским, а его солдат — партизанами.

Перебесится! — полагали многие. Но Анненков и не думал «пере», упорно материализуя свою идею.

Одним из принципов, которым он руководствовался, создавая свое формирование, было добровольчество. Парадоксально, но факт, что в то время как призывной контингент, как черт от ладана, бежал от мобилизации и в Белую, и в Красную армии, в отряд Анненкова не иссякал поток добровольцев, и уже в феврале 1918 года численность отряда превысила 200 человек. А на Верхне-Уральском фронте вокруг этого отряда-костяка стали складываться роты и батальоны, сотни и эскадроны, полки. Понимая, что добровольцы — наиболее стойкая и дисциплинированная часть любой армии, потому что воюет за те интересы, которые, собственно, и заставили ее взяться за оружие, Анненков всячески поощрял их, создавая им гораздо лучшие условия службы, чем для мобилизованных.

Стремясь сделать свой отряд целиком добровольческим, Анненков издал приказ, разрешающий мобилизованным переходить в партизаны-добровольцы. Этим он рассчитывал повысить боевую стойкость отряда, заставив солдат и офицеров драться до конца и не рассчитывать на плен, потому что все знали, что противник с добровольцами не церемонился и, как правило, ставил их к стенке. Вербовщики от Анненкова не стеснялись переманивать мобилизованных из других частей, согласившиеся быстренько оформлялись добровольцами, давали об этом подписку и направлялись в отряд атамана. Анненков рассказывал, что однажды при формировании полка к нему поступило 2,5 тысячи мобилизованных, изъявивших желание стать добровольцами, о чем они дали подписку и были оформлены приказом. При поступлении в отряд (дивизию) и добровольцы, и мобилизованные давали присягу. Вот один из ее текстов:

Присяга

Я, нижеподписавшийся подхорунжий атамана Анненкова Иван Дубакин, принимаю настоящую присягу в том, что я добровольно соглашаюсь всю свою жизнь служить с атаманом Анненковым верой и правдой и ни при каких обстоятельствах никогда от него не уходить. Служить буду не за страх, а за совесть. В случае неисполнения этой присяги, атаман имеет полное право лишить меня жизни.

Присягу исполнять всегда клянусь добровольно, в этом подписуюсь.

27 января 1921 года. Гучэн{104}.

В дальнейшем для вербовки добровольцев Анненков создал так называемые штабы пополнений, которые располагались в крупных городах, в частности, в Омске, Новониколаевске, Павлодаре, Семипалатинске, Усть-Каменогорске и в других{104}. Завербованных они направляли в Семипалатинск к Анненкову.

Штабы пополнений приносили много беспокойств местным властям, которые постоянно слали Анненкову жалобы. Анненков журил, но этим все и заканчивалось.

В советской литературе об анненковских добровольцах содержится много вымысла. Не удержался от него и государственный обвинитель на процессе Анненкова П. И. Павловский. В своей работе по материалам Семипалатинского процесса он пишет: «Внешним признаком преданности добровольцев были эмблемы анненковского отряда, которые выжигались на теле в виде причудливой татуировки. На груди — крест, под крестом — череп и две скрещенные кости и затем — змеи, извиваясь и обтекая тело в различных направлениях и причудливейших формах, были символом верности атаману и братства отрядников»{106}. Это неправда: во время боевых действий в Семиречье на такие татуировки у анненковцев просто не было времени. Такой рисунок ьыо нанесен на тело Анненкова в китайской тюрьме, однако считать этот единственный экземпляр тату универсальным символом братства анненковцев и верности атаману нет никаких оснований.

По-новому подходил Анненков и к формированию командного ядра своего отряда. Стремясь приблизить командира к солдату, он старался выращивать командиров из солдатской среды, пренебрегая назначением на командные должности кадровых офицеров и унтеров. Даже царских генералов Анненков считал, как он выражался, хламом и относился к большинству их них, в том числе и к Верховному правителю А. В. Колчаку, пренебрежительно. Офицеров, поступавших в отряд, он вначале ставил на должности рядовых, и лишь после проявления соответствующих качеств в бою они могли рассчитывать на дальнейшее продвижение. Офицерские звания он присваивал сам.

Все эти порядки не могли нравиться кадровым офицерам, и они старались обходить его отряд стороной или, как выражался Анненков, избегали явок. Но это не помешало ему в короткие сроки создать мощное боеспособное формирование. А офицеры все-таки пришли, и многие из них, при офицерских погонах, тянули солдатскую лямку под командованием своих бывших фельдфебелей и вахмистров.

Формируя свои части, Анненков совершенно не копался в душах добровольцев, его совершенно не интересовали ни их так называемые идейные убеждения, ни политические платформы: ему было достаточно одного: лишь бы у добровольца были причины и готовность воевать против советской власти.

На Семипалатинском процессе, характеризуя кадровый состав анненковского отряда и дивизии, государственный обвинитель Павловский говорил, что он подбирался строго по классовому принципу. Первые добровольцы отряда были представителями верхушки казачества, интеллигенции и сынками представителей торгово-промышленных классов. В дальнейшем же кадры демократизировались, и общественный обвинитель Ярков уже характеризовал отряд как шайку «бандитов, сброда всевозможного уголовного и прочего элемента: китайцев, спекулянтов, торговцев, хунхузов, головорезов из белогвардейских офицеров и наиболее резко выраженного уголовного и деклассированного элемента».

Яркову вторил другой общественный обвинитель — Паскевич:

«Уголовные преступники, мелкие дворянчики, люди, потерявшие честь и совесть, — лучшие бойцы анненковкой армии. Стоило кому-нибудь убежать из тюрьмы, он мог найти службу добровольцем у Анненкова. Ему давали пособие, обмундирование, знаки отличия отряда — череп и кости, им разрешалось убивать всех, кто мог являться разоблачителем недавнего их уголовного прошлого».

Эта характеристика личного состава отряда и дивизии Анненкова сильно утрирована и политизирована. Противоборствующие силы в Гражданской войне в России не были стерильно классовыми. На той и другой стороне сражались представители всех классов, одни из которых защищали свое утраченное положение, другие хотели его изменить и построить справедливое, на их взгляд, общество, третьи были откровенными авантюристами, четвертые, к которым принадлежал и Анненков, отстаивали Великую, Единую и Неделимую Россию. Кто будет стоять во главе государства после победы: царь или коллегиальный орган, — этот выбор они предоставляли народу в лице Учредительного собрания.

Во время нахождения на Урале небольшой отряд Анненкова превратился в значительную боевую силу. При убытии на Семипалатинский фронт в его состав входили: 1-й Оренбургский казачий полк, 1-й Верхнеуральский полк, один стрелковый партизанский полк, один Сибирский казачий полк и две батареи при восьми орудиях. По сути, это была дивизия, но официально она называлась партизанским отрядом.

Формирование отряда было продолжено в Семипалатинске и в Усть-Каменогорске. В Семипалатинске были сформированы полки Черных гусар, Голубых улан, запасной пехотный и конно-инженерный полки, в Усть-Каменогорске — два Сибирских казачьих полка, один пехотный и один сводный полки.

Следует сказать, что не все эти полки вошли в состав отряда Анненкова, часть их была подчинена непосредственно 2-му Степному корпусу. В связи с подготовкой наступления на Семиречье, отряд Анненкова 23 октября 1918 года был объявлен дивизией при сохранении названия партизанской.

Организация анненковской дивизии представляется в следующем виде:

— Личный конвой — полусотня (30 человек);

— Лейб-атаманский полк — 12 сотен, 1600 сабель, командир полка — сотник, затем — полковник Размазнин (Анненков называет его Размазин);

— Стрелковый партизанский полк. В конце Гражданской войны был переформирован в полк Голубых улан. Командир полка — Раутский;

— Полк Черных гусар — 350–400 человек. Сформирован из призывников добровольцев Славгородского и Ново-Николаевского уездов. Командир полка — Даниленко, Мандрыкин;

— Полк Голубых улан — 700 человек. Сформирован из призывников-добровольцев Барнаульского уезда. Формирование полка было начато в Барнауле капитаном Андрющенко;

— Конно-егерский полк;

— Оренбургский полк — 4 сотни, 600 сабель, командир полка — войсковой старшина Спасский;

— Верхнеуральский полк;

— Кирасирский полк — 900 человек, командир полка — полковник Иларьев;

— Драгунский полк — 4 сотни, 600 сабель;

— 3-й конно-киргизский (алашский) полк — 4 сотни, 600 сабель. Сформирован на базе 3-й Семиреченской (Сергиопольской) алашской сотни, командир полка — войсковой старшина Николаев;

— Маньчжурский полк — 700 человек. Первый командир полка — капитан Бин Линжен, в дальнейшем — Яо Тайчжу — дезертировавший из китайской армии в 1916 году, помощник Ван Дякан. Китайцев принимали на условиях служить не менее 6 месяцев за плату 25 руб. сибирскими деньгами. Первым командиром Маньчжурского Егерского полка был капитан Бан Линжен, с февраля Яо Танжу, дезертировавший из китайской армии в 1916 году;

— Инженерный (саперный) полк, командир — Пильщиков;

— Жандармский батальон;

— Две конных батареи по 4 орудия в каждой;

— Две казачьих батареи по 4 орудия в каждой;

— Автомобильный взвод и другие вспомогательные подразделения.

Были в дивизии и другие подразделения, которые будут названы ниже.

Полки Черных гусар, Голубых улан, Конно-егерский, Кирасирский, Драгунский полки были легкокавалерийскими, предназначались для нанесения удара холодным оружием в конном строю и отличались друг от друга только формой. Следует отметить, что все они были малочисленны и назывались полками лишь для солидности и с перспективой их дальнейшего развертывания.

Лейб-атаманский полк предназначался для охраны штаб-квартиры самого атамана, обеспечивал его безопасность в боях, походах и в других условиях. Полк набирался исключительно из добровольцев. Это были рослые, физически развитые, наиболее благонадежные бойцы. Шефом полка был сам Анненков.

В русской армии конвой — это воинское подразделение, или команда, сформированное (назначаемое) для охраны и сопровождения особы командующего армией, наблюдения за порядком и безопасностью главной квартиры, штабов, курьеров, следующих с особо важными поручениями и т. п. Эти же задачи выполнял и личный конвой Анненкова. Форма одежды конвойцев, как и все в дивизии Анненкова, была броской: шашка, черкеска, красный башлык.

Сохранилась фотография Анненкова с его конвойцами. На снимке — девять чубатых парней, расположившихся перед объективом пирамидой, и Анненков, тоже с чубом, сидящий во втором ряду. Венчает пирамиду молодой красавец, за спиной которого — штандарт с надписью «С нами Бог», с костями и черепом, и пятиполосный флаг. Все, в том числе и Анненков, одеты в куртки с деревянными палочками-пуговицами, у всех на головах — лихо сдвинутые на затылки фуражки. На сидящих в первом ряду — сапоги, у одного — с розетками на голенищах. У их ног — простейшая собачонка. Мужики как мужики, никакой бравады, никакого геройского вида. Впрочем, вид есть, и у всех он — усталый. Снимок, видимо, сделан уже в Китае.

Анненков был тонким психологом и умел подбирать людей, которые будут ему преданы. Предметом особой заботы у него был конвой. В него он брал самых сильных, смекалистых, статных парней. Большинство конвоя составляли его любимые казаки. Но не только из своего воинства подбирались конвойцы. Нередко сюда брались и пленные красноармейцы, что вызывало крайнее удивление и у белых, и у красных.

— Ваш личный конвой состоит наполовину из красноармейцев изменных? — не то спрашивает, не то утверждает защита.

Причину взятия в личный конвой пленных красноармейцев пытается объяснить, конечно же с большевистских позиций, Ярков, редактор Семипалатинской газеты «Новая жизнь», выступавший на ее страницах с подробнейшими (может быть, с самыми подробными в стране) репортажами с процесса:

— На первый взгляд получается парадокс, — рассуждает он. — Как так, добровольцы Красной армии — и вдруг не уничтожались и брались Анненковым в свой конвой?! Дело в том, — отвечает он сам себе, — что Анненков не верил своим давным-давно загнившим слугам. Он старался создать себе крепкий, храбрый конвой. Он сманивал нетрусливых, неустойчивых молодых людей 18–19 лет, привлекая их золотом!

Анненков никаким золотом в конвой, конечно, никого не сманивал: у него его просто не было в таких количествах! Ярков, видимо, подзабыл, что дивизия Анненкова была добровольческой, и не знал или не хотел признать, что Анненков был любимцем солдат, пользовался их глубоким уважением, что они восхищались своим командиром, поэтому службу около него считали большой честью и гордились ею.

— В Сибири имя Анненкова было очень популярно, и казачество его знало как по мирному, так и по военному времени, — вспоминал Денисов.

Особой преданностью Анненкову отличались конвойцы Алексей Ярков, Иван Дуплякин, Леонид Вялов и Петр Павленко. Они прошли с ним всю войну, служили ему в Китае и вслед за ним вернулись в СССР. За эту службу Анненков наградил всех четырех золотыми слитками. Наградил щедро, например, Дуплякину был вручено 12 слитков в 6 лян[39].

После возвращения в Советский Союз Ярков, Дуплякин, Вялов и Павленко были арестованы и содержались во внутренней тюрьме на Лубянке — в здании, находящемся в не видном со стороны улиц и площади внутреннем дворе. После вынесения Анненкову смертного приговора, когда приговоренный был скован апатией и безразличием и занят разговором с Богом, он все-таки нашел время и силы, чтобы написать письмо следователю и попросить содействия в смягчении участи своих конвойцев.

Дальнейшая судьба этих людей мне неизвестна.

Каждый полк у Анненкова имел свою форму и свои отличительные цвета. Анненковцы гордились формой своих полков и всегда защищали честь мундира{107}.

Следует отметить, что, определяя форму одежды своим частям, Анненков сохранил в ней элемент формы партизан своего отряда времен Первой мировой войны в виде нашивки на левом рукаве — черный с красным угол, череп и кости — и значок с теми же эмблемами и с надписью: «С нами Бог». На правом рукаве обозначался срок службы партизана: за два года — угол, а ниже — нашивки за ранения при прямом угле. Эти символы стали обязательными в форме одежды анненковцев, а угол на левом рукаве стал так и называться «партизанским». Он изготовлялся из Владимирской черно-красной ленты. Аненнков отмечал, что форма, введенная партизанам на фронте, сохранялась вплоть до ухода в Китай. «Все части, которые при мне формировались, носили эти знаки», — отмечал он.

Кокарда изготовлялись в виде круга, с изображением внутри него черепа с перекрещенными под ним костями. Они делались в отряде местными умельцами. Так, красный партизан Николай Дмитриевич Выдрин вспоминает: «Зима 1919. В Усть-Каменогорске формируется добровольческий полк Анненкова. На улицах города расхаживали офицеры, форсившие оловянными черепами на высоких папахах и широких отворотах длиннополых кавалерийских шинелей»{108}.

Кокарды в отряде были партизанские и обыкновенные армейские: солдатские и офицерские.

1-й стрелковый партизанский полк носил малиновые погоны, партизанский угол на левом рукаве одежды и партизанскую кокарду.

1-й Сибирский полк — красные погоны, красные лампасы и те же партизанские знаки.

В Оренбургском казачьем полку были синие погоны и синие лампасы, фуражки с синим околышем и знаки партизанского отряда (дивизии).

1-й батальон Оренбургского полка носил широкие красные лампасы и красные погоны.

1-й Егерский полк отличался желтыми погонами и партизанскими знаками. Лампас не носил.

Кавалеристы лампас не имели, но зато у них были шпоры.

Полк черных гусар носил черные погоны, черные фуражки с белой выпушкой, черные гимнастерки и партизанские знаки отличия, а также серебряные наборные кавказские пояса и ярко-красные башлыки.

По свидетельству Г. К. Гинса, черные гусары отличались от всех военных, и их принимали за конвой адмирала. В действительности конвой Колчака носил обычную для Омска форму английского образца. Эта форма была представлена на утверждение Верховному правителю 27 мая 1919 года{109}.

У полка голубых улан были голубые погоны, голубые фуражки и общепартизанские знаки.

Запасной конный полк отличался красными погонами и красными же лампасами.

В дивизии Анненкова был 3-й алашский полк. У него погоны, петлицы и лампасы зеленого цвета, остальные знаки — партизанские.

Отдельный Верхне — Уральский батальон носил ту же форму, что и стрелковые части.

В Артиллерийском дивизионе отличались цветами батальоны: первый — красные погоны и красные лампасы, второй — синие погоны и синие лампасы, так как артиллеристы принадлежали к Сибирскому и Оренбургскому казачьим войскам.

Татарский батальон носил обычную форму стрелковых подразделений с малиновыми погонами. Партизанских знаков отличия не носил.

У Кавалерийского эскадрона — черные погоны и партизанский угол.

Пулеметная команда имела те же знаки, что и 1-й стрелковый полк.

У разведчиков были нашивки белого цвета вдоль погона.

Жандармерия носила синие погоны и до пола шинели.

Полевой жандармский эскадрон носил семиреченскую казачью (?) форму при малиновых лампасах и малиновых погонах. У сербов были шапки с кисточками турецкого образца.

Нестроевые офицеры и солдаты носили погоны черного цвета с двумя просветами поперек плеча.

Знамя было только в отряде (дивизии). Оно было черного цвета с надписью «С нами Бог». Слов «и атаман Аненнков» на нем не было. «Это — выдумка», — утверждал Анненков. В полках знамен не было, а были полковые значки. Они представляли собою разные по цвету квадратные полотна, размером аршин с четвертью с эмблемой, состоящей из черепа и перекрещенных костей, с наименованием полка и надписью «С нами Бог». Значок Кирасирского полка был, например, желтого цвета.

Надпись «С нами Бог» являлась еще в Первую мировую войну официальным лозунгом, который писался везде, в том числе и на солдатских вагонах-теплушках. Анненков сохранил этот лозунг и в своем отряде (дивизии) на знамени отряда, на полковых значках и на других объектах, которые выбирали партизаны. Слова «и атаман» добавлялись самими партизанами по их инициативе и не были обязательными.

Анненков одевался в форму разных полков и при форме черных гусар носил черные погоны, при форме сибирских казаков — красные погоны и красные лампасы, партизанскую кокарду и все партизанские знаки, при кавказской казачьей шашке в богато украшенных серебром ножнах.

Для разных полков подбирались разные по масти кони. В полку Черных гусар они были вороные, Голубых — светло-гнедые. 1-й эскадрон Гусар смерти восседал на вороных конях, остальные — на разномастных. Уланы были пешими.

В Лейб-атаманском полку кони были рыжие, в Оренбургском — гнедые, в Кирасирском — темно-гнедые.

Лейб-атаманский полк, личный конвой Анненкова и Конвойный полк носили черкески и папахи с партизанскими эмблемами. Розеток на сапогах не носили, хотя на фотографиях конвойцев они встречаются. «Лейб-атаманский полк всегда был шикарно одет во все новое», — утверждает Анненков.

На последнем этапе борьбы гимнастерки и шинели в войсках Анненкова были японские и английские.

Хочу отметить, что описанию формы одежды и другой атрибутики анненковской дивизии целиком было посвящено заседание 27 июля 1927 года процесса Анненкова и Денисова, в дальнейшем к ним возвращались и на других заседаниях, но полного описания их нет и вряд ли кому-либо теперь удастся его сделать.

Что касается погон с трафаретом «АА» («Атаман Анненков»), то, несмотря на указание на это в литературе, утверждать их наличие или отсутствие я не буду. Анненков таких погон не называет.

— Анненков был против штабов и канцелярий, — вспоминает Денисов. — Поэтому начальники штабов у него часто сменялись, если не ошибаюсь, я был у него десятым. Начальники штабов были в большом загоне и самыми бледными фигурами в отряде.

В частях Анненкова царил строгий распорядок дня, выполнение которого контролировалось им лично. По просьбе прокурора он рассказал о распорядке дня, который предусматривал гимнастику, умывание, уборку лошадей, строевые и словесные занятия, в 9 часов — вечернюю зарю со всей церемонией.

— В чем заключалась эта церемония? — интересуется прокурор.

— Проводилась перекличка, поверка, после поверки — чтение приказов, после — молитва.

— В чем она заключалась?

— В «Отче наш» и «Славен, господи».

— А «Боже, царя храни» пели?

— В Семипалатинске в отряде — все пели!

— Ваша дивизия?

— Да!.. В городском саду пели, пели в ресторанах!

— В Семипалатинске в отряде сколько было всего народа?

— Четыре полка кавалерии… — тысяч пять-шесть!

— Это — треть Вашей дивизии?

— Половина…[40]

— На фронте пели «Спаси, господи»? — не унимался прокурор.

— Пели всегда — утром и вечером! — отрезает уставший от этих вопросов Анненков.

— А скажите, у вас религиозная пропаганда была?

— Да, была! — отвечает Анненков.

Действительно, у Анненкова был целый штат священников, причем разных: и глубоко верящих во Всевышнего, и исполняющих обязанности пастыря только потому, что это приносило доход и выгоду; были и такие, кто в бою мог помахать шашкой, были и откровенные пьяницы, бабники и расстриги. Но все они несли в воинство слово Божие и слово командира о беспощадной борьбе с красными еретиками.

В любом государстве офицерство является привилегированной частью общества, пользуется определенными вольностями и, что греха таить, ему многое прощается. Здоровое общество видит в офицерах людей чести, эталон, на который должен равняться мужчина. Воспитанные на славных боевых традициях русской армии, свято чтя и соблюдая их, русские офицеры были верны Знамени и всегда готовы к жертвенности во имя Веры, Царя и Отечества. И это не потому, что им хорошо жилось в этом Отечестве. Большинство генералов и офицеров были бедны, и основным источником их существования было жалованье. Это касается и А. В. Колчака, и А. И. Деникина, и П. Н. Врангеля, и П. Н. Краснова. К ним же относился и герой нашего повествования Борис Анненков. Все они ринулись в омут Гражданской войны и стали во главе антибольшевистских сил не потому, что защищали свои богатства, как это постоянно утверждала советская пропаганда, а потому что любили Родину и хотели сохранить ее сильной, единой и неделимой.

Но к Октябрьской революции старое русское, образованное офицерство было выбито в войнах. На смену ему пришли выходцы из низов общества, получившие офицерские звания за боевые отличия или окончив краткосрочные курсы. Один из таких офицеров военного времени, бывший ротный командир 708-го пехотного Россненского полка, ставший генералом Советской армии М. Н. Герасимов, окончивший в ноябре 1916 года 3-ю Московскую школу прапорщиков, вспоминает об охватившей выпускников школы радости, когда им выдали гимнастерки «со свежими, для многих такими желанными погонами с одной звездочкой… путеводной звездой, звездой счастья. Подумать только — большинство из нас — народные учителя, мелкие служащие, небогатые торговцы, зажиточные крестьяне — наравне с избранным меньшинством — дворянами, профессорами и адвокатами… и изнеженными сыновьями банковских тузов, крупных фабрикантов и подобных им — станут „Ваше благородие!“»{110}

Кроме того, в офицерский чин производились без прохождения ускоренного курса в училищах и школах прапорщиков, за боевые отличия, тысячи унтер-офицеров. Для многих офицеров военного времени, имевших невысокую общеобразовательную и военную подготовку, мечтавших после войны остаться в строю и устроиться на хороших должностях, переход от полученной в армии власти к прежнему «ничтожному» существованию казался весьма нежелательным{111}. Поэтому большая часть офицеров военного времени отнеслась к Октябрьской революции враждебно и, вступив на путь борьбы с советской властью, бежала на Дон и на Восток. Именно эта часть белого офицерства не имела понятия о чести мундира, считала, что ей все дозволено, была распущенна в моральном отношении и наиболее жестка к своим подчиненным, к населению прифронтовой и фронтовой полос.

Сын «бабушки русской революции» Н. Н. Брешко-Брешковской писал в 1937 году в эмиграции, что к началу Гражданской войны русский офицерский корпус лишь на семь процентов состоял из потомственных (столбовых) дворян. Он иронизировал: «Семь процентов! Кастовая армия — 93 % золотопогонников: крестьян, мещан, разночинцев, кантонистов и сыновей кантонистов».

— Вообще-то, среди офицерства во время Колчака была дисциплина или они были распущенные? — спрашивает защита Анненкова.

— Офицерские полки были более распущенные, — отвечал тот. — Но в смысле боеспособности я считал их лучшими!

— Это было характерной особенностью только офицеров в офицерских полках или это было свойственно и офицерам других полков? — вмешивается гособвинитель.

— Это было свойственно всем белым офицерам! — отвечает Анненков.

На суде свидетели приводили массу примеров офицерских бесчинств. Правда, доказать, что все эти бесчинства творили офицеры Анненкова, не удалось. Тем не менее эти рассказы подтверждали верность анненковской характеристики офицерства.

Председатель суда спрашивает Анненкова:

— Вам известно было, что офицеры открыто из-под полы торговали и спекулировали на золоте?

— Да, знаю! Это было мне известно!

— А скажите, Анненков, до колчаковщины не считалось это позорным?

— До Колчака таких вещей не было!

И действительно, падение офицеров было так глубоко, что до революции то, что творили скороспелые офицеры во время Гражданской войны, не могло прийти в голову и присниться в самом страшном сне старым, кадровым!

Упиваясь свалившейся на них властью, словно надеясь вытравить из сознания и памяти своих подчиненных одинаковое с ними «низкое происхождение», офицеры военного времени отличались особенно жестким отношением к своим бойцам, утверждая свое положение мордобоем, порками и даже расстрелами.

Анненковец Алейников вспоминает:

— Из 5-го полка меня назначили во 2-й партизанский полк дивизии атамана Анненкова. Когда мы поехали на Семиреченский фронт, с первых же пикетов офицеры стали расстреливать своих солдат. Первым был расстрелян один партизан за то, что не успел при отъезде из города отдать честь офицеру.

Вблизи Арката арестовали моего товарища, якобы за пропаганду. Меня вызвали на допрос. Стали спрашивать, не большевик ли он? Я сказал, что он такой же красный, как и я. Меня за это выпороли, а товарища расстреляли тут же. Всю дорогу были порки! — добавляет он.

Анненков знал, что в его дивизии процветают телесные наказания, и боролся с этим, но результат был минимальным: новое, как выражался Анненков, офицерство продолжало бесчинства.

Бывший вахмистр батареи Вордугин показал на суде, что ему на вечерней поверке по долгу службы приходилось зачитывать приказы Анненкова перед батареей, в которых говорилось о недопустимости порок.

— На самом деле было совершенно другое. За малейший проступок пороли плетьми, отпускали до 50 штук. В пехоте играли шомпола! — показывал он.

Бесчинства, которые практиковали офицеры в отношении солдат, были не только средством удовлетворения их честолюбия, но и средством укрепления дисциплины, правда, палочной. Конечно, сознательной дисциплины мордобоем не привьешь, но дисциплину, основанную на страхе, боязни наказания, выработать вполне можно. Но у такой дисциплины есть один изъян: она работает только в присутствии командира и вне его контроля бесследно исчезает. Несмотря на это, многим офицерам было достаточно и такой дисциплины, и они неустанно формировали ее плетьми и шомполами.

Между тем у офицеров было достаточно средств дисциплинарного воздействия на своих подчиненных, доставшихся им от русской армии. Ознакомиться с ними, полагаю, будет небезынтересно. Итак, на военнослужащих налагались следующие дисциплинарные взыскания:

на рядовых

1. Воспрещение отлучки на один месяц;

2. Наряд вне очереди на работы и службу до 8 раз; (1)

3. Простой арест до одного месяца; (2)

4. Строгий арест до 20 суток; (3)

5. Усиленный арест до 8 суток;

6. Наказание розгами до 50 ударов (состоящих в разряде штрафованных);

7. Перевод в разряд штрафованных (в мирное время — только по суду);

на ефрейторов

все предшествующие, кроме п. 6 и

8. Лишение звания.

на унтер-офицеров

1. Выговоры;

2. Воспрещение отлучки до 1 месяца;

3. Наряд вне очереди на службу — до 8 нарядов;

4. Простой арест до 1 месяца; (4)

5. Строгий арест до 20 суток; (5)

6. Смещение на низшие должности;

7. Неудостоение к производству в офицеры:

8. Лишение звания.

на офицеров

1. Замечания и выговоры;

2. Арест домашний до одного месяца;

3. Арест на гауптвахте до одного месяца;

4. Неудостоение к производству;

5. Удаление от должности или командования.

Примечания

1. Вольноопределяющиеся и жеребьевые пользуются сокращенными сроками службы, не назначаются.

2. В светлом карцере.

3. На хлебе и воде: горячая пища — через 2 дня; лишение постельных принадлежностей.

4. Теплый карцер: хлеб и вода; голые нары; арест может иметь характер смешанный.

5. Не налагается на фельдфебелей и сверхсрочных унтер-офицеров{112}.

Аналогичные меры применялись к нарушителям воинской дисциплины во всех армиях мира, кроме США, где вообще не допускалось применение наказаний без судебного разбирательства.

Анненков жестко карал офицеров за внесудебные расправы, применяемые ими к подчиненным. Например, он расстрелял поручика Ларионова за то, что тот в своей роте самовольно расстрелял 13 солдат. За порку солдат в Уч-Арале был расстрелян командир Оренбургского полка полковник Навадовский. Другой полковник, Остаков, был приговорен к расстрелу, но ему эту меру заменили на 10 лет крепости.

Не могу утверждать, но, кроме уставных поощрений, у Анненкова, возможно, была и система наград или одиночная награда для награждения личного состава. Этот вывод мне позволяет сделать обнаруженный приказ Анненкова по личному составу.

Приказ

по личному составу

1924 № 2 г. Турфан

Подхорунжего Александра Яркова награждаю «Партизанским крестом» за мужество и храбрость и произвожу в чин хорунжего со старшинством с 1 января 1924 года.

Новое офицерство, пользуясь бесконтрольностью, нередко нарушало и дисциплинарную практику, и уставные положения. Свидетель Матаганов рассказывает об особых отношениях между начальниками и подчиненными, и особом порядке отдачи и усвоения приказаний, установленных анненковскими офицерами в своих подразделениях:

— Меня страшно поразили порядки, установленные в этих частях. У нас все было просто. Здесь же, когда приходишь к командиру, стучишь в дверь, и он разрешает войти, то партизан должен был, открыв дверь, во весь голос орать: «Приказано войти!» И, если начальник даст распоряжение, то оно должно было обязательно повториться подчиненным. Даже в канцелярии, в батарее был такой порядок! Когда даешь писарю бумажку записать в журнал, то он козырял тебе и кричал: «Приказано занести в исходящий журнал и отправить туда-то!»

Конечно же, суд интересовал вопрос, как относился Анненков к своим партизанам. Защита, зная, что атаман относился к ним ровно, надеясь добыть для Анненкова еще одно смягчающее обстоятельство, спрашивает бывшего каптенармуса[41] Лебонда:

— А не скажите ли вы, каким был атаман Анненков с нижними чинами? К солдатам, например, по-товарищески относился?

— Отношение было такое… дисциплинарное, — несколько замешкавшись в поиске слова, отвечает свидетель.

— Официальное? — приходит на помощь защита.

— Да….официальное… Товарищеских отношений не было! — отвечает Лебонд, явно имея в виду панибратство, которое, конечно, наблюдалось, но на заре формирования отряда, в период «болезни» Анненкова партизанским романтизмом. Но с превращением отряда в дивизию управление большой массой людей с помощью панибратства становилось невозможным, и кадровый офицер Анненков, прекрасно знавший цену единоначалию, начал постепенно внедрять его в управление. С прибытием дивизии на Семиреченский фронт рудименты панибратства вообще канули в Лету, а на смену ему пришло соподчинение и не обсуждаемое единоначалие.

Постепенно все шире и глубже становилась трещина, образовавшаяся между солдатами и офицерами. Они уже не харчевались из одного котла, а получали пищу из разных кухонь.

— Скажите, продовольствие для офицеров вы выдавали одинаковое всем? — спрашивает член суда каптенармуса Лебонда.

— Нет, для офицеров была особая кухня при офицерском собрании. Повар получал у меня сахар, масло, мясо без всяких норм…

— А как жил Анненков?

— Определенно сказать не могу, но, наверное, хорошо, так как ребята из его личного конвоя хвастались, что они живут хорошо. Они всегда были чисто одеты…

Солдаты действительно любили своего командира, верили ему и готовы были идти за ним в огонь и в воду. «С нами Бог и атаман Анненков!» — говорили они и эти слова сделали девизом отряда, а затем и дивизии. Этот девиз они писали на знаменах и штандартах, он даже стал у них поговоркой.

В детстве попав в военную среду, сам Борис Владимирович к труду солдатскому относился с уважением, поощрял добросовестность и наказывал нерадивость. Этого же он требовал и от командиров всех степеней. Он был постоянно озабочен тем, чтобы его партизан был одет и обут, сыт, бодр и здоров, зато, даже в военное время, гонял своих воинов беспощадно по спортивным снарядам и по манежам, а там, где таковых не было, — по степи, делая из сырого материала умелых, сильных духом и телом воинов. Он умел находить подходы к людям и строить с ними отношения. Он мог спеть с солдатами лихую песню, сплясать, поговорить душевно и даже послать им бутылку-другую. Но панибратства не допускал, был волевым, требовательным командиром, без сантиментов налагавшим на проштрафившихся дисциплинарные взыскания, предавая их суду и даже ставя к стенке. Но он был справедлив, и за это его ценили партизаны. Да и сам он был примерен во всем: и во внешнем виде, и в поведении, в умении владеть конем и оружием.

Его личная храбрость и лихость влекли к нему, вызывали стремление к подражанию, а слава и молва об его отряде и дивизии, непохожих на другие, бередили души призывников и добровольцев, и те толпами валили к атаману. Если под Омском, в Захламино у него было 24 шашки, на переходе в Иссиль-куль — 5, то перед уходом в Китай — до 9 тысяч.

— Скажите, Анненков, — интересуется суд, — все части, которые не были в Семипалатинске, а были на Екатеринбургском фронте, носили имя Анненкова?

— Все равно, и на Екатеринбургском фронте они носили имя Анненкова! — отвечает тот.

Это — тоже дань солдатской любви к атаману. Солдаты сформированных Анненковым на Урале, но оставленных на Верхне-Уральском фронте полков, несмотря на то что они уже давно вышли из его подчинения и ими уже командовали другие командиры, продолжали себя считать и называть анненковцами.

Это говорит об огромном обаянии, которым покорил он солдат, а также объясняет недоумение многих историков Гражданской войны и их читателей, как могли анненковцы воевать и под Красноярском, и под Иркутском, и под Читой, и даже под Владивостоком, если районом боевых действий Анненкова было Семиречье? Это, наконец, объясняет, почему многие расправы, творимые белыми и на Урале, и в Сибири, и на Алтае приписывались Анненкову!

Дивизия Анненкова была многонациональной. В ней воевали русские, украинцы, киргизы, афганцы, китайцы и представители других национальностей. Анненков гордился этим и считал, что у него в дивизии национальный вопрос решен положительно. Он не делил подчиненных по национальному признаку и поощрял и при необходимости строго наказывал, невзирая на разрез глаз.

Из Приказа № 79 по отряду атамана Анненкова от 7 августа 1918 года.

§ 4. «В рядах моего отряда сражались башкиры, частью добровольцы, частью призванные по мобилизации. Сыны Башкурдистана восстали с оружием в руках на защиту своих прав, сознавая всю важность момента, мужественно и стойко переносили все тяжести военной обстановки, несмотря на то, что не были обмундированы, и несмотря на то, что почти всегда не имели вовремя пищи. Башкиры доказали, что они достойные сыны Башкирии, умеющие смело смотреть в глаза опасности и умеющие бить своих врагов. За трудную и самоотверженную работу сердечно благодарю прапорщика Терегулова и капитана Качалова и всех гг. офицеров и всех бойцов башкир и желаю процветания автономной Башкирии и молодому войску на славу старикам и страх всем, кто желает затронуть права вольного народа.

Подлинный подписал: атаман отряда, войсковой старшина Анненков.

Верно: адъютант штаба поручик Лекарев» (РГВА. Ф. 39711. Оп.1. Д.1. 2).

А вот реакция Анненкова на проступки офицера уже русской национальности. 30 сентября 1919 года он в ответ на очередную жалобу российского консула Владимира Долбежева телеграфировал последнему в Чугучак: «Ввиду полученных от вас сообщений о действиях гусара Горковцева (офицера полка черных гусар) прошу спешно выслать его в дивизию для предания суду, как допустившего незаконные действия в дружественной державе»{113}.

Разумеется, как и в любом многонациональном коллективе, в дивизии не могло не быть стычек на национальной почве, но в целом межнациональные отношения здесь были удовлетворительными.

— Вы говорили, что у вас национальный вопрос хорошо разрешался, — обращается к Анненкову гособвинитель. — А между тем, когда ваши офицеры выпороли четырех киргиз в Сергиополе, атаман дивизии даже не наложил дисциплинарного взыскания на поровшего киргиз штабс-капитана. Это нормально?

— Нет! — соглашается тот.

— Теперь, вы не помните, у вас был приказ, чтобы евреев ни под каким условием в вашу дивизию не допускать?

— Это ненормально! — с некоторой заминкой отвечает Анненков.

— Вы не обращали внимания, что в киргизских частях были избиения солдат плетками, и это процветало сильнее, чем в других частях? — продолжает допрос гособвинитель, не зная, что алашордынские полки Анненкову не подчинялись, а находились у него в оперативном управлении.

— Нет, не замечал! — пожимает плечами Анненков.

Многонациональность анненковской дивизии складывалась стихийно, помимо воли и сознания атамана. Тем не менее находились люди, обвинявшие Анненкова в том, что он специально формировал дивизию многонациональной. Бывший Главнокомандующий войсками Уфимской Директории генерал-лейтенант В. Г. Болдырев[42]* в своих мемуарах и на суде утверждал, что Анненков формировал свою дивизию многонациональной, чтобы в случае необходимости китайцы без особого смущения могли расстреливать русских, афганцы китайцев и наоборот{114}.

Мы помним, что Анненков был хорошим методистом и воспитателем своих подчиненных, а подразделения, которыми он командовал, выделялись в полках не только опрятным внешним видом и ответственным поведением, но и подготовкой по всем предметам обучения, в том числе и по словесности, куда входило и поименное знание всех членов царской семьи, и истории части, и своих обязанностей. Несмотря на военную обстановку, обучение нижних чинов и их воспитание он ввел и в дивизии. Анненков требовал от командиров проведения с бойцами бесед, доходчивого объяснения, кто такие большевики, почему их власть незаконна, цели борьбы с ними, доведения до солдат политической обстановки и т. д. Разумеется, что возможность проводить занятия систематически выдавалась не всегда.

Проводились в отряде и строевые занятия, кавалерийская подготовка, изучение материальной части оружия, учебные стрельбы. Когда представлялась возможность, устраивались состязания между ротами, сотнями, полками. Заядлый кавалерист и рубака, Анненков нередко сам становился их участником и средств для награждения отличившихся не жалел.

Снабжение соединений и частей Директории и Временного Сибирского правительства Колчака лежало на органах военного снабжения. Оба эти правительства имели достаточно ресурсов в виде царского золота, иностранных займов и пожертвований буржуазии для приобретения и поставки армии оружия, снаряжения, продовольствия и других средств их жизнеобеспечения. Однако, в силу разных причин (дороги, транспорт, расстояния, обстановка и др.), снабжение частей и соединений было неодинаковым, а иногда и прекращалось вовсе. Проблем с обеспечением было меньше, если войска располагались в городах и в населенных пунктах, находившихся на коммуникациях, войска же, дислоцировавшиеся в глуши, испытывали нужду и в продовольствии, и в боеприпасах, и в обмундировании.

Отмечая недостатки снабжения войск Уфимской Директории, генерал В. Г. Болдырев отмечал, что это было основной причиной распущенности и отсутствия дисциплины в войсках: люди были без сапог, остро стоял вопрос с продовольствием, чувствовался большой недостаток даже в винтовках. Особенно тяжелое положение, отмечал он, было на Семиреченском фронте{115}.

Но это касалось только регулярных частей. Отрицательно относившийся к атаманам Болдырев вынужден был признать, что «наиболее дисциплинированными оказались части атаманов. Они учли общую расхлябанность, отсутствие организованной заботливости и давно уже перешагнули черту, отделявшую свое от чужого, дозволенное от запрещенного. Утратив веру в органы снабжения, они просто и решительно перешли к способу реквизиции. Почти каждый день приходили телеграммы о накладывании этой вольницей контрибуций. В атаманских частях все были сыты, хорошо одеты и не скучали.

Система подчинения была чрезвычайно проста: на небе — Бог, на земле — атаман. И если отряд атамана Красильникова, развращенный пагубной обстановкой Омска, проявлял все признаки нравственного уродства и анархичности, то в частях другого атамана, Анненкова, представлявшегося человеком исключительной энергии и воли, главным для бойцов было по-своему понимаемое служение стране»{115}.

Как правило, в районах с преобладающим казачьим населением снабжение отряда, а затем дивизии Анненкова производилось им добровольно.

— Откуда вы получали содержание для отряда и каким путем? — спрашивает член суда Анненкова.

— Нас снабжали станицы фуражом и хлебом, — отвечает тот.

— Добровольно? Из-за сочувствия вы везде встречали такую поддержку? — щурится член суда.

— Станицы нам помогали добровольно! — повторяет Анненков и поясняет: на основании решения нелегального казачьего съезда в начале восемнадцатого года в Омске!

— Как же это? — недоумевает член суда — Добровольно и на основе решения съезда!

— По разверстке… постанично, — поясняет Анненков.

К контрибуции Анненков прибегал единожды: после ликвидации Чернодольского бунта она была наложена на Славгородский уезд в размере нескольких миллионов рублей, из которых 300 (по некоторым источникам — 500) тысяч приходилось на село Черный Дол.

Славгородская контрибуция не могла, естественно, не привлечь внимания суда.

— На восставших была наложена контрибуция? — спрашивает председатель суда Анненкова.

— Да! — подтверждает тот.

— Много наложено?

— Много!.. Бралась она хлебом и деньгами…

— Контрибуция налагалась на все слои общества, которые участвовали в восстании и, так или иначе, были к нему причастны?

— Нет, не на слои, а на всю деревню, а там, с кого она возьмет, было ее дело!

Семиреченский фронт был обречен на реквизиции, более того, он не мог без них существовать, так как базы его снабжения находились далеко, в районах Омска и Новониколаевска, грузы в Семипалатинск доставлялись не всегда вовремя, а солдат всегда хотел есть и быть по сезону одетым. Поэтому местное население страдало не только от реквизиций, но и от элементарных грабежей, творимых как белым, так и красным воинством. На суде все грехи за эти грабежи были свалены на Анненкова и его дивизию, хотя у него снабжение из местных источников было организовано сносно. Этот вывод можно сделать, в частности, из показаний на суде делопроизводителя Матаганова.

— Вы служили в хозяйственной части? — спрашивает его суд. — Откуда вам приходилось получать обмундирование?

— Получал я из интендантства: часть обмундирования была английской и японской. После получали синий китайский малескин.

— Деньги откуда получали?

— Из полевого казначейства в Осиновке!

— А продовольствие?

— Был целый табун крестьянских быков. При интендантстве была молотилка и рабочая команда — возили хлеб с крестьянских полей, обмолачивали и кормились! Другие продукты тоже брали у крестьян, выдавали им квитанции, но денег не платили…

О том, что денег за реквизированный фураж и продовольствие анненковские снабженцы не платили, показывает и другой свидетель — каптенармус Лебонд.

— На какие деньги производились закупки для отряда? — спрашивает его член суда.

— За время пребывания я ни разу не слыхал о закупках и поэтому, на какие деньги производились они, сказать не могу, — отвечает тот.

Анненков прибегал к реквизиции и выдавал расписки вместо денег не потому, что не хотел с ними расставаться, а потому, что у него их просто не было: из Семипалатинска они поступать перестали, а сам он, в отличие от других атаманов, их не печатал. Естественно, на реквизиции Анненкова шли доносы и жалобы, и на них реагировали, часто злорадствуя. 2 мая1919 года один из все и вся критикующих генералов, обладатель острого пера барон Будберг[43]* писал в дневнике: «Читал пространное донесение полевого контроля при отряде атамана Анненкова, работающего к югу от Семипалатинска на границах с Семиречьем; порядки те же, что и у нас в Приамурье: те же беззакония, тот же произвол, то же нежелание перейти на легальные условия существования и хозяйства.

На запрос контроля об уплате произведенных реквизиций Анненков ответил: „Я реквизирую, а кто будет платить — не мое дело“.

К делу поставок в этом отряде примазались разные проходимцы и мошенники, выгнанные со службы и судимые за подлоги и растраты; всюду для грязных операций нужны грязные люди»{116}.

Однако тот же Будберг позже оставляет в своем знаменитом дневнике такую запись:

«Совершенно неожиданным оказался доклад ген. Щербакова, ездившего в Семиречье с поручением адмирала разобраться с нареканиями на сидящего там атам. Анненкова. Щербаков (сам семиреченский казак) вынес такое заключение, что все нарекания на Анненкова измышлены штабом южного отряда и что этот атаман представляет собой редкое исключение среди остальных сибирских разновидностей этого звания: в его отряде установлена железная дисциплина, части хорошо обучены и несут тяжелую боевую службу, причем сам атаман является образцом храбрости, исполнения долга и солдатской простоты жизни. Те сведения, которые приведены в докладе Щербакова об устройстве анненковского тыла и снабжений, дают полное основание думать, что в этом атамане большие задатки хорошего организатора и самобытного военного таланта, достойного того, чтобы выдвинуть его на ответственное задание.

Отношения его к местным жителям таковы, что даже и всеми обираемые киргизы заявили, что в районе анненковского отряда им за все платится и что никаких жалоб к анненковским войскам у них нет.

Надо думать, что этот доклад достаточно близок к истине, так как Щербаков — человек наблюдательный, с собственным твердым взглядом и умением разбираться в вещах и людях; прежнее представление об Анненкове как о сугубом разбойнике он объясняет враждебным отношением к этому отряду штаба ген. Бржезовского и теми двумя полками, которые под названием анненковских черных гусар и голубых улан наводили ужас в тылу своими грабежами и насилиями над мирным населением. По словам Щ., эти полки не были в подчинении А., и последний много раз просил, чтобы их прислали ему в отряд, и он быстро приведет их к порядку»{117}.

Одним из финансовых источников Анненкова были пожертвования буржуазии и займы у частных лиц. Мы уже говорили, что, уходя из Семипалатинска на Семиреченский фронт, он взял в долг у местной буржуазии 2,5 миллиона рублей, кроме того, приобрел на 1500 рублей золото, которое предназначалось для закупки необходимых для дивизии предметов в Китае. Эти закупки производились анненковскими интендантами через бывшего российского консула в Чугучаке В. Долбежева, с которым у Анненкова было отличное взаимодействие в материальном снабжении дивизии. Об этом свидетельствуют многочисленные расписки его офицеров-снабженцев в получении от консульства товаров и распределении их Анненковым по частям. Так, в августе 1919 года он отдал распоряжение подъесаулу Арбузову: «Прошу выслать все товары, полученные от консула Долбежева в мой адрес».

1 октября 1919 года Анненков запрашивал Долбежева: «Прошу телеграфировать, представляется ли возможность закупить еще мануфактуры, бязи, свечей и рису, какие цены? Сколько осталось сумм дивизии. Счета будут все оплачены»{118}.

Вернуть долги Анненкову не пришлось…

Проблемы со снабжением были и у красных. И существовали они, и одевались, и обувались, прибегая к тем же способам, что и белые.

Командир красного партизанского корпуса И. Громов (Алтайский край. — В. Г.) вспоминал, что рост партизанского движения заставил штаб поставить перед населением вопрос о добровольном самообложении в пользу армии. С каждой души, пользующейся землей, взимали: овса — 20 фунтов, сена — один пуд, пшеницы — один пуд. В районе Усть-Мосихинского штаба получали оптом с села 2 воза сена в сутки, воз овса и две головы крупного рогатого скота в неделю. В районе действий каменских партизан (район г. Камень-на-Оби. — В. Г.) взимали со всех, исключая бедноту, овса по одному пуду с десятины, пшеницы — 1 пуд, по полфунта масла с коровы. Скот реквизировали только у зажиточных крестьян…{119}

Большое внимание уделял Анненков борьбе с проникновением в дивизию большевистской идеологии. Для этого он не ограничивался назиданиями и душеспасительными беседами, а издавал строгие приказы.

Приказ

с. Уч-Арал № 144 24 июня 1919 г.

Объявляется Постановление Временного Сибирского правительства от 32–08. 1918 г. об устранении армии от участия в политической деятельности. В этих целях военнослужащим запрещается:

— входить в состав каких-либо союзов;

— присутствовать на разного рода собраниях;

— принимать участие в противоправительственной агитации и пропаганде;

— публично произносить речи на сходках, митингах, манифестациях;

— участвовать без разрешения в каких-либо… (непонятно);

— состоять на службе в городских земских общественных и частных учреждениях без разрешения;

— заниматься без ведома и разрешения своего начальства литературной работой в повременной печати;

За неповиновение — дисциплинарные взыскания и разжалование в рядовые.

Атаман Анненков.

В связи с этим следует остановиться на деятельности спецорганов в дивизии Анненкова.

Недостаточно понимая, что дивизия Анненкова значительно отличалась от регулярных дивизий белых, действовавших на других фронтах Гражданской войны, и была по сути большим партизанским отрядом, суд ищет в ее составе органы, присущие частям, сформированным по классическому кадровому принципу, — контрразведку, жандармерию, а также отряды особого назначения. Уж не знаю, зачем это было нужно суду и какое значение это имело для принятия решения по делу, но, видимо, чтобы показать свою высокую компетентность, значимость и всезнайство, в ходе суда настойчиво задавались вопросы о структуре, задачах, методах работы этих органов. Однако Анненков и Денисов были в этой проблеме дилетантами и знали о ней только понаслышке. Дело в том, что в спецорганах работают специально подготовленные люди, методы их работы всегда хранятся в особой тайне, и простым армейским офицерам и генералам они были неизвестны. Кроме того, ни контрразведки, ни жандармерии в классическом понимании у Анненкова не было.

Такими же дилетантами в области спецорганов были и судьи, и обвинители. Их представления об этой области тоже были весьма поверхностными, смутными и примитивными, поэтому и разговоры на эту тему были не профессиональны, и было видно, что они ведутся несведущими людьми. Вполне естественно, вопросы судей вызывали у Анненкова и Денисова недоумение и смятение: им было не по себе от того, что какие-то штатские люди задают им вопросы, на которые они не знают ответов, и, чтобы сохранить достоинство, Анненков фантазирует, а Денисов прямо заявляет, что таких органов в дивизии Анненкова не было, чем вызывает неудовольствие судей и самого Анненкова.

Контрразведывательное обеспечение частей Анненкова осуществляла колчаковская контрразведка. Зная, что появление в его дивизии колчаковских офицеров непременно вызовет у Анненкова гнев, колчаковские контрразведчики прибывали к нему под видом добровольцев и, «прослужив» некоторое время, исчезали, разумеется, выполнив те задания, с которыми они сюда прибывали. Анненкова это бесило, но сделать он ничего не мог.

— Их было много! — с горечью говорит он, — и трудно было их искать.

Сведения о дивизии уходили в Омск и использовались его завистниками и противниками в формировании у начальства, союзников и офицерской среды отрицательного имиджа атамана.

Но Анненкову тоже крайне нужны были данные о настроениях, царящих среди солдат и офицеров, об их взаимоотношениях, о моральном состоянии своих частей, о подрывной работе большевиков, готовящихся изменах и другие. Сбор этих данных Анненков якобы решал через информационно-осведомительский отдел, в наличии которого я сомневаюсь: штаб Анненкова был мал и ни на какие отделы делиться не мог, даже исходя из его численности.

— Штаб мой состоял из начальника штаба и заведующего хозяйственной частью, — отвечал Анненков на вопрос суда. — Начальник штаба был моим строевым помощником. Он ведал формированием, принимал добровольцев. Заведующий хозяйственной частью заведовал снабжением.

— Информационно-осведомительский отдел — это, иначе, контрразведка? — в который раз задает вопрос Денисову гособвинитель.

— Нет, такой не было! — упирается Денисов.

— Но Анненков говорил, что таковая была! — наседает тот. — Кто ею ведал: атаман или вы?

— О контрразведке я не слыхал, — стоит на своем Денисов, — но знаю, что при каждом полку были осведомители, которые связывались непосредственно с Асановым, помощником атамана!

— Значит, руководил контрразведкой Асанов?

— Да! — соглашается Денисов.

Контрразведывательная работа в дивизии, конечно, велась.

— Последнее время, в 1919 году, не только рядовые, но и мы, офицеры, боялись лишнего сказать, так как не были уверены, что среди нас нет контрразведчиков! — показывает на суде бывший поручик Перепелица.

Что касается отрядов особого назначения, то во всех воинских частях они штатами не предусматривались и сейчас не предусматриваются. Части и подразделения становятся особыми при возложении на них каких-либо особых, не присущих войскам задач и считаются таковыми до их выполнения, после чего возвращаются к своим основным обязанностям. Поэтому специальных отрядов особого назначения в дивизии Анненкова не могло быть и не было. Об этом однозначно заявил суду Денисов. Наслушавшись от некомпетентных свидетелей о наличии у Анненкова таких отрядов, гособвинитель задал Денисову вопрос, кто руководил этими отрядами, и в который раз получил ответ:

— Таких отрядов не было! Я их не встречал! Обыкновенно, — поясняет он, — отрядами особого назначения называются все отряды, которые получают специальные поручения!

— Ну, скажите, какие это были поручения?

— Я сказать не могу: они давались персонально начальнику того или иного отряда самим атаманом!

— Иначе, будучи начальником штаба, вы ничего не знали?! Ведь это совершенно недопустимая и невозможная вещь! — выходит из себя гособвинитель.

— Да, не знал! — повторяет Денисов.

— Вы сказали, что отрядов особого назначения не было, — несколько успокоившись, продолжает допрос гособвинитель. — А почему же вот в газете «За Родину!», которая представлена суду по ходатайству защиты, есть объявление, что в 1-й отряд особого назначения принимаются добровольцы на таких-то условиях?

— Вот я и хотел вам доложить, — разъясняет Денисов, — что формировался полк особого назначения, но он, кажется, так и не был сформирован!

Поможем Денисову и выслушаем уже известного нам барона Будберга. Он писал в мае 1919 года: «Сейчас идет формирование отрядов особого назначения, поступающих в распоряжение управляющих губерниями; казалось бы, что в эти отряды надо назначить отборный состав, обеспечить его материально самым широким образом, а у нас все делается как раз наоборот: в отряд идут отбросы армии и чиновничества, очевидно в надежде нажиться: оклады в отрядах нищенские, одеты они оборванцами и даже не все имеют вооружение. Никакой реальной силы они не представляют, являясь по сущности полуразбойничьими бандами, годными на карательные экзекуции и на расправу с крестьянами, но не способными бороться с красными шайками»{120}.

В Семипалатинске действительно формировался один из таких отрядов, и в газете «За Родину!» от 20 октября 1919 года (издание штаба Второго Сибирского Степного корпуса — Семипалатинск) было напечатано объявление следующего содержания:

«В Семипалатинский областной отряд особого назначения (Областная, 18) продолжается прием стражников; условия поступления следующие:

„Жалованье: пешему стражнику 800 рублей, конному — 840, при готовой квартире, освещении и отоплении (казарменно), при командировках выдаются суточные в размере 2 % получаемого оклада, обмундирование — казенное, кроме того, кавалеристам положены казенные лошади, седла. При поступлении необходимо представить документы о том, что службой себя у большевиков не запятнали. Поступление в отряд освобождает от призыва на военную службу“».

Я привел столь длинные цитаты для того, чтобы защитить правдивость Денисова и показать, что отряд особого назначения, о котором говорится в газете, — формирование не военное, а гражданское, ополченческого типа.

Таким образом, отрядом особого назначения в военных формированиях могло стать любое подразделение, назначенное для выполнения несвойственной ему задачи (или сформированное для выполнения такой задачи) на занятой территории или за ее пределами, но они такого названия не получали. Обычно эти задачи носили карательный характер. Численность таких отрядов составляла 50–60 бойцов. Командирам отрядов давались большие полномочия: они могли даже принимать решения о расстреле.

Прибыв на место, эти отряды поступали в ведение местных военных властей, однако очень часто они использовались и гражданскими властями. Анненков боролся с этим, но контролировать каждый отряд не всегда предоставлялась возможность.

Выше уже говорилось, что Денисов отрицал существование контрразведки в его штабе и отрядов особого назначения в дивизии. В одном из диалогов с судом на эту тему Анненкову, наверное, надоели пустопорожние дебаты, и он, когда Денисов в очередной раз отрицал наличие этих органов в дивизии, в сердцах обрезал его:

— Были и контрразведка и отряды особого назначения!.. С карательными функциями!.. — добавляет он.

— А не скажете ли вы, — обращается суд к бывшему солдату-писарю Матаганову, — были ли у Анненкова какие-нибудь особые части?

— Как же! — обрадованно и с готовностью откликается тот, — у него был жандармский дивизион, который я видел!

Жандармский дивизион (некоторые свидетели называли его жандармским эскадроном) у Анненкова, конечно, был. Это была его военная полиция, с помощью которой он насаждал и поддерживал в дивизии дисциплину. Жандармы наблюдали за порядком в расположении дивизии, пресекали беспорядки среди личного состава, боролись с преступностью, дезертирством, несли охранную и конвойную службу. Нередко они выполняли задачи и за пределами расположения дивизии.

Видимо, для того чтобы продемонстрировать присутствовавшим в зале суда звериный облик сотрудников анненковских спецслужб, да и самого Анненкова, суд уделил много внимания личности некоего Левандовского.

По показаниям личного шофера Анненкова Ромадановского, это был человек свирепого склада, который на допросах «рвал глотки живым людям». Суд нашел и допросил еще одного свидетеля, Вордугина, знавшего Левандовского.

— Скажите, свидетель, вы знали в отряде Анненкова Левандовского? Что это был за человек? — задает вопрос общественный обвинитель.

— Я его знал! — с поспешной готовностью отвечает тот. — По слухам, он был палачом! Со станицы Степной Верхне-Уральского фронта и до Уч-Арала Левандовский не расставался с Анненковым, жил с ним в одном вагоне и на одной квартире!

— Откуда он появился в отряде?

— Мне рассказывали, что, когда Анненков скрывался в кокчетавских степях, с ним было несколько кадетов, в том числе и Левандовский.

Палачество Левандовского Анненков категорически отрицал:

— Я считал Левандовского хорошим, первым контрразведчиком, деятельным, оперативным! — твердо заявляет он. — А о том, что он набрасывался на людей, рвал им глотки — об этом я даже говорить не могу!

В дивизии Анненкова работал военно-полевой суд. Это было его детище, и Анненков им очень гордился, так как он был одним из атрибутов любезной его сердцу партизанской демократии. Разумеется, это был суд не самый гуманный в мире, но он был достаточно демократичен, довольно глубоко разбирался в делах и выносил, с учетом военного времени, суровые, но справедливые решения.

Судьи на каждый процесс назначались самим Анненковым из офицеров различного ранга. Вынесенные судом решения и приговоры подлежали его утверждению. Ему же судебные решения могли быть и обжалованы. Анненков мог не согласиться с решением суда, изменить его или принять новое решение. Этот порядок судопроизводства нещадно критикуется всеми, кто пишет об Анненкове. Между тем его суд работал на тех же принципах, на которых работали и до сих пор работают все суды мира. Во всяком случае, суд Анненкова был гуманнее красных трибуналов.

Основными проступками и преступлениями, которые разбирались в суде, были грубейшие нарушения дисциплины, правил службы, воровство, измена, дезертирство, пробольшевистская деятельность. Разбирались в суде и дела по жалобам местных жителей, проживавших в местах дислокации войск.

Дисциплине Анненков придавал особое значение. Она поддерживалась всеми методами, вплоть до расстрела. Здесь Анненков был неумолим и подвергал нарушителя наказанию, невзирая на личность.

— У меня есть целый ряд приказов, — обращается гособвинитель к Анненкову, шелестя бумагами, — в которых вы предаете суду жителей киргиз за самые пустяковые преступления. Есть ходатайство военно-полевого суда о смягчении участи казака, и есть приписка, что приговор приведен в исполнение. Вы не согласились на смягчение его участи и приказали расстрелять!

— Он расстрелян за дезертирство! — отвечает Анненков.

— А не за кражу 60 патронов?

— За дезертирство и за кражу патронов! — отрезает Анненков.

Были в войсках Анненкова и внесудебные казни, часть которых проводилась без ведома атамана, хотя впоследствии вся вина за это была возложена на него.

Свидетель Матаганов показывает:

— Приехал в село (Карабулак. — В. Г.) китайский полк. Созвали сход, а потом выводили сельчан по очереди за село и расстреливали. На первый раз расстреляли 63 человека. Мужчин до 10 лет истребили полностью. Вскоре Анненков созвал военно-полевой суд. Думали, что будет судить виновных за расстрел крестьян, а он осудил 33 крестьянина за сочувствие советской власти. Часть расстреляли, часть повесили.

Китайский полк, как известно, отличался особой свирепостью и мог бесчинствовать в занятых им селах. Но что настораживает в этом рассказе? Простая арифметика: откуда взялись еще 33 крестьянина, если, как только что показал свидетель, все мужчины в возрасте до 10 лет были истреблены полностью?! И потом: откуда у свидетеля такая точность?

Я понимаю: война есть война! Но эти показания ощутимо пахнут вымыслом. Во всяком случае, такой вопиющий факт не упустили бы советские исследователи Гражданской войны в Семиречье, и он непременно фигурировал бы в каждом их труде, в казахских историях, энциклопедиях, летописях, мемуарах и пр. Однако этого нет! Но у суда был свой подход к оценке свидетельских показаний: чем они страшнее и неправдоподобнее, тем ценнее и нужнее.

Несколько раз военно-полевому суду приходилось разбирать дела о бунтах и изменах в отдельных частях. Приговоры суда были суровы. Так, в Уч-Арале по ходатайству командира Отдельной бригады генерала Ярушина судом были приговорены к расстрелу 25 солдат бригады, перешедших к красным во время боев под Андреевкой.

21 и 22 июня 1919 года, по инициативе атамана, суд в составе председателя — войскового старшины Слюнина, членов — подполковника Госевского, подъесаула Дерюгина, поручика Малышкина, штабс-капитана Соколова при делопроизводителе поручике Сальникове и помощнике делопроизводителя поручике Рожкове рассмотрел дело о поручике Семене Ильиче Полонском, партизане Валентине Ивановиче Кожевникове и актрисе Зое Дмитриевне Жизневской, обвиняемых в принадлежности к тайной преступной организации и в попытках разложения дивизии путем вовлечения ее чинов в употребление наркотических средств, и прапорщике Николае Ефимовиче Федосееве — за недонесение об этом. Суд оправдал подсудимых, однако Анненков с решением суда не согласился и 4 июля 1919 года издал приказ № 153, в котором говорилось:

«„Утверждаю“ приговор Пилло (так называли Полонского в обиходе. — В. Г.). Как самозванца и жида, опозорившего мундир русского офицера, опозорившего Георгиевский крест и вошедшего в дивизию с целью разложения партизан, — повесить. Соучастницу и укрывательницу Пилло, артистку Истомину-Жизневскую выдворить из района области в 24 часовой срок. Атаман Анненков».

Разбору этого эпизода и лепке светлого облика повешенного по приказу Анненкова, вопреки решению суда, «большевика» Полонского, или Пилло, как его звали в дивизии, суд уделил неоправданно много внимания. Но этот образ скульпторам в судейских мантиях не удался и превратился в пыль под ударами фактов, которые приводил Анненков, оправдывая свое несогласие с решением суда.

— Вот приговор в отношении Пилло, который по вашему приказу повешен! — обращается председатель суда к Анненкову. — Суд Пилло оправдал и вынес постановление об этом! А вы что сделали? Вот ваша виза: «Утверждаю приговор…».

— Да! — подтверждает Анненков.

— Ведь это — обезличивание приговора суда! Верно ведь?

— Верно! — отвечает атаман. — Пилло пришел в мой отряд из омского резерва чинов. По прибытии на фронт он был зачислен рядовым бойцом, так как люди в чине капитана зачислялись в качестве бойцов.

Спустя некоторое время стали замечать, что во многих отрядах замечается употребление наркотических средств и начала появляться недисциплинированность. Оказалось, что Пилло снабжает офицеров и рядовых солдат кокаином, морфием и шприцами для морфия, зачастую бесплатно.

Начал расследование, почему Пилло так разлагающе действует на отряд. Понятно, что он привез это для разложения армии, не для себя. Начали разбираться, кто он такой. Из Ставки имел удостоверение, что он — офицер, капитан. Он сам утверждал это. Когда ему сделали поверхностный экзамен — он не мог командовать! Капитан, получивший Георгиевский крест и Золотое оружие, — не мог командовать! Выяснилось, что он никогда не был капитаном, он был лишь обозным прапорщиком! Никаких наград у него не было!

Подводя итог сказанному, следует отметить, что в так называемых спецорганах и в суде Анненкова работали совершенно не подготовленные к этой деятельности люди, работали, исходя из собственного миропонимания, как умели, но строго стояли при этом на позициях Белого движения. Поэтому и выполняли свои задачи, не особенно задумываясь, как их деятельность выглядит со стороны, тем более как ее оценит история и потомки, работали зло, резко, не обременяя себя гуманностью. Впрочем, как и красные…

К концу 1919 года в район действий дивизии Анненкова пришли разгромленные под Семипалатинском части 2-го Степного Сибирского корпуса и часть так же разгромленной большевиками армии Оренбургского атамана Дутова. И командир корпуса Ефтин, и атаман Дутов добровольно сложили с себя командование своими войсками и передали его Анненкову. Прибывшие части Семипалатинской группы корпуса и партизанская дивизия приказом Анненкова № 3 (дата не указана) были сведены в одно соединение, которое было объявлено Отдельной Семиреченской армией во главе с Анненковым{121}. Говорят, что Семиреченская армия была создана в соответствии с приказом Колчака. Судя по номеру приказа, он был издан в январе 1920 года. В это время Колчак уже полностью потерял управление своими войсками и ему было не до Анненкова.

Говоря о боеспособности армии, Анненков с горечью писал, что к началу 1920 года по количеству едоков в ней было до 30 тысяч человек, бойцов же — не более 50–60 процентов, остальные — не в строю: больные.

Была у Анненкова еще одна войсковая группировка. Ею командовал полковник Сидоров. Группировка находилась на китайской территории, в районе г. Кульджи и действовала на Джаркентском направлении. Ее действия в данной работе не рассматриваются.

Театр военных действий в Северном Семиречье

Семиречье — административно-территориальная единица, соответствовавшая губернии, располагавшаяся на землях Семиреченского казачьего войска. Название происходит от семи рек, находящихся на территории Семиречья: Или, Каратал, Биен, Аксу, Лепса, Баскан, Сарканд. Семиреченская область образована в 1967 году и входила в состав Туркестанского генерал-губернаторства (в 1882–1899 — Степного), которое делилось на уезды: Верненский, Капальский, Лепсинский, Пишпекский, Пржевальский. Центр Семиречья — г. Верный.13 октября 1922 года Семиреченская область переименована в Джетысуйскую: от казахских слов жети — семь, су — река, вода.

Военные действия, развернувшиеся в Северном Семиречье в 1918–1920-х годах, велись главным образом на территории Лепсинского и Капальского уездов Семиреченской области, отличавшейся большим разнообразием естественно-географических условий.

Очень важной особенностью возникшего здесь театра военных действий было то, что он примыкал к границе с Китаем, а Капальский и Лепсинский уезды являлись пограничными. Горные проходы, а в ряде мест и открытые долины делали легко доступными сношения с китайской провинцией Синьцзян как для красных, так и для белых.

Мягкий климат, большое количество осадков, плодородные черноземные и темно-каштановые почвы изначально создавали благоприятные условия для развития земледелия и скотоводства, поэтому в зоне предгорий была расположена большая часть казачьих станиц и крестьянских поселений. Наиболее крупными населенными пунктами к моменту начала боевых действий здесь являлись города Сергиополь (ныне Аягуз), Капал, Лепсинск, станицы Абакумовская (ныне Джансугурово), Саркандская, Урджарская, села Андреевское, Уч-Арал и некоторые другие. Сергиополь являлся узловым пунктом самой северной части Семиреченской области, непосредственно граничившей с Семипалатинской областью, и ключом к Семиречью.

Места эти стали осваиваться в XIX веке. Первыми колонизаторами Семиреченской области были сибирские казаки 9-го и 10-го полков. Возникновение первых казачьих поселений относится к 1848 году. В 1867 году в области было уже 14 станиц и выселков (в том числе и станица Урджар) с населением 14 413 человек. После 1867 года переселение казаков было прекращено. Лишь в 1882–1883 годах в Семиречье было переселено еще несколько казачьих семей и образовано 14 станиц и 17 выселков.

Переселение крестьян началось несколько позже, и к июлю 1889 года в Семиречье уже было 990 107 душ, в том числе 531 363 мужчин и 459 744 женщин.

Русское население области занималось хлебопашеством и скотоводством, казахское — в основном скотоводством, а только часть его сеяла хлеб{122}.

Плотность населения северо-восточного Семиречья была незначительна. Наиболее населенной являлась зона предгорий, где была сосредоточена главная масса оседлого населения.

В рассматриваемый период население области по отношению к событиям резко разделилось: казаки и зажиточная часть казахского и русского населения встали на сторону белых, бедняцкое — на сторону советской власти.

Малонаселенная наиболее северная часть Семиречья была отделена от района боевых действий полосой озер Сысыколь и Алаколь. Наличие этих озер не оказывало существенного влияния на ход боевых действий, но освобождало воюющие стороны от необходимости прикрытия и контроля значительных территорий.

Южнее линии озер, в полосе предгорий, была расположена большая группа селений крестьян-переселенцев — Черкасское, Антоновское, Осиновское, Петропавловское и другие.

К западу от них, в степной полосе, опускавшейся к озеру Балхаш, находились Алакольская и Балхаш-Лепсинская казахские волости с кочевыми аулами, а южнее, к линии грунтовой дороги, идущей на Верный, тянулись цепи крупных казачьих станиц — Лепсинская, Тополевская, Саркандская, Абакумовская, Арасанская. Южнее этих станиц были расположены крупные села — Гавриловское (Талды-Курган), Луговое и другие.

К северо-западу от зоны предгорий расположен верхний ярус степной зоны с глинисто-песчаными почвами. При незначительном количестве древесной растительности этот ярус весной покрывается густым слоем травяной растительности, обычно выгорающей в летние месяцы. Вследствие недостаточности осадков, земледелие в этой зоне получило распространение лишь в долинах рек. Доминирующим здесь стало экстенсивное скотоводство, являвшееся основным занятием кочевавших здесь казахских аулов.

Еще далее к северо-западу, примыкая к берегам озера Балхаш, расположен нижний ярус степной зоны. Здесь преобладают глинисто-песчаные и солончаковые почвы, часто перерезаемые грядами невысоких сопок и полосами каменистых полупустынь. Неплодородность почвы и незначительность атмосферных осадков делают здесь очень бедным растительный покров, который состоит главным образом из различных видов полыни. Крайне редкое население, занимавшееся скотоводством, в летние месяцы всегда откочевывало со своими стадами на горные пастбища (джайляу), возвращаясь лишь поздней осенью.

В связи с наступлением со стороны Семипалатинска на Сергиополь и Лепсинск белых войск 28 июня 1918 года красным командованием был образован Северный Семиреченский фронт. Отступая под давлением белых, он к весне 1919 года остановился на линии, проходившей с юго-востока на северо-запад от предгорий Джунгарского Алатау до прибалхашских степей между Абакумовской, занятой красными войсками, и станицей Аксуйкая, занятой белыми. Севернее линии Семиреченского фронта находилась окруженная белыми войсками, но оставшаяся верной советской власти группа крестьянских сел, которая вошла в историю Гражданской войны в Семиречье под названием Черкасской обороны. Общая численность бойцов обороны составляла 4–5 тысяч человек, из них 1500 конных. Площадь района обороны — 3 тысячи кв. километров.

Участвовавшие в военных действиях регулярные силы обеих сторон были здесь сравнительно немногочисленны. Так, по различным источникам, в составе советских воинских частей на Семиреченском Северном фронте в декабре 1918 года было всего 2374 бойца, а в октябре 1919 года — 3020. Вместе с тем в условиях Гражданской войны активное участие в военных действиях принимало гражданское население, являясь источником пополнения действующих воинских отрядов и формирований обеих сторон, в том числе красных партизанских отрядов.

В красногвардейских и партизанских отрядах, сражавшихся на Северном фронте, насчитывалось до 5000 бойцов.

В конце января 1921 года на Северном фронте находились следующие красные части:

1-й Семиреченский стрелковый полк. Его подразделения дислоцировались в селах Гавриловка (штаб и один батальон), Вознесеновка, Карабулак, Солдатское, Калиновка, Карамулла.

2-й Семиреченский стрелковый полк. Его подразделения располагались в селе Ново-Михайловское (штаб и две роты), поселках Ак-Ичке — два батальона.

1-й кавалерийский полк. Его подразделения дислоцировались в поселке Гавриловский (штаб, два эскадрона и три взвода), на участках Ак-Икче, сел Солдатское, Карамулла, Калиновка, поселок Сарыбулак.

2-й кавалерийский полк. Его подразделения занимали села Троицкое (штаб и один эскадрон), Березовское, Каратальское, Малогорское.

3-й кавалерийский полк. Местом его дислокации было село Гавриловка (штаб и два эскадрона), в урочище Караджида на перевале Тюз-Майнак.

3-й легкий артиллерийский дивизион. Его батареи дислоцировались в селе Гавриловка, одиночные орудия в поселках Ак-Ичке (два орудия и мортира) и Троицкое (одно легкое орудие).

К началу осени 1918 года белогвардейцы имели на Семиреченском Северном фронте до 2000 штыков и сабель, включая и семиреченских казаков. Кроме того, формировались алашордынские сотни. Осенью 1918 года в Семиречье вошла дивизия Анненкова, в результате была создана крупная группировка войск численностью свыше 17 тысяч штыков и сабель. В нее вошел личный состав 5-й дивизии генерала Гулидова и бригады генерала Ярушина.

После падения Черкасской обороны в октябре 1919 года силы Анненкова составляли 5707 человек, располагавшие 3907 штыками и 1800 саблями. Кроме того, в крупных станицах имелись белоказачьи формирования. С прибытием сюда в конце 1919 года 10–12 тысяч дутовцев и белых частей, отступивших из Семипалдатинска под ударами красных, силы противоборствующих сторон в Семиречье нарастали.

На последнем этапе боевых действий силы белых располагались следующим образом:

ставка Анненкова, конвойная сотня Анненкова; главные склады боеприпасов — с. Уч-Арал;

Лейб-атаманский полк, склады боеприпасов — ст. Урджар;

Кирасирский полк — Урджарский район;

штаб Анненкова — с. Андреевка;

конвойный отряд атамана Дутова — г. Лепсинск;

4-й полк Дутова — с. Благодарненское;

14-й Оренбургский полк Дутова — с. Кирилловка и пик Каракол;

Драгунский полк — сс. Аксановка и Ириновка;

2-й алашордынский конно-киргизский полк, часть 14-го Оренбургского полка Дутова — с. Благодарненское и пик Каракол;

Маньчжурский полк — с. Николаевка;

две конных батареи с четырьмя орудиями и 700 сабель — с. Герасимовка;

две казачьих батареи с 4 орудиями — с. Колпаковка.

Северный Семиреченский фронт обладал рядом особенностей, влиявших на характер боевых действий сторон.

Решающим обстоятельством было отсутствие сплошной линии фронта в связи с малочисленностью действовавших сил и невозможностью создать непрерывную линию фронта протяженностью более 200 километров. Действовавшие части и отряды сторон обычно находились в населенных пунктах, прикрываемых заставами и разъездами.

Кроме того, на положении дел сказывалась большая отдаленность противоборствующих сил от баз снабжения, протяженность и слабое развитие коммуникаций. Фактором, компенсирующим проблемы со снабжением, являлась близость и доступность территории Китая, которая давала обеим сторонам возможность закупки там нужных предметов и продовольствия.

На Семиречье

Анализируя обстановку в Семиречье, белое командование пришло к выводу, что действующие здесь антисоветские силы слишком слабы, чтобы овладеть областью. 4 августа 1918 года, в соответствии с указанием Временного Сибирского правительства, в Омске был издан приказ по 1-му Степному корпусу, которому была поставлена задача овладеть Илийским краем и городом Верным.

В приказе{123} говорилось:

1. Штабу 2-й Степной дивизии и 7-му Степному стрелковому полку прибыть в город Семипалатинск.

2. Начальнику 2-й Степной дивизии полковнику Гулидову[44] по прибытии в Семипалатинск принять общее руководство Семиреченской операцией, для чего передаю в распоряжение полковника Гулидова все части, состоящие в отряде полковника Ярушина, и 3-й Сибирский казачий полк в составе 1-й, 3-й и 4-й сотен. Приказ подписал временно исполнявший обязанности командующего 1-м Степным корпусом генерал-майор Щербаков[45].

В противовес Семиреченскому Северному фронту, по распоряжению командира 1-го Степного корпуса к югу от Семипалатинска разворачивается Семиреченский фронт — как оперативное объединение белых войск — с целью полной ликвидации в Семиречье советской власти, прорыва в Среднюю Азию и соединения с орудовавшими там англичанами и их ударной силой — басмачеством.

С образованием Семиреченского фронта Семипалатинск приобрел важное стратегическое значение. Здесь сходились пути движения войск на Семиреченский фронт: водный — по реке Иртышу, — а также Алтайская железная дорога и Усть-Каменогорский, Бахтинский, Верненский тракты. В городе находился штаб 2-го Отдельного Степного корпуса во главе с генерал-майором Бржезовским[46]. Город превратился в крупную военную базу белой армии, снабжавшую фронт всем необходимым.

В августе — сентябре на Семиреченском фронте белые имели до двух тысяч штыков и сабель. Это были как прибывшие из Семипалатинска отряды, так и местные белоказачьи, а также алашордынские части и подразделения: 3-й Сибирский казачий полк в составе четырех сотен, две роты 5-го Сибирского Степного полка, отряд прапорщика Ушакова в составе одной роты, павлодарский отряд прапорщика Чернова, пулеметная команда 5-го Степного Сибирского полка, 2-я батарея этого же полка в составе двух орудий, в том числе одного горного, Сергиопольская партизанская сотня, Урджарская казачья сотня и три алашордынских сотни. Но белое командование считало невозможным осуществление задуманной операции без ликвидации находящейся в тылу белой группировки оборонительного узла — Черкасской обороны, созданного частью населения Лепсинского уезда, твердо решившей сражаться за советскую власть и ожидавшей подкрепления. В первых числах октября 1918 года Омское правительство для оказания помощи своим отрядам в разгроме Черкасской обороны дополнительно направляет в Семиречье два крупных отряда.

Один из них, численностью до тысячи человек под командованием генерала Ростовцева, направляется в станицу Сарканд, второй, до 1500 человек под командованием полковника Замятина, — в Уч-Арал. Обе они подтягивали резервы и готовились к дальнейшей борьбе. Между тем подготовка частей Анненкова к маршу в Семиречье заканчивалась. В войсках делались последние приготовления, семипалатинская буржуазия закатывала балы и приемы. У частных лиц Анненков занимает 2,5 миллиона рублей для закупки продовольствия и фуража, обещая вернуть их по прибытии на фронт. Для приобретения необходимых для войск предметов в Китае закупалось золото. По городу ходят слухи, что отцы города подарили Анненкову золотые генеральские погоны.

В конце ноября 1918 года часть дивизии Анненкова выступила из Семипалатинска и взяла курс на Сергиополь, о чем 28 ноября в Омск пошло донесение:

«Для усиления нашего фронта, в Семиречье направлена партизанская дивизия полковника Анненкова численностью 800 штыков, 1773 сабли, 6 орудий, конные части которой находятся в районе станицы Урджарской, т. е. в 450 верстах от нас, а пехота — по пути к Сергиополю»{124}.

Анненков шел с кавалерией, изредка отрываясь или отставая от нее на своем «Фиате», и в первой половине декабря его хлебом-солью встречала Урджарская.

10 января 1919 года Анненков издал приказ населению занятого Урджарского района. В нем говорилось:

«Вверенный мне отряд прибыл в Семиречье для борьбы с большевиками, для водворения правопорядка, тишины и спокойствия.

В отношении населения мы будем держаться совершенно одинаково беспристрастно, будь то казак или киргиз.

На старое мною поставлен крест, так как многие из нас были благодаря своей темноте в заблуждении. Наказаны будут только те, кто сознательно вел вас к этой разрухе. Но в будущем предупреждаю, будет жестоко наказан всякий, кто вновь будет замечен в преступлениях против существующего государственного порядка, насилиях, грабежах и других преступлениях»{125}.

Все население обязывалось беспрекословно выполнять приказания областной и сельской администраций и нести государственные повинности.

Кроме того, запрещалось сдавать землю китайцам под посев опия, причем вес эти посевы будет уничтожаться через подставное лицо. Посевы разрешались только русским с ведома управляющего областью. Приказ запрещал также продажу породистых лошадей. Такие сделки могли заключаться только с ведома военных властей и лишь в исключительных случаях.

Пользуясь тем, что главный очаг обороны красных находился относительно далеко от Урджара и непосредственного соприкосновения с противником не было, Анненков начал перебрасывать свои части в Уч-Арал, который вплоть до ухода в Китай стал местом его ставки.

В начале декабря для усиления группировки Анненкова в Семипалатинске началась подготовка к переброске в Семиречье 1-го полка его дивизии, а 18 декабря временно исполнявший в Семипалатинске должность начальника дивизии полковник Сидоров издал приказ № 02 о переброске полка в Семиречье:

«1. Противник двумя группами продолжает занимать районы: северная группа — Антоновское — Черкасское — Осиновское, южная — Капал — Гавриловское.

2. Дивизия продолжает переброску сил в Семиречье, чтобы разбить большевиков и освободить Семиречье от ига большевизма.

3. 5-я Сибирская стрелковая дивизия удерживает район Сарканд — Лепсинск и Аксу — Саратовское — Стефановское (другое название Уч-Арала. — В. Г.).

4. Ближайшей задачей ставится разбить северную группу.

5. Для усиления южной группы в Урджаре, приказываю: 1-му партизанскому атамана Анненкова полку перейти в район Стефановское по маршруту: Сергиополь — Урджар — Стефановское.

6. Переброску начать со 2-го батальона, головной эшелон направить 20 декабря.

7. Движение по пикетной дороге производить поэшелонно, не более одной роты в каждом.

8. Этапы на военных дорогах учреждаются на пикетах Аркалыкский — № 1, Джертасский — № 2, Аркат — № 3, Узун-Булакский — № 4, Инрекейский — № 5, Сергиополь — № 6.

9. Переброску людей производить на подводах.

10. Продовольствие в пути — взятыми с собой припасами.

11. Дивизионному коменданту снабдить части путевым довольствием и нарядить подводы.

12. Остальным частям продолжать формирование и обучение в Семипалатинске.

13. Начальникам эшелонов доносить о прибытии эшелонов в Сергиополь, Урджар, Стефановское.

14. О получении донести»{126}.

В начале января 1919 года дивизия Анненкова (без «цветных частей», оставшихся в Семипалатинске) сосредоточилась в Уч-Арале и в том же месяце начала боевые действия против красных. На Семипалатинском процессе Анненков показал:

— Попытка первого наступления была на Андреевку. Вернее сказать, это была первая разведка. Нужно было выяснить, что из себя представляет Лепсинский фронт красных. Мне было известно, что 5-я дивизия делала четыре наступления в этом районе, и все неудачно. Я и решил лично разведать этот район и установить действительное положение.

— И что вами установлено? — с ехидцей интересуется гособвинитель.

— Я установил, что этот район сильно укрепленный, имеет хорошую боеспособность. Фронтовая часть имела хорошую организованность и связь с другими селами. В случае боя другие села быстро давали подкрепления фронту.

— После этой разведки вы составили оперативный план наступления?

— Нет, не сразу. Мне передали, что на Покатиловку красные повели усиленное наступление. Пятая дивизия просила оказать ей помощь. Я двинулся на Андреевку, чтобы отвлечь наступление красных. Взять Андреевку в этот раз не пришлось…

Готовясь к походу в северные районы Семиречья, Анненков полагал, что все разговоры о стойкости крестьян и крепости их обороны преувеличены бездарными командирами в свое оправдание, и он докажет, что сила крестьян — миф, и покажет, насколько его предшественники были неспособны руководить войсками в бою. Для этого ему были нужны первый успех, первая победа, причем не где-то на второстепенном направлении, а на важнейшем участке. Главным опорным пунктом красных на этом участке было село Андреевка. Находясь на северном фланге Черкасской обороны, оно являлось как бы воротами в нее. Отсюда Анненков планировал развить наступление вглубь Обороны. Зная, что Андреевку уже несколько раз безуспешно штурмовали его предшественники, Анненков решил лично руководить боем и провести его быстро и решительно. Но он недооценил противника, не предусмотрел резерва для развития боя, за что и поплатился. К штурму села Анненков сосредоточил до 1000 штыков при 4-х орудиях и пулеметах{127}.

Предложение о сдаче защитники Андреевки отвергли, и в 6.00 анненковцы открыли по позиции красных редкий ружейный огонь, который к 9 часам перерос в шквальный. Под его прикрытием анненковцы бросились в атаку и выбили противника из первой линии окопов. Бой шел целый день, но дальше этой линии анненковцы пройти не смогли. В 16.00 они были внезапно контратакованы, выбиты из окопов и отступили в Уч-Арал. Красным достались богатые трофеи: 3 пулемета, 2 ствола к пулемету Кольта, 105 винтовок, около 6,5 тысячи патронов{128}.

— Я убедился, — говорил Анненков позже, — что Семиреченский фронт — это настоящий фронт, а не только одно восстание крестьян, как говорили.

В течение февраля и в первой половине марта 1919 года Анненков разведывает оборону черкасцев и ищет в ней слабое место для прорыва. Почти ежедневно по всей ее линии шли перестрелки и стычки, кавалерийские налеты на позиции и опорные пункты черкасцев. Одновременно разрабатывался план штурма и уничтожения повстанцев.

Этот штурм должен был стать составной частью весеннего наступления Колчака на Восточном фронте. Задачу уничтожения Черкасской обороны планировалось решить путем комбинированного удара частей анненковской и 5-й Сибирской дивизий. В соответствии с замыслом, части 5-й Сибирской дивизии, наступая со стороны станицы Саркандской, атакуют село Антоновское и, овладев им, развивают наступление на Черкасское. Части дивизии Анненкова, после падения Антоновской, наносят удар со стороны Уч-Арала по Андреевскому и, овладев им, также наступают на Черкасское. Силы наступающих должны были составлять 5 тысяч штыков и сабель при 2-х батареях легких орудий и значительном количестве пулеметов.

На рассвете 14 марта части 5-й дивизии под командованием генерала Щербакова подошли к Антоновскому и перерезали дорогу на Черкасское. Белые наступали сплошной цепью по всему фронту. Впереди стройно, с винтовками наперевес, шла офицерская рота. Несмотря на плотный огонь партизан, рота продолжала наступление и захватила передовой пост красных, на котором находилось 14 бойцов. Здесь же пленные были зарублены, однако дальше этого места офицеры пройти не смогли и залегли. До половины дня белые предприняли около девяти атак, поддержанных артиллерией, но каждый раз откатывались обратно. Во второй половине дня белым удалось прорваться в Антоновскую со стороны ее северо-восточной окраины. Это сделала конная алашордынской сотня под командованием русских офицеров Белянина и Иванова. Однако, встреченная сильным ружейно-пулеметным огнем, сотня потеряла половину своего состава, и развить ее успех не удалось.

К 3 часам дня на помощь антоновцам прорвались черкасцы, партизаны Петропавловского и других поселков. Натиск белых значительно ослабел, а с наступлением темноты они оставили свои позиции и отступили в Сарканд. Получив известие о неудаче Щербакова, Анненков решил утереть тому нос. 17 марта, после усиленной артподготовки, он атаковал Андреевку и взял ее. Однако его успех был непродолжительным. Получив по радио сообщение о переброске сюда красных частей, Анненков, чтобы избежать потерь, отдал приказ об отступлении и ушел в Уч-Арал.

Апрель и май прошли во взаимных стычках и в обмене ударами. 4 апреля Анненков захватил село Колпаковку, но при появлении противника ее поспешно оставил. 24–25 апреля он снова захватил ее, но вынужден был уйти. В начале мая зашевелилась 5-я дивизия Гулидова. 8 мая генерал силами 4–5 сотен при двух пулеметах пробует оборону станицы Абакумовской, но, получив отпор, отходит в Сарканд.

14 мая 1919 года советское командование предприняло наступательную операцию против дивизии Щербакова с целью соединения Северного Семиреченского фронта с Черкасской обороной. Операция началась наступлением на станицу Аксуйскую. Но, не располагая достаточными силами, плохо организованное наступление захлебнулось, и советские войска отступили в Абакумовскую. 16 мая уже белые части атаковали Абакумовскую, но их атаки тоже были отбиты. С наступлением темноты Щербаков отошел на свои позиции. Видя неудачи регулярных красных частей, черкасцы решили самостоятельно прорвать кольцо окружения и соединиться с войсками Семиреченского фронта. 19 мая они повели наступление на Аксу, но потерпели поражение.

25 мая анненковский отряд осадил село Подгорное. Жители села оказали отряду ожесточенное сопротивление. Из борон, бричек они построили на улицах баррикады и заграждения и встретили белогвардейцев оружейным огнем. Однако силы были неравны, и значительная часть жителей ушла в горы. Еще в начале мая командование белых войск, находящихся на Семиреченском фронте, получило приказ об организации нового наступления на Черкасскую оборону с развитием его в южном направлении после ее разгрома. К началу июля наступление было спланировано. Перед войсками была поставлена задача полной ликвидации обороны путем нанесения одновременного удара в двух направлениях. Главный удар планировался на села Герасимовское, Колпаковское и Глиновское, которые были наиболее отдалены от села Черкасского — центра обороны. Вспомогательный (отвлекающий) удар по плану следовало нанести по северному району обороны — селу Андреевка. Удар на главном направлении наносился частями дивизии Анненкова, на второстепенном — бригадой генерала Ярушина. Советские источники называют разработчиком и руководителем наступления Анненкова, однако сам он на допросе в Семипалатинске заявил, что его части подчинялись полковнику Слюнину, следовательно, тот и был главным разработчиком и руководителем операции.

Наступление началось 7 июля и закончилось неудачей. Оборона устояла и по-прежнему запирала белым путь на Верный и далее на юг. На фронте наступило временное затишье. Обе стороны запасались оружием и боеприпасами, проводили перегруппировку сил и средств, готовились к новым решительным боям. Очередной удар по обороне было решено нанести в середине июля. 13 июля 1919 года Анненков издает по своим войскам приказ № 124, в котором кратко доводит до них обстановку, распределяет силы и ставит задачи частям:

«5-я Сибирская дивизия 15–16 июля атакует черкасскую группу противника. Правее будет группа войск генерала Ярушина, которая 16 июля атакует деревню Андреевку.

Я решил всеми силами и частями Сибирской бригады атаковать Северную группу противника с целью захвата всей группы, направляя удар со стороны Колпаковского.

Во исполнение чего силы распределяются нижеследующим образом:

Правая колонна

Полковник Алексеев

Маньчжурско-егерский полк 3 батальона Выступить завтра,

14 июля в19 часов

2-я сотня Пластунского и к рассвету достигнуть

Егерского дивизиона 1/4 бат-на заимки Глазкова, откуда выступить в 19 часов 15

Сотня капитана Бескровного 1 сотня июня и 16 июля атаковать Герасимовку

Всего: 3 ¼ батальона, 1 1/2 сотни,

5 пулеметов

Средняя колонна

Командовать буду я

Конный партизанский полк 4 сотни

Пехоте завтра 14 июля в 19

и к рассвету

Эскадрон „Черных гусар“ 1 эскадрон достигнуть Кулунду — Кен-Булака,

откуда и

1-й стрелковый партизанский выступить в 19 часов

полк 1,5 бат-на за конницей.

2-й стрелковый партизанский 2 бат-на коннице выступить 15

Полк июля в 4 часа утра и

16-го в 5 часов.

Пройдя Зеленый Луг, атаковать д.

Колпаковку

1-й Оренбургский казацкий

полк 4 сотни

Артиллерия следует за

конницей.

1-й конно-киргизский полк 4 сотни

2-й конно-киргизский полк 3 сотни

1-я конная батарея 2 орудия

1-я казацкая батарея 2 орудия

1-я сотня Пластунского

Егерского полка 1 сотня

Всего: 3 ¾ батальона, 16 сотен, 4 орудия.

Левая колонна

16 июля в 5 часов

поручик Валявин

3-й конно-киргизский полк 3 сотни атаковать дер. Глиновскую и по взятии ее двинуться на присоединение к Колпаковской группе.

Всего: 3 сотни.

Обозам расположиться по указанию начальников групп. Артиллерийским паркам расположиться по указанию начальника артиллерии.

Передовые перевязочные пункты расположить по указанию старшего врача в каждой колонне. Главный перевязочный пункт — Уч-Арал.

Поручику Бондаренко установить связь между каждой колонной и Уч-Аралом.

Я буду при главных силах средней колонны. Уч-Аральский конный дивизион передаю бригаде генерала Ярушина

Атаман партизанской дивизии полковник Анненков

Начальник штаба полковник Алексеев»{129}.

16 июля 1919 года белые части тремя группами выступили для выполнения своих задач: 5-я дивизия повела наступление на село Антоновское, 18-й Сергиопольский полк бригады Ярушина — на село Андреевку, а дивизия Анненкова — на село Колпаковское. Однако в самом начале операции части 5-дивизии, в связи с наступлением Красной армии Северного Семиреченского фронта, были вынуждены приостановить свое движение на Антоновское и затоптались на месте. Не выполнил своей задачи и 18-й Сергиопольский полк. По одним данным, когда он подошел к Андреевке и в семи километрах от нее в районе Теплого ключа вступил в бой с красными, те расценили действия полка как главный удар, но не побежали, а бросили против Ярушина все силы. В скоротечном бою Ярушин был разбит, партизаны пленили 700 солдат, захватили большой обоз, много боеприпасов, 100 японских винтовок, 11 ручных пулеметов, 12 телефонных аппаратов и другие трофеи. Правда, на Семипалатинском процессе Анненков называл несколько меньшие цифры: 600 убитых и пленных и 11 пулеметов.

По другим источникам, полк Ярушина пропал вообще ни за понюх табаку: подойдя к Теплому ключу, бригада расположилась на отдых и была неожиданно атакована красными. Полк полностью был взят в плен, лишь Ярушин и несколько офицеров спаслись бегством. Кроме того, красными было захвачено 17 пулеметов, полученных из Японии и находившихся еще в ящиках{130}.

А вот как описывает разгром Сергиопольского полка генерал Денисов, бывший тогда начальником штаба бригады Ярушина: «В Урджар к нам приехал нарочный с секретным пакетом от Анненкова. В этом пакете на имя Ярушина говорилось, что Анненков предлагает перейти в наступление совместно с 5-й дивизией, захватить весь Лепсинский район до Абакумовского перевала и спрашивает, будет ли участвовать Сергиопольский полк? Сейчас же был написан ответ Анненкову, что Сергиопольский полк передается в его распоряжение. Мы сами тоже выехали в Уч-Арал. Анненковские части уже двинулись в поход. Нашему полку была дана задача взять деревню Андреевку. Командир полка Шитанеров с тремя батальонами и с пулеметной командой отправился для занятия положения для атаки Андреевки. На другой день наш полк был окружен 6–7 эскадронами красных. Шитанеров этого не ожидал: он не знал местности. При наступлении красных полк растерялся и был разбит… В плен попала вся пулеметная команда и больше половины солдат полка. Перешедшие в плен солдаты нашего полка были готовы повернуть пулеметы против Анненкова, и человек 200 приняли участие в боях против Анненкова. Когда Анненнков забрал Осиновку, части пошли в наступление на Андреевку, которая после конной атаки была взята. Здесь было много порублено солдат, перешедших в плен к красным. Наш полк собрал свои остатки и двинулся к Черкасскому. Мы засели в окопы, началась осада Черкасского укрепленного района».

Пока полк генерала Ярушина прекращал свое существование под Андреевкой, конные части дивизии Анненкова преодолели с помощью проводников перевал Чибунды и, пройдя Зеленый Луг, атаковали Колпаковское, гарнизон которого оставил село. Часть его отошла на Андреевку, часть — на Глиновку, часть ушла в горы. Некоторые детали похода на Колпаковку сообщил вахмистр анненковской артиллерийской батареи Вордугин.

— В июле мы повели наступление на Колпаковку, — показывает он суду. — В Уч-Арале были мобилизованы ходки-подводы. Всю ночь мы с батареей поднимались на гору Чибунды. На другой день мы подошли к Колпаковке. Она уже была занята кавалерией Анненкова…

После взятия Колпаковки Анненков повел наступление на село Герасимовское, одновременно выслав разведку в сторону села Глиновского.

Правая колонна полковника Алексеева, наступавшая на село Герасимовское, встретила упорное сопротивление со стороны 10-го партизанского эскадрона и гарнизона села. Однако сопротивление было сломлено, и Герасимовское пало.

Получив информацию о захвате Колпаковки, командование Обороны снимает из-под Андреевки части, разгромившие ярушинскую бригаду, и бросает их против Анненкова. В районе села Надеждинского эти части соединились с отступавшим из Колпаковки 10-м партизанским эскадроном. Наступила ночь, и бой прекратился. На другой день черкасцы предприняли наступление на захваченную белыми Герасимовку, но оно было отбито, и партизаны начали отходить в направлении сел Черкасское — Покатиловка. Пока шли бои, население сел Андреевки, Николаевки, Осиновки, Надеждовки и окрестных зимовок уходило в села Черкасское, Петропавловское, Антоновское, которые командование Обороны решило объединить в один укрепленный район и, оставив другие села, обороняться здесь до снятия осады. Преследуя красные подразделения, войска Анненкова пытались ворваться в Черкасское на плечах отступавших, но были остановлены. 19 июля черкасцы пытаются контратаками сбить противника с позиций под Черкасским и Петропавловским и заставляют его отойти в район Осиновка — Герасимовка. Однако развить и закрепить успех они были не в силах и вновь вернулись на исходные позиции. Подтянув свежие части, Анненков, блокировав села Черкасское, Петропавловское, Антоновское, приступил к отрывке окопов и перешел к осаде.

Таким образом, в результате июльского наступления Анненкову удалось значительно сократить фронт Черкасской обороны и расчленить ее на отдельные очаги. В руках обороняющихся остались лишь территории сел Черкасское — Петропавловское, село Антоновское, а также села Глиновское и Константиновское. Гарнизон Глиновского сражался до конца июля, после чего вместе с жителями ушел в горы. Позже часть жителей вернулась, другая прошла горами в село Гавриловское, где соединилась с Красной армией. Во время боев за Герасимовское белоказаки Лепсинской станицы ударили по Константиновскому. В результате боев село оказалось отрезанным от обороны. Оно защищалось около полумесяца, но 2 августа было взято в результате комбинированного удара белоказаков со стороны Лепсинска и частей дивизии Анненкова со стороны Осиновского.

Падение сел Глиновского и Константиновского привело к тому, что с конца июля 1919 года силы черкасцев оказались осажденными в трех селах: Черкасском, Петропавловском и Антоновском. Кроме их защитников, здесь находилось до 25 тысяч населения с имуществом и скотом. При этом Черкасское и Петропавловское имели общую систему обороны, а село Антоновское, находившееся в 12 километрах западнее их, имело уже свою, отдельную, оборонительную линию. Разрыв в обороне прикрывался разъездами и дозорами.

Таким образом, генералы Щербаков и Ярушин не только не решили задачу полного уничтожения Черкасской обороны, но и с треском провалили ее. Эту задачу чуть было не решил Анненков. Ему не удалось полностью покончить с Обороной, но наполовину эту задачу он все-таки решил, взяв ряд сел, входивших в ее систему и сократив тем самым фронт Обороны до 10–15 километров по фронту и до 8–10 — в глубину. Это позволило Анненкову опоясать Черкасское, Петропавловское и Антоновское линиями окопов и приступить к осаде повстанцев, которая усугублялась не только тем, что осажденные испытывали недостаток в оружии, боеприпасах, продовольствии, медикаментах, но и тем, что большое скопление в этих селах людей обрекало оборону на голод и болезни. В первой половине августа Анненков стянул под Черкасское и Петропавловское (по советским источникам) до 20 тысяч человек (откуда он только набрал их?!) с пулеметами и артиллерией. С другой стороны, командование Северного Семиреченского фронта также принимает меры по войсковому усилению Обороны. В ночь на 28 августа из Абакумовского сюда направляются 5-й и 7-й кавалерийские полки общей численностью до тысячи человек. Несколько дней спустя на помощь Обороне направляются Токмакский отдельный отряд и Пржевальский пехотный полк общей численностью более 500 бойцов, и полк Калашникова[47], в состав которого входили два казахских эскадрона. Все эти части успешно прорвались через позиции белых и благополучно прибыли в Черкасское.

В это время внутри обороны было проведено преобразование партизанских подразделений в части Красной армии путем объединения кавалерийских эскадронов в кавалерийские полки, отрядов самообороны — в пехотные. Сил обороне эти преобразования, конечно, не прибавили, но укрепили дисциплину, подняли моральный дух обороняющихся и упростили управление. Эти мероприятия позволили черкасцам выстоять: несмотря на многочисленные атаки, белым продвинуться не удалось. В сентябре оборона начинает не только обороняться, но и наступать. Выполняя требования 3-го съезда Советов об оказании действенной помощи Черкасской обороне, командование Северного Семиреченского фронта 24 августа предприняло наступление на станицу Аксуйскую. Несмотря на то что руководил наступлением командующий войсками фронта Л. П. Емелев[48], наступление не увенчалось успехом. Сбив заставы белых и завязав бой на подступах к станице, который длился более 10 часов, части Красной армии понесли большие потери и отошли обратно в Абакумовскую. Пробиться к району Черкасской обороны не удалось. Л. П. Емелев был смертельно ранен.

2 сентября командованием обороны была предпринята попытка прорыва блокады и соединения с войсками фронта. Наступление осуществлялось одновременно с двух направлений: от Петропавловского — против 5-й дивизии Щербакова и по берегу реки Лепсы, на юг — против Анненкова. В ходе боев черкасцам удалось потеснить белых и даже вывезти с полей скошенный ими хлеб, но развить наступление они не смогли, так как в разгар наступления изменил и перешел на сторону белых 7-й кавалерийский полк. С этого времени внутри обороны происходят события, значительно подорвавшие ее способность противостоять белым: 8 сентября на сторону противника перешел Пржевальский отряд, а в Токмакском полку был раскрыт заговор, и полк пришлось переформировать.

В октябре 1919 года командованием Северного Семиреченского фронта был разработан план взятия Сарканда и соединения с силами Черкасской обороны. Но начатая 7 октября операция не удалась, а положение Обороны еще более ухудшилось. Критическое положение обороняющихся заставило их вновь предпринять попытки прорыва осады и соединения с красными частями. 12 сентября они вновь атакуют белых и вновь возвращаются на исходные позиции. Кончаются неудачей и попытки белых ликвидировать Оборону войсковыми методами. Тогда изобретательный Анненков решил взорвать ее изнутри.

Алаши

В оперативном подчинении Анненкова вначале был один алашордынский полк. Это название часто встречается в исторической литературе, посвященной Гражданской войне в Семиречье, и прежде было знакомо каждому, сейчас же оно требует пояснения.

Присоединение казахских жузов к России было по душе не всем казахам. Пока это было выгодно, недовольные молчали, но постепенно недовольство стало принимать острые формы и даже выливаться в восстания, которые Россия, естественно, подавляла.

Народившейся под щитом России казахской интеллигенции стало тесно в рамках Степного края, как стали называться присоединенные к ней джунгарские, кокандские и хивинские земли, на которых проживали казахи, и она стала вынашивать планы отделения от России и создания своего государства. Первый шаг к осуществлению этих планов был сделан в начале ХХ века, когда оформилось националистическое движение, которое возглавили А. Букейханов, А. Байтурсунов, Мир-Якуб Дулатов, Х. и Д. Досмухамедовы, М. Тынышпаев, М. Чокаев, Х. Габбасов и другие.

Цель отделения от России ими тщательно скрывалась, и на первом этапе провозглашалось получение автономии в составе России. В сильной России это было бы практически невозможно, поэтому националисты с радостью встретили Февральскую революцию 1917 года и призвали казахов бросить старые киргизские споры, домашние дрязги, поддержать новый строй, готовиться к Учредительному собранию и послать на него достойных делегатов.

Вся первая половина 1917 года прошла у них в съездах, на которых обсуждались различные аспекты строительства независимого казахского государства от России, в том числе вопросы о государственном управлении, об автономии киргизских областей, о народной милиции (войске), о киргизской политической партии и т. п.

2–25 августа 1917 года в г. Актюбинске проходил 2-й Тургайский киргизский съезд, на котором было решено создать самостоятельную киргизскую национальную партию, получившую название «Алаш»[49].

5–13 декабря того же года, уже в Оренбурге, был созван один из самых важных общекиргизских съездов, на котором был оформлен Народный совет «Алаш-Орда» в количестве 25 членов, который возглавил член ЦК кадетов Алихан Букейханов[50]. На съезде были определены и границы киргизской автономии, которая, по мнению националистов, должна была простираться от Каспийского моря до Алтая и включать в себя области Букеевской орды, Аральской, Тургайской, Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Сыр-Дарьинской, уезды Ферганской и границы киргизской автономии, которая, по тому же мнению, должна была простираться от Каспийского моря до Алтая <…> Автономии было присвоено название «Алаш».

Съезд принял решение о создании народной милиции, а фактически вооруженных сил Алаш-Орды в количества 13,5 тысячи бойцов, и выработал принципы ее создания: возраст милиционеров — 30–35 лет; поступление — добровольное или по жребию; выдача жалования; обязанность аульного общества снабжать своих милиционеров лошадьми, седельным прибором и одеждой. Снабжение ружьями, патронами и шашками планировалось производить на средства национального фонда Алаш-Орды; на эти же средства должны были приглашаться для обучения милиционеров офицеры и инструкторы; создаваться кадры офицерства путем направления в Оренбургское казачье юнкерское училище лиц, проявивших склонность к обучению. В дальнейшем эти принципы неоднократно изменялись и расширялись.

После Октябрьской революции Алаш-Ордынское правительство, не веря в долговременное существование советской власти, связало свою судьбу с контрреволюцией. Оно заключило с Уральским, Оренбургским казачьими войсками и Временным Сибирским правительством договоры о взаимной поддержке в борьбе с большевиками и направило свои подразделения на Уральский и Семипалатинский фронты. Одновременно Алаш-Орда просила у своих союзников оружие, предметы снаряжения, опытных инструкторов, обещая, в свою очередь, направить им строевых лошадей, убойный скот, денежные средства и прочее. Первый полк алашей был сформирован капитаном Тогатомашевым. На Семиреченском фронте действовало пять алашских полков, из них три находилось в оперативном подчинении Анненкова. Из-за отсутствия у Алаш-Орды командиров ее подразделениями и частями командовали русские офицеры.

В январе 1918 года, после освобождения красными войсками Оренбурга, правительство Алаш-Орды обосновалось в Семипалатинске. Весь 1918 год алашордынское правительство потратило на создание своей армии, однако эта работа была прекращена в связи с его упразднением 24 октября 1918 года и подчинением всего государственного управления Совету Министров Временного Всероссийского правительства. Несмотря на это, на Семипалатинском (Семиреченском) фронте алашордынские полки продолжали действовать. Не очень стойкие, легко подвергавшиеся панике, они не отличались особой боеспособностью, но при этом были беспощадны к киргизскому и переселенческому населению Семиречья, грешили насилием и грабежами, творили расстрелы, аресты, порки, отбирали деньги, хлеб, лошадей и т. п. Участвуя в боях под Андреевкой, Черкасском и на других направлениях, они приобрели некоторый боевой опыт и при благоприятно складывающейся обстановке были неудержимы.

Прослужив несколько лет в Семиречье, Анненков знал киргизский язык и не был для алашордынцев чужим. В 1919 году он разрешил им создать в кавалерийских частях аппарат мулл, чтобы командиры могли управлять «мыслью и духом» рядовой массы. В благодарность за это для него был сформирован еще один полк. Такого отношения к иноверцам не было ни у Колчака, ни у Деникина. Поэтому там белые офицеры не всегда достигали взаимопонимания с инородческими частями.

Страстное желание иметь свои вооруженные силы не оставляло алашордынцев. 11 февраля 1919 года на совещании о предварительном устройстве киргиз-кайсацкого народа А. Букейханов вновь поднял вопрос о создании киргизской милиции. «Мы желаем, чтобы наша милиция была вооружена и отправлена для борьбы с большевиками, — заявил он. — Милиция наша — это войско! Оно уже фактически существует: 700 наших джигитов находятся на фронте в Семиречье, 540 — у Троицка, 2000 человек — в Уральской области. Когда вы читаете сообщения об успехах на Семиреченском фронте, то знайте, что эти успехи достигнуты благодаря нашим отрядам! (на полях протокола совещания — помета министра внутренних дел: „Сильно сказано!“)»{131}. Таким образом, А. Букейханов замахивался на создание национальной армии, но это не входило в планы Всероссийского правительства, и дискуссия на эту тему была прекращена.

Западное отделение Алаш-Орды вынуждено было обратиться 17 декабря 1919 года к советскому командованию с просьбой начать переговоры. По поручению СНК РСФСР и Революционного Военного совета армии начались переговоры с Алаш-Ордой о прекращении военных действий на стороне белогвардейцев, ее разоружении и прекращении всякой борьбы с советской властью. Взамен ей гарантировалась амнистия. Предложение было принято, и отряды алашордынцев даже начали боевые действия против своих бывших союзников — уральских казаков.

Попытка алашордынцев рассматривать себя как равноправную договаривающуюся сторону была решительно отвергнута. М. В. Фрунзе дал указание командующим 1-й и 4-й армиям никакого алашордынского «правительства» не признавать и потребовать безоговорочной капитуляции:

В телеграмме реввоенсоветам 1-й и 4-й армий, направленной в последний день 1919 года, категорически заявлялось о непризнании алашордынского правительства.

№ 04295/оп

31 декабря 1919 года

Из отношения Олаш-Орды от 2 декабря видно, что так называемое алаш-ордынское правительство считает себя равной с нами стороной и выдвигает соответствующие этому договорные условия. В дополнение к прежним директивам разъясняю:

1. Никакого алаш-ордынского правительства мы не знаем и не принимаем и в договорные отношения с ними, как таковыми, вступать не можем.

2. Вопрос о войсковых частях, немедленное использование мной разрешено по усмотрению командования армии, в окончательном виде и конечном счете будет решен командованием Российской Советской Республики.

3. Правительство, как таковое, распускается.

4. Постановление об амнистии остается в силе.

5. Переговоры не тянуть.

6. Наилучшим разрешением вопроса является энергичное продвижение вперед наших частей согласно моему приказу.

Командтуркфронтом Фрунзе{132}.

11 января 1920 года было принято решение о том, что воинские части Алаш-Орды впредь до ликвидации Уральского фронта придаются 3-му татарскому полку, окончательное же решение вопроса о киргизских частях будет зависеть от усмотрения высшего командования РСФСР.

Амнистия алашордынцев была провозглашена и на Семипалатинском фронте, но ее срок был продолжительнее и истекал 20 декабря 1920 года.

Однако алашордынские части, продолжая сражаться на Семиреченском фронте, чему руководители Алаш-Орды не препятствовали, несли большие потери как от Красной армии, так и от местного населения. Повинуясь настоятельным требованиям советской власти, алашордынцы решили вывести свои полки из Семиречья. 4 марта 1920 года командир 3-й стрелковой бригады доносил командованию Туркфронта о том, что 29 февраля в Гавриловку прибыли представители киргиз Танышпаев, Калебаев и Калимбеков, которые заявили, что они приехали для согласования прекращения их формированиями борьбы против Красной армии и советской власти на следующих условиях:

первое. Оградить личные и имущественные права киргиз от крестьян Черкасского и Тарбагатайского районов;

второе. Полная политическая амнистия киргизского населения, предание полному забвению всего плохого прошлого;

третье. Киргизские вооруженные силы, как существующие, так и формируемые, подчиняются красному командованию на общих началах;

четвертое. Принятие срочных мер к освобождению края от белых;

пятое. Принятие ими Конституции РСФСР, всех действующих законов рабоче-крестьянского правительства{133}. С согласия красного командования Танышпаев встретился с представителями алашского полка, находившегося в Капале. Они сообщили, что полк настроен перейти к красным, при условии амнистии.

Представители были отправлены обратно.

Однако вскоре начались переходы алашей к красным. В сводке об обстановке на 18 марта 1920 года Завполитотдела 3-й дивизии Кравчук и Завинформ дивизии Шпади доносили в Ташкент, в Политотдел Реввоенсовета Туркфронта.: «Накануне наступления в дивизию прибыли представители алашского полка, вызванные Талашпаевым (Тынышпаевым. — В. Г.). Настроение полка — перейти нашу сторону условии амнистии. Представители отправлены обратно Капал 8 марта. Уверенность генерала Щербакова алашах <…> поколебалась. Есть надежда, что полк Капале перейдет к нам. Капале — два киргизских полка Анненкова. Белых, по-видимому, сильно теснят центрвойска стороны Сергиополя <…>. Настроение алашей возбужденное, принимаются меры перетягивания их. 150 алашей алакульдивизиона из состава 5-й дивизии противника, шедшие в Капал, перешли к нам с 7 офицерами. Остальные ждут случая. Арасане — таранчинский дивизион. Настроение его устойчивое, посылаются люди для разложения. Можно надеяться, что алашские части разбегуться (так в тексте. — Примеч. ред.) или перейдут нашу сторону. Казаки принимают меры сохранения алашей. 7 человек зарублено за отказ идти против нас. На них действует переход двух уездов (тыловые уезды, перекочевавшие под защиту красных войск. — В. Г.). Полк (алашей. — В. Г.) стоит пока не вооруженный в Сарканде, нами устанавливается связь. Сведения о разбежавшихся алашах затрудняются отсутствием лошадей. Часть лошадей достали, передали в алашский комитет для постоянной связи»{134}.

Среди наступающих красных частей много мусульман, которые также разлагающе действовали на алашей. Большую роль в их капитуляции сыграла работа по разложению их частей и подразделений. В Архиве Президента Республики Казахстан сохранилась фамилия комиссара Калдыбаева Айтхана, который в январе 1920 года ездил по частям алашордынцев и в одном из полков распропагандировал 40 рядовых и 12 офицеров. (Ф. 811. О. 4. Д. 68. Л. 3.)

Однако алашордынские части продолжали оставаться в гарнизонах городов и сел Семиречья и принимали участие в боях с красными. Так, в Капале на 1 марта стояла алашордынская сотня в 150 сабель при одной автомашине под командованием полковника Осипова, 18 марта в районе пикета Джус-Агачский оперировал Киргизский полк, киргизы оказывали всякое содействие в доставке белым мяса{135}.

Правда, вскоре началась массовая сдача красным алашордынских полков и подразделений. Так, при взятии 74-м и 75-м кавалерийскими полками Красной армии аула Жуз-Агач около 300 солдат алаш-ордынского полка перешли на сторону красных. При взятии 75-м кавполком села Романовского солдаты находившегося здесь алаш-ордынского полка встретили советские войска красным флагом.

26 апреля 1920 года для приема алашордынцев из Лепсинского и Капальского уездов в формируемой киргизской бригаде была создана комиссия из 3-х членов.

Однако значительная часть алашордынцев не пожелала капитулировать и ушла с Анненковым в Китай.

Горные орлы Тарбагатая

Много беспокойства и головной боли Анненкову (и не только ему) доставляли партизаны северного Семиречья, гордо называвшие себя Красными горными орлами Тарбагатая и под этим названием вошедшие в историю Гражданской войны в этом крае. Партизанский отряд организовался из отступивших в горы летом 1918 года из Сергиополя, Урджара и других населенных пунктов северного Семиречья красногвардейцев и советских активистов. «В ответ на действия белых, сами Орлы были жестоки, беспощадны в расправе с пленными белогвардейцами!» — свидетельствовал Д. А. Фурманов{136}. Во второй половине декабря 1918 года в районе Урджар-Уч-Арал начинает сосредоточиваться дивизия Анненкова. Здесь его ждал сюрприз. «Когда я приехал в Урджар, то узнал, что „Горными орлами“ командует мой бывший вахмистр по германской службе Егор Алексеев, — рассказывает Анненков на суде. — Я завязал с ним переписку и спрашивал его, как он попал в большевики и против кого ведет борьбу? Он ответил, что идет не против большевиков, не против Временного правительства, а идет против казаков и киргиз».

Переписка с Е. И. Алексеевым окончилась для Анненкова безрезультатно, и он был вынужден принимать экстренные меры для борьбы с партизанами. Одной из таких мер было расквартирование в населенных пунктах, расположенных у Джунгарского Алатау, специальных отрядов. Так, в станице Урджарская был поставлен отряд под командованием капитана Бескровного и казачья сотня войскового старшины Степанова, в селе Маканчи — отряд подъесаула Арбузова, в селе Бахты — отряд Зайцева и Суменко, в Некрасовке — отдельная казачья сотня есаула Галаткевича, в Благодарном — отряд сотника Козлова. Кроме этих отрядов, во всех селах были поставлены гарнизоны.

Одновременно Анненков продолжал попытки договориться с партизанами о прекращении их действий. С этой целью в конце декабря 1918 года он направил на переговоры с партизанами, находившимися в Кирилловском ущелье, капитана Бескровного. Партизанам было обещано сохранить жизни и имущество в обмен на сдачу оружия и прекращение борьбы. Однако это предложение не было принято. Тогда Анненков попытался воздействовать на партизан через родственников, но также безрезультатно{137}.

В январе-феврале 1919 года партизанское движение здесь усиливается. Начальник колчаковской милиции Лепсинского уезда доносил, что после прихода белых в село Бахты «самые ярые сторонники большевизма <…> с оружием в руках ушли в горы и ведут усиленную агитацию среди населения, которое не теряет надежды на скорую помощь со стороны красных и сочувственно относится к идеям большевизма»{138}. Весной 1919 года боевая деятельность партизан активизировалась. Внезапными налетами на переселенческие села и аулы они истребляли белую администрацию и мелкие отряды милиции. Белогвардейские командиры и чиновники засыпали Анненкова своими донесениями о действиях партизан и просьбами о скорейшей ликвидации бандитов. Однако оказать эффективную помощь Анненков не мог, так как его войска были задействованы под Черкасской обороной. Между тем партизанское движение приняло массовый и наступательный характер. К лету1919 года во всех населенных пунктах, примыкавших к Тарбагатайскому хребту, была восстановлена советская власть.

Действовавшие на территориях Бахтинского, Урджарского, Сергиопольского уездов отдельные отряды партизан в апреле 1919 года были сведены в соединение общей численностью до 800 бойцов или 5 эскадронов (на июнь 1919). Их опорными базами и источниками пополнения были села Аксаковское, Благодатное, Ириновское, Новопятигорское, Петровское, Подгорненское и другие. Основным районом действий отряда являлся ареал сел Подгорненское, Старопятигорское, Петровское, Благодатное, Кирилловское, Аксаковское, Ириновское, Алексеевское, Ново-Андреевское, Благодарное, Ново-Троицкое и южнее их. Именно здесь проходили коммуникации белых из Сергиополя на Уч-Арал — Урджар — Маканчи. Фактически владея этим районом, Горные орлы контролировали линии связи, дороги, нападали на отряды и обозы, шедшие по тракту Сергиополь — Урджар — Маканчи — Уч-Арал, а также по тракту Чугучак — Бахты — Маканчи — Рыбачье — Уч-Арал. Если по первому тракту Анненков и 5-я дивизия получали пополнение людьми, оружием, боеприпасами из Омска и Семипалатинска, то по второму — снаряжение, боеприпасы, оружие и прочее из Западного Китая.

В конце мая 1919 года белые все-таки установили место расположения партизанского отряда и пытались напасть на его лагерь со стороны Кельдемуратской щели. По речонке Койтаске около 400 солдат добрались до Каменных ворот — единственного входа в ущелье, через которое можно было подойти к лагерю, но были отбиты с большими потерями.

Видя всевозраставшую угрозу своим частям и готовясь к генеральному наступлению на Черкасскую оборону, Анненков в конце мая направил в предгорья Тарбагатая специально созданный так называемый Сербский карательный полк во главе со своим заместителем есаулом Русиновым, а также Маньчжурский полк и другие части. Вскоре для руководства карательными действиями он прибыл сюда лично{139}. Летом боевые действия партизан достигли апогея. В июле они разгромили карательные отряды белогвардейцев в селах Аксаковском и Благодатном, 5 августа уничтожили до взвода алашордынцев в селе Пятигорском, 16 августа внезапным налетом захватили обоз, остановившийся на обед в селе Перевальном, через несколько дней разоружили гарнизон в селе Алексеевка. 22 августа партизаны совершили новый налет на гарнизон села Благодатное, состоявший из роты пехоты и взвода урджарских казаков. Большая часть казаков была уничтожена, а пехотная рота сдалась в плен. Трофеями партизан стали пулемет и около 200 японских винтовок.

В августе 1919-го партизаны решили арестовать в Чугучаке консула колчаковского правительства, уже знакомого нам полковника В. Ф. Долбежева, формировавшего из эмигрантов отряды для Анненкова. Предупредив о своем решении китайские власти, отряд перешел границу. Под городом он был встречен представителями китайских властей, которые сообщили, что Долбежев скрылся, и пригласили командование отряда к коменданту. Комендант подтвердил побег консула и попросил отряд покинуть китайскую территорию. Отряд ушел, предупредив о своем возвращении, если вблизи Тарбагатайского хребта будут формироваться белые отряды. Опасаясь повторения «визита», китайские власти дали указание своим чиновникам запретить формирование таких отрядов в этом районе.

Действия партизан вызывали тревогу у белогвардейского командования. 23 августа командир Степного корпуса приказал Анненкову направить против партизан конные части. Однако у Анненкова не было столько сил, чтобы одновременно вести борьбу и с Черкасской обороной, и с партизанами, и он от выполнения этого приказа уклонился, объяснив, что посылка против партизан отряда в несколько сотен человек не приведет ни к каким результатам и что операцию против партизан можно начинать только лишь после ликвидации Черкасской обороны.

К концу лета 1919 года территория, контролируемая партизанами, расширилась настолько, что они стали фактическими хозяевами в больших частях Урджарского и Сергиопольского уездов. В руках белых остались лишь такие крупные населенные пункты, как Сергиополь, Урджар, Маканчи и Уч-Арал. Заместитель войскового атамана Семиреченского казачьего войска войсковой старшина Степанов доносил Анненкову об активизации действий партизанского отряда «Горные орлы Тарбагатая» и о разгроме ими гарнизонов в Сергиопольском уезде:

«Сергиополь 26 августа 1919 г.

Пехота бригады генерала Ярушина проявила себя недостаточно стойкой: небольшой гарнизон сдался красным в Алексеевском и целая рота — в Благодатном. За период с 15 августа по настоящее время красными в боях под Алексеевкой, Перевальным и Благодатном захвачено около 250 штук винтовок японских, один пулемет и около 4 тысяч патронов к нему.

Казачьего войска старшина

Степанов»{140}.

В сентябре 1919 года партизаны решили перейти от мелких налетов к проведению крупных операций. Первой из них была попытка взять станицу Урджарскую, вторая — Сергиополь, основную базу белых в Семиречье, однако в обеих операциях они потерпели поражение с большими потерями: партизаны надеялись на переход на их сторону гарнизонов этих населенных пунктов, чего, однако, не случилось, и партизанские цепи были встречены сильным ружейным, пулеметным и даже орудийным огнем. Особенно горькой для них потерей была гибель в бою под Урджаром первого командира отряда Е. С. Алексеева.

Обеспокоенный налетом на Сергиополь Анненков срочно телеграфировал в Семипалатинск:

«Восстание в тылу частей партизанской дивизии и бригады генерала Ярушина принимает все большие и большие размеры. Для ликвидации восстания я не могу выделить ни одной сотни. Прошу спешного ходатайства отправить полк Голубых улан (оставленный в Семипалатинске. — В. Г.) в район Урджара, так как промедление может весьма губительно отразиться на всем фронте.

Атаман Анненков

Андреевское, 9 сентября»{141}.

Неудачное наступление на Урджар и Сергиополь ослабили партизан. Но наиболее тяжкие последствия наступили для них после падения Черкасской обороны 14 октября 1919 года. Освободившиеся в результате этого дивизия Анненкова, части генералов Щербакова, Гулидова, Ярушина были выведены в район Уч-Арала и Сергиополя с задачей остановить наступавшие со стороны Акмолинска части красной 5-й армии Восточного фронта и оказались лицом к лицу с партизанами. Для обеспечения безопасности своего тыла Анненков решил покончить с ними. В ноябре 1919 года он четырьмя кавалерийскими и одним пехотным полками загнал партизан в горы. Предложение о сдаче партизаны отклонили и зиму просидели в ущельях, беспокоя, однако, своими налетами тракт Сергиополь — Урджар — Бахты — Чугучак.

От окончательного разгрома партизан спасло только решительное и стремительное наступление частей Восточного фронта. 1 декабря белыми был оставлен Семипалатинск, 12 марта 1920 года — Сергиополь, а 22 марта — Урджар. Спустившиеся с гор и действовавшие в тылу отходящих белых войск «Горные орлы» 26 марта в селе Благодатном соединились с 17-м кавалерийским имени Степана Разина полком, шедшим в авангарде Семипалатинской группы советских войск. Партизаны влились в его состав и 27 марта вместе с частями Красной армии вышли на государственную границу. В дальнейшем партизанский отряд был реформирован в 1-й кавалерийский полк Горных орлов.

Окопный сход. Падение обороны

Отличительной чертой Анненкова еще в мирное время была его забота о своих подчиненных. Германский фронт потребовал проявления этой заботы еще в одном направлении — в сохранении жизни и здоровья личного состава в бою, путем планирования боя и проведения его таким образом, чтобы поставленная задача была выполнена с минимальными потерями или вообще без них. Анненков всегда стремился следовать этому правилу, которому не изменил и в условиях Гражданской войны. Наоборот, он возродил и начал активно использовать старый способ избежания потерь — способ переговоров с противником и достижения цели мирным путем. Поэтому Анненков всегда стремился предложить противнику, особенно слабому, отказаться от сопротивления и сдаться на определенных сторонами условиях. Так было и на Верхне-Уральском фронте, так было и на Северном Семиреченском. Однако и под Андреевкой, и под Черкасской обороной все его предложения о прекращении сопротивления и сохранении жизней воинам обеих сторон фанатично отвергались осажденными, а сам атаман и его войска подвергались оскорблениям. Тем не менее в сентябре 1919 года, когда фронт Черкасской обороны сузился до трех сел, а разгром ее был только делом времени, Анненков вновь предложил обороняющимся сдать оружие, для чего прислать к нему делегатов для выработки условий сдачи. Со слов Председателя Военно-политического штаба Лепсинского фронта Ф. Босяка{142}, Анненков в несколько простецкой форме писал им:

«Здорово, шпана и голодранцы во главе с Подшиваловым и Босяк! Напрасно вы, дурачье, деретесь: я к вам иду с миром и несу порядок и всех вас прощаю, вы только споймайте ваших главарей, свяжите их и передайте мне всех ваших зачинщиков, их только жестоко накажу, а вы беритесь за свой мирный труд, а, если это не сделаете, я вас заморю голодом и кто попадется живьем мне, то вам несдобровать: со всех шкуры поснимаю! Анненков».

Ответ черкасцев был не менее грубым:

«Благодарим за преждевременное попечение о нас. Несите мир и передел тем, кто от вас просит его. Нам пока ваш мир и передел не нужен, а о том, что вы собираетесь снять с нас живьем кожи, мы вас, кровожадных бандитов, давно знаем, на что вы способны, а что собираетесь нас морить голодом, то не сбудется!»

«На том же месте, — продолжает Босяк, — была нарисована следующая картина: <…> гнездо с яйцами, и на этом гнезде сидит генерал в кителе и с погонами, и из тех яиц как будто начинают вылупляться красные солдаты. Кругом около гнезда стоят ряд орудий и офицеров белобандитских и сделана подпись внизу <…>: „Посижу немножко, даст Бог, высижу большевиков!“ Эту картину нарисовал Васильев из Лепсинска»{143}.

Видимо, было еще письмо от Анненкова, потому что 11 сентября 1919 года черкассцы пишут:

В ответ на ваше воззвание, мы скажем вам следующее:

О том, что мы сидим оцепленными скоро два месяца, мы не отрицаем, а кто идет к верной цели — это еще под вопросом. Что же касается хлеба и корма, об этом можете не беспокоиться и не думайте, что это так, как вы думаете, а наоборот: пока Анненко[51] не будет уничтожен, до тех пор нам хватит, а там хлеба хватит и в Семипалатинске.

Убитых и раненых у нас меньше третьей части против ваших, а у вас есть самострелы, как это было у Николая в австро-германскую войну, это от того, что у вас «справедливая власть». Что касается прихода силы из Абакумовского, то таковая еще не пришла, а, когда придет, то Анненко здесь больше расписывать воззвания не будет и этому конец очень близок. Что же касается бегства, то не забывайте, вы бегали от нас целый год и одержание небольшой победы над нами — это довело нас наше гуманичество (так в тексте. — Примеч. ред.) с теми паразитами, которые сидели между нами, но имейте в виду, что их теперь у нас осталось очень мало и они у нас на учете, так что вреда они нам больше не принесут.

Гарнизоны ваши нам известны, пугать нас ими излишне. Что же касается лошадей, то таковые у нас без денег не берутся, а плата производится от 5000 до 2000 рублей, и денег у нас хватит, таких знаков для предъявления в казначейство мы не даем, что практикуется у вас, и деньги ваши оплачивать некому, так как омское казначейство ваше и все ваши знаки до предъявления сами по себе аннулируются.

По отношению пролития братской крови вы не ошиблись, что она прольется напрасно — это факт. Помните, что власть паразитов существовать не может, достаточно трехлетия ее кровожадия, и примирения с вами никакого быть не может. Помните, что пока вы не перешагнете через трупы пролетариата, вы не можете считать себя победителями, что касается вашего предложения выйти нам в область, то не забывайте, что мы в области и считаем до нахождения (так в тексте. — В. Г.) фронта, так как мы боремся не лично из-за своих интересов, а из-за интересов не только области, а даже всей России трудового народа. К вам переходить могут только безумцы и предатели трудового народа, которых осталось здесь, еще раз повторяем, очень мало.

Верить вам мы не можем потому, что видим вашу власть и фактически, а что было раньше — из истории, и если она вам хороша, то пользуйтесь ею сами, а мы вашей власти не подчинимся.

О жалости к народу вы не говорите, его вы жалели триста лет. Может ли быть жалость у гада пресмыкающегося, который всегда старается ужалить не только человека, а даже все живое существо, созданное природой, лишь бы утолить свою жажду крови, не считаясь даже с тем, что виновен ли он или не виновен, и не считаясь даже с тем, что каждому живому существу дана жизнь с такими же правами, как и ему.

О карах мы вам скажем, что время придет, и вы их получите по принадлежности, так как сама природа говорит, что всякого гада, жаждущего крови живого существа, необходимо уничтожать, следовательно, это будет выполнено, посмейтесь над нами потом.

Относительно делегатов можем сказать следующее: к вам в лагерь делегатов послать мы не вправе, так как долг народной власти и программа ее запрещает посылать живое существо на верную и явную гибель насильно, а охотников у нас идти к вам нет, поэтому мы можем послать на переговоры лишь на середину позиции без оружия, что сделать и вам, дать им право спокойно переговорить, хотя по три и пять человек. Это можно сделать когда угодно и дать свои окончательные мнения народа.

Теперь мы должны сказать, что главарей, как вы говорите, у нас нет, так как вам ясно говорится, что у нас власть народа, следовательно, мы — главари все, а вот в вашей власти действительно власть главарей, самозванцев-кровожадников, из-за своей личной шкуры готовых погубить миллионы невинных жертв. Причем поясняем, что слова, упомянутые о гадах в настоящем воззвании, человека не касаются, а только лишь гадов.

Председатель Лепсинского уисполкома Советов

С. Подшивалов

Его товарищ

Председатель Реввоенсовета фронта

Его товарищ

Командующий советскими войсками

Лепсинского фронта

Его помощник

Военно-политический отдел[52]

Не желая напрасного кровопролития и пытаясь убедить черкасцев в целесообразности для них прекратить сопротивление, Анненков 14 сентября направляет им другое письмо и в этот же день получает ответ:

Черкасское 14 сентября 1919 г.

В ответ на ваше письмо от 14 сего сентября Лепсинский уисполком Советов сообщает вам, что вопрос о начатии переговоров он сам разрешить не может, так как еще напоминаем вам, что у нас существует власть народа, поэтому вопрос этот должен разрешиться объединенным заседанием всех властей уезда, которые избраны на таковые уездным съездом. Поэтому ответ на письмо свое вы получите после заседания, которое будет сегодня же. Кроме того, уведомляю еще раз, что в ответе нашем на ваше воззвание ругательства никакого не было, а хотя и было упомянуть несколько оскорбительных слов, но внизу было оговорено что слова эти человека не касаются. Что же касается смеха с вашей стороны о невозможности посылки делегатов, мы должны сказать следующее: зная все выходки ваших действий, мы, как защитники народа, не должны посылать в противный лагерь человека, не ручившись (так в тексте. — Примеч. ред.) за его жизнь, поэтому смешного здесь ничего нет.

Председатель Лепсинского

Исполнительного Комитета Советов

С. Подшивалов

Его товарищ

А. Чумаченко

В этот же день заседание Лепсинского уисполкома бурно обсуждало целесообразность вступления в переговоры с Анненовым, однако разумное начало победило, и в выписке из протокола этого заседания мы читаем:

Черкасское 14 сентября 1919 г.

Заслушав вопрос о полученных письмах от атамана Анненова на имя уездного исполкома Советов от 14 сентября сего года по отношению переговоров о прекращении гражданской войны,

Постановили: сделать предварительный единовременный переговор (так в тексте. — Примеч. ред.), после чего немедленно сообщить области и краю телеграфно, а потом уже говорить о перемирии. Посылка делегатов должна быть не более шести человек на середину нейтральной площади между позициями, о чем сообщить атаману Анненкову для высылки соответствующего количества делегатов, желательно было бы присутствие при делегатах атамана Анненкова и председателя Лепсинского уездного исполкома Советов Подшивалова.

Место схождения для переговоров представляется указать флагом с их стороны из окопов и письменным сообщением о времени, которое было бы не позже 12 часов дня 15 сего сентября, причем делегаты с обеих сторон должны (быть) без всякого оружия, для чего высылать с обеих сторон по одному контролю для обыска идущих делегатов.

Председатель Подшивалов

Его товарищ А. Чумаченко

Председатель Военно-революционного

Совета Лепсинского уезда А. Малыхин

Его товарищ Ф. Косенко

Командующий советскими войсками

Лепсинского уезда Т. Горбатов

Его товарищ Санжурин

Председатель Военно-политического

отдела штаба Лепсинского фронта Ф. Босяк

Его товарищ Иванов

Секретарь Харченко

Однако ни уведомления о получении его письма, ни согласия на переговоры Анненков не получил. Обеспокоенный этим, предполагая, что осажденные могут хитрить и специально затягивать время, рассчитывая на подход помощи из Абакумовской, он, желая внести ясность, 15 сентября направляет руководителям Обороны письмо, в котором упрекает их за неприбытие на переговоры 14 сентября.

Черкасцы, ничего не говоря о причинах, по которым они сорвали переговоры, с оттенком некоторого диктата, словно не они, а Анненков сидит в осаде, пишут:

Черкасское 15 сентября 1919 г.

На ваше письмо от 15 сентября сообщается, что время для переговоров нами было назначено, но таковые не осуществлялись. Поэтому Лепсинский уездный исполнительный комитет Советов просит вас, если не имеете директивы своего правительства, то сделать переговоры в обязательном порядке завтра же, 16 сентября, не позже 10 часов утра. И опять-таки, напоминаем, что место переговоров вы должны указать флагом из окопов утром, где будет показан и с нашей стороны, флаг должен быть присвоен каждому лагерю.

Приложение: выпись из протокола заседания Лепсинского уездного исполнительного комитета Советов от 14 сентября 1919 года за № 47, параграф 4.

Председатель Лепсинского уездного исполнительного комитета Советов

С. Подшивалов

Председатель Реввоенсовета Лепсинского уезда

А. Малыхин

Комвойск Лепсинского фронта Санжурин

Председатель Военно-политического

отдела Лепсинского фронта Ф. Босяк

Но что-то у черкасцев не сработало и прибыть на переговоры к назначенному ими сроку они не смогли. Отбросив притворство и бахвальство, опасаясь, что Анненков может нанести по Обороне новый удар, они в срочном порядке пишут ему письмо, в котором выражают согласие на условия перемирия и переносят начало переговоров на два часа позже, т. е. на 12 часов 16 сентября.

Черкасское 16 сентября 1919 г.

Атаману партизанского отряда

полковнику Анненкову

На № 9015, 9016 Лепсинский уездный исполнительный комитет Советов сообщает, что с условиями перемирия, предлагаемого с вашей стороны, мы дали согласие. Переговоры должны вестись письменно и по телефону, система телефонов — фоническая (пищиковая). Переговоры начать в 12 часов утра 16 сентября, для чего сейчас же с получением сего, с обеих сторон прекратить стрельбу по фронту и приступить к установке телефонной связи. Место указать флагом, на что будет отвечено с нашей стороны. В случае вашего согласия просьба сообщить письменно в экстренном порядке. Председатель Лепсинского уездного исполнительного комитета Советов

С. Подшивалов

Его товарищ А. Чумаченко

К этому времени осажденным уже был выработан и изучен лицами, которые будут вести переговоры, так называемый «Наказ делегатам»:

Черкасское 16 сентября 1919 г.

Соблюдать строго достоинство данного вопроса о перемирии и не отступать ни на шаг от программы Третьего Интернационала, состоявшегося в центре нашей России в настоящем году (имеется в виду Первый (учредительный) Конгресс Третьего Интернационала, состоявшийся в марте 1919 года в Москве. — В. Г.) и общенародной Коммунистической программы, где сказано, во-первых, поддерживать манифест наших старых учителей и вождей революции Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

И если атаман Анненков предложил нам (в документе — «затронул нас») прекратить эту бойню, которую совершенно мы не желали еще со времен нашей первой социалистической революции, то весь наш трудовой народ вполне с этим согласен. Ибо он по своей идее совсем не жаждет крови, а только лишь одной спокойной и справедливой жизни, не различая (в документе — «подразделяя») ни звания, ни пола, ни национальности в общем широком масштабе. И если угодно вести переговоры в дальнейшем, то просим сначала убрать свои войска на Уч-Арал и оставить весь народ в полном покое, дать ему убрать его приобретенное годовое пропитание, а потом вести переговоры. И если имеется понятие о нашей идее, как сказано выше, то вам нечего сомневаться в том, что кто-либо на вашу жизнь или на других, которых вы повели за собой, посягнет: это заклято нашей кровью и кровью наших вождей, что жизнь сражающегося должна быть так же гарантирована, как всех народов пролетарии, и если мы хоть маленького безоружного уничтожим, то с ним же и нас всех уничтожат, кто только это сделает. Поэтому сомневаться нечего. Вы можете нами вполне согласиться, и мы вас уверяем, что в дальнейшем вам вести войну немыслимо, ибо это только утопия народа, в которой вы ведете на явную гибель затемненных, ибо весь мир уже созрел и ни в коем случае не допустит до того, что вы наметили, как это намечали было империалисты, предатели рабочих и крестьян, своей неразумной политикой. Ведь это не игрушка столько народа.

Это время прошло, что раньше генерал, ради своих именин, отдавал на верную гибель несколько тысяч живой силы, ведя непосильные наступления против хорошо вооруженных и ради своей привилегии, чтобы к его именинам был преподнесен сюрприз о занятии какого-либо города, не считаясь с тысячами жертв.

Поэтому из нашего сего наказа вытекает два вопроса. Или отодвинуть ваши войска, т. е. освободить все деревни до Уч-Арала и дать народу убрать приготовленное им годовое пропитание, имея в виду и южные селения. И второе предложение: сложить оружие и преспокойно разойтись, и, если кому угодно в дальнейшем защищать и отстаивать права пролетариата всего мира, тот обратно получит таковое и станет в наши ряды, как это было сделано сибирскими солдатами вашей армии, где они стоят с нами в рядах, исполненные сознанием отстаивать права трудового народа, которых жизнь и идея были записана в истории нашей революции. Таких примеров очень много сделано уральскими казаками, и на Асхабадском фронте, где только моральная и чисто справедливая наша пропаганда воздействовала на заблудшихся от опьянения утопистов-социалистов. Такому примеру следовать и атаману Анненкову со своими войсками.

Председатель Лепсинского уездного исполнительного комитета Советов

С. Подшивалов

Его товарищ

Председатель Военно-революционного Совета Лепсинсого уезда

Его товарищ

Комвойск Лепсинского фронта

Председатель военно-политического отдела Лепсинского уезда

Его товарищ

Секретарь

Таким образом, из Наказа видно, что осажденные перемирие и начало переговоров обусловили заранее неприемлемыми для Анненкова условиями:

1. отвод его войск к Уч-Аралу и освобождение занятых ими поселений;

2. разоружение.

Выдвижение этих условий показало, что руководство Обороны не только не собиралось капитулировать, но и не думало даже вступать в переговоры, затягивая время в надежде, что Северный Семиреченский фронт окажет Обороне помощь и погонит Анненкова на север.

Но переговоры опять не состоялись, и лишенные здравого смысла, оскорбительные условия, к счастью, не дошли до Анненкова. К счастью — потому что у Анненкова было достаточно сил и средств для того, чтобы стереть обороняющихся с лица земли, и он в порыве гнева вполне мог бросить на Оборону все силы и задушить ее, уже не считаясь с потерями.

Причины, по которым переговоры на этот раз не состоялись, до сих пор не установлены.

Анненкову надоела демагогия оборонявшихся, их полуграмотные рассуждения и назидания. Он полностью убедился, что они тянут время и будут тянуть его до бесконечности, потому что это им выгодно и является единственным путем к спасению. Анненков тоже знал цену времени и, правильно раскрыв их замысел, начал подготовку к решающему штурму.

Между тем после неудачной попытки командования Северного фронта соединиться с силами Черкасской обороны 7 октября 1919 года положение Обороны еще более ухудшилось, и она была вынуждена искать пути отсрочки своего падения. Анненковская идея о переговорах оказалась как никогда кстати, и обороняющиеся вспомнили о ней.

10 октября прибывший 18 сентября в Черкасское по командировке Реввоенсовета Туркестанской республики в качестве военного инструктора Петр Тузов направляет письмо Анненкову, в котором пишет:

«Мы, члены объединенного заседания представителей Лепсинского фронта и Лепсинского уездного исполкома, настоящим доводим до Вашего сведения, что мы согласны прекратить навсегда междоусобицу и кровопролитие и заключить с вами мирный договор.

Условия, на которых мы предлагаем Вам заключить мир, будут высланы вам вместе с парламентариями завтра, 11 октября, после Чрезвычайного съезда представителей от Лепсинского уезда. А сейчас предлагаем Вам с получением сего сделать распоряжение, чтобы никакой стрельбы с момента получения сего отношения не было по всем фронтам, так как считаем, что оно должно являться первой ласточкой перемирия, впоследствии надеемся вечного счастливого мира.

Тузов».

В этот же день было спешно созвано объединенное заседание Лепсинского уисполкома, на котором была заслушана информация Тузова о направлении Анненкову обращения о перемирии, выбраны парламентеры: Петр Тузов, Степан Подшивалов, Иосиф Цаплин, Смурыгин, Филипп Босяк.

Осажденными был выработан Наказ делегатам на предстоящую встречу с атаманом:

Черкасское 9 октября 1919 г.

1. В своем отношении от 9 октября 1919 года атаман Анненков упоминает: «Долой насилие».

Вполне с этим солидарны. Значит, чтобы больше в уезде не было и речи о насилии, необходимо как с той, так и с другой стороны произвести всеобщее разоружение в следующем порядке: войска атамана Анненкова должны сложить свое оружие по усмотрению своего атамана в какие-либо цейхгаузы или склады, а мы, по своему усмотрению, точно так же.

А впредь принять самые решительные меры, чтобы в уезд не могла проникать ни одна воинская часть как с той, так и с другой стороны потому, что уезд должен быть нейтральным и в нем должна течь тихая, спокойная, мирная жизнь, но необходимо представить как той, так и другой стороне полную свободу слова, печати и организации мирных, культурно-просветительных, профессиональных и политических организаций и партий <…>.

2. В этом отношении атаман Анненков упоминает: «Да здравствует: 1) равенство и 2) братство».

За что мы боремся. Этот лозунг можно провести в жизнь следующим образом:

1) Так как наш район, то есть граждане Лепсинского уезда, находящиеся на нашей стороне, пострадали от гражданской войны в том, что у них не только пропал хлеб, всевозможное зерно, зелень, овощи и прочее и получится так, если наши переговоры приведут к хорошему результату, то произойдет, если мы будем стоять на точке справедливости и всеобщего равенства, — социальная справедливость. У граждан на стороне атамана Анненкова будет этого добра много, а у наших граждан ничего. Поэтому необходимо, чтобы граждане со стороны атамана Анненкова делились с нашими так, чтобы и те, и другие были сыты.

В общем, в уезде не должно быть никаких унижений и чинопочетаний ни перед какими начальниками, а должен лишь соблюдаться долг вежливости, и тот, кто унизит себя или другого, должен будет удалиться из нашей мирной трудовой семьи.

2) Братство народов. Нам кажется, что к этому должен стремиться каждый социальный гражданин и все народы всевозможных религиозных культов. Поэтому в нашем уезде не должно быть никаких различий между национальностями. Все должны любить и уважать друг друга и помогать друг другу <…>.

3) Теперь мы предлагаем атаману Анненкову согласиться на наше справедливое требование с тем, чтобы все селения, как станицы, выселки, поселки, деревни, города и домашний обиход как с той, так и с другой стороны должны быть восстановлены в ближайший срок всеобщими средствами и усилиями.

4) Вопрос о власти мы предлагаем следующим образом. Представить всему населению выбрать свою чисто народную власть, по собственному усмотрению, всеобщим, прямым и тайным голосованием. Правом быть избранным и избирать должны пользоваться все лица обоего пола, достигшие восемнадцатилетнего возраста. Кроме: 1) бывших полицейских, агентов сыскной полиции, жандармов и тайных агентов особого корпуса, 2) лиц, признанных душевнобольными или умалишенными и состоящих под опекой и 3) лиц, осужденных за корыстные проступки и преступления. Эта выборная власть должна являться в уезде высшим правительственным органом, которому обязаны подчиняться все в уезде.

5) Об обмене финансами. В первое время мы предлагаем ввести в хождение деньги как выпущенные атаманом Анненковым, так и Советской властью в области и крае, в одинаковой сумме, которые должны пронумеровываться. Для чего необходимо организовать контрольную комиссию, которая обязана вести им специальный контроль и счет, ставя на них неизвестную нумерацию.

6) О религии. Мы предлагаем каждому гражданину нашего уезда предоставлять полную свободу вероисповедания какого угодно ему религиозного культа. В общем, исповедоваться каждый должен так, как подсказывает ему его совесть. При этом мы добавляем, что религия каждого должна быть священна и нерушима.

7) Насчет земли и пользования разными угодьями предлагаем следующее: предоставить каждой волости полное право распределять их по своему усмотрению, лишь бы оно не выходило из рамок равенства и справедливости.

Вот семь параграфов, на которых мы, представители Лепсинского уезда, предлагаем Вам заключить с нами мир для осуществления мирной счастливой, прекрасной и идейной, спокойной жизни граждан Лепсинского уезда.

Как видно из этого наказа, черкасцы по-прежнему хотели, навязав дискуссию, использовать переговоры для прекращения боевых действий со стороны анненковцев и для выигрыша времени в надежде на какие-либо счастливые для них случайности.

Утром, 10 октября прекратилась стрельба по всему фронту, и парламентеры направились к Анненкову. По воспоминаниям одного из участников, военно-политического комиссара обороны Ф. Босяка, написанных им в 1932 году, переговоры проходили следующим образом:

«16 сентября (на самом деле 10 октября. — В. Г.) в 11 часов делегация черкасцев, перевязав левые руки белыми платками, вышла за линию окопов. К нам важно подошел китайский полковник с китайцами команды из 30 человек. Развязав нам руки, позавязывали глаза, посадив нас рядышком, китайцы запряглись и повезли нас к Анненкову в ставку. Она стояла в 5 верстах от с. Черкасского, на горе против заимки (название неразборчиво. — В. Г.) Там нас ссадили и ввели по два человека в землянку, где находился сам Анненков.

Землянка была обширна, стены оббиты (так в тексте. — Примеч. ред.) медвежьими шкурами. Стояло два больших стола и стояли кругом скамейки. Развязали глаза и усадили за один стол. Кроме Анненкова в землянке был генерал Ярушин и много других белых полковников и много других разных офицеров. Анненков отрекомендовал себя и по очереди всех белых офицеров и генералов, каждого по фамилии, при этом говорил, что сам самостоятельно может с нами договориться и заключить и подписать всякого рода договора. Мы тоже объяснили, что наша пятерка может подписывать и заключать разные договора по существу начатых нами переговоров о перемирии. Когда начали, то Анненков стал первым говорить нам всякие предложения, против которых мы не возражали. Затем Анненков сказал, что должен оставить уезд в порядке и спокойствии. Поэтому он отступит пока на 10 верст, а мы должны отступить от Черкасского до Гавриловки. На это было всестороннее согласие. Анненков приказал своему личному секретарю написать договор в двух экземплярах, что было дословно в договоре, и мы получили один экземпляр на руки и один остался у него подписан. Мы все пять были отпущены вечером, глаза нам не завязывали. Была дана подвода, назначены проводники, привезли нас до наших окопов. По прибытии собрали собрание, прочитав и на словах объяснив намерения Анненкова. Но к тому времени к нам из области выслали вооруженную помощь в количестве 1000 человек мобилизованных казаков из Токмака. Казаки заговорили, что вам помощь организовали, а вы мириться задумали»{144}.

Детали переговоров, засвидетельствованные Ф. Босяк, безусловно ценны, но автор умалчивает о главном — что на переговорах решался вопрос о капитуляции Обороны, и он был решен положительно. В 1932 году Ф. Босяк не мог сказать правду, не рискуя оказаться в местах, не столь отдаленных[53].

По неопубликованным воспоминаниям бывшего председателя Лепсинского уездного Исполкома Советов С. С. Подшивалова «О революционном движении в Лепсинском уезде. Памяти 10-летия Красной Армии и защитников революции», написанных в 1928 году и ныне хранящихся в редком фонде Национальной библиотеки Республики Казахстан, вечером 9 октября делегация отправилась к Анненкову (дата неверна. Это произошло утром 10 октября. — В. Г.) С классическо-большевистским пафосом он так описывает переговоры: «Во время переговоров тов. Тузов проявил себя действительно коммунистом, он доказал кровавому атаману, что они не правы, идя за Временное правительство, и что советская власть действительно есть власть защиты трудящихся от капитала. На что он не соглашался, но все же настаивал на сдаче оружия, которому было заявлено, что мы дать согласие в лице нашей делегации не можем, ибо такое согласие может дать только весь народ. У нас единоличной власти нет, и поэтому он дал согласие на наш отпуск обратно с тем, чтобы мы созвали съезд и решили вопрос в положительном смысле, что нам и было сделано»{145}. Несмотря на недостаточное грамотное изложение хода встречи, в нем все понятно, и мы должны быть благодарны автору за его труд.

О результатах переговоров Анненков немедленно радиограммой донес полковнику Михайлову:

Андреевское 10 октября 1919 г

Сегодня в 10 часов утра большевики предложили начать мирные переговоры, на что я ответил, что переговоров быть не может, а предлагаю сложить оружие. Пять главных комиссаров с Подшиваловым во главе были переведены через наши окопы и с завязанными глазами доставлены в мою землянку, где переговоры велись до 8 часов вечера. Выработано семь условий сдачи укрепленного района. Условия должны быть выполнены в 30 часов, считая с 9 часов 11 октября. По докладу главного комиссара, в осаде всего 33 тысячи, вооруженных — 9 тысяч.

О дальнейшем сообщу.

Атаман Анненков.

Делегация Тузова-Подшивалова вернулась в Черкасск в девятом часу вечера. На другой день был назначен Чрезвычайный уездный съезд Советов, на котором должны были обсуждаться условия Анненкова. По каким-то причинам с созывом съезда случилась задержка, условия перемирия черкасцами не выполнялись, а часы, определенные перемирием до возобновления боевых действий, истекали. Чтобы предотвратить их начало, Тузов пишет Анненкову письмо с просьбой продлить срок перемирия. Тот не отвечает и, зная все, что происходит в стане черкасцев, ожидает результатов съезда.

Во второй половине дня 12 октября, ближе к вечеру, съезд все-таки начал работу. Руководители Обороны поняли, что игра закончена и условия Анненкова надо немедленно принимать, чтобы достойно капитулировать. После доклада Тузова об условиях Анненкова слово взял Подшивалов и неожиданно для всех заявил, что он не согласен с условиями сдачи Обороны и предлагает продолжать обороняться, доложить о сложившемся положении в Центр и ждать оттуда указаний. Учитывая, что Подшивалов, как участник переговоров с Анненковым, поддерживал позицию делегации и был с ней согласен, но выступает против, съезд охарактеризовал его поведение двурушническим и вывел его из состава руководства съезда.

Сам С. С. Подшивалов описывает обстановку на съезде так:

«На съезде Советов большинство кулацкого элемента настаивали на сдаче, но власть совместно с представительством от военных частей решили не сдаваться и поэтому ответ им был — открытием с нашей стороны стрельбы, так как войсковые части в целом заявили „умереть, но не сдаваться“. В этом безусловно было активнейшее участие со стороны товарища Тузова».

Как только Анненкову, имевшему в лагере черкасцев своих информаторов, стало известно о раздорах на съезде, он в 23 часа 11 октября направляет Тузову письмо, в котором говорит, что в связи с нарушением черкасцами условий перемирия он возобновляет военные действия в соответствии с договоренностью в 5 часов утра 12 октября:

Андреевское 11 октября 1919 г 23 часа

Вчера при передаче постановления объединенного заседания было ясно и определенно сказано, что я согласен пропустить утром 11 октября для осмотра деревень. Вы вовремя не приехали и пропустили срок. Завтра в 5 часов утра кончается срок перемирия, и к этому времени вы не успеете осмотреть и доложить о том, что не видели, следовательно, поездка будет бесполезна.

Мне совершенно неизвестно о том, что решено на общем заседании, но я отлично знаю, что часть населения складывает свои пожитки на возы и готовится к отъезду в область. Также известно, что у вас идет раскол, и вы недостаточно еще наказаны своим непослушанием и нежеланием подчиниться.

Что же, пусть оружие решит наш спор, а мы сделаем все, чтобы предотвратить кровопролитие и междоусобицу, и теперь пусть вина падет на тех, кто не хочет мира и невинных жертв.

Я как дал слово, предупреждаю, что слова не нарушу и не буду открывать стрельбы по деревне до 5 часов утра 12 октября, а с 5 часов возобновляю военные действия и больше ни в какие переговоры не вступаю.

Атаман Анненков

Письмо было немедленно доставлено Тузову, и члены политического отдела сразу же засели за выработку ответа, надеясь убедить Анненкова не открывать военных действий.

Несмотря на мнение военных продолжать оборону, а на предложение Анненкова о капитуляции ответить огнем, Тузов, реально оценивая обстановку, видел, что отказ от капитуляции приведет к тяжелейшим последствиям, но продолжал тянуть время, надеясь на авось:

Черкасское

11 октября 1919 г.

Я, как член мирной делегации 10 октября 1919 года, должен Вам сказать, что на вчерашнем заседании с Вами никаких сроков перемирия установлено не было. Вы пишите следующее, что не прибыли к Вам к сроку для осмотра деревень. Вам ясно сказано, что, когда съезд нам разрешит, мы только тогда можем явиться к Вам. Съезд нас уполномочил только сейчас. О том, что пожитки складывает население, так это совершенно неверное сообщение Вам. Насчет товарища Подшивалова должен сообщить следующее: он съезду сообщил совершенно неверно, он у Вас говорил одно, что он согласен и т. д., а у нас говорил, что он на такие условия совершенно не согласен. Я открыл съезду правду, и он (Подшивалов), как будучи товарищ председателя съезда, был отстранен, но ничуть не арестован.

Теперь мы, как уполномоченные съездом, и я, как организатор мирных переговоров, просим Вас отсрочить срок открытия военных действий, дабы опять не полилась невинная братская кровь.

Член политического отдела

Тузов

Члены: И. Лысов, Лаптенко, Евдокименко, И. Гревцов,

Мишутинский

Но Анненков действительно не хочет напрасного кровопролития. Несмотря на свое превосходство в живой силе и вооружении, зная тяжелое положение обороняющихся и отдавая должное их стойкости, он ведет себя корректно и благородно:

Андреевское

11 октября 1919 г.

В том случае, если Вы, как честный коммунист, дадите слово, что во время переговоров не будет никаких попыток нарушить наше соглашение, то есть не будет прорыва в область, пользуясь нашим словом не открывать военных действий, то я согласен продлить срок перемирия до 10 часов 12 октября, но ни в коем случае не больше, так как совершенно не в курсе дела, что может тормозить решение народа. Может быть только два выхода: или продолжение войны, что я совершенно не желаю, или мир на указанных условиях. Я знаю, что Вы безусловный противник кровопролития и сторонник мира и потому верю Вам, что Подшивалов устранен за неправильный доклад, и прошу принять меры к скорейшему окончательному решению, так как часть войск полагают, что с Вашей стороны затяжка умышленная, и просят прекратить перемирие. Повторяю, что части просят, и я не могу поручиться, что озлобление частей не будет иметь неприятных последствий

Атаман Анненков

У Тузова, который вел переговоры с надеждой выиграть время и дождаться подкрепления, отлегло от сердца. Резерв времени был получен, и можно было в более спокойной обстановке искать выход.

Заседание съезда продолжалось весь день 12 октября. Оно проходило бурно. «Несколько раз выступал Подшивалов, — пишет в своей книге К. Б. Тулекеева, которая еще застала в живых многих участников обороны и, несомненно, использовала их рассказы. — Он не переставал убеждать делегатов держаться. Его перебивали, выкрикивали, что ждать помощи из области бесполезно. Некоторые делегаты предложили оставить позиции и уходить со всем войском и населением в Абакумовское. Возражая им, Подшивалов заявил, что это неприемлемо, так как в Аксу Сарканде — сильный белогвардейский заслон пехоты, казачьи сотни, алашские части и артиллерия. С тыла отступавшим будет грозить дивизия атамана Анненкова. „У нас нет другого выхода, — говорил Подшивалов, — как держаться на месте и ждать помощи из области“.

Несмотря на обстоятельную и убедительную речь Подшивалова, она не имела успеха. Начались капитулянтские выступления, послышались возгласы о сдаче. Тогда партизаны Кожевников Иван, Орлов Илья с нагайками в руках стали разгонять тех, кто поддерживал капитулянтов. Действия Кожевникова и Орлова были поддержаны некоторыми делегатами съезда и женщинами, которые находились неподалеку. В такой неразберихе стали расходиться. В это время Тузов объявил, что руководство съезда вынесло решение о созыве чрезвычайного съезда»{147}.

Я привел столь длинную цитату из труда К. Б. Тулекеевой потому, что она правдиво нарисовала обстановку на этом непростом съезде, не в пример другим исследователям, занимавшимся проблемой Черкасской обороны.

Анненков был в курсе событий на съезде и ждал, что восторжествует разум осажденных. В 10 часов 13 октября дополнительный срок перемирия, отпущенный им, истек, но он не начинал боевых действий, ожидая, что чрезвычайный военный съезд все же проявит благоразумие. Но съезд проявил его только наполовину, приняв решение не о капитуляции Обороны, а об ее прекращении и выводе всех войск в Абакумовскую, разумеется, с оружием. Около полуночи войска получили приказ на подготовку к прорыву. Об этом приказе немедленно стало известно Анненкову. Взбешенный обманом Анненков открыл по обороне огонь из всех видов оружия.

«Андреевское 13 октября 1919 г.

Красные предложили начать переговоры о мире, — доносил он в Семипалатинск. — Я ответил, что разговора о мире не может быть, а может быть сдача всего оружия. Красные на это не согласились, и я открыл военные действия. После ураганного огня сдались три роты полного состава с командным составом. В настоящее время мной окружены Черкасское, Петропавловское и Антоновка. В случае отказа сдаться, через три дня начну активно действовать».

Атаман Анненков

А вот как рассказывает Анненков о переговорах на суде:

— Мне передали, что комиссары желают приехать на переговоры, как провести сдачу Черкасского. Мы выбросили белые флаги, и ко мне приехали из Черкасского Подшивалин (так Анненков называл Подшивалова. — В. Г.), Тузов и Босяк. Переговоры шли двое суток. Они нам предлагали такие условия, которые не были приемлемы для нас, а мы им предлагали условия, которые не были приемлемы для них. Переговоры не увенчались успехом. Оказалось, что они вели переговоры с той целью, чтобы в это время подготовить наступление. Так и произошло. Поле переговоров они повели наступление и нанесли поражение нашему правому флангу.

— Переговоры шли мирно? — уточняет суд.

— Мирно! — заверяет Анненков.

«На рассвете того же дня, — продолжает свои воспоминания Ф. Босяк, — были все готовы, и, вместо того, чтобы дать Анненкову спокойно отступить, мы опять вылезли из окопов и пошли в наступление, а наши токмакцы повернули винтовки на нас и стали стрелять по нас, мы были загнаны обратно в окопы с позором и болью в наших сердцах. Они много побили наших черкасцев. С началом обстрела в лагере осажденных началось дезертирство. Оборону покидали не только одиночки, но и группы, подразделения, полки».

По словам Анненкова, его дивизия во взятии Черкасского не участвовала. На суде он рассказывает, что «до занятия Черкасского туда прибыл командир корпуса генерал Ефтин со своим оперативным штабом. Никакого штурма Черкасского не было, все прошло мирно. Утром, на рассвете, был поднят белый флаг, и все части сосредоточились на правом фланге, сложили оружие и сдались. Черкасское было занято бригадой генерала Ярушина. После занятия Черкасского я по приказу командира корпуса двинулся на деревню Антоновку, которая не сдавалась».

Факт занятия Черкасского бригадой генерала Ярушина подтверждает и Денисов:

— Наш полк собрал свои остатки (после разгрома под Андреевкой. — В. Г.) и двинулся к Черкасскому. Мы засели в окопы, началась осада укрепленного Черкасского района <…>. После взятия Черкасского мы были вызваны в штаб корпуса в Романовку для переговоров. В Романовке мы получили приказ, что Ярушинская бригада расформировывается. Меня командир корпуса назначил начальником штаба партизанского отряда (т. е. дивизии Анненкова. — В. Г.).

Взятие Черкасского Ярушинской бригадой подтверждает и свидетель Перепелица, бывший поручик, служивший в пулеметной команде 18-го Сергиопольского полка этой бригады. Он показал:

— Черкасское было осаждено Ярушинской бригадой и 5-й дивизией. Белые части не наступали, а стояли под Черкасским на своих позициях. Из Черкассого к нам стали переходить маленькими группами красноармейцы. Через некоторое время перешли парламентеры для мирных переговоров, и вскоре Черкасское было взято без боя. Мы расположились по квартирам на окраине Черкаского, а анненковские части ушли далеко на Антоновку.

— Так ли это было? — останавливает свидетеля гособвинитель, обращаясь к Анненкову.

— Да, почти так! — подтверждает тот и продолжает: — 14 октября был поднят белый флаг. Из Черкасского вышли 15человек и сообщили, что все готово к сдаче. Я отдал приказ не входить в Черкасское, пока не вывезут оружие. Вскоре они повезли оружие, и по моему приказу все в тот же день разъехались по своим деревням. Остатки красных частей были построены на площади.

После капитуляции Черкасского в село прибыл Анненков. Его встретили хлебом-солью, но принимал сельчан не Анненков, а командир Сергиопольского полка Дмитриев.

Остаток красных частей был построен на площади.

— А где был командный и политический состав этого отряда? — спрашивает гособвинитель.

— Они разбежались и были приведены позже! — отвечает Анненков.

— Не знаете ли вы начальника политотдела Тузова? — задает вопрос председатель суда.

— Знаю! — с готовностью подтверждает Анненков. — До сдачи Черкасского мне приходилось вести с ним переговоры!

— При каких обстоятельствах был расстрелян Тузов?

Но Анненков этого не знает, потому что в только что освобожденном Черкасском не был. Поэтому его ответ такой информации не содержит:

— После взятия Черкасского. Я знал, что, кроме Тузова, было расстреляно еще несколько комиссаров…

Этот диалог Анненкова с судом полностью опровергает легенду, сложенную в дальнейшем советскими пропагандистами о том, что Тузов был расстрелян по приказу Анненкова. Вот как излагает эту легенду участник Черкасской обороны Г. Т. Харченко:

«Ворвавшись в Черкасское, белые стали разыскивать прежде всего руководителей обороны. Одним из первых они захватили П. И. Тузова и доставили его к Анненкову. Издеваясь над большевиком, атаман предложил Тузову перейти к нему на службу. Очевидцы рассказывают, что в ответ на это предложение Петр Иванович ответил, что служить палачам не будет. А на угрозы Анненкова заметил, что смерть его не страшит. И, обращаясь к окружающим их солдатам, добавил, чтобы они поворачивали оружие против врагов народа — на адмиралов и атаманов, когда же приближенные Анненкова набросились на него, чтобы связать, он плюнул атаману в лицо»{148}.

Приведенные мною факты убеждают, что этот рассказ исторически ложен и является еще одной лубочной картинкой о героической гибели большевика.

Но вернемся к повествованию.

После сдачи Черкасской обороны начали переговоры с последним ее опорным пунктом — селом Антоновкой. Договорились, что там созовут митинг, на котором решат, сдаваться или нет. В 6 часов вечера они сдали оружие.

17 октября 1919 года газета штаба 2-го Степного Сибирского корпуса «За Родину!», издававшаяся в Семипалатинске, опубликовала приказ по корпусу:

с. Черкасское № 330/а 14 октября1919 г.

После трехмесячной упорной осады сегодня частями корпуса занят большой укрепленный лагерь Черкасского, Петропавловского и Антоновского.

Сегодня закончена выполнением та тяжелая задача, над которой работали почти год.

Несмотря на всю тяжесть работ и той обстановки, в которой находились части корпуса, задача выполнена блестяще: очищен район, взято пять орудий, масса винтовок, пулеметов, лошадей, телефонного, шанцевого и другого имущества.

Все это отношу к исключительной доблести партизан, стрелков, казаков и киргиз.

От лица Родины сердечно благодарю Начальников: Партизанской дивизии Атамана Анненкова, 5-й дивизии Генерал-майора Гулидова, Отдельной Степной бригады Генерал-майора Ярушина, Семиреченской бригады Половника Молостова. Командиров полков, всех господ офицеров, партизан, стрелков, казаков и киргиз. Но работа еще далеко не окончена. Вы открыли дорогу на Верный, а потому — вперед, за возрождение Родины, дорогой России и освобождения Семиречья!

Командир 2-го Отдельного Степного Сибирского корпуса

Генерал-майор Ефтин

Начальник походного штаба

подполковник Зезин.

С падением Черкасской обороны была ликвидирована пробка на пути Анненкова к Верному и далее на Туркестан. Опасаясь окружения, красные части оставили Абакумовское и отошли к Капалу, однако 6 декабря отступление было продолжено, Капал был оставлен, и красные отошли на более выгодные позиции по тракту Ак-Ичке — Карабулак.

Управляющий областью полковник Балабанов писал в докладе в Омск:

«Эта победа имеет громадное значение для Семиречья, является не простым занятием трех селений, а генеральной победой правительственных войск над передовыми большевистскими фронтами Семиречья. Эта победа — залог близкого окончания борьбы в области <…>. Сейчас можно ожидать, что правительственные войска в дальнейшем своем продвижении вглубь области не встретят сопротивления»{149}.

После взятия Черкасского Временное Сибирское правительство решило перебросить дивизию Анненкова на Восточный фронт. Однако приказ об этом был отменен в связи с тем, что переброска дивизии заняла бы не менее двух месяцев, а сибирские армии белых терпели поражение за поражением и откатывались к Востоку.

Ионов

Непростые отношения сложились у Анненкова с Ионовым. Оба красавцы, участники Великой войны, отмеченные многочисленными наградами, оба атаманы, самолюбивые и амбициозные, они не могли ужиться на этом, в общем-то, небольшом фронте. Корни их взаимной неприязни уходят в прошлое. Они были давними знакомыми и однополчанами, оба служили в Джаркентском полку, где и проявилась их неприязнь друг к другу и соперничество. Ионов был как-никак, в отличие от Анненкова, казаком, сыном Наказного атамана Семиреченского казачьего войска генерал-лейтенанта Ионова Михаила Ефремовича, и его карьера складывалась более успешно, чем у других. Ионов-младший был законно избранным Войсковым кругом атаманом Семиреченского казачьего войска и «единодержцем» булавы — символа власти над казаками, а Анненков атаманом по иным причинам, уже известным читателю. Анненков полагал, что сам вполне мог стать атаманом семиреченских казаков, если бы ему не перешел дорогу Ионов. Теперь же Ионову, как атаману Семиреченского казачьего войска, должны были подчиняться все действующие в Семиречье казачьи части, в том числе и анненковские, с чем тот смириться не мог. Был козырь и у Анненкова: сибиряки всегда упрекали семиреченцев в том, что те не участвуют в боях, а несут охранную службу, и называли их обозниками. Вот и в Великой войне Анненков сражался на фронте, а Ионов некоторое время охранял границу с Персией от южного побережья Каспия до провинции Хорасан.

Александр Михайлович Ионов родился в 1880 году. Его отец был известен всему военному и ученому миру как начальник Памирских экспедиций и атаман-устроитель Семиреченского войска.

По окончании 2-го Оренбургского Кадетского корпуса и Константиновского артиллерийского училища А. М. Ионов вышел в 3-ю конную батарею, но вскоре перевелся в Туркестанскую конную батарею.

Окончив Императорскую Николаевскую Военную Академию, он пожелал пройти службу в пехоте, где и откомандовал на ценз[54] ротой.

С переводом в Генеральный штаб он остался в Семиречье и в годы Великой войны последовательно занимал должности начальника штаба дивизии, в частях кавалерии, казачьих и пехоты. Он побывал на разных фронтах, не исключая Кавказского. При операциях Сарыкамышского периода он руководил боями, являясь начальником штаба соединенного большого отряда и удостоился высоких боевых наград — ордена Святого Георгия 4-й степени и Георгиевского оружия.

В июле 1917 года полковник Ионов принял 2-й Семиреченский казачий полк, стоявший в иранском городе Астрабаде и в этой должности закончил Великую войну, приведя полк на родину, где у власти были уже большевики. Семиреченское казачество, однако, не признало власти советов и вступило с ними в борьбу.

Заседавший в те дни Войсковой круг избрал в Войсковые атаманы полковника Ионова и благословил его на тернистый путь борьбы с советами. С этого дня — 26 февраля 1918 года — и началась его служба Белому делу{150}. Дополним эту характеристику описанием подвига Ионова, за совершение которого он был удостоен ордена Святого Георгия 4-й степени. В представлении о награждении указывалось, что Генерального штаба подполковник Александр Ионов 19 декабря 1914 года, исполняя должность начальника штаба 4-й Туркестанской стрелковой дивизии, под сильным артиллерийским и ружейным огнем противника произвел личную разведку, составил план дальнейших действии и, не имея связи с командованием бригады, проявил инициативу и приказал 14-му и 16-му Туркестанским стрелковым полкам занять позицию у Кетека и высоты 808, что дало возможность выдержать Карауганские бои в течение двух недель. Непростая одиссея выпала на долю 2-го Семиреченского казачьего полка, который должен был возвратиться домой, вобрав по пути все части семиреков, стоявшие в Туркестане. Надо было прорваться, если потребуется, силой, сохранив оружие, или, в крайнем случае, сдать его представителям мусульманской армии Временного правительства автономного Туркестана.

Перипетии самоопределения в борьбе и сомнениях, трудный путь домой хорошо представлены М. Б. Митропольской, которая отмечает, что в дальнейшем полк и запасная сотня (631 казак) решили встать под красные знамена. Они выбрали, таким образом, хоть красную, но Россию, хотя советскую, но территориальную автономию, сомнительное, но все-таки какое-то социальное согласие{151}.

Видя раскол между казачеством и крестьянством, Ионов решил ликвидировать его путем оказачивания крестьянства северного Семиречья. Свои соображения он доложил Колчаку, и тот их одобрил.

20 декабря 1918 года Ионов издал приказ № 33/6, в котором писал:

«Семиреченское казачество призывает все крестьянское население старожильческих русских поселков области, ближайших к казачьим районам, и тех поселков, кому противна коммуна, а дорога Россия, влиться в казачество со всеми землями». Чуть ниже оговаривалось: «Казачество не может и не в силах призвать теперь в свою среду поголовно и без разбора всех крестьян-новоселов ввиду враждебного отношения к станицам и старожильческим поселкам их значительного большинства, которое добровольно шло в передовых рядах большевизма на разрушение и на попрание права и свободы русского народа».

Всем крестьянам было приказано записаться в казаки, а тех, кто не запишется, угрожали выселить из Семиречья в Сибирь. Это еще больше обострило положение. Часть крестьян перешла в казаки, другая не пожелала.

На утреннем заседании суда 28 июня Анненкову был задан вопрос:

— Вчера вы отметили, что созывали крестьянские съезды, — говорит общественный обвинитель Ярков. — По чьей инициативе они были?

— По моей!

— Какие вопросы решались этими съездами?

— Исключительно административные… Первый главный вопрос обсуждения на съезде — это вопрос оказачивания Семиреченской области. Генерал Ионов издает приказ, что все крупные селения приглашаются приписываться в казачье сословие. Среди крестьянства пошел страшный раскол. Некоторые приписывались, а некоторые не хотели этого делать. Для того чтобы усиленно провести приписку в казаки крестьян, приписывались поселки. Мещане облагались повинностями, а неприписавшиеся несли все тяготы. Затем приезжали комиссары и говорили: «Если вы не припишитесь к казачеству, вы будете обязательно выселены отсюда, и вся земля будет отдана новым казакам».

— Что вы хотели достигнуть оказачиванием всей области? — продолжает опрос общественный обвинитель.

— Ионов полагал, что оказачиванием всей области он объединит все крестьянство с казачеством.

«На самом деле — создать базу для борьбы с Советами, застраховать область от революционного движения», — пишет Ярков в одном из своих репортажей. Анненков был против реформы Ионова и принял все меры, чтобы она провалилась, а для того чтобы вообще вытеснить его из Семиречья, организовал арест своего соперника. По рассказу уже известного нам В. Шалагинова, «как-то в степи лейб-атаманцы Анненкова перехватили по его приказанию кавалькаду из трех всадников — Ионова, его ординарца и члена войсковой управы, — закрыли их под замок и напустили такого страху, что Ионов, схвативши перо, написал Анненкову унизительную слезницу: дескать, обещаю тебе, боевой коллега, забросить „навечно“ всякие занятия политикой и „до кончины своей пребывать в домашнем кругу, разделяемом любящей женой и детками“»{152}.

Анненков сделал вид, что генерал был схвачен в типчаках и сунут под замок без его ведома, выпустил узника, извинился и тут же издал приказ, расклеенный назавтра на всех столбах и заборах: в приказе, на всеобщую потеху, рассказывалось о похождениях «храброго генерала Ионова», приводились выдержки из его письма. Вот этот приказ.

Приказ

Партизанской дивизии атамана Анненкова

село Андреевка № 2165 сентября 1919 г.

по части строевой

1.

По Семиреченскому казачьему войску вышел приказ 7 августа с.г., подписанный генералом Ионовым, следующего содержания.

«15 июля с.г. я подъезжал к Сергиопольской станице с есаулом Ушаковым и ординарцем урядником Грандашевым без конвоя. На меня сделала нападение сотня партизан, внезапно окружив, увезла меня в степь, а оттуда — в Уч-Арал. Прапорщик Волков, командир этой сотни, объявил, что именем закона я по распоряжению полковника Анненкова считаюсь арестованным. Продержав меня несколько дней, Анненков прислал записку, где объявил, что он не отдавал такого приказа, и приказал меня освободить».

2. Считаю необходимым внести несколько поправок и пояснений в этот приказ.

Действительно, 15 июля «храбрый» генерал Ионов был задержан патрулем 1 партизанского стрелкового полка. Храброму генералу этот патруль показался целой сотней. Патруль сдал задержанных коменданту, который отправил его в Уч-Арал с сотней, следовавшей на фронт. Сотня оберегала транспорт и одновременно оберегала покой генерала.

В пути генерал неоднократно просил его освободить: «отпустите меня, я больше не буду вредить дивизии».

По прибытии в Уч-Арал Ионов написал мне письмо и просил освободить, говоря, что он уедет к любимой жене и к детям и в войске не останется.

Своим поступком в Верном, благодаря которому «гражданин Ионов» заслужил благодарность Временного революционного комитета, достаточно уронил его имя и больше ронять некуда (переход полка на сторону советской власти. — В. Г.).

Свой приказ генерал Ионов заканчивает, что едет туда, куда его назначил главнокомандующий. Будем твердо надеяться, что главком назначил Ионова с согласия психиатра в какой-нибудь город, чтобы излечить от недуга.

В заключение скажу, что неустрашимый генерал Ионов ехал на фронт под фамилией Ефремов, а обратно с фронта, «дорожа каждым бойцом», кроме конвоя, взял с собой и пулемет.

Счастливого пути, хотя и тяжелая потеря для всего края, но что же, будем верить, что она будет и безвозвратной.

Анненков

Начальник штаба полковник Алексеев.

Ионов уехал в Омск и не вернулся. Вопрос оказачивания крестьян был закрыт{153} …

Больше жизненные пути Анненкова и Ионова не пересекались. В феврале 1920 года Ионов эмигрировал в Канаду, а с 1923 года проживал в США. В Канаде он возглавлял канадский отдел РОВСа[55]. Умер в Нью-Йорке 8 июля 1950 года.

Денисов

Наше повествование об Анненкове было бы неполным без рассказа о его верном соратнике, навечно связавшем с ним судьбу, — о генерал-майоре Николае Николаевиче Денисове. 31 июля 1927 года газета «Известия» опубликовала статью с портретом Денисова. Высокий, с холеными усиками, он стоит в картинной позе, подбоченясь, отставив правую ногу в сторону. Чудом держится на макушке фуражка, открывая огромный, завитой чуб. Длинная, до пола, шинель с погонами и петлицами. В ее распахе — китель, шаровары с лампасами, хромовые в гармошку сапоги. Внешне офицер очень похож на Анненкова, но под портретом — надпись: «Нач. шт. армии Анненкова ген. Денисов», что расшифровывается как «Начальник штаба армии Анненкова генерал Денисов». Совершенно другого человека увидела писательская чета Мартьяновых на фотографии Денисова, сделанной во внутренней тюрьме на Лубянке 12 июля 1926 года: «безликая физиономия с простым скуластым лицом, с жидкими усами, маленькие бесцветные глаза смотрят испуганно и воровато», — описывают они его изображение{154}. О себе Денисов рассказывает:

— Я родился на Волге, в Нововознесенской губернии, в семье городского служащего. Первоначальное образование получил в сельской школе. В двенадцать лет поступил в ремесленное училище, хотел сдать экзамен в Технологический институт в Петрограде, но не попал и решил поступить в Петроградское военное училище. В 1912 году окончил училище и был назначен в 185-й полк в город Саратов младшим офицером. Мне пришлось выполнять должность инструктора гимнастической школы по машинной гимнастике[56] и по сокольской легкой атлетике[57].

В 1914 году наша дивизия пошла на фронт, где, после нескольких боев и походов, вошла в состав осадной армии.

Я командовал ротой…

Воевал Денисов храбро и был награжден Георгиевским крестом за то, что под Перемышлем в окружении противника его рота продержалась 34 часа и спасла боевое положение. Молодой, храбрый офицер был замечен командованием и в октябре 1917 года направлен в Петроград на курсы Генерального штаба.

— Туда, — рассказывает Денисов суду, — я прибыл 1 ноября. Занятия начались сразу же. Здесь меня захватила Октябрьская революция. Я остался учиться. К нам назначили новых комиссаров — Антохина и Кузьмина, и мы продолжали занятия.

В марте месяце 18-го года был заключен Брестский мир, и советское правительство переехало в Москву. Перебраться туда же должна была и академия, но, ввиду продовольственного кризиса, было решено перебросить ее в Екатеринбург. В Екатеринбурге мы пробыли до наступления белых. Мы поехали в Казань. В Казани получили распоряжение оставаться и продолжать занятия. Вскоре подошли белые. Город был взят ночью. Проснувшись утром, я воспринял приход белых как совершившийся факт и поплыл по течению…

— Какие политические взгляды вы имели, когда эвакуировались из Ленинграда, а потом — в Казань? — спрашивает председатель суда.

— Я, как офицер, — лепечет Денисов, — был политически бессознателен и неграмотен. Когда произошла Февральская революция, — продолжает он, — когда я уже имел возможность слушать ораторов, читать газеты, я сделал вывод, что с монархизмом в России покончено навсегда.

— А вы лично какие взгляды имели в конце 17 года? — добивается определенности председатель.

— Я был в центре революции и видел, что она не окончена… Я думал, что в конечном итоге будет демократическая буржуазная республика с президентом, но никогда, никогда, — словно боясь, что ему не поверят, подчеркивает Денисов, — я не предполагал даже конституционной монархии!..

Тогда большевики еще были в подполье, и я с ними не был знаком, знал только эсеров. Но, когда произошла Октябрьская революция, я понял, что Советы — это самая приемлемая власть для России, что Советы дадут жизнь не меньшинству, а большинству. Но я предполагал, что Советы не удержатся, мне казалось, что будет раскол, гражданская война!

Денисов понял, что говорит то, что нужно суду, и, по мере изложения своих взглядов на революцию, его голос звучал все увереннее.

— Я не думал быть военным, — оправдывает он себя. — По окончании реального училища попал в военное училище случайно, где учился два года. За каждый год пребывания в училище мне нужно было прослужить по полтора года в армии. Ввиду этого я поплыл по течению. Ни к каким партиям, — продолжал он, — я не принадлежал, так как вся армия старого режима была аполитична. В то время когда я попал на территорию Колчака, я заблуждался и потому пошел с белыми. Тогда был период колебаний, и я, как офицер, не мог иметь двух политических убеждений!

У суда не было никаких данных о причастности Денисова к каким-либо противоправным действиям в отношении красных, местного населения или подчиненных, но зато было твердое указание осудить его по высшему разряду. Выполнение этой задачи осложнялось тем, что у Анненкова он прослужил всего ничего, а семиреченец Ярушин, в бригаде которого он служил начальником штаба, строил свои отношения с подчиненными патриархально и строго следил, чтобы к ним не допускалось никаких вольностей. Поэтому компрометирующие данные на Денисова надлежало добыть или сфальсифицировать в ходе самого процесса, и суд, как мы увидим далее, успешно с этим справился:

— Весь состав слушателей Академии ушел с белыми? — в неуловимо-замаскированной форме внезапно задает вопрос государственный обвинитель.

— Нет! — простодушно ловится на крючок Денисов. — Наша Академия после Февральской революции ушла из Петрограда в Екатеринбург. Человек тридцать после Октябрьской революции остались в Екатеринбурге у красных, остальные ушли в Казань, в том числе и я. Там мы были захвачены контрреволюционным переворотом и мобилизованы белыми.

Сообщение о переходе к белым при возможности остаться с красными явилось одним из первых тяжелых кирпичиков, из которых начал складываться приговор Денисову.

До Семиречья служба Денисова проходила в Барнауле и Семипалатинске, где он назначается в Ярушинскую бригаду и отправляется с ней на Семиреченский фронт.

Далее Денисов рассказывает:

— В конце ноября (1919. — В. Г.) мне объявили, чтобы я принял штаб в Андреевке; штаб партизанской дивизии, и заменил заболевшего начальника штаба полковника Алексеева. Я принял штаб и был в Андреевке до падения Семипалатинска.

Однажды вызывает меня Анненков по прямому проводу и просит меня выехать в Урджар. У него было много посетителей, которым он не мог уделять много времени, так как был занят оперативной работой. Я выехал. Анненков произвел меня в полковники…

Дальнейший жизненный путь Денисова нам известен и повторяться нет никакой необходимости.

Доставленный на Лубянку 8 июля 1926 года, Денисов скис, сник, обмяк и все валил на Анненкова. Все свои действия против советской власти он объяснял политической неграмотностью, заблуждениями, неспособностью понять величия и значения Октября и обманом его белыми и интервентами.

Бывший офицер царского флота Альфред Андреевич Бекман (1896–1992) в своих мемуарах «Исторический обзор одного из последних могикан» оставил такую запись: «Осенью 1926 года к нам (на Лубянку. — В. Г.) определили „начальника штаба“ из банды атамана Анненкова — Денисова. Это был бывший штабс-капитан белой армии, произведенный Анненковым в генерал-майоры. Стараясь всячески умалить свою роль головореза в банде Анненкова, он доходил до курьезов; притом был он сер и необразован. Без конца мучил он нас вопросом, будут ли считаться с его добровольным „возвращением“ в СССР. Рассказы его жизни в Китае после интернирования банд Анненкова в Синьцзянской провинции Китая были потрясающими по своей безнравственности свидетельствами о разложении, царившем в среде белых. Позже его вместе с Анненковым отправили в Семипалатинск, где состоялся суд над ними».

На суде этот храбрый, боевой офицер вел себя настолько робко и подобострастно, что вызвал неприязнь и судей, и присутствовавших. Всем своим видом он старался показать свою незначительность, скромность, убогость, робость, покорность судьбе и полную передачу ее в руки судей. Весь процесс он просидел, опустив голову, при обращении к нему отвечал, не поднимая головы, невнятным тихим голосом, его речь была путана, им часто допускались оговорки.

Отвечая на вопросы суда, Денисов все же старался не навредить Анненкову. Его оценка действий Анненкова, рассказы о порядках в его частях, о имевших место со стороны солдат и офицеров фактах безобразий и насилия в отношении местных жителей осторожны и уклончивы: не знаю… сам не видел… об этом не слышал…

— Странно, — недоумевает прокурор. — Вы были начальником штаба дивизии, корпуса, наконец, армии — и ничего не знаете!

Денисов пытается объяснить, что он все время был маленьким человеком, вел преимущественно канцелярскую работу, в оперативные дела почти не вмешивался. Он отрицает существование в его штабе контрразведки и наличие в дивизии отряда особого назначения. Последнее даже вызвало гнев у Анненкова:

— Была и контрразведка, и отряды особого назначения! — внезапно вскипел он и добавил: — С карательными функциями!

— Не можете ли вы, Анненков, дать характеристику Денисову как товарищу и бойцу? — спрашивает председатель.

— Денисов — хороший канцелярский работник. Боец, судя по империалистической войне и по Георгиевскому кресту, хороший. Как товарищ Денисов тоже хороший, как начальник штаба — он дельный, но в Гражданской войне участия почти не принимал.

— Значит, он разрабатывал оперативные планы, задания?

— Нет, это делал я сам!

— Значит, обязанность Денисова — размножать по частям, задерживать то, что нужно, опубликовывать и прочее?

— Да!

Далее в поведении Денисова пошла полоса самоуничижения, которым он, наивный, рассчитывал разжалобить суд и получить от него право на жизнь. Когда речь зашла о его Георгиевской награде, он вопреки истине, потупив очи долу, пролепетал:

— Наверное, случайно дали… — чем вызвал дружный смех зала и молчаливое осуждение Анненкова.

Даже председателю суда было неприятно такое отношение к награде:

— Ну все-таки, за что вам дали крест? — спрашивает он. — За боевые отличия, за борьбу, за царя, Отечество, за храбрость?..

— Нет, особой храбрости и отличия я не проявлял, — мямлит Денисов. — Я сам удивился, за что мне дали крест?!

Цирк самоуничижения продолжается.

— За что вас Анненков произвел в генералы? — спрашивает член суда.

— Я даже не говорил об этом в суде! — всплескивает руками Денисов. — Сам не знаю, за что он меня произвел! Это было несерьезное произведение, — оправдывается он, — потому что оно было за границей, задолго после войны, и я ему не придавал серьезного значения…

— Но за что-то атаман вас все-таки произвел? — допытывается член суда.

— Мы с Анненковым долго смеялись над этим производством, — продолжает унижать себя Денисов, — и дальше меня и атамана оно не пошло!..

Зал опять взрывается хохотом. Смеется и Денисов. Но Анненков серьезен и на вопрос суда, было ли производство несерьезно, чеканит:

— О производстве Денисова в генералы есть приказ! И отметка в его послужном списке!

— Это есть у вас? — обращается к Денисову председатель.

— Нет, нет, — открещивается тот. — Мне только дали прочитать приказ об этом!

— Но на руках не оставили?

— Нет…

— Придется самим проверить, кто из вас прав! — резюмирует председатель и обращается к Анненкову:

— За что Денисов был произведен в генерал-майоры?

— За его отличия в прошлом, — четко отвечает Анненков, — и за то, что он оставался с моим отрядом все время в течение трех лет в Ланьчжоу, в Китае, когда я сидел в тюрьме! Никогда, — подчеркивает он, — никогда несерьезно к своим производствам в чины я не относился! Я считал, что имею право это делать!

Вдруг, словно очнувшись и поняв, что его скоморошье поведение в суде может отрицательно отразиться на его судьбе, Денисов внезапно для всех начинает выдавать факты, серьезно компрометирующие Анненкова.

— Скажите, Денисов, — спрашивает председатель суда, — вы слышали что-нибудь о расстрелах?

— Да, слышал! — с готовностью отвечает Денисов. — В штабе эти разговоры всегда были…

— Когда части Анненкова отходили по Сергиопольскому тракту, например, Лейб-атаманский полк, — они не безобразничали? — вмешивается судья.

— По приказу атамана — все жгли! — неожиданно заявляет Денисов. — И если это не удавалось иногда проделать, то только благодаря спешности отступления!

Вопреки надеждам Денисова, его поведение вызвало отрицательное отношение к нему и суда, и аудитории. Более того, обвинители оценили его самоуничижение как тактическую уловку с целью скрыть свое контрреволюционное прошлое и как отягчающее обстоятельство.

Общественный обвинитель Паскевич заявил:

— Я скажу два слова о Денисове. Во всем процессе он прошел как будто случайным человеком. С точки зрения общественности как будто о нем нечего говорить. Он сам себя характеризует как «маленького человека», который случайно получает офицерский Георгиевский крест, тот крест, который дается младшему офицеру только после смерти! Он случайно получает полномочия от солдат выступить их представителем, случайно от всего корпуса попадает в Академию. Вместе со своей школой и бывшими офицерами «случайно» попадает на сторону белых и так же «случайно» у него складывается убеждение, что надо бороться с большевиками.

Если разобраться в деятельности этого «маленького и случайного человека», так оказывается, что у него в распоряжении был отряд особого назначения, что жандармский полуэскадрон, функции которого были расстреливать, был тоже в его распоряжении, что руководил деятельностью контрразведки он и его штаб!

— Не верится, что человек, получивший Георгиевский крест, что человек, который был командирован солдатами провести полувоенное, полуполитическое поручение, что человек, который награжден Георгиевским крестом по воле солдат второй раз, который был командирован в числе двух в Академию Генерального штаба, что он был таким, каким он здесь хочет показаться! — сомневается государственный обвинитель Павловский. — Я не я и лошадь не моя! — продолжает он. — Если у Анненкова его личная воля отражается во всех делах, и он стремится управлять своей жизнью, подмять ее под себя, то у Денисова, совершенно определенно, случайность играла доминирующую роль. Он плыл по воле волн!

Он все говорил, что он — человек маленький, обыватель, а когда нужно было в Китае сделать выбор, то сказал Анненкову: куда ты, туда и я следом за тобой по гроб жизни!

Денисов хотел доказать здесь свою полную непричастность к делу контрреволюции. Он пытается отстранить какое-нибудь свое участие, хотя он был начальником штаба и контрразведки!

Денисов пытается доказать, что, даже будучи начальником штаба армии, он был не чем другим, как старшим писарем или телеграфистом, где сидел чуть ли не 24 часа в сутки!

Он сознательно перешел на сторону контрреволюции, принимал активное участие в борьбе с советской властью, является ответственным за все зверские расправы, произведенные Анненковым! — заключает Павловский.

Основным объектом защиты на суде был Анненков. Денисову внимания защитников досталось значительно меньше. Однако, активно защищая Анненкова, адвокаты косвенно защищали и Денисова. Они отмечали, что он человек с простой душой, хороший товарищ, но человек безвольный, плывущий по течению, почти не принимавший участия в Гражданской войне, и просили суд учесть это при вынесении приговора. Однако гособвинитель немедленно отреагировал на это, заявив в своей реплике:

— Здесь Цветков из кожи лез, говоря, что Денисов никаких преступлений не совершал. Но он сам сознался в преступлениях. Пусть он был только начальником штаба, но и это — не последняя спица в колеснице!

То, что проделал в Китае Денисов, когда он имел сношения со всей буржуазной контрреволюцией по своей инициативе и по поручению Анненкова, свидетельствует о том, что Денисов вовсе не такой безвредный человек. Поэтому я считаю, что во всех своих действиях начальник штаба Денисов следовал за Анненковым, и его собственные слова «куда ты, туда и я пойду» должны восприниматься так: «Какую ответственность понесет Анненков, такую понесу и я!» Они были двуединым божеством монархической реставрации на территории Семипалатинского края! — наносит он последний удар. — Они оба повинны в том, что происходило во второй половине 19-го года! Они вместе должны нести ответственность перед судом!

Таким же, серым и вялым, как его показания на суде, было и последнее слово Денисова. В нем он снова подчеркивал свою незначительную роль в партизанской дивизии, каялся в своих действиях, называя их преступными, хотя никаких преступлений он фактически, как мы знаем, не совершал.

— Я знаю, — говорил он в последнем слове, — что меня ждет суровое наказание. Если жизнь мне будет дарована, я отдам все свои скромные знания и маленький опыт на то великое дело, которое совершает СССР. Я, быть может, не заслуживаю снисхождения, но я прошу смягчить наказание!

Не смягчили!..

Расстрел, которого не было

Одним из тяжких обвинений, предъявленных Анненкову, было обвинение в расстреле по его приказу Отдельной[58] бригады генерала Ярушина осенью 1919 года. В обвинительном заключении говорилось, что китайским полком в алакульских камышах было изрублено 1500 человек, часть людей угнана в район реки Эмель и там забита длинными палками — «суголами», а трупы спущены под лед и сплавлены в озеро Алакуль. Несколько сот человек якобы было захоронено в яме близ курорта «Барлык».

Попробуем разобраться с этим обвинением.

Отдельная бригада генерала Ярушина — это войсковая часть в составе трех полков, численностью около 500 бойцов в каждом, усиленная артиллерией и пулеметами, подчиняющаяся непосредственно командованию 2-го Сибирского Степного корпуса. Один из полков этой бригады находился на Семиреченском фронте и действовал на Андреевском направлении, другой — охранял тракт Сергиополь-Урджар, третий оставался в Семипалатинске. Таким образом, даже по причине разбросанности полков расстрел всей бригады был невозможен. Весь этот эпизод был сочинен московским следователем Верховного суда Д. Матроном на основе писем недоброжелателей Анненкова в связи с его арестом, вдруг посыпавшихся в советские консульства в Синьцзяне. Убежденный, что плод его фантазии пройдет на суде «на ура!», Матрон даже не удосужился (а может быть, и не смог) подкрепить его показаниями надлежаще подготовленных свидетелей. Единственным свидетелем по этому эпизоду, которого обвинению удалось разыскать, стал бывший солдат ярушинской бригады Елфимов. Он рассказал:

— Я был мобилизован в мае 1919 года. Нас погнали на Капальский фронт. Капал мы в первый раз не взяли, а на второй раз он был взят.

Через два-три дня офицеры собрались в церкви (у них там было нечто вроде офицерского собрания). У нас в ярушинской бригаде во всех трех полках был сговор сделать восстание. Мы, 50 человек, забрали гранаты, оцепили церковь, подперли двери и пошли к окнам, чтобы бросить в церковь гранаты. Но тут вдруг мы увидели приготовленные пулеметы. Должно быть, офицеры узнали об этом. Мы испугались и — кто куда! Нас, все три полка, разоружили (всю бригаду) и повели в Уч-Арал в распоряжение Анненкова. Прибыли мы в Уч-Арал, нас выстроили на площади. Все три полка были смешаны. Потом подъехал вот этот человек (показывает на Анненкова) на автомобиле, о чем-то поговорил с генералом (Ярушиным. — В. Г.), который выстраивал нас, и уехал.

Нам объявили, что мы зачисляемся саперами. Затем нас разбили на две партии и объявили: в пути для всей дивизии будет невозможно подыскать квартир, а ночевать в степи плохо, поэтому мы и разбиваем вас на две партии.

Первую партию выстроили в колонну и отправили вперед. В скором времени двинулась и вторая партия, в которой был и я.

Прошли мы немного, вдали показались камыши. Только мы стали подходить, как заметили трупы расстрелянных первой партии. Расстрел был сделан из пулемета, так как на всех трупах виднелись раны в груди. Пулеметов и пулеметчиков не было видно: они были спрятаны в камышах.

Мы начали разбегаться кто куда, и следовавший за нами отряд набросился на нас и начал рубить направо и налево. На меня один замахнулся шашкой. Здесь я потерял сознание…

Когда я очнулся, вокруг меня все было завалено трупами. Я ушел в деревню. В одной избушке старушка вымыла мне руку и перевязала. Пробыл я у нее двое суток.

Мне некуда было деваться, и я пошел обратно к Анненкову добровольцем.

Через этапную команду меня направили в 5-й полк. Всю дорогу у меня болел правый бок, но я пугался идти в лазарет.

Приехал в полк, и скоро полк пошел к китайской границе. Нас почему-то не пропустили в Китай, и наши части пошли обратно. Зимой мы молотили у крестьян хлеб и чистили арыки. Потом восстали и перешли к красным…

Личность и поведение этого маленького ростом, тщедушного, робкого, говорившего слабым голосом, постоянно пугливо озиравшегося свидетеля оставляли впечатление его невменяемости, и суд сразу понял это. И действительно, как можно оценить показания этого свидетеля, если они противоречили не только обвинительному заключению, по которому расстрел бригады был произведен в алакульских камышах и в районе реки Эмель, но и объективным данным. Елфимов неправильно называет даже расстояние от Уч-Арала до прибрежных камышей озера Алакуль, которое составляет около 110 километров и которое колонны обреченных не могли бы пройти даже за ночь. А ближе никаких камышей нет!

Если все-таки принять показания Елфимова о гибели бригады генерала Ярушина под пулеметами и казачьими шашками в алакульских камышах, то каких же 1500 солдат, указанных в обвинительном заключении, гнали на реку Эмель и забивали там суголами? Если допустить, что забитые на реке Эмель — ярушинцы первой группы, то тогда что за трупы видел Елфимов перед камышами? Елфимов показал, что после возвращения от китайской границы полк всю зиму 1920–1921 годов работал у крестьян на молотьбе хлеба и очистке арыков, а весной взбунтовался и перешел к красным. Но после вытеснения Анненкова в горы красные части заняли Уч-Арал, укрепление Бахты и другие приграничные населенные пункты. В этой обстановке возможность зимовки целого белого полка среди красных войск полностью исключается, и утверждение этого говорит о невменяемости или красного командования, или свидетеля Елфимова, что наиболее вероятно. Да и о какой вменяемости Елфимова, о какой вере его показаниям можно говорить, если тот даже путал, куда он был ранен: то говорил, что в руку, то в правый бок, а, вопреки крестьянским правилам молотить хлеб осенью, а чистить арыки весной, делает все это зимой.

Но суду нужно было спасать эпизод обвинительного заключения о расстреле бригады. Поэтому он, убедившись в невменяемости свидетеля Елфимова, его показания не исследует и, рассчитывая, что ему удастся получить хотя бы косвенные подтверждения расстрельного эпизода и спасти обвинение, сразу же берется за Анненкова:

Председатель:

— Вы, Анненков, подъезжали к генералу на лошади?

Анненков:

— Да, подъезжал!

Председатель:

— Какое распоряжение вы давали?

Анненков:

— Я отдал распоряжение относительно квартир!

Председатель:

— А другие распоряжения давали?

Анненков:

— Впоследствии скажу!

В диалог включается гособвинитель:

— Какие директивы вы дали на площади? Помните, вы обещали сказать!

Анненков встает, долго молчит и вдруг спрашивает:

— Разрешите спросить, а какие еще есть показания по этому делу?

Показаний не было, поэтому гособвинитель срывается:

— Это дело не меняет! Отвечайте!

Грубый оклик задел самолюбие Анненкова и его могло понести. Это почувствовала защита и пытается погасить конфликт.

— Анненков заботится, чтобы то, что он сейчас скажет, не узнали свидетели! — оправдывает его защита.

Пытается погасить конфликт и председатель суда. Явно имея в виду гособвинителя, он говорит:

— Анненков имеет право не отвечать! — и, обращаясь к Анненкову: — Вы будете отвечать?

Но Анненков уже выведен из себя и замкнулся:

— Нет!..

Естественно, этот отказ был расценен судом как жест, подтверждающий показания Елфимова, и он, успокоившись, переходит к допросу свидетелей по другим вопросам. Но суду все-таки пришлось вернуться к этому эпизоду. При допросе ранее служившего в 5-й дивизии и переведенного в артиллерийскую батарею дивизии Анненкова свидетеля Матаганова один из судей спросил:

— А не видели ли вы, свидетель, как производили расстрел солдат Ярушинской бригады?

— Видел, как их гнали с фронта в Уч-Арал, — ответил Матаганов. — У всех солдат такое настроение, что их ведут на расстрел. Возвращающиеся повозочники потом рассказывали, что их расстреляли где-то за Уч-Аралом.

Заметим, что о расстреле бригады Матаганов знает по слухам и со слов повозочников, которые при сем не присутствовали и также пользовались слухами, поэтому доказательственная сила его показаний ничтожна.

7 августа суд, полагая, что подавленный и деморализованный Денисов хоть как-то подтвердит этот пункт обвинительного заключения, задает вопрос:

— А вот скажите, Денисов, показания свидетеля Елфимова о расстрелах в камышах Ярушинской бригады правдоподобны?

Денисову достаточно было сказать только одно слово, и это, возможно, зачлось бы ему при вынесении приговора. Но он не стал лгать:

— Я слышал переговоры по телеграфу. Было решено ненадежных отправить в распоряжение командования. Их отправили, разбив по группам. Но они не были расстреляны! — категорично заявил он.

Однако суду нужно было спасать следствие и доказать, что расстрел Ярушинской бригады имел место. Поэтому на утреннем заседании 9 августа председатель суда задает провокационный вопрос:

— Анненков! Вы обещали суду рассказать о расстреле трех полков Ярушинской бригады в камышах!

Но Анненков уже не тот, что был в начале процесса, он прошел судебный университет, набрался кое-какого опыта и на провокацию не поддался:

— Я хотел рассказать не о расстреле этих полков, а вообще о них. Незадолго перед падением сибирских фронтов, — продолжает он, — началась деморализация Ярушинской бригады. Когда факт падения совершился, из нее начались массовые перебежки на сторону красных, аресты своих же офицеров, в общем — полный развал!

Генерал Щербаков отдал приказ о расформировании пехотных частей Ярушинской бригады. Решено было, что они будут отправлены в тыл и там расформированы в другие части. Они пришли в Уч-Арал.

Во время разговоров с комсоставом я узнал, что эти части не знают, за что они борются, говорят, что Сибирского правительства — нет, нет и цели, и что бороться они не будут. Я увидел, что они разложены, безнадежны, поэтому часть из них в три батальона были направлены в село Глиновку без наименования как разрозненная часть. Вторая часть была услана на постройку этапной линии, третья часть — на помощь крестьянам молотить хлеб, четвертая часть была услана в Урджар для таких же целей.

Никаких расстрелов не было. Они все остались там, куда были посланы!

— Следовательно, вы отрицаете показания свидетеля Елфимова, который был в Ярушинской бригаде и при расстреле ее был проткнут шашкой? — спрашивает председатель.

— Не только отрицаю, — твердо говорит Анненков, — но я даже не представляю себе такой вещи, что в 300–400 шагах от Уч-Арала, где находился я, было расстреляно такое количество солдат. Этого не может быть!!!

Но Елфимов все-таки сказал многое. Из его показаний следует, что никакого восстания в Ярушинской бригаде не было. Было намерение у пяти десятков совершенно недалеких солдат-новобранцев 18-го Сергиопольского полка поднять бунт, но вовремя все-таки понявших, что он обречен на провал и отказавшихся от него. Личный состав не только бригады, но и полка ничего о готовящемся бунте не знал и в нем не участвовал, а сами бунтари разбежались, едва им померещилась опасность. О намерении поднять бунт было заранее известно начальству, и бунтари были переловлены. Таким образом, уничтожать всю бригаду никаких причин ни у генерала Щербакова, ни, тем более, у Анненкова не было, да он и не мог этого сделать, так как не имел на это права, потому что бригада находилась в оперативном подчинении генерала Щербакова, а не Анненкова. Не только генерал Щербаков, и военачальники более высокого ранга не имели права принимать решение о расстреле такого крупного соединения, как бригада. По военным обычаям разложившаяся часть бригады была разоружена и расформирована, а ее личный состав частью был направлен на переформирование, частью — на хозяйственные работы.

Вернемся еще раз к обвинительному заключению и рассмотрим события в районе реки Эмель, прогнав их через свое, уже обогащенное знаниями района действий, воображение.

Итак, Китайский полк гонит на расстрел несколько сот солдат. Прошли версту, десять, озеро Алаколь, наконец, на пятидесятой от него версте впереди замаячил курорт «Барлык». Отсчитав сотню, китайцы, на виду остальных, ее расстреливают, закапывают и гонят солдат еще пятьдесят верст к реке Эмель. Здесь, в безлесой степи, они где-то добывают длинные палки и насмерть забивают ими оставшихся. Закончив битву, оно запихивают трупы под лед и сплавляют их туда, откуда пришли. Спрашивать, зачем гнали людей в такую даль, — не будем, а посидим на берегу, посмотрим на реку, а заодно и отдохнем вместе с душегубами и подивимся, как им удался этот трупосплав: ведь зимой эта река почти перемерзает до дна, ее глубина еле доходит до метра, а где и того нет, течение слабое, ленивое. Порассуждав, поймем, что сплавить по такой мелководной реке, да еще подо льдом, несколько сот трупов под силу лишь никогда не бывавшему в сих местах следователю Матрону с его беспредельным воображением.

Один из защитников Анненкова и Денисова Борецкий так оценил миф о расстреле в камышах:

— Настоящий процесс отличается гипнозом увеличения жертв. Цифра 1500 ярушинцев, расстрелянных в камышах, основывается на показаниях Елфимова — этого, я бы сказал, ненормального человека!

Исходя из того, что обвинения Анненкова в расстреле бригады генерала Ярушина не нашли подтверждения в суде, суд снял с Анненкова это обвинение.

Подводя итог исследования этого эпизода, можно с уверенностью утверждать, что расстрел бригады генерала Ярушина — чистый вымысел. Это подтверждается и тем, что расстрел бригады не получил никакой известности. Кроме судебных, о нем не говорят ни другие документы, ни узун-кулак — степной телеграф казахов. Это — легенда, сочиненная следствием, и, несмотря на ее разоблачение в суде, она до сего времени активно эксплуатируется теми, кто нет-нет да и напишет какой-нибудь пасквиль об атамане.

Дутов

В конце 1919 года до Анненкова дошли сведения о полном разгроме большевиками под Актюбинском Оренбургской армии атамана Оренбургского казачьего войска генерал-лейтенанта Дутова и об отступлении ее остатков в Семиречье. Вскоре из Орска к Анненкову прибыл начальник штаба Дутова полковник Тонких[59]. Он сообщил, что за ним через Каркаралинск на Аягуз двигаются войска, в которых насчитывается до 25 тысяч боеспособных бойцов, которые по прибытии могут встать на боевые линии. Однако до Семиречья добралось лишь 10–13 тысяч дутовцев. Все части представляли собой сплошные лазареты: людей покосил тиф.

«Это — не армия, — писал Анненков, — а 13 тысяч ртов, больных тифом. Из 13 тысяч — ни одного бойца, Это — факт. Эту „армию“ пришлось принять Семиреченскому фронту под свою защиту, ибо она была совершенно небоеспособной».

Пока Анненков занят приемом остатков Оренбургской армии, считаю возможным и нужным рассказать о ее трагедии и трагической судьбе ее командующего.

Редактор мемуаров В. Г. Болдырева «Директория. Колчак. Интервенты» В. Д. Вегман так характеризует А. И. Дутова: «Невзрачный по внешности, невежественный, тупоумный и солдафон явился в рядах контрреволюции олицетворением грубой военной силы. Только контрреволюционным безлюдьем объясняется тот факт, что Дутов играл видную роль, что с ним вынуждены были считаться руководители и творцы контрреволюции в Сибири.

Никудышный стратег. Белые отряды, сражавшиеся под его руководством, терпели поражение даже от малообученных красногвардейцев первого периода Советской власти. Признал Колчака безоговорочно. Даже уговаривал Семенова признать Колчака.

После крушения Колчака отряды Дутова перебрались весною 1920 года в Китай, где разоружились, расположились лагерем в г. Чугучаке на реке Эмель и отдали себя под покровительство Тарбагатайского датуна (губернатора) Чжан. Лишь в 1922 году вся эта авантюра была ликвидирована советскими войсками»[60].

Однако сведения о А. И. Дутове, содержащиеся в других источниках, рисуют совершенно другой портрет атамана, что вполне объяснимо, так как по традиции советской историографии все враги советской власти рисовались одной краской и характеризовались как бездари и недоумки.

Александр Ильич Дутов происходил из староказачьей семьи. Его дед был войсковым старшиной, а отец дослужился до генерал-майора Оренбургского казачьего войска.

Будущий войсковой атаман, генерал-лейтенант и походный атаман казачьих войск России родился 5 (17) августа 1879 года в станице Казалинской. Окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус, престижное Николаевское кавалерийское училище, Академия Генерального штаба (1908 г.). Александр Ильич — участник Русско-японской и Первой мировой войн (помощник командира Оренбургского казачьего полка, полковник), на которых получил ранение и две контузии. Он был отличным оратором, умел возбуждать сердца людей и убеждать их, имел склонность к журналистике и поэзии.

После Февральской революции А. И. Дутов активно включился в казачье движение и в политическую жизнь страны. В марте 1917 года он уже товарищ Председателя Временного совета Союза казачьих войск, в сентябре — войсковой атаман Оренбургского казачьего войска. Изначально атаман был враждебен левым партиям: большевиков, левых эсеров, анархистов. Он считал, что анархия должна подавляться решительно, беспощадно и планомерно: только при этом условии можно будет восстановить мощь армии, ее боеспособность, создать прочный тыл и противостоять врагам революции. Дважды он был во дворце Кшесинской, видел и слышал Ленина и Троцкого, возможно, говорил с ними, но остался при своем мнении.

Советские историки пишут, что, получив известие о победе Октябрьской революции в Петрограде, Дутов поднял мятеж. На самом деле никакого мятежа не было, а было мирное соревнование в установлении казачьей и советской власти на территории Оренбургской губернии, около половины которой занимали земли Оренбургского казачьего войска. Казаки и победили.

Беря власть в свои руки, Дутов рассчитывал отрезать от центра России Среднюю Азию и богатую продовольствием Сибирь, объединиться с уральским, астраханским и донским казачеством, со всеми противниками пролетарской диктатуры и ударить на Петроград. Однако обстановка в самом войске была сложной. Большинство казачества хотело остаться нейтральным, надеясь, что большевики зачтут это и сохранят казачью автономию, другая часть выступала в поддержку Дутова, третья, самая молодая, и возвращающиеся с фронта казаки были настроены революционно. Дутову приходилось прилагать огромные усилия, чтобы переубедить казаков, но переубедить все казачество ему было не под силу.

Гражданская война на Урале началась в ночь на 15 ноября 1917 года, когда Дутов очистил от большевиков те властные учреждения, в которых они укрепились, и установил в Оренбурге казачью власть. Для подавления казачества красный Петроград направил в губернию красногвардейские и матросские отряды.

Начался антиказачий террор. Привожу два документа, один из которых демонстрирует звериную сущность развязанного против казаков террора, другой — предложения делегатов съезда от 27 станиц Оренбургского казачьего войска, проходившего в мае 1919 года, о прекращении военных действий и заключении мира с советской властью.

Ультиматум Новогеоргиевского штаба

Оренбург, Военно-Революционный штаб

Копия: Самара — Бузулук

Ультиматум всем казачьим станицам и поселкам

от военно-революционного штаба.

Революционный штаб от имени своего и от имени Красной гвардии заявляет: каждая станица все имеющееся вооружение должна сдать в двухдневный срок штабу, каждого вредного из своих членов станицы и поселка выдавать штабу. В противном случае за нарушения отдельными лицами будет отвечать станица и поселок, штаб будет расстреливать артиллерийским огнем и снарядами с удушливым газами. Всех офицеров немедленно представлять в революционный штаб. Все нарушения или убийства красноармейцев и нападение будут караться расстрелом всей станицы и поселка, за одного убитого будет убито сто человек.

Председатель Революционного Полкового штаба Корнилов{155}.

В связи с террором численность отрядов Дутова начинает резко возрастать. Дутовцами были захвачены города Челябинск, Троицк, Верхне-Уральск, в руках Дутова находился Оренбург. Однако 16 (29) января его отрядам было нанесено серьезное поражение под Каргалой, а 18 (31) января красные освободили Оренбург, и Дутов ушел в Верхне-Уральск, где продолжал мобилизацию казачества. В феврале 1919 года он вновь создал угрозу Оренбургу, а к маю замкнул кольцо окружения.

Не желая братоубийственной бойни, казаки разрабатывают и направляют большевикам проект документа следующего содержания:

1. Оренбургский губернский исполнительный комитет Советов рабочих и крестьянских депутатов признает, согласно последовавшего распоряжения Совета Народных Комиссаров, автономию Оренбургского казачьего войска и неприкосновенность его территории.

2. Исполнительный комитет гарантирует созыв войскового съезда в г. Оренбурге. Съезд должен восстановить нарушенный ход работы войскового самоуправления.

3. Исполнительный комитет ни в какие дела казачьего самоуправления вмешиваться не должен.

4. Полное прекращение преследования казаков.

5. Оренбургское войско со своей стороны признает центральную власть Совета Народных Комиссаров.

6. Никаких посягательств на права населения г. Оренбурга, Оренбургской губернии войско иметь не будет, а равно не будет вмешиваться в деятельность существующих там учреждений..

7. Ввиду ненормальности работать в общественных учреждениях, теперь же предоставить право городскому и крестьянскому населению произвести свободные выборы должностных лиц — общественных учреждений.

8. Для спокойствия населения, полное разоружение Красной гвардии и армии, впредь до организации охраны города вновь избранными общественными учреждениями{156}.

Большевикам нужна была смерть казачества, и они отвергли его предложения и даже скрыли сам факт существования этого документа, продержав его на секретном хранении до 1992 года!!!

Между тем слабые партизанские отряды Дутова были разбиты и отошли в Тургайские степи.

Восстание Чехословацкого корпуса в мае 1918 года активизировало силы уральской контрреволюции. Сначала пал Челябинск, 17 июня — Верхне-Уральск, 18-го — Троицк. Партизанские отряды Дутова, объединившись с войсками белочехов, 3 июля вступили в Оренбург. 7 июля в город прибыл Дутов и приступил к исполнению обязанностей командующего войсками округа.

В середине июля атаман был включен в состав Комитета членов Учредительного собрания (Комуч)[61] и назначен Главноуполномоченным эсеровского правительства на территории Оренбургского казачьего войска, Оренбургской губернии и Тургайской области.

За отличия в боях с большевиками Дутов по постановлению Войскового правительства был произведен в чин генерал-майора. Постановление было утверждено Комучем 25 июля.

В конце сентября 1918 года была провозглашена власть Уфимской Директории, которую поддержал Дутов. В это же время он берет город Орск и получает чин генерал-лейтенанта, с которым его сердечно поздравил Верховный Главнокомандующий войсками Директории Болдырев.

В середине октября 1918 года Дутов создает так называемую Юго-Западную армию, в которой насчитывалось около 30 тысяч сабель и штыков, и без особых успехов продолжает борьбу с большевиками, хорошо понимая, что собственными силами Красную армию ему не одолеть.

Атаман с радостью встретил весть о свержении пассивной в военном отношении Директории[62] и установлении в Сибири, на Урале и на Дальнем Востоке режима военной диктатуры адмирала А. В. Колчака. Он тут же телеграфирует адмиралу о своей полной к нему лояльности и о передаче тому своей армии в оперативное подчинение.

28 декабря 1918 года Юго-Западная армия переформировывается в Отдельную Оренбургскую армию в составе двух казачьих корпусов и четырех казачьих дивизий. Армия обороняла Бузулукский, Северный, Илецкий и Орский участки.

В результате успешного наступления Красной армии зимой 1919 года Дутов оставил Оренбург и Орск, понеся при этом тяжелые потери, а в конце февраля его войска были разбиты под Белорецком и Троицком. Колчак был взбешен этим и 3 марта издал приказ о понижении Дутова в звании до генерал-майора за неумелое руководство действиями своей армии.

Переформировав и доукомплектовав армию, Дутов повел наступление на Орск, который был им взят. Предпринятая в апреле — мае попытка овладеть Оренбургом окончилась безуспешно.

23 мая 1919 года армия была переформирована в Южную, которую возглавил генерал-майор Г. А. Белов[63].

А что же Дутов?

Еще в апреле 1919 года, в день войскового праздника, Колчак предлагал Дутову пост походного атамана казачьих войск России. Войсковое правительство дало на это согласие с условием сохранения за генерал-лейтенантом должности Войскового атамана. 22 июля Дутов выехал в Сибирь и ревизовал войска, побывав, по некоторым данным, даже в Японии. Разъезжал он по Сибири как высокопоставленный вельможа.

«Состав атамана, — вспоминает лидер уральских кадетов Л. А. Кроль, — был очень богатый, из вагонов сибирского экспресса международного общества. В вагон-салоне было несколько весьма эффектных и эффектно одетых дам. Впереди этих вагонов шли товарные вагоны с сотнями казаков и лошадьми. Атаман Дутов любил создавать шум. Выезжал он на автомобиле с полусотней казаков впереди и полусотней — сзади»{157}.

В мае 1919 года численность Отдельной Оренбургской армии достигала всего 15 тысяч штыков и сабель. Пользуясь властью походного атамана казачьих войск России, Дутов призвал на службу даже казаков 1921 года присяги. «Казаки — писал он, — должны явиться на сборный пункт, имея при себе по одной паре сапог, по одной фуражке, гимнастерке, брюкам и теплушке или плащу — все в исправном виде».

К лету казачья армия превратилась в мощную военную силу из 42 конных полков, 4 пеших и 16 батарей. На службу было призвано 36 возрастов. Таким образом, казаки дали в три раза больше сабель и штыков, чем в германскую войну.

Естественно, местные большевики были крайне обеспокоены этой мощью и направляли в ЦК обращения о срочной помощи:

«Более года участвуя в борьбе с казачеством, Губком должен засвидетельствовать, что мы имеем дело с противником сильным, ловким, дисциплинированным, прекрасно действующим оружием, способным, благодаря образцовой коннице, к быстрым массовым переброскам сил».

С 25 сентября Дутов вновь возглавил свою армию, которая к этому времени снова сменила название и стала называться Оренбургской. В это же время Оренбургская армия потерпела окончательный разгром под Орском и Актюбинском и покатилась к Семиречью. Она шла через Тургайские степи, через пески Прибалхашья к Сергиополю. Впрочем, это была уже не армия, а длинный обоз, набитый голодными, больными, умирающими от тифа людьми.

Эмигрантский историк С. П. Мельгунов так описал отход Оренбургской армии: «Что сказать про тот „Страшный поход“ южной Оренбургской армии, по сравнению с которым даже большевистский повествователь считает другие эвакуации „увеселительными прогулками“. Оренбургская армия держалась на фронте, сколько могла. „Буду бороться, пока есть силы, — писал Дутов Колчаку 31 октября из Кокчетава. — Оренбургская армия, первая Вас признавшая, всегда будет с Вами и за Вас“{158}.

Отступая, дутовцы двигались через гористые Тургайские степи и через безводные и пустынные пески Балхаша к Сергиополю на соединение с Анненковым в Семиречье. С армией двигались голодные, умирающие тифозные толпы беженцев. Те, кто не мог идти, должны были погибнуть. Их убивали собственные друзья и братья. Общее количество отходивших, по словам большевистских источников, колебалось от 100–150 тысяч. К концу марта границу Китая близ города Чучугон перешло до 30 тысяч человек»{159}.

«Кошмарные картины представляла из себя отступающая вереница оренбургского обоза, именующаяся армией, — вспоминал Анненков. — Большинство женщин и детей. Бойцов не видно. Все сидят на повозках или санях, в которых запряжены едва бредущие кони или верблюды. Закутанные в самые разнообразные одежды, сидят солдаты, офицеры и казаки со своими семьями. Рядом — винтовка, иногда — пулемет. Так эта печальная процессия проползает деревни. Замученные, голодные, накидываются они на все съедобное, пожирают, засыпают с тем, чтобы завтра продолжить путь. Кто же прикрывает эту армию? Никто! Два полка, только два полка красной кавалерии и то слабых, измученных тифом, идут в одном переходе за дутовцами по этой печальной дороге. Недаром сложена песенка:

Из страны, страны далекой,

С Оренбургщины широкой,

В непогоду и буран

Сыплет Дутов-атаман.

Кто — в санях, а кто — верхом,

Кто — в телеге, кто — пешком,

Кто — с котомкой, кто — с сумой,

Кто — с собакой, кто — с женой.

Довольно хлесткая песенка! Она не понравилась Дутову. Он морщился, когда читал».

Бывший анненковский офицер Савельев в показаниях, написанных 31 мая 1926 года и переданных консулу СССР в Чугучаке, рассказывает о встрече, которую якобы подготовил Анненков армии Дутова.

«Армия эта, изверившаяся в победе, уже осознавшая вполне всю бесполезность борьбы с Советской властью, мечтала только об отдыхе в Китае, спешила уйти от „ужасов“ чрезвычайки, о которых так рьяно расписывалось по повелению Анненкова. Как же встретил ее брат атаман? — На первых же пикетах дутовцы увидели братский привет атамана, прибитый к стене:

„Всякий партизан имеет право расстреливать каждого, не служившего в моих частях, без суда и следствия. Анненков“».

В правдивость Савельева трудно поверить хотя бы потому, что до ухода обеих армий в Китай между Анненковым и Дутовым существовали спокойные отношения. Не мог Анненков отдать такое приказание! Не мог даже из простого человеческого чувства, человеческого отношения к людям, соратникам, единомышленникам, не мог он, наконец, так легкомысленно подорвать свой авторитет, свой имидж отца-командира, не мог потому, что такой приказ заранее был обречен на невыполнение, не мог, наконец, и потому, что Анненкова связывали с Дутовым дружеские отношения, возникшие еще на Верхне-Уральском фронте, и они намерены были вместе сражаться с большевиками в дальнейшем.

Прибыв в район действий Анненкова, Дутов поспешил к нему. «Атаман Анненков, — цитирую „Колчаковщину“, — очень радушно, как дорого гостя, встретил его. Атаман Анненков говорит:

— Ты — генерал-лейтенант. Ты давно уже — командующий армией, у тебя большой опыт, у тебя шестнадцать генералов, отличный штаб. У меня нет штаба, я один армией командую и младше тебя. Прими командование!

Атаман Дутов отвечает:

— Я измучен до крайности, моя армия не обеспечена. Ты — молодой, полон сил и энергии. Командуй ты, а у меня болят старые раны.

Атаман Анненков отвечает:

— У тебя их три, а у меня восемь! Одна получена совсем недавно…

Командовать стал Анненков, а Дутов удалился в теплый, сытый Лепсинск, чтобы ведать административными делами.

После отдыха частей Дутов сформировал Оренбургский отряд под командованием бывшего красного комбрига Бакича. Отряд успел занять северный фронт от Сергиополя и считался Северной группой. Южной группой осталась 5-я армия под командованием генерала Гулидова. Партизанские части Анненкова занимали среднее положение. Мне предложили общее командование всеми группами, я отказался, и группы остались самостоятельными под командованием своих начальников. Общее командование было немыслимо, потому что не было средств, все было на исходе.

Северный и Южный фронты были накануне гибели: с тылу мы имеем китайскую границу, запасов не было никаких».

На последнем этапе борьбы с большевиками дутовские войска сражались плохо. В них царили низкая дисциплина, митинговщина, дезертирство. В марте 1920 года северная группировка Бакича (по данным Анненкова — 12,5 тысячи человек) была разбита и через Майкапчагай ушла в Китай. Не вступая в непосредственное соприкосновение с противником и не предупредив Анненкова, ушел в Китай с частью своих сил и Дутов.

В письме к Бакичу он так описывает свой переход в Китай через перевал Карасарык: «Дорога шла по карнизу к леднику. Ни кустика, нечем развести огонь, ни корма, ни воды… Дорога на гору шла по карнизу из льда и снега. Срывались люди и лошади. Я потерял почти последние вещи. Вьюки разбирали и несли на руках… Редкий воздух и тяжелый подъем расшевелили контузии мои, и я потерял сознание. Два киргиза на веревках спустили мое тело на одну версту вниз и там уже посадили на лошадь верхом, и после этого мы спустились еще на 50 верст. Вспомнить только пережитое — один кошмар! И, наконец, в 70 верстах от границы мы встретили первый калмыцкий пост. Вышли мы на 50 % пешком, без вещей, несли только икону[64], пулеметы и оружие… У Вас 10 000 человек было, не знаю сколько теперь. А у меня было около 100, а сейчас набирается до 1600, так как беглецы Анненкова все идут ко мне и на коленях просят о принятии их…»{160}.

Перейдя на территорию Китая, дутовцы добрались до крошечного глинобитного поселка Суйдун, находящегося в 20 километрах от русской границы, и расположились в крепости, занимаемой раньше отрядом, охранявшим русское консульство в Кульдже. Сам Дутов жил в доме из трех комнат с женой Александрой Афанасьевной, подхорунжим Мельниковым и прапорщиками Лопатиным и Саповым, составлявшими его личную охрану.

Оказавшись в Китае, Дутов пытался представить себя основной фигурой белой эмиграции в Синьцзяне, способной организовать и возглавить борьбу с советской властью. Он сумел установить с китайскими властями довольно тесные отношения, которые использовал во вред Анненкову и другим своим недавним соратникам. Сначала он уговорил представителей местных властей убрать подальше от Суйдуна неспокойного атамана Анненкова, а затем начал борьбу против генерала Щербакова и убедил китайцев в необходимости арестовать его. Щербаков был взят под стражу на трое суток. В отместку за оскорбление Щербаков вызвал Дутова на дуэль, но арбитры отложили поединок до возвращения в Россию, которое так и не состоялось.

Одновременно Дутов, делая ставку на помощь Японии, лихорадочно работал над планом вторжения в Советскую Россию, при этом он рассчитывал на быстрое наступление и объединение с западно-сибирскими кулацко-эсеровскими мятежниками, восставшими в начале 1921 года на территории Тюменской губернии и ряда уездов Омской, Челябинской и Екатеринбургской губерний.

Замышляемое выступление согласовывалось с контрреволюционным мятежом в Приморье, выступлением барона Унгерна на Верхнеудинск, атамана Енисейского войска Казанцева — на Минусинск и далее на Красноярск, есаула Кайгородова — на Бийск и Барнаул. Дутов старался склонить дуцзюня (генерал-губернатора) Синьцзяна к разрыву с Россией и представил ему план наступления на Советскую страну. Согласно этому плану, от китайских властей требовалась только лояльность, а в награду за это Дутов предлагал им все Семиречье{161}.

Идейно не разоружившийся, как тогда говорили, Дутов тревожил большевиков, и чекисты получили задание похитить атамана для последующего суда в РСФСР или уничтожить его. Последнее было исполнено 6 февраля 1921 года начальником Джаркентской милиции Касымханом Чанышевым и чекистом Махмутом Ходжамьяровым.

Существует и другая версия убийства Дутова. Ее высказал И. Е. Молоков в небольшой брошюре «Разгром Бакича», изданной Западно-Сибирским книжным издательством в Омске в 1979 году. Вот содержание версии И. Е. Молокова.

Ознакомившись с планом Дутова, Бакич признал его нереальным и участвовать в его осуществлении отказался. Начальник штаба корпуса Бакича генерал Смольнин-Терванд сказал на Новониколаевском процессе, судившим и его, и Бакича, и других его сподвижников: «Советская власть крепка объединением и поддержкой народа. Поэтому мы отказались выполнить приказ Дутова о вторжении в Семиречье и организации там нового фронта против Советской власти»{162}.

Неповиновение Бакича возмутило Дутова. Он сразу же, 19 января 1921 года, подписал приказ о смещении и аресте Бакича. Однако Бакич опередил Дутова. Он арестовал сначала полковника Савина, который должен был выполнить приказ Дутова, а затем главарей мелких банд Шишкина и Остроухова и передал их на расправу китайским властям. Наконец, он осуществил убийство Дутова.

Ночью 24 января 1921 года на квартиру Дутова в городе Суйдуне явились два незнакомца. Один из них смертельно ранил в живот атамана, а затем — часового. Убийцы быстро скрылись. Любопытно, что Бакич не отрицал свою причастность к этому событию{163}.

В настоящее время об операции советских чекистов по уничтожению Дутова имеется довольно обширная литература, а на Алма-Атинской киностудии даже снят фильм «Конец атамана». Версию об убийстве Дутова джаркентскими чекистами я сам слышал от директора местного архива в конце 60-х годов, когда об этом событии только-только начали просачиваться глухие слухи. Он рассказывал о ходе операции, называл подробности и заканчивал рассказ тем, что в 1937 году и Чанышев, и Ходжамьяров были арестованы. Ходжамьяров в 1938 году расстрелян, что касается Чанышева, то он был убит в городе Фрунзе (ныне — Пишпек) конвоиром якобы при попытке к бегству.

Какая версия верна — не знаю: вопрос этот выходит за рамки моей работы.

В декабре 1921 года части Красной армии и отряды красных партизан разгромили на территории Народной республики Танну-Тува (ныне — республика Тува в составе Российской Федерации) и войска генерала А. С. Бакича. Сам Бакич бежал в Монголию, где был пленен и передан советской власти, а затем расстрелян.

Интервенты — Колчак — Атаманы — Анненков

Интервенция в Сибири была составной частью плана стран Антанты, США и Японии по расчленению многонациональной России на сферы влияния, погашения за ее счет своих военных расходов, получения территориальных уступок и иных компенсаций с последующим обогащением путем нещадной эксплуатации ее природных ресурсов, экономики и населения.

Многие полагали, что одной из целей иностранной интервенции было восстановление в России монархии. Это не так. Такой задачи интервенты перед собой не ставили. Ни самодержавие, ни национальное возрождение России им были не нужны, они были совершенно безразличны к ее будущему государственному строю и были готовы принять любой, исключая большевизм, при условии, что во главе новой России будет стоять их ставленник. Ближайшей задачей интервентов была помощь белым войскам в уничтожении большевизма и пресечение возможности его распространения за пределы России.

Уже известный нам генерал В. Г. Болдырев в своем обширном труде{164} рассказывает эпизод, ярко характеризующий отношение интервентов к царизму и неприязнь к ним многих русских офицеров.

«13 ноября (1918 года. — В. Г.) на банкете в честь прибывших в Омск французских офицеров, находившиеся там русские офицеры не только потребовали исполнения старого русского гимна „Боже, царя храни“, но и начали подпевать. Бывший же в числе гостей французский войсковой комиссар Реньо, французский и американский консулы не встали. Не встал и находившийся на банкете представитель Управления по делам Директории. Начался скандал.

Старший из русских военных начальников генерал Матковкий не принял никаких мер даже в отношении особенно разошедшегося полковника, который оказался атаманом Красильниковым.

Иностранные представители нашли, что „это в конце концов довольно скучная история — возвращение к старому“, и уехали с банкета».

Дальнейшие события в Сибири неразрывно связаны с именем адмирала А.В Колчака, хотя интервенция в Сибири началась задолго до появления здесь Колчака, и интервенты ему достались по наследству от Директории.

Свое отношение к интервенции А. В. Колчак высказал члену Чрезвычайной следственной комиссии Н. Алексеевскому на допросе в Иркутске 30 января 1920 года. Вот их диалог.

Алексеевский:

— Каково было ваше принципиальное отношение к интервенции раньше, чем вы ее увидели во Владивостоке?

Колчак:

— В принципе я был против нее.

Алексеевский:

— Все-таки можно быть в принципе против известной меры, но допускать ее на практике, потому что другого выхода нет. Вы считали ли, что, несмотря на то что интервенция нежелательна, к ней все-таки можно прибегнуть?

Колчак:

— Я считал, что эта интервенция, в сущности говоря, закончится оккупацией и захватом нашего Дальнего Востока в чужие руки. В Японии я убедился в этом. Затем я не мог относиться сочувственно к этой интервенции ввиду позорного отношения к нашим войскам и унизительного положения всех русских людей и властей, которые там были. Меня это оскорбляло. Я не мог относиться к этому доброжелательно. Затем самая цель и характер интервенции носили глубоко оскорбительный характер: это не было помощью России, — все это выставлялось как помощь чехам, их благополучному возвращению, и в связи с этим все получало глубоко оскорбительный и глубоко тяжелый характер для русских. Вся интервенция мне представлялась в форме установления чужого влияния на Дальнем Востоке{165}.

Став Верховным правителем России, Колчак не изменил своего отношения к интервенции, но должен был ее терпеть, а в интересах уничтожения большевизма — тесно с ней сотрудничать. Честность Колчака убеждала интервентов в правильности выбора адмирала на роль своего ставленника. Но Верховный правитель России был ее патриотом и подчинил свою судьбу идее, во имя которой велась Гражданская война, — идее возрождения Великой России. Во имя этой идеи он шел на временный компромисс с интервентами, принимал от них помощь и даже предоставил в их распоряжение железные дороги, важнейшие отрасли промышленности, право эксплуатации природных богатств в обмен на нужное ему вооружение, снаряжение и продовольствие. И следует заметить, что помощь интервентов была солидной, хотя поставки не всегда были доброкачественны. В 1919 году из США в Сибирь было переброшено не менее 400 тысяч винтовок, огромное количество пулеметов, пушек, аэропланов, броневиков, военного обмундирования, медикаментов. Англия и Франция также вооружали белые армии. К маю 1919 года из Англии было отправлено до 170 тысяч винтовок, около 223 миллионов ружейных патронов, 817 тысяч ручных гранат, 350 пулеметов, 92 орудия, до 200 тысяч комплектов солдатского обмундирования и снаряжения и др., из Франции — 1700 пулеметов, 400 орудий, 30 аэропланов. Военную помощь Колчаку оказывала и Япония. Всего Колчак получил до 1 миллиона винтовок, 500 тысяч снарядов, 3 миллиона пар обуви, 350 тысяч комплектов обмундирования{166}.

Но и вознаграждение за свои поставки они получали солидное. Анненков пишет: «Золотой дождь полился, и русское золото стало уходить за границу. Старые английские пушки, расстрелянные японские пулеметы покупались за огромные деньги, ими снабжалась армия. Спекуляцией занимались все те, кто только мог и близко стоял около денег. На всем старались выгадать, и армия получала все необходимое самого низкого качества… На фронт, снабженный английскими винтовками, посылались русские патроны, на фронт, снабженный английскими пушками, посылались французские снаряды, к зиме приходила летняя одежда, а к лету в армию доставляли валенки и полушубки». Принимая эту помощь, Колчак сразу же расплачивался с ними за поставки и был полон решимости покончить с долгами после победы над большевиками и восстановления новой, могучей России.

Как только интервенты окончательно убедились, что Колчак их марионеткой не станет и не допустит их хозяйничанья в России, они свернули помощь, и Белая армия покатилась на Восток, потому что не могла противостоять Красной, имевшей в тылу огромные людские резервы и военные заводы, поставляющие оружие и боеприпасы.

Адмирала Колчака и его опытных генералов победили не красные прапорщики, а недостаток оружия и людей. Недобрую роль в отношении к А. В. Колчаку сыграло и то неадекватное представление, которое сложилось у сибиряков о нем как якобы предателе национальных интересов России и его армии, которой приписывались все зверства, творимые интервентами, охранявшими тылы, коммуникации колчаковской армии и непосредственно боровшимися с партизанами, грабя местное население и насильничая.

— Поступали ли к вам заявления о безобразиях чехов? — был задан вопрос Болдыреву на Семипалатинском процессе.

— Были! — подтверждает Болдырев. — Чехи тоже бесчинствовали…

Чехи вообще отличались своими бесчинствами во время Гражданской войны, что нашло отражение даже в сибирском фольклоре. Еще и сейчас на сибирских застольях можно услышать песню:

Отец мой был природный пахарь,

А я работал вместе с ним.

На нас напали злые чехи —

Сестру родную увели!..

Об интервенции в Сибири написано много, но, поскольку наш герой тоже имел о ней собственное мнение, его показания о ней также интересны.

Анненков тоже был патриотом Родины, и его бесило, что с санкции Верховного в Сибири хозяйничали интервенты. Но он не знал, какие причины вынуждали адмирала поступать так, а не иначе. В ответах Анненкова на вопросы суда чувствуется его недовольство присутствием интервентов в Сибири, их участием в Гражданской войне, их не касающейся, его патриотизм и горечь. Его ответы полны, четки, даются твердо и без колебаний.

— В Омске вы встречались с англичанами? — спрашивает председатель суда.

— Нет! — отвечает Анненков. — но при ставке (у Колчака. — В. Г.) был генерал Нокс[65] — начальник английской миссии. Эта миссия должна была снабжать Колчака снаряжением, обмундированием и так далее.

<…>

— Кто был при Гришине-Алмазове?

— Французская миссия. При Колчаке был генерал Жанен[66], тоже из французской миссии. Она состояла из 30 человек.

— Английская миссия. Кто там был? — спрашивает председатель суда.

— Генерал Нокс, который являлся представителем английской миссии и старшиной всех миссий.

— А японская миссия была?

— Была! Во главе ее стоял генерал Танака[67]. Сейчас он по последним сведениям — японский премьер.

— А еще какие представители миссий были?

— Чехословацкой республики — доктор Павло или Павлу…

Далее Анненков указывает, что чисто английских отрядов не было, но канадцы и итальянцы управлялись английскими офицерами.

— А солдаты других национальностей в бронечастях были?

— Не помню точно…

— Точно не можете сказать? — переспрашивает председатель. — А об английских знали точно и ясно? Это было в 18-х и 19-х годах?

— Да, точно! — подтверждает Анненков. — Кроме того, были польские, румынские, сербские…

— Как вам казалось: руководство всеми отрядами, а также политическое мнение при ставке — в чьих руках находилось: в руках Колчака или Англии?

— Я себе рисовал картину такую: Колчак был исполнитель воли генерала Нокса, под влиянием которого находился всецело. Даже встречи (в войсках. — В. Г.) Нокса были пышнее, чем Колчака!..

— Не было ли таких случаев, когда в том или ином районе обнаруживалась английская контрразведка?

— В Омске — везде шныряла!

— Артиллерия была вся английская?

— Да!

— Какие были пулеметы?

— Пулеметы были японские, Виккерса, Кольта, американские, французские Сатьена, Люис. Кольты были посланы из Америки.

— Вы не знаете путей следования вооружения в ваши края?

— Из Владивостока, — недоуменно отвечает Анненков: он удивлен и на всякий случай напрягся, ища подвох: ведь то, что это спрашивает такое высокопоставленное лицо, — всем известно! — Также было французское скорострельное вооружение, — добавляет он.

— Теперь расскажите об обмундировании! — меняет тему председатель.

— Оно приходило так: все верхнее и шинели были английское, но частично присылалось из Японии. Оттуда посылалось большое количество сукна, из которого делались здесь шинели[68]…

Далее, отвечая на вопросы, Анненков рассказывает об английских и японских одеялах, об оплате французами английского обмундирования и незначительном, остаточном использовании русского оружия.

— Какой вывод вы сделали из этого?

— Тот, что иностранцы имели бо???(удар.)льшее значение, чем правительство!

— Вы не думали, что между верхушкой колчаковского правительства начинается единение с англичанами?

— Да, я предполагал, что союзники, главным образом англичане, были заинтересованы в борьбе против большевизма исключительно ради своих целей. Иностранцы чувствовали себя хозяевами. Это было обидно! Но мы получали распоряжения относиться к их высокомерию снисходительно.

— Не был ли здесь «Американский союз молодежи», не работал ли он? — вмешивается защита.

— Да, работал «Союз крестьянской молодежи», — отвечает Анненков. — Твердо могу сказать, что посылалось русское золото в Японию и во Владивосток. Золото это было захвачено из государственных запасов в Казани. Ходили слухи, что наши будут за помощь иностранцев расплачиваться концессиями.

— Скажите, чем объясняется, что слава о ваших частях у самого Колчака была незавидной? Это вам известно?

— Да, было известно! Это было до прибытия комиссии, которая была назначена Верховным правителем в мой район, с которой был и генерал Щербаков, и генерал Старцев, а также представитель от миссии. Эта комиссия осмотрела весь мой район…

— От какой миссии?

— От французской!

— Вы, следовательно, допускали в свой район иностранные миссии? Где это было?

— На Лепсинском фронте!

— Вы не помните фамилии представителя этой миссии?

— Кажется, полковник Дю или Дюрейль… — точно не помню. Комиссия нашла блестящим мой район! — хвастанул атаман.

Больше на тему интервенции на процессе не говорилось, но и в сказанном Анненковым отчетливо и недвусмысленно выражена патриотическая позиция участника событий, осознающего противоестественность присутствия на родной земле иноземных сил и возможность нежелательных последствий такого вмешательства в решение внутренних, сугубо национальных проблем.

Отрицательное отношение к отряду Анненкова как к партизанскому формированию начало складываться еще во время Великой войны. В дальнейшем, в годы Гражданской войны, из-за роста элементов атаманщины, критическое отношение к нему еще более возросло. Офицеры и генералы категорически не признавали формирования атаманов воинскими подразделениями, считая их шайками бандитов, но терпели в надежде перековать их в нормальные боевые единицы. Это тем более было необходимо сделать потому, что сами атаманы были заклятыми врагами большевизма, их партизаны — опытными и умелыми бойцами.

Утверждению отрицательной оценки своего отряда во многом способствовал сам Анненков своей заносчивостью, амбициозностью и самолюбованием. В своих мемуарных записках он писал:

«Спустя несколько дней после падения Омска (имеется в виду свержение советской власти в 1918 году) атаман Анненков получил телеграмму: „Приказываю Вам немедленно прибыть в Омск для получения дальнейших указаний.

Командующий войсками полковник Иванов-Ринов“.

Атаман Анненков ответил:

„Увы, не знаю, каким приказом Вы назначены моим начальником, а поэтому воздержусь от исполнения Вашего приказа. Анненков“.

Иванов-Ринов вторично телеграфировал:

„В Омске существует Временное Сибирское правительство. Его приказом я назначен командующим войсками Западной Сибири. Признаете ли Вы это правительство? Если да, то получите задачу: отправляйтесь немедленно на фронт и обо всем доложите“.

Атаман Анненков послал ответ:

„Эта телеграмма странней первой. Подчиняться какому-то мифическому правительству не намерен. Задачу выбрал сам. О моем подчинении себе не мечтайте. Подчинюсь тому своими действиями, кто заслужит“».

Колчак тоже стремился подчинить доставшуюся ему по наследству атаманщину, но она уже выросла из детских штанишек, и атаманы Анненков, Красильников, Семенов, Калмыков и другие, выступая единым фронтом, не торопились встать под высокую руку адмирала. Неожиданно разразившийся конфликт Колчака с атаманом Семеновым вынудил Верховного идти на попятную. Суть конфликта заключалась в следующем.

В 20-х числах ноября 1918 года (сразу после переворота, приведшего Колчака к власти) адмирал арестовал и предал суду непосредственных исполнителей этого переворота, однополчан Анненкова, полковника В. И. Волкова, который стал к этому времени командиром Сибирской казачьей дивизии, командира 1-го казачьего Сибирского Ермака Тимофеева полка войскового старшину А. В. Катанаева и командира партизанского отряда войскового старшину И. Н. Красильникова. Семенов потребовал от Колчака их освобождения и предупредил: «В случае неисполнения моего требования, я пойду на самые крайние меры и буду считаться с Вами лично». Вслед за этим он прервал телеграфную связь между Омском и Дальним Востоком, а на Забайкальской железной дороге задержал поезда с грузами, отправленными Колчаку Антантой. В своих мемуарах Семенов эти действия отрицал, а заступничество за Волкова, Катанаева и Красильникова объяснил тем, что, зная, что все перечисленные офицеры, принадлежащие к Сибирскому казачьему войску, являлись одними из инициаторов и первых участников вооруженной борьбы с красными, он решил вмешаться в их судьбу офицеров и постараться избавить их от суда за поступок, носивший высоко патриотический характер{167}.

В Омске эти действия Семенова восприняли как бунт и попытались быстро покончить с ним. В конце ноября приказом № 60 Семенов был объявлен изменником, а 1 декабря 1918 года Колчак издал резкий приказ № 61, в котором говорилось:

1. Командующий 5-м отдельным Приамурским корпусом полковник Семенов за неповиновение, разрушение телеграфной связи и сообщений в тылу армии, что является актом государственной измены, отстраняется от командования 5-м корпусом и смещается со всех должностей, им занимаемых.

2. Генерал-майору Волкову подчиняю 4-й и 5-й корпусные районы во всех отношениях на правах командующего отдельной армией с присвоением прав губернатора, с непосредственным подчинением мне.

3. Приказываю генерал-майору Волкову привести в повиновение всех неповинующихся Верховной власти, действуя по законам военного времени{168}.

Волков со своим штабом направился на Дальний Восток, но далее Иркутска проехать не смог, а посланные им в Читу офицеры были изгнаны оттуда Семеновым.

Анненков так прокомментировал это событие:

«Во Временном Сибирском правительстве шла политическая чехарда. Министры менялись, как перчатки. Командующие фронтами тоже менялись почти ежечасно. Творился ад, и чехи, видя это, собирались уходить. Их не пускали, и чуть было не открылся внутренний фронт с союзниками. На счастье Временному правительству удалось арестовать Директорию и выслать за пределы Сибири. Дутову дали почетное место инспектора кавалерии и командировали в Японию. Дутов сошел со сцены. Осталось справиться с атаманом Семеновым. Сперва ему предложили добром подчиниться, но он ответил, что он знает Колчака как бездарную личность и не находит нужным ему подчиниться. Тогда был командирован генерал Волков, знаменитый тем, что арестовал Директорию. Генерал Волков вручил атаману Семенову ультиматум, дав срок 36 часов на размышления, но Семенов дал Волкову два часа на отъезд, пообещав в противном случае расстрелять».

Генерал Волков уехал ни с чем. Семенов был объявлен предателем и изменником. Все газеты начали травить Семенова и атаманщину. Против Семенова послали корпус Временного правительства, но атаман Анненков отправил телеграмму следующего содержания:

«„Адмиралу Колчаку. В то время, когда вся Россия подчинилась большевикам, Семенов выступил против них на Дальнем Востоке, я — в Сибири, и атаман Дутов — в Оренбурге. Благодаря атаманству, возродилось Временное правительство, которое пока еще ничем особенным себя не проявило. Настоятельно прошу прекратить выпады против атаманства. Предупреждаю, что, если против Семенова будут высланы войска, высылайте одновременно и против меня, ибо я считаю Семенова главным действующим лицом в борьбе с большевиками и немедленно выступаю на юге“.

Телеграмма очень всполошила Колчака, немедленно были закрыты газеты, травившие Семенова, а с Семеновым постарались уладить, отдав приказ, что вышло недоразумение и что Семенов — хороший».

Анненков всегда питал ненависть к Верховному и бунтовал против подчинения ему, однако обстоятельства заставили атамана подчиниться и, после некоторого кокетства, принять от Верховного чин генерала: он понял, что до Семенова — далеко, а в одиночку он будет легко раздавлен здесь или Колчаком, или большевиками. Неприязнь к Колчаку он сохранил на всю жизнь, хотя, казалось бы, уже пожилой по сравнению с Анненковым, имеющий крупные заслуги перед Отечеством, адмирал должен был вызывать у молодого офицера только уважение, но на деле выходило наоборот. Даже по прошествии многих лет после трагической гибели Колчака строки записок Анненкова, посвященные адмиралу, дышат неприятием и несправедливостью.

Возможно, неприязнь Анненкова к адмиралу объясняется тем, что атаман считал и неоднократно заявлял о том, что старые генералы — это хлам, который неспособен вести войну по-новому, и поэтому они проигрывали бой за боем прежде — немцам, а теперь — большевикам? Правда, Анненков не расшифровывал, на чем основано это его мнение. Но это сделал кадет Н. Петров в письме В. Пепеляеву[69] от 16 (29) января 1920 года:

«Мы с нашими старыми приемами, старой психологией, старыми пороками военной и гражданской бюрократии, петровской табелью о рангах не поспеваем за ними»{169}.

Сам же Анненков был свободен от этих пережитков, по-новому строил взаимоотношения с начальством и с подчиненными, по-новому формировал свою дивизию и по-новому воевал. Поэтому ему и способствовал успех.

Отрицательное отношение Анненкова к Колчаку можно объяснить и тем, что он не понял игры адмирала с интервентами и принимал за чистую монету его действия и обещания расплатиться с ними за счет интересов будущей России. А может быть, он связывал неудачи белых армий на Восточном фронте с тем, что адмирал, большой специалист в морском деле, был дилетантом в сухопутном?

Едким сарказмом дышат строки, в которых Анненков описывает действия Колчака при приближении красных к его столице:

«Каждый день фронт приближается к Омску. Напрасно „умные“ командиры советуют Колчаку оставить на фронте лишь кавалерию, а всю пехоту направить на линию Ново-Николаевска, чтобы она отдохнула и оправилась. Колчак по-прежнему остается профаном в деле командования массами. Он говорит: „С винтовкой в руках я буду защищать Омск в передовой линии“. Но вот красные уже под Омском. И что же? Где Колчак? Его не видно с винтовкой в руках в передовой линии. Он уже в Ново-Николаевске, окруженный чехами, создает приказы и многообещающие манифесты. Увы, он не производит никакого впечатления. Армия бежит на восток».

Еще один умный совет подает Колчаку атаман Анненков:

«„Положение сибирского фронта сразу облегчится, если Вы прикажете армии отступать на Алтай и Семиречье. Это богатый, хлебный край и много естественных удобных позиций — армия будет спасена“.

Напрасно: Колчак думает лишь о своей шкуре».

Последнее обвинение, конечно, чудовищно и некорректно. Но совет Анненкова, если действительно таковой давался, был толковым.

Г. Х. Эйхэ, командовавший в годы Гражданской войны 5-й армией, вспоминал: «Во второй половине ноября 1919 года в Ново-Николаевске с участием самого Колчака решался вопрос, как быть дальше. Предложение повернуть войска на юг, чтобы южным путем (через Западный Китай) прорваться в Туркестан, было отвергнуто как фантастическое»{170}. Конечно, пройти из Сибири в Туркестан через Западный Китай было трудно потому, что пришлось бы идти через безводные пустыни и предгорья Памира до Туругарта и Иркештама, так как перевалить через Тяньшань в другом месте крупным войсковым силам было негде. Другое дело — идти через Семиречье. Здесь армия Колчака оказалась бы на дружественной территории и имела бы все возможности привести себя в порядок, а Антанта осталась бы один на один с большевиками. Усиленная частью колчаковских войск, группировка Анненкова сбила бы слабый заслон красных на Семиреченском фронте и через Верный, Пржевальск и другие направления прорвалась бы в Среднюю Азию, проложив туда путь и всей армии Колчака. Здесь наверняка произошло бы объединение его с басмачеством и другими силами контрреволюции с последующим ударом на Москву. Но Колчак предпочел другой путь…

Неприятие Колчака Анненковым проявилось и в том, что он не сразу принял от Верховного правителя это звание, долго не надевал генеральскую форму и не называл себя генералом, именуясь по-старому войсковым старшиной или атаманом, что ему особенно нравилось, или полковником.

Однако Анненков все-таки надел генеральские погоны, пояснив при этом: «„Слухи о том, что я сказал, что могу быть произведенным в генералы только царем, неверны. Все звания мне присвоены не им. Полковником я произведен казачьим кругом за боевые заслуги на Уральском фронте, в войсковые старшины — при Керенском. При царе я был в чине есаула“. Одной из причин непринятия генеральского звания Анненков называет осуждение присвоения Колчаком этого высокого звания ряду капитанов и поручиков, осуществивших переворот 18 ноября 1918 года, в результате которого адмирал пришел к власти».

Впрочем, Анненков отрицательно относился не только к Колчаку, но и к его правительству. В тех же его записках читаем:

«…прибыло несколько человек, которых стали именовать Временным Сибирским правительством. Во главе его стоял полковник Гришин-Алмазов. Почему именно эти лица должны править Сибирью, никому не было известно. Это была крупная ошибка начавших восстание, ибо во главе стояли лица, которые с первых же своих шагов показали свою полную бездарность и неспособность».

Феномен относительной независимости Анненкова от Верховного интересовал многих, вызывая и восхищение, и злость, и стремление к подражанию. Интересовал этот феномен и суд. Но полностью его раскрыть не удалось никому. Можно полагать, что одной из причин такой безнаказанной независимости Анненкова было то, что Колчака удовлетворяли те отношения, которые сложились у него с атаманами, и он опасался закручивать гайки.

Участник Гражданской войны, писатель В. Я. Зазубрин делает такую зарисовку: поверженный адмирал, перебирая в памяти эпизоды своего руководства Белым движением в Сибири, вдруг вспоминает:

«Атаман Анненков не хотел даже дать сведений, сколько у него штыков. Грубый. „Не Вы мне дали их, не Вам и считать!“»{171}. Трудно, очень трудно найти сейчас истинные причины непростых взаимоотношений адмирала и атамана. Но они были, портили обоим нервы и не могли не влиять на дело отрицательно.

Агония

Части 5-й армии Восточного фронта стремительно приближались к Семипалатинску. Белое воинство неудержимо катится к югу. Текут из-под Волчихи, Тальменки, Рубцовки и анненковские полки Черных гусар и Голубых улан, оставленные в свое время атаманом в Семипалатинске и брошенные сюда генералом Ефтиным[70] как последний резерв 2-го Степного корпуса.

«Славные партизанские полки гибнут, сдерживая натиск красных, но, к сожалению, партизан не много — 10–12 тысяч, и к Семипалатинску остается около двух тысяч. Сдающихся полков нет, а остальные погибли на поле брани», — пишет Анненков.

Командование 2-го Степного корпуса начинает лихорадочно готовить город к обороне. Семипалатинск объявляется на особом положении, издается приказ о призыве всех, способных носить оружие, офицеров, находящихся вне армии, приглашают явиться для назначения в войска, вокруг города отрываются окопы, устанавливаются проволочные заграждения.

Между тем советские войска приближались. 29 ноября они выбили белых из Поспелихи и Рубцовки и подошли к станции Аул, что в 45 километрах от Семипалатинска.

В городе начинается паника, офицеры покидают подразделения и бегут из него, штаб корпуса теряет управление войсками, которые, распропагандированные большевиками, ждут развития событий в готовности к переходу на сторону красных.

Воспользовавшись ситуацией, большевики-подпольщики в 8.30 вечера 30 ноября подняли восстание. На сторону восставших начали переходить белые войска (саперная, пулеметная, телефонная роты, егерский батальон и другие). В первом часу ночи 1 декабря штурмом был взят штаб 2-го Степного корпуса, захвачено много офицеров во главе с бывшим командиром корпуса генералом Бржезовским, оказавший сопротивление начальник штаба корпуса генерал Лукин был убит при входе в здание. Разрозненные части и подразделения белых бежали за Иртыш.

К 4 часам утра 1 декабря восстание рабочих и солдат победило. В этот же день командир корпуса генерал-майор Ефтин телеграфировал Анненкову из Улугуза: «Все части восстали, остались в Семипалатинске, отошли со мной до 50 офицеров»{172}.

10 декабря советские войска вступили в Семипалатинск, где соединились с 4-м крестьянским партизанским корпусом, и на следующий день двинулись в Каркаралинск.

13–14 декабря, буквально с колес, Ефтин связался с Анненковым и просил его принять командование фактически уже не существующим корпусом. Видя безвыходность положения и полную неспособность Ефтина к командованию войсками, Анненков согласился. В будущем это прибавило ему дурной славы, так как теперь все части корпуса стали анненковскими, а весь его личный состав до последнего солдата — анненковцами, и все грехи этой людской махины стали отныне грехами Анненкова, и они будут ему приписаны на Семипалатинском процессе, и он от них не отвертится.

Бывший красный партизан С. Д. Малахов так вспоминает о только что испеченных анненковцах: «Семипалатинцы в конце 1919 года свергли колчаковскую власть. Отряды Анненкова отступали и на своем пути жестоко расправлялись с населением. Наш 1-й Революционный партизанский красный полк по пятам гнался за ними. Анненковцы заняли Карповку, их выгнали, и они отступили к поселку Троицкому и подожгли его. А к концу дня поселок был освобожден, и мы обнаружили свыше сотни трупов. Мы вырыли братскую могилу и похоронили погибших крестьян»{173}.

Некоторым свидетелям-воспоминателям верить нужно очень осторожно: одни, достигнув преклонного возраста, часто заменяют явь своими фантазиями, другие, желая сделать приятное власти, придумывают эпизоды, которых никогда не было в действительности, третьи рассказывают байки просто для того, чтобы побахвалиться, подать себя в интересном, а то и героическом ракурсе.

Некоторые показания вызывали возражения Анненкова:

— Разрешите! — обратился он к суду. — Войска оставили Семипалатинск. С ними отступал штаб Степного корпуса. Говорят, я давал приказания, как и куда отступать. Логически разбираясь, я должен был давать приказания командиру корпуса, которому я был подчинен!

— Вам было известно, что Семипалатинск эвакуируется? — перебивает его прокурор.

— Он пал неожиданно! — отвечает Анненков и добавляет: — По прямому проводу командир корпуса передавал послать ему подкрепление!

— Много было послано? — интересуется прокурор.

— Два полка по Сергиопольскому тракту! — отвечает Анненков.

— А вы советовались с командиром корпуса, куда и по какому тракту отсылать?

— Я был ему подчинен и должен был выполнить его приказ!

— Но ведь он был бит и могло быть так, что он мог не приказывать, а только просить! Могло это быть? — настаивает прокурор.

Анненков не отвечает, может быть потому, что ему надоело объяснять элементарные вещи, тем более что он только что о них напоминал.

Денисов, присутствовавший при телефонном разговоре Анненкова с Ефтиным, рассказывает:

— За два дня до падения Семипалатинска командир корпуса Ефтин вызвал Анненкова к прямому проводу и просил атамана прийти к нему на помощь. Он просил послать ему один или два полка, чтобы отстоять Семипалатинск. Анненков отвечал ему, что об этом нужно было раньше думать, а не тогда, когда все пропало и помочь нельзя! Но все же Анненков согласился послать Лейб-атаманский полк. Командир корпуса был очень доволен и просил Анненкова приехать самому.

Через два дня Семипалатинск пал. Убили начальника штаба, и все бежали за Иртыш… Ефтин был настолько потрясен этим переворотом, что два дня не мог говорить. Когда к нему вернулся дар речи, он стал говорить с Анненковым и просил принять командование корпусом. Фактически уже корпуса не было, а оставалась только 5-я дивизия на южном фронте и партизанский корпус. Тогда Анненков принял корпус и приступил к организации.

— Анненков, вы привлекали к ответственности командиров за сдачу Семипалатинска? — интересуется общественный обвинитель.

— Да, привлекал, так как его можно было удержать и даже укрепиться!

«Семипалатинск пал прежде времени, — напишет Анненков позже в своих воспоминаниях, — позорно его бросили на произвол судьбы и три дня в нем было безвластие.

Несчастным партизанам пришлось степью идти в сильные морозы к своему атаману, теряя сотни замерзшими и мертвыми. Жалкие остатки приходят с Северного фронта. А Северный фронт докатился до Ново-Николаевска и рассыпался в прах». По факту сдачи Семипалатинска было назначено следствие над Ефтиным и начальником штаба корпуса, но Ефтин доказал, что Семипалатинск пал не по его вине, а по вине Бжезовского.

Разгром Колчака, освобождение северной и северо-восточной частей Степного края лишило белые войска баз снабжения. Под ударами красных остатки колчаковской и дутовской Оренбургской армий неудержимо катились в Северное Семиречье. Здесь белое командование намеревалось создать плацдарм для дальнейшей борьбы против большевиков, а в случае неудачи это был удобный район для вывода войск в Синьцзян и их сохранения до лучших времен. В ноябре 1919 года Оренбургская армия прибыла в район действий Анненкова — Гулидова — Ярушина.

Со своей стороны, советское командование планировало наступлением крупных войсковых сил из района Гавриловского уничтожить белых в Северном Семиречье и не дать им возможности прорваться за границу.

Для совершенствования управления войсками Анненковым было принято решение о расформировании 5-й дивизии как ничтожной в боевом отношении. Была расформирована и Ярушинская бригада, а ее личный состав был передан в Сергиопольский и Зайсанский полки. На базе имеющихся сил и средств были сформированы Северная и Южная группы войск под командованием соответственно Анненкова и Щербакова.

Как известно, после падения Черкасской обороны Анненков часть сил перебросил под Урджар и в район Сергиополя, где они вместе с остатками 2-го Степного корпуса и дутовской армии пытались остановить наступление красных со стороны Каркаралинска. Силы Анненкова на Семиреченском фронте составляли 5707 бойцов. Из них 3907 штыков и 1800 сабель{174}. Кроме того, в крупных станицах имелись белоказачьи формирования.

По данным сводки 3-й Туркестанской дивизии от 8 февраля 1920 года, в дивизии Анненкова насчитывалось 5000–6000 бойцов, в дивизии Гулидова — 2000, с Дутовым прибыло 30 000 человек, из них вооружены 1000 и те никакой реальной силы не представляют{175}. Главные силы белых были сосредоточены в районе Капала.

Все данные о силах дивизий Анненкова и других белых военачальников на последнем этапе их действий не могут быть точными, потому что они постоянно изменялись в результате прибытия к Анненкову и Щербакову отступающих белых частей, а также сдачи в плен, ухода в Китай, дезертирства их личного состава и других причин. Верить можно только цифрам Анненкова и Денисова, но они, к сожалению, их не оставили. Мне удалось увидеть черновой подсчет этих сил и средств, сделанный Анненковым карандашом на небольшом листке бумаги в период его нахождения его в семипалатинском следственном изоляторе:

Состав 5-й дивизии на июнь 1919 года:

17-й Семипалатинский полк;

18-й Сергиопольский полк;

19-й Петропавловский полк;

20-й Зайсанский полк

Заилийский полк;

Алатовский полк.

К июню 1919 года дивизия Анненкова была примерно такого состава:

Стрелковая бригада — 2 полка;

Оренбургский казачий полк;

Конвойный конный полк;

Кавалерийская бригада — (Гусарский и Уланский полки)

Три киргизских полка;

3-й сводный казачий полк;

Инженерный полк;

Два артиллерийских дивизиона — 16 3-дюймовых пушек и дальнобойная батарея — 2 орудия.

Штадив с командой.

Общее количество личного состава: у Анненкова, без 5-й дивизии:

Кирасирский полк — 900 чел.

Уланский полк — 700 чел.

Гусарский полк — 450–350 чел.

Атаманский полк — 900 чел.

Драгунский полк — 380 чел.

Китайский полк — 750 чел.

3 алашских полка по 2 тыс. чел.

Оренбургский полк — 600 чел.

В середине марта в район действий Анненкова — Гулидова — Дутова начинают прибывать отступающие из Семипалатинска части. Их мало, и они неполного состава. В разведсводке штаба Турквойск отмечается, что 12 марта через Абакумовкую прошли 1-й эскадрон Черных гусар в 200 сабель и 1-й конно-офицерский взвод в 70 сабель. Наступающие части ориентировались на то, что пехотных частей у Анненкова нет, их он предполагал формировать из дутовской армии, которая в данный момент небоеспособна вследствие дезорганизованности, отсутствия обмундирования и большого количества больных. Особо подчеркивалось, что в частях Анненкова наружного разложения не замечено и что они хорошо обучены, но испытывают недостаток в одежде. На усиление гарнизона станицы Арасанской Анненковым направлен отдельный конно-таранчинский дивизион[71], (вскоре переброшен на усиление гарнизона Абакумовской, где перешел на сторону красных).

Между тем наступление красных успешно развивается. 12 марта они уже в Сергиополе.

Войдя в Сергиополь, Красная армия не решилась продолжать наступление. Лишь 10 марта созданная здесь военная группировка, получившая название Сергиопольской, двинулась на юг, где ей должны были противостоять Северная группа противника под командованием Анненкова и Южная — под командованием генерала Щербакова. Уже 12 марта 74-й и 75-й кавалерийские полки, входящие в состав правого фланга группировки, были в 200 верстах от исходного района и 15 марта выбили белых из пикета Джус-Агачский, затем из села Романовского и установили связь с частями 3-й Туркестанской стрелковой дивизии, действовавшей под Капалом. Отсюда 75-й кавполк поворачивает на ставку Анненкова — Уч-Арал (Стефановское), а 74-й кавполк — на Абакумовскую и Лепсинск. Продвижение 75-го кавполка идет несколько медленно: кроме стычек с воинскими подразделениями белых, красные постоянно подвергаются нападениям со стороны вооруженных Анненковым киргиз.

15 января 1920 года Анненков попытался прорвать красный фронт в районе аула Акишке, сел Солдатское и Калиновка и развить наступление на Гавриловку. Однако эта попытка окончилась неудачей: деморализованные войска действовали вяло, и до 1,5 батальона белой пехоты перешло на сторону красных, остальные войска были отведены в тыл.

В это время левый фланг Сергиопольской группировки в составе 105-й и 176-й стрелковых бригад преследует противника, отступающего в направлении станицы Урджарской. 19 марта красными войсками после упорного боя занят пикет Каракольский (100 верст южнее Сергиополя).

Противник отступает в юго-восточном направлении. 22 марта красные, преодолев его упорное сопротивление, находятся уже в 30 верстах северо-западнее станицы Урджарской, отбивают у белых 2 орудия, 3 пулемета, берут пленных и в тот же день входят в станицу. Белыми оставлен лазарет с больными и санитарами без врачей и фельдшеров. Отсюда 314-й и 315-й стрелковые полки 105-й стрелковой бригады устремляются на Уч-Арал, Маканчи, Рыбачье, а 176-я бригада — на пограничное укрепление Бахты.

24 марта из Красноярска за подписями начальника штаба 5-й армии Гарфа и военкома Паш по телеграфу был получен приказ о форсировании операции на Урджарском направлении с тем, чтобы по ее окончании бросить все освободившиеся войска на Капал. Но операция уже идет к завершению и без этого приказа. 26 марта 176-я бригада заняла Хатынсу, Ивановское и пикет Атаганский (30 верст западнее Бахты) и, войдя в связь с партизанами, наступает на Бахты и 27 марта врывается в село. 31 марта 13-я кавдивизия разоружила части противника в районе пикета Басканский. Противник бежал в Китай.

В ночь на 25 марта специально сформированный отряд 105-й бригады внезапно атаковал ставку Анненкова Уч-Арал, однако взять село не смог, да такая задача ему и не ставилась.

В этот же день, 25 марта, 105-я бригада наступает уже в 80 верстах южнее Урджарской, а 29 марта она заняла Уч-Арал и, захватив у противника 9 орудий, повела наступление на села Андреевское и Осиновское.

Остальные части правого фланга, не встречая сопротивления, продвигаются на юг, ведя активный поиск отходящего противника. 18 марта в направлении села Абакумовского выслан эскадрон 1-го кавалерийского полка. 19 марта красные уже в селах М. Лепсинское и Романовское и берут в плен 300 солдат и 14 офицеров. 20 марта в долине реки Биен (50 верст северо-восточнее Ак-Икчинска) эскадрон 1-го полка столкнулся с заставой противника и, захватив пост в составе семи солдат и одного офицера, вернулся обратно. В этот же день белые были выбиты из села Абакумовского. Отсюда на Лепсинск наступает 74-й кавполк.

Дальнейшему продвижению красных частей вглубь Семиречья и соединению их с Сергиопольской группировкой мешала Капальская группировка Щербакова — Анненкова. Ее разгрому красное командование придавало огромное значение. Он должен был явиться прологом к полному уничтожению здесь белогвардейских сил и к ликвидации Семиреченского фронта. Непосредственное выполнение этой задачи было возложено на 3-ю Туркестанскую стрелковую дивизию, которой командовал И. П. Белов[72].

Силы красных, сосредоточенные под Капалом, составляли 4 батальона, 15 кавалерийских эскадронов при 9 легких и 2 тяжелых орудиях, силы белых — 18 сотен и один эскадрон при 3 орудиях.

Еще 26 февраля командование красного 26-го полка 3-й стрелковой бригады вступило в переговоры с гарнизоном Капала о капитуляции. Казакам гарантировалась неприкосновенность. Но предложение было отвергнуто. Однако другие части вели себя менее стойко и даже предательски. Неожиданный удар по боеспособности анненковских войск нанес егерский батальон, восставший в станице Аксуйской 6 февраля 1920 года. Здесь к солдатам примкнули некоторые офицеры. Восставшие в количестве около 600 человек с пулеметами, оружием и имуществом ушли в Гавриловку в расположение красных частей{176}. В Гавриловку прибыло 361 солдат и 14 офицеров с 6 пулеметами и 288 винтовками. 28 февраля на сторону красных перешел алашордынский отряд, стоявший в урочище Кусан.

После перехода на сторону Красной армии 1-го батальона и 12-й роты Семиреченского стрелкового полка Анненкову пришлось оставшуюся часть полка разоружить и расформировать.

Положение войск Анненкова становилось отчаянным. Натиск наступающих со стороны Сергиополя, Капала и Верного красных частей усиливался, а противопоставить ему было уже нечего. Под влиянием неудач войска Анненкова разлагались, люди теряли стойкость и веру в то дело, ради которого они собрались под его знамена. В армии зрели заговоры, то здесь, то там вспыхивали недовольства и бунты, участились переходы на сторону красных целых частей и подразделений. Анненков понимал, что выстоять перед натиском красных он не сможет и всякие попытки делать это — бессмысленны.

Позже Анненков так описывал агонию своих войск: «Выбросив за границу Бакича, красные повернули и идут на юг вдоль границы, отрезая путь отступления. Вторая группа идет на Уч-Арал, параллельно в 80 верстах. Это бы ничего, красных можно разбить, но командиры докладывают, что через несколько дней не останется здоровых людей…

Уже двое суток город Капал окружен красными и гарнизон отбивает атаки. По радиотелеграфу начальник гарнизона сообщил, что казаки-семиреки, главным образом офицеры, не прочь заключить с красными мир. Говорят об этом открыто. Атаман немедленно по телеграфу вернул с пути партизанский полк „Гусар смерти“, которые шли на выручку Капала. К чему его выручать? Всем партизанским полкам было приказано спешно идти на Уч-Арал».

29 февраля командующий Туркфронтом приказал послать к Щербакову, а если возможно, к Анненкову делегацию с предложением сдаться, гарантируя обеспечение личной неприкосновенности всем сдавшимся и согласившимся признать советскую власть и не предпринимать никаких действий в будущем, могущих навредить советской власти. «При этом, — говорилось в приказании, — надлежит указать белому командованию о тех грандиозных успехах, которые имеют место в последнее время красные войска на всех фронтах, на полный разгром противника и на полную бесполезность дальнейшего сопротивления всех тех, кто сопротивляется в Семиречье, объединяясь командованием Анненкова и Дутова и проч.». Командующий приказывал делегацию выслать в составе трех человек, фамилии которых сообщить для утверждения, не позже 1 марта. Противнику для ответа дать двенадцать часов с момента вручения предложения. В случае неудовлетворительного ответа немедленно начать наступление{177}.

4 марта комбриг 3-й стрелковой Павлов и военком Буленко донесли:

«Наших делегатов в Капал не пустили. Пакет вручен уполномоченному офицеру в двенадцать часов второго марта. Принявший пакет офицер от имени белого командования сообщил, что через 12 часов ответ дан не будет, и предложил приехать за ответом третьего марта в 12 часов дня. На основании Инструкции сделано распоряжение делегатам, чтобы они за ответом не ездили. Таким образом, предложение считается отвергнутым»{178}.

В этот же день бригада начала наступление на Капал, но, вследствие сильного снежного бурана, продолжавшегося в течении двух дней, наступающая пехота понесла значительные потери обмороженными и дошла до изнеможения. Поэтому, а также в связи с недостатком фуража для кавалерии, войска в ночь на 6 марта были отведены на исходные позиции.

Поняв, что с налета Капал не взять, красное командование начинает кропотливую подготовку наступления на город. С целью воспрепятствования отступлению противника на Капал и принуждения к сдаче его гарнизона, 23 марта город подтянутыми красными частями окружен, одновременно кавалерийской группой перехвачен тракт Капал — Арасан. На сторону красных перешли 30 перебежчиков, среди них — несколько офицеров-казаков. В этот же день была пресечена попытка отряда белых силою до 300 человек пробиться в Капал из станицы Арасанской. Кольцо вокруг Капала сжимается.

Успешные наступательные действия красных на Бахтинском и Уч-Аральском направлениях удручающе подействовали на гарнизон Капала, и он решил сдаться. В 10 часов 26 марта белое командование выслало делегацию, которая заявила о прекращении сопротивления. 28 марта в 15 часов 45 минут капальскому гарнизону был предъявлен ультиматум о сдаче в течение 24 часов оружия. Условия капитуляции были вручены начальнику гарнизона Капала полковнику Бойко[73] и были приняты.

Мирный договор был подписан. В 17 часов 28 марта красные войска вступили в Капал. Гарнизон Капала в составе партизанского полка (209 сабель), Приилийского полка (275 сабель), Алатавского полка (518 сабель), Управления коменданта полевого этапа (51 человек), команды капальского артиллерийского склада (16 человек), рабочей колонны (17 человек), команды связи (15 человек), казачьей батареи (60 человек), 2-й отдельной радиостанции (3 человека), капальского продовольственного магазина (15 человек) и штаба Южной группы (6 человек) во главе с ее временным командующим полковником Бойко разоружены. Однако сопротивление Арасанского гарнизона продолжалось. Он прекратил сопротивление лишь после трехчасового боя в 13 часов 30 минут 28 марта.

Преследование группы командующего Южной группой генерала Щербакова в количестве 150 человек окончилось неудачей: ей удалось оторваться от преследователей и уйти в Китай. С падением главного опорного пункта белых войск в Семиречье — Капала — началась цепная реакции прекращения сопротивления и сдачи других гарнизонов. 29 марта сложили оружие гарнизоны станиц Аксуйской и Саркандской, без сопротивления сдавались гарнизоны других станиц и сел.

По донесению врид. (временно исполняющего должность. — Примеч. ред.) начальника штаба 3-й Туркестанской дивизии Осипова и врид. ее военкома Костюка от 5 апреля 1920 года «части противника с радостью встречают наши войска».

7 апреля красные вошли в Лепсинск, где захватили 9 орудий, много винтовок, имущества. Преследования противника не производилось{179}.

Как пишет Анненков, он отлично сознавал, что создавалось положение, при котором его армия не сможет долго держаться, но он хотел выиграть время, чтобы дотянуть хотя бы до весны, до подножного корма, а потом двигаться на юг, имея до 15 тысяч конницы.

«Увы, — с горечью вспоминает он, — надежды не оправдались! Оренбуржцы не хотели больше драться. Они говорили: „Мы не признаем атамана Анненкова. Мы знаем лишь своего атамана — Дутова. Он устал, а мы не меньше его устали. Он командовал, а мы кровь лили“. Эти разговоры почти открыто шли всюду и среди рядовых, и в штабах».

Возмущенный Анненков издал приказ, в котором писал: «В Оренбургском отряде слышу разговорчики, которые тяготят славных партизан. Я принял вас не для того, чтобы кормить и содержать на попечении, и я сумею заставить вас драться!»

Приказ был подтвержден несколькими расстрелами, в том числе двух полковников. Оренбуржцы притихли, но началось дезертирство и бегство за границу. Анненков принял меры, выставив на путях к границе заслоны, которые изымали у уходивших оружие, казенные вещи, военную форму, лошадей. «Вы — беженцы, — объясняли они возмущавшимся дезертирам, — вам это уже не нужно, а мы будем драться!»

Пока полки шли, из Лепсинска была получена телеграмма: «Атаман Дутов со своим конвоем бежал в Китай. Власть Советов восстановлена. Призываю всех встать на борьбу с атаманом Анненковым. Председатель Лепсинского Совдепа Горбачевский».

Вот так номер выкинул Дутов! Ни слова атаману, ни телеграммы! А кто такой Горбачевский? Это командир 20-го стрелкового полка славной армии Колчака! Вот какие полковники командовали полками Сибирской армии! Шила в мешке не утаишь!

Весть быстро разнеслась по полкам. Атаман Анненков не особенно опасался восстания среди партизан, но чужая душа — потемки. «Среди 7 тысяч партизан 4 — мобилизованных, т. е. 50 %, а у них большое желание уйти домой. Они теперь уже не нужны, но как их распустить, чтобы они не стреляли в затылок? Трудная задача».

Оборона Анненкова продолжала трещать. Дутовские полки сдавались один за другим, а те, что не сдались, вслед за своим атаманом ушли в Китай, не предупредив об этом Анненкова и оголив его правый фланг.

Белое движение в Семиречье заканчивалось крахом, и нужно было принимать решительные меры, чтобы вывести остатки своих войск из-под удара. Выход был только один — интернироваться в Китай. Только так можно было сохранить тысячи жизней и кадры для продолжения борьбы. А в том, что такое время наступит, Анненков не сомневался.

«Партизанские полки прибыли в Уч-Арал к своему атаману, — вспоминает он. — Нужно кончать то дело, которое отняло сотни тысяч казаков. Одним словом, нужно закрыть лавочку. Нужно прикрыть эту войну, ибо один в поле не воин. Не нужно доводить до того, чтобы вас выгнали из пределов России, нужно самим уйти с честью. Атаман видит, что деревня Уч-Арал не может вместить и кормить весь отряд, Она уже тяготится. Он созывает крестьян и говорит им:

— Два с половиной года мы сражались против большевиков, вы помогали нам. Теперь уже нам трудно бороться. Все в руках большевиков. Если мы будем здесь держаться, то потом вам будет плохо. Мы уйдем и уйдем по-доброму. Смотрите, не вздумайте сразу переменяться и стать нашими противниками, иначе наше возвращение будет для вас губительным.

Крестьяне плачут и уверяют в дружбе. Действительно, это единственная деревня, ни разу не признававшая власть Советов. Кругом все деревни, освобожденные партизанами, объявляли власть Советов, был случай, когда в уходящий полк стреляли из Андреевки.

Первым уничтожили кожевенный завод, потом — 12 грузовых автомобилей, потом — 8 лишних орудий, потом — горы снарядов. Атаман сам всюду руководил. Он ничего не хочет оставлять врагу. Все уничтожено, хоть шаром покати. Можно уходить». («Колчаковщина»).

И все-таки вариант возможного ухода войск в Китай Анненков со своим штабом не обсуждал и такой операции не планировал. Это решение у него возникло внезапно. Толчком к нему явилось восстание гарнизона в поселке Герасимовское.

Свидетель на процессе артиллерийский вахмистр Вордугин, прослуживший в отряде два года и выдававший себя за инициатора и руководителя этого восстания, показывает:

— 25 марта нашим гарнизоном было поднято восстание в поселке Герасимовка. Захватили гауптвахту и освободили более 40 крестьян. Выбрали оружейный склад, убили коменданта. Командир батареи Кузнецов сбежал: он был кем-то предупрежден. Орудия остались у нас. Были организованы повстанческий штаб и военный совет. Послали Никифорова и Шевцова в Осиновку для связи и сообщения.

По показаниям Денисова, реакция Анненкова была мгновенной: он вызвал кирасирский полк, а сам, захватив с собой летучий отряд и две пушки, ушел по направлению к Глиновке.

Подойдя к Герасимовке, Анненков по какой-то причине решил не входить в нее и повернул обратно.

— Повстанцы победили! — бахвалился на суде Вордугин, — и пытались даже преследовать бежавшего Анненкова, но, не имея хороших лошадей, сделав только 120 верст, вынуждены были вернуться обратно.

Видимо, это пустое хвастовство: вряд ли эти «повстанцы» осмелились бы преследовать Анненкова, потому что настолько далеко отрываться от своего лагеря для них было бы безумием, двойным безумием было бы отрываться от своих пушек, так как восставшие были артиллеристами.

Но тем не менее в эту ночь Анненков принял окончательное решение о прекращении борьбы и уходе в Китай. (Можно предположить, что именно по этой причине он не стал связываться с мятежной Герасимовкой.) Чтобы избежать при отходе непосредственного соприкосновения с противником и обеспечить тем самым успех операции, он решил начать отход немедленно и для всех внезапно. Анненков заезжает в Андреевку к командовавшему 5-й дивизией после ухода Щербакова в Китай полковнику А. А. Асанову[74] и передает ему командование остатками своих войск в этом районе.

Одновременно он доводит до него решение о прекращении борьбы с Советами и уходе войск в Китай и приказывает ему следовать с войсками, согласными на это, к китайской границе. Местом сбора частей, принявших решение уходить в Китай, был определен район Джунгарских ворот, куда Анненков и направился.

Ночью Денисову, находившемуся в Уч-Арале, поступила информация.

— Из Андреевки, — рассказывает он суду, — временно исполняющий обязанности начальника штаба передал, что Асанов перешел на сторону красных и ушел в Черкасское. Им был отдан приказ: «Довольно проливать кровь, атаманы сбежали. Я приказываю всем партизанским полкам оставаться на местах и так далее…» Тут по радиотелеграфу было передано, что части Бакича покидают фронт и уходят за границу. Наши полки были сильно потрясены переходом Асанова на сторону красных. Нами сразу же было решено немедленно уходить в сторону китайской границы.

Вскоре в войска пришел другой приказ Асанова.

— Я помню текст этого документа, — докладывает суду Вордугин: — «Ввиду того, что Анненков сбежал за границу, я остался исполнять свой долг. Выезжаю в Романовку за инструкциями в полк имени Степана Разина».

Привожу полный текст этого приказа:

Приказ Семиреченской армии

№ 2

с. Осиновка

14/27 марта 1920 года

От командующего Семиреченской армией атамана Анненкова мною получена телеграмма, которой он извещает, что в силу сложившейся обстановки принужден с частью отряда своего имени отходить к пределам Китая, оставив остальные части на моей ответственности для самостоятельных действий.

Считаясь с общим желанием всего народа о прекращении братоубийственной распри, приказываю:

1. Всем частям Семиреченской армии с момента получения приказа считать себя войсками Российской Социалистической Федеративной Советской Республики.

2. Всем частям оставаться в настоящих пунктах квартирования и никаких боевых действий и передвижений не предпринимать.

3. Строго приказываю командному составу, как строевому, так и хозяйственному, оставаться на своих местах и за всякие грабежи, выступления и насилия со стороны начальников или подчиненных строго взыщу.

4. Всем гарнизонам войти в связь и наладить взаимоотношения.

5. Все точные распоряжения по реорганизации армии будут мною даны по получению инструкций от командования Красной Армии, куда я выехал, дабы, считаясь с нашим положением, прекратить братоубийственную войну.

6. Терпеливо ожидать моего возвращения или получения моих указаний и соблюдать полный порядок и спокойствие. Исстрадавшееся казачество, знающее меня, призываю немедленно присоединиться.

7. Приказ издаю, принимая на себя всю ответственность. Нарушители будут строго наказаны.

8. Приказ разослать по телеграфу под личную ответственность дежурных телеграфистов и начальников станций без цензуры начальников или комендантов.

9. Помнить всем, что я не скрылся, а только исполняю свой долг и принимаю меры к прекращению зла войны и сохранению многих человеческих жизней, данных нам Господом для мирного труда.

За командующего Семиреченской армией

Полковник Асанов{180}.

Капитуляция Асанова поразила Анненкова. Через много лет он напишет об этом так:

«Сибирский казак, 10 лет служивший с атаманом еще в мирное время, бежавший с ним в одной сотне[75], и вдруг — такой приказ! Ведь еще вчера в 11 часов дня Асанов расстрелял 73 человека, сидевших в тюрьме, расстрелял без приказа атамана, по собственному почину!»

Отношение анненковских офицеров и солдат к решению Анненкова прекратить борьбу и к приказам Асанова было неоднозначным. Многие, в том числе и Денисов, были не согласны с ними.

Прекращение сопротивления остатков белых войск облегчало красным выполнение задачи по освобождению Семиречья. В приказе командующего Семипалатинской группой Блажевича[76] от 29 марта 1920 года № 023 говорилось:

«В село Романовское прибыл помощник командующего Семереченской белой армией Анненкова полковник Асанов с заявлением, что Анненков с частью отряда своего имени бежал в Китай, передав командование всей Семиреченской армией Асанову. По вступлению в командование армией, Асановым издан приказ о прекращении боевых действий и о полном подчинении Совету. Начдиву 13-й кавалерийской и комбригам 105-й и 176-й продолжать самое энергичное движение форсированным маршем согласно предыдущим боевым приказам в район Лепсинск — Саркандское — Джунгарские ворота, причем 176-й бригаде напрячь все силы к быстрому выдвижению в район Джунгарские ворота с целью воспрепятствования переходу в Китай частям противника, не пожелавшим выполнить приказ полковника Асанова и решившим уйти в Китай.

Ввиду приказа полковника Асанова о прекращении боевых действий, по возможности, избегать боевых столкновений, но, немедленно разоружая все встреченные части, и оружие и всех офицеров направлять на Сергиополь, оставляя в частях противника комиссаров или работников для политической работы и разъяснения обстановки на всех фронтах»{181}.

Однако приказ Блажевича запоздал. Не пожелавшие сдаться анненковские части уже двигались к границе.

Набег

Вернемся несколько назад и расскажем о налете красных на ставку Анненкова — село Уч-Арал, о которой упоминалось в предыдущей главке.

В марте 1920 года у командования красной 105-й стрелковой бригады, наступавшей на направлении Рыбачье — Уч-Арал, возник соблазн совершить внезапный ночной налет на ставку Анненкова, захватить ее и пленить атамана. Описания этой, безусловно интересной, операции почти нет. Мне удалось разыскать лишь воспоминания участника Гражданской войны в Семиречье, в дальнейшем генерала Советской армии, А. А. Тюрина{182} и очерк Д. В. Мазина{183}, использовавшего свидетельства жителей села Уч-Арал Ф. Пенькова и Е. Михайлова. На эти материалы я и опираюсь.

«Для захвата атаманской ставки, — вспоминает А. А. Тюрин, — выделить крупные силы мы не могли… Нашли проводников-казахов, хорошо знавших этот район. В два дня в Джус-Агаче был сформирован небольшой, но крепкий отряд в 275 сабель и при десяти станковых пулеметах.

Для овладения Уч-Аралом отряду нужно было пройти по пустыне и через пески Сары-Кум около 200 километров. 20 марта после короткого митинга отряд двинулся в путь.

Только на третьи сутки, к вечеру 22 марта, — продолжает генерал, — показались огоньки Уч-Арала. Стараясь не обнаружить себя и выставив сторожевое охранение, отряд остановился в песках Сары-Кум. Высланному для разведки разъезду удалось захватить всадника, который оказался возвращающимся в Уч-Арал проводником колонны вражеской конницы…»

Д. В. Мазин уточняет, что это был местный житель Иванов Иван Арсентьевич. На вопрос, где расположен штаб Анненкова, тот ответил, что в доме Хмырова.

Спустя некоторое время отряд захватил казака, который следовал из Уч-Арала. При нем была обнаружена записка Анненкова к командиру одного из белых отрядов, в которой сообщалось о наступлении войск Туркестанского фронта на Абакумовское и Баскан. Казак рассказал, что Анненков — в Уч-Арале со своим штабом, личным конвоем, Кирасирским, Лейб-атаманским, Китайско-маньчжурским полками и артиллерией, что село охраняется двумя заставами, и белые не ожидают удара с запада. Получив эти сведения, командир 75-го кавалерийского полка решил на рассвете захватить Уч-Арал.

Вновь обратимся к воспоминаниям А. А. Тюрина:

«Ночь прошла тревожно, в сборах к бою. В 4 часа утра наш первый эскадрон вошел в село. На окраине он снял часовых, посчитавших следовавших в конном строю бойцов за своих. Эскадрон достиг площади, где стояла артиллерия. Помощник командира эскадрона с двумя бойцами подскакал к дому Анненкова и через окно забросал эту квартиру ручными гранатами».

Видимо, мемуарист не участвовал в этом эпизоде, поэтому упускает детали, не точен и не последователен. Поэтому посмотрим воспоминания Ф. Пенькова и Е. Михайлова, записанные Д. В. Мазиным.

«Красноармейцы налетели на штаб, открыв стрельбу, ворвались во двор, часть охраны разбежалась, а часть была перебита, — пишет Мазин. — Среди захваченных офицеров Анненкова не оказалось. Им сообщили, что атаман — в доме Сушкова. Красноармейцы устремились к дому Сушкова, но на полпути встретились с подразделениями личной охраны атамана. Завязался рукопашный бой….»

«Среди анненковцев началась паника, — дополняют Ф. Пеньков и Е. Михайлов. — Многие, бросив оружие, в нижнем белье бежали в огороды, прятались в кустах и банях. Сам Анненков, услышав во дворе стрельбу и топот лошадиных копыт, решил, что дом окружен. В нижнем белье он бросился на кухню, где жила хозяйка, залез на русскую печь, где спали ребятишки. Но затем, когда убедился, что двор свободен, бросился в огород, оттуда бежал задворками в расположение наемного китайского полка на северной окраине села. Во время своего бегства атаман поранил себе лицо так, что больше недели ходил с повязкой.

В доме Хмырова был убит подручный Анненкова полковник Кабышев».

А теперь ознакомимся с рассказом об этом бое Анненкова. В своей «Колчаковщине», как всегда от третьего лица, он пишет, что «армия уже не хотела драться, ее взгляд обращен был на Восток, на Китай. Полки сдавались за полками… Атаман Анненков, возмущенный до глубины души, отнял лишних лошадей, все лишнее оружие и пригрозил высшим начальникам. Тогда „доблестная армия“ Дутова без боя ушла в Китай, оголив правый фланг партизан и не сообщив об этом атаману Анненкову. В результате красные, собрав бойцов из красного казачьего полка „Стеньки Разина“ и полка „Маруси“, а всего до 600 человек, произвели набег на деревню Уч-Арал, где был штаб армии, артиллерийские склады и до 12 орудий. Частей не было. Все было на фронте. У атамана Анненкова было 20 конвойцев и около 50 хунхузов, несших караульную службу. Нападение было произведено в 4 часа утра, когда все спало, но красные трусливо его повели… С выстрелом атаман Аненнков выскочил на улицу с пулеметом Люйса[77]. Он спросил у часового: „Откуда стреляют?“ Тот ответил, что со всех сторон. Атаман Анненков решил сперва, что это восстание, но тотчас же отказался от этих мыслей, увидя, как по улицам проскакивают конные красноармейцы. Атаман Анненков с пулеметом в руках, с неизменным ординарцем сотником Евстифеевым и еще несколькими быстро двинулся по улице к расположению хунхузов, надеясь соединиться с ними. Проходя мимо артиллерийских складов, он увидел убитого часового-партизана, а вместо его — караул красных. Казалось, все потеряно. Деревня в руках красных. Только чудо могло спасти обстановку. Так оно и случилось. На задней улице хунхузы толпились, окружив своего командира, и, не отдавая себе отчета, не знали, что им делать. Услышав голос атамана (еще было темно), они оживились и радостно его приветствовали. Атаман спросил у командира, хорошо ли хунхузы будут драться. Те поняли и закричали, что пойдут за атаманом, куда угодно. „Тогда — за мной!“ — скомандовал атаман и повел по улицам к артиллерии. В это время раздались несколько выстрелов из пушек и вслед за ними — высокие шрапнельные разрывы. Видно было, что стреляют наспех, не специалисты. Атаману стало ясно, что артиллерия — в руках красных, и он решил отбить ее кучкой, которая была при нем. Не успели защитники пройти.

100 шагов, как навстречу идет эскадрон с двумя знаменами. Все приготовились. Атаман навел пулемет и закричал: „Стой! Кто идет?!“

Эскадрон остановился. „Свои!“ — ответили оттуда, а затем: „Довольно вам дурака валять, сдавай оружие!“ — и при этом — матерок. Ясно стало, кто эти свои. „Получай оружие!“ — сказал атаман и открыл пулеметный огонь, поддержанный китайцами. Как снопы, повалились всадники, стоявшие впереди, и, как испуганное стадо, кинулись скакать задние. Не давая опомниться красным, атаман быстро с защитниками с криком „Ура!“ бросились вперед. До 10 убитых красных и столько же коней показали, что стреляли недаром. Бог помог: среди убитых военный комиссар, командиры полков и командир 3-й сотни, которая составляла резерв. Не счастье ли? Головка выбита! Вот и пушки, около них суетятся красные: „Товарищи! Наводи по улице! Смотрите: вот они!“ Ближе и ближе пушки. Вот — выстрел, разрыв — сзади и высоко.

Атаман навел пулемет, выпустил, увы, пол-ленты: лопнула боевая пружина, все же несколько красных повалилось. Атаман бросает пулемет и выхватывает неизменный, не раз служивший службу, маузер. „Ура!“ — крикнул атаман, а за ним небольшая, но крепкая духом горсть бросается к пушкам. Что-то будет? Наводчик, красный, не может вложить патрон в стол от волнения. Вот он вложил, закрывает затвор. Сейчас атаман, который идет прямо на орудие, должен быть разорванным на куски, но вот он быстро поднимает свой маузер, и красный наводчик падает с разбитым черепом. С нечеловеческим усилием атаман поворачивает орудие в сторону красных. Подоспел сотник Евстафьев (так в тексте. — В. Г.), подает снаряд. Выстрел! Еще несколько красных остались лежать. Хунхузы открыли частый огонь. Атаман пускает снаряд за снарядом. Что это? Не чудо ли? Со всех улиц красные полным карьером выскакивают и бегут в степь. В его жизни это — первый случай такой победы при таком резком несоответствии сил: 50 против 620 (по показаниям пленных). Кроме полной победы, кроме убитых и раненых 32 красных, взято еще 2 пулемета. Красные бегут. Новый удар! Атаману докладывают, что его любимый старый партизан 78-летний Шоаул Нарбышев, бывший личный казначей, убит и красными похищено золото, около 3 пудов. Это — тяжело!

Атаман спешно собирает все, что есть под рукой, сажает на коней всадников. В 19 верстах они настигают красных. Те дали бой, но не надолго. Они бегут, сдав еще 8 пулеметов. Атаман преследует их по пятам. По дороге брошены приставшие кони, валяются седла, сапоги, пимы, винтовки и т. д. Пеших рубят и скачут дальше. Вот в песках, в 26 верстах, вновь настигли, вновь — бой, взято еще два пулемета и весь верблюжий обоз, около 36 верблюдов с патронами. Красные уже бегут в полном беспорядке. На 35 версте от Уч-Арала дается 3-й бой. Отбивают знамена, значки сотенные, колесный обоз и — о счастье! — отрядное золото. Несгораемая шкатулка, которую красные не успели разбить. Все вернулись. Красные сдали еще два пулемета и бегут во все стороны. Только и людей осталось мало. Преследовать нельзя. Трофеи: 12 пулеметов, 2 знамени, 65 значков, канцелярия 2-х полков, обозы и т. д. Наши потери ничтожны: 6 убитых и 9 раненых. Атаман легко ранен в щеку». В Центральном государственном архиве Республики Казахстан сохранилась ориентировка штаба ТуркВо по этому событию:

«Гавриловка, Джаркент.

По дополнительным сведениям, 25/3 части 75 кавполка в составе 105 сабель при 10 пулеметах лихим налетом завладели селением Стефановское (штаб атамана Анненкова). Противник в панике бежал, оставив до 400 пленных, но, видя малочисленность наших войск, противник силою до 1000 сабель с артиллерией перешел в контратаку. После продолжительного боя, части 75 кавполка отошли в исходное положение, нанеся противнику большие потери»{184}.

Как видим, попытка захватить ставку Анненкова и обезглавить дивизию не удалась. Не вдаваясь глубоко в причину неудачи, следует отметить авантюрность операции красных: малочисленность отряда, слабость разведки и организации боя, а также решительность, личную отвагу и умелое руководство боем обстрелянного и привыкшего к свисту пуль Анненкова, сумевшего организовать немногочисленный личный состав и отразить нападение.

Отступ

Отход анненковских войск к Джунгарским воротам осуществлялся тремя группами: со стороны Глиновки — под руководством самого Анненкова, из Уч-Арала их вел полковник Денисов, из Урджара через укрепление Бахты — под руководством своих командиров.

По показаниям Денисова, все войска из Уч-Арала уходили спокойно, но Китайский полк начал волноваться и требовать лошадей, заявляя, что конные части уйдут, а они останутся, и их порубят красные. В Уч-Арале осталось колоссальное количество снарядов, но их не взрывали, так как вблизи находились три лазарета, забитых тифозными. «В дороге, по выходу из Уч-Арала, мы получили приказ Анненкова, в котором было написано: „Гражданская война окончена. Я ухожу на границу Китая. Может быть, придется идти дальше. Все, кто не желает идти — могут оставаться“, — показывал суду Денисов. — Здесь, кто не желал идти, возвращались обратно. Из Лейб-кирасирского полка ушло человек сто, из артиллерии — человек сто. У меня ушло три телеграфных чиновника. По отношению к уходящим никаких репрессий не было. Уходящие направлялись прямо на Колпаковку, кто — на Герасимовку, кто — на Глиновку, кто — на Уч-Арал.

Мы двинулись дальше и дошли до района Глиновки. Там сидел Оренбургский полк. Ему была поставлена задача — сдерживать красных повстанцев. Все время шли вести, что оренбуржцы не удержатся и надо двигаться дальше или посылать помощь».

О некоторых деталях ухода анненковских частей из-под Урджара рассказал свидетель Лебонд, бывший каптенармус:

— Прощание проходило недалеко от Урджара. Картина была какая-то унылая, было очень нехорошо, жутко. У тех, кто уходил в Россию, отбирали хлеб, сухари…

— Не можете ли сказать, сколько ушло обратно в Россию?

— Нет, точно сказать не могу!

— Из тех, кто ушел в Россию, вы кого-нибудь здесь, в России, видели?

— Нет, не видел…

Видимо, для того, чтобы угодить суду, Лебонд несколько сгустил краски. Анненковские части в Урджаре не голодали, и запасы продовольствия у них были, да и казаки на дорогу снабдили их припасами. Поэтому, говоря о насильственном отборе у остающихся хлеба и сухарей, Лебонд оскорблял и тех, и других. Разумеется, никто из уходивших силой хлеб и сухари не отбирал. А если они и переходили в переметные сумы уходящих, то по доброй воле остававшихся, потому что каждый из них прекрасно знал, что от Урджара до границы — дорога длинная, что боевые товарищи уходят в неизвестность и что делиться хлебом и солью — один из главных принципов солдатской солидарности!

Анненков о своем продвижении к Джунгарским воротам рассказывает скупо:

— По пути следования к китайской границе, — говорит он, — на одном из пикетов мною был издан приказ, что борьба с советской властью прекращена, мы отходим в китайские пределы, и прежде чем идти, пусть каждый офицер и солдат подумает: оставаться ему или идти в Китай.

Узнав о прекращении борьбы с большевиками и отходе в Китай, в его отряд вливались части и подразделения, стоявшие гарнизонами по окрестным селам и станицам.

В Ргайтах отряд Анненкова встретился с частями, отходившими из Уч-Арала под командованием Денисова. Всего здесь собралось около 6 тысяч бойцов.

— На другой день, утром, — продолжает Анненков, — отряд был построен, и я спросил: «Кто желает остаться, выходите на десять шагов вперед!»

Вышло около двух тысяч солдат и офицеров. Со мной осталось четыре тысячи с лишком.

Последовавшие за этим события искажены советскими историографами и послужили основанием к обвинению Анненкова в уничтожении остававшихся в России солдат и офицеров.

Приказав войскам двигаться к границе, Анненков отправился в Чугучак. Цель поездки ни он, ни Денисов не сообщают, но, вероятно, Анненков через консула хотел решить вопрос о пропуске своих войск в Китай.

«Тут поднялся страшный ветер, поход сделался трудным. Все люди были голодны, лошади трое суток ничего не ели, — вспоминает Денисов. — Кто не попадал под ветры в Джунгарских воротах, тот не знает, что такое сильный ветер. Ветров — два: „Евгей“, дующий из Китая, и „Сайкан“, дующий со стороны озера Алакуль в обратном направлении. Оба внезапно врываются в ворота, образованные разломом Джунгарского хребта, и с ревом мчатся по узкому коридору, достигая скорости до ста километров в час! Они несут с собой песок, мелкие камни, вырванные с корнем кустарники, шлифуя каменное ложе ворот до зеркального блеска. И горе одинокому путнику, попавшему под ветер, — он обречен, если ему не повезет и он не найдет убежища! Даже современные автомобили не могут преодолеть эти ветры и могут быть легко остановлены и опрокинуты ими».

Поднявшийся ветер заставил Анненкова отказаться от посещения консула и вернуться к войскам. Это спасло остатки армии от разложения и гибели: вопрос о пропуске войск в Китай все равно положительно решен не был бы, а войска в сложившихся условиях как никогда нуждались в крепкой руке и в жестком руководстве.

«К вечеру отряд, значительно уменьшенный, подошел к горам, — пишет Анненков. — Суровые, занесенные снегом, они неприветливо встретили партизан, высылая на них сильные порывы ветра. Но не особенно боятся партизаны. По узкой щели, по грудь в снегу они поднимаются все выше и выше, втаскивая артиллерию, снаряды, автомобили. Раньше здесь редко проезжали киргизы, а сейчас — целая вереница обозов прокладывает себе дорогу в снегу. Это — действительно партизанский обоз. Патроны, снаряды, кое-где — мука и ничего лишнего. Трудный путь. На скалы приходится вытаскивать 250 пудов тяжелых пушек.

Над вползающей в ущелье колонной, благо уходивших никто не преследовал, висели гвалт и мат, раздавались команды, ржание лошадей, а в период редкого затишья прорывался скрип колес повозок и пушек.

Но чем глубже уходили войска в горы, тем уже и круче становились тропы. По их обочинам завиднелись уже брошенные впереди идущими подразделениями повозки и даже пушки. Вскоре движение колонн сопровождало уже только угрюмое сопение людей и животных».

Слово Денисову:

«Анненков уехал вперед для того, чтобы произвести разведку, где можно остановиться. Шли, кажется, день, два, три и втянулись в Чулакскую щель, на перевале Селькей[78].

Вытянувшись туда, в эту щель, верст на десять — пятнадцать, артиллерия сразу остановилась, увидев, что там растет трава, а лошади голодные.

Лейб-Атаманский и Оренбургский полки пошли дальше, я остался с артиллерией. Потом, когда части двинулись в эту щель, во всех полках шли разговоры, что им не нравятся такие остановки. Со стороны многих было желание уйти из отряда Анненкова.

Примерно 30 марта то, что осталось от войск, подошло к перевалу Сельке. Анненков отдал дополнительный приказ, в котором говорилось: „Мы подошли к китайской границе. Китайцы нас не пускают за границу, видимо, придется здесь ждать, но желающих уйти не задерживаю“.

Здесь было больше желающих уйти в Китай, но и в Китай не пускали. И вот эти группы хотели обойти китайские посты и пробраться в Кульджу. В это время инженерный полк подложил мину и взорвал громадную скалу у входа в щель. Я видел эту скалу. Она совершенно завалила дорогу. После взрыва мы никого не выпускали. У нас стояли заставы и сменялись через три дня…

„Теперь ни к нам, ни от нас нет пути, — пишет Анненков. — У завала — небольшой караул. Он сдержит тысячи наступающих. Теперь не опасно“.

Атаман догнал отряд. Радостно его встречают партизаны, не видавшие его несколько дней. С новыми силами они берутся за работу. Атамана уже нет. Он уже за границей, у калмыков старается купить побольше хлеба. Хитрые азиаты сознают свою силу и ломят, что хотят. Ничего не поделаешь, нужно покупать, чтобы поддерживать силы обитателей „Орлиного гнезда“, высоко сидящих за облаками в снегу, но недолго калмыки снабжали нас хлебом. Прибыли из Кульджи косоглазые потомки и закрыли границу. Правда, они при появлении нашего разъезда трусливо бежали, но позволять ничего не позволяют».

Несмотря на неоднократные поездки Анненкова в Китай для получения разрешения на интернирование, китайцы стояли на своем и войска не пропускали. Остатки армии Анненкова оказалась в каменном мешке в изоляции от всего мира: красные боялись сунуться в горы, а анненковцы — на равнину. Возникло своеобразное мирное сосуществование.

Весь апрель Анненков вел переговоры с китайцами об интернировании, по условиям которого его отряд должен был полностью разоружиться и сдать им оружие. Однако полностью разоружаться Анненков не собирался. Надеясь на возвращение в Россию для продолжения борьбы с Советами, часть оружия он закопал в схронах, другую подготовил к скрытному перемещению через границу. О деталях этой операции свидетельствовал на суде Вордугин:

«Перебежчики рассказывали мне о расстрелах на границе. При переходе границы Анненков хотел сохранить оружие. С этой целью в щелях выкапывались ямы и закапывалось оружие. А потом тех, кто закапывал, уводили и расстреливали. Таким образом соблюдалась совершеннейшая тайна».

Эти показания Вордугина тут же убедительно опроверг сам Анненков, так что верить тому нет никаких оснований: сам он в горах с Анненковым не был, а те, кто был, о расстрелах солдат, прятавших оружие, ничего не говорят. Это — легенда, переданная Вордугиным с чужих слов.

Под перевалом Сельке Анненков простоял больше месяца. Люди питались в основном непросоленной кониной, болели, слабели кони. Все переговоры Анненкова с китайскими властями о пропуске его войск в Китай кончались безрезультатно. Как установлено, на это были особые причины, о которых я скажу позже.

С уходом Анненкова в горы и с падением Капала Семиреченский фронт ликвидировался. 14 апреля 1920 года командующий войсками Туркестанского фронта М. М. Фрунзе в письме к Ленину образно описал это событие: «Последняя заноза в теле фронта — Северо-Семиреченский район — ныне благополучно вынута»{185}.

Оговорщина

Обвинения белых атаманов в расстрелах при отступлении в Китай части своих войск, не пожелавшей уходить с ними, не единичны. Такая легенда гуляла в свое время по Забайкалью. В ней утверждалось, что так поступил атаман Г. М. Семенов. Там этой легенде даже поставлен памятник, и пассажиры, следующие поездами на станцию Забайкальск (с 1929 года — Отпор, а еще ранее — 86-й разъезд, значащийся под последним названием во всех работах, посвященных Гражданской войне в Забайкалье), могут наблюдать его с левой стороны по ходу поезда, вскоре после станции Даурия. Название местности, где установлен этот памятник, — Долина смерти — тоже связано с этой легендой. Но документальных сведений о расстреле здесь Семеновым своих соратников я, прослуживший в тех краях тринадцать лет, встречавшийся с бывшими красными партизанами и белоказаками, перерывший массу литературы, не нашел. Коренные забайкальцы Константин Седых и Василий Балябин в своих, во многом документальных, романах о Гражданской войне в этих краях, «Даурия» и «Забайкальцы», не упустили бы это яркое событие и обязательно описали бы его, если бы оно имело место. Но честные писатели эту легенду в свои произведения не пустили.

Такой же легендой является и расстрел Анненковым своих бойцов, остающихся в России. Эту легенду сочинил или, скорее всего, притянул из Забайкалья и приспособил для условий Семиречья первый следователь по делу Анненкова — Матрон. С его подачи эта легенда вошла и в обвинительное заключение по делу. В нем живописалось:

«Изъявившие желание вернуться в Советскую Россию были раздеты, потом одеты в лохмотья и в момент, когда они проходили ущелье, были пущены под пулеметный огонь Оренбургского полка».

Властям творчество Матрона пришлось по душе, и они обязали органы ОГПУ во что бы то ни стало добыть хотя бы косвенные данные для материализации этой легенды в событие. Но все старания семиреченских чекистов найти непосредственных свидетелей расстрела успехом не увенчались: их просто и не могло быть!

Поиск таких свидетелей был поручен и дипломатическим представителям России в Китае, но он также закончился неудачей. Оригинальную инициативу проявил при этом Чугучакский консул: он решил поискать какие-нибудь следы расстрела на местности.

6 августа 1927 года, когда процесс Анненкова был приостановлен из-за его болезни, консул приезжает в район озера Алакуль и создает здесь комиссию для поиска доказательств расстрела. Вот отрывок из акта о результате работы этой комиссии:

«1927 г., августа, 5 дня. Мы, нижеподписавшиеся: консул СССР в Чугучаке Гавро, начальник погранзаставы Джербулак Зайцев, секретарь ячейки Фурманова, шофер Пономарев, составили настоящий акт в нижеследующем: сего числа мы прибыли на автомобиле в район озера Ала-куль и, не доезжая до самого озера трех приблизительно верст, в местности Ак-Тума нашли пять могил, четыре из которых с надмогильными холмами, а одна из могил — открыта и наполнена человеческими костями и черепами».

Далее этот акт превращается в документ, фиксирующий домыслы членов комиссии, пришедшие в их головы:

«В местности Ак-Тума была подготовлена особая часть из Алаш-Орды, которая и изрубила расформировываемых числом 3800 человек…»

Возвратившись в Чугучак, консул сразу же садится за донесение в Москву. Сообщив о находке и понимая, что она еще ничего не доказывает, он, вместо сообщения каких-либо фактических данных, насыщает донесение изложением своего видения события и дополняет легенду Матрона своими соображениями и местными слухами:

«Анненкова пугал призрак восстания в своих частях… — пишет консул. — Разбитый по всем направлениям, потерявший всякие надежды на свои части, не в состоянии видеть лиц солдат… так как на всех этих лицах написана одна мысль, как можно скорей вернуться к мирной жизни… он в марте месяце направляется к западной границе Китая и приступает к осуществлению давно задуманного плана, чтобы истребить на 75–80 % свои части, дабы предупредить восстание… Для этой цели Анненков издал вероломный приказ, в котором, как истый предатель и провокатор по отношению к своим солдатам, объявил, что все солдаты, желающие вернуться на родину, могут вернуться, дабы не нести тяжести неизвестного пути. Приказ был написан в торжественном стиле, языком манифеста…

За два месяца были приготовлены могилы. Крупные баи и другие прислужники Анненкова объявили населению, что могилы предназначены для хранения оружия. Специальные люди под видом проводников провожали анненковских солдат к могилам, где их уже ожидали»{186}.

В. К. Шалагинов, автор брошюры, из которой взят цитируемый документ, добавляет:

«В этом же письме (так В. К. Шалагинов называет донесение. — В. Г.) говорилось: всех, кто шел на родину, посылали в город Карагач, хотя такого города не было (выделено им же. — В. Г.). Мнимые проводники объясняли обреченным, что в городе Карагаче их ждут подводы, пища, там им укажут дорогу»{187}.

Чтобы убедиться в смехотворности творчества следователя по особо важным делам Матрона и консула СССР Гавро, попытаемся проанализировать приведенные выше документы.

В документах просматриваются две версии уничтожения Анненковым своих солдат. По версии Матрона, эти люди пали в ущелье под пулеметами Оренбургского полка. Причина расстрела не сообщается, но, по логике этих документов, можно предположить, что решение возникло у Анненкова внезапно, как месть за отказ следовать за ним до конца. По версии консула Гавро, Анненков, опасаясь бунта в своих войсках, заранее решил истребить часть их, т. е. не во время отступления в Китай, а загодя. В этих целях был продуман коварный план, согласно которому якобы за два месяца до отступления в местности Ак-Тума вблизи озера Ала-Коль было выкопано пять больших могил, а местному населению было объявлено, что эти ямы предназначены для хранения оружия. Перед отступлением Анненков издает приказ, в котором разрешает желающим бойцам остаться в России. Оставшиеся в сопровождении проводников идут в мифический город Карагач, где им обещана помощь, а вместо этого их встречали алашордынцы, рубили и сваливали в ямы.

Обе эти версии легко опровергаются, так как они являются плодом голого вымысла, построенного к тому же на полной неосведомленности в том, о чем авторы берутся рассуждать.

Матрон никогда не был в Семиречье и не проходил путем, которым войска Анненкова ушли в Китай. И, конечно же, не знал, что до места прощания, то есть до входа в Джунгарские ворота, где оно проходило, войска шли у подножия Джунгарского Алатау, а не по каким-то ущельям, которых на этом отрезке их пути просто не существует. Нет никаких ущелий и на пути, по которому шла к Джунгарским воротам Урджарская группа войск Анненкова. Нет никаких ущелий ни при входе в Джунгарские ворота, ни на маршруте движения Анненкова по Джунгарской долине и далее по урочищам Чиндалы и Чулак, вплоть до русского приграничья с Китаем. Там ущелий — сколько хочешь.

Никакого приказа, разрешающего солдатам остаться в России, Анненков не издавал: во-первых, у него на это просто не было времени, во-вторых, в это время у него не было ни штаба, ни связи с войсками. Решение об этом он объявил устно, при построении успевших подойти к этому времени к Джунгарским воротам войск. Расстрела при входе в Джунгарскую долину не могло быть и потому, что здесь осталась бы гора трупов, которую никак не смогли бы не заметить другие части Анненкова, отходившие позже этим же маршрутом (другого не было!). Уже известный нам бывший солдат 5-го полка и свидетель Елфимов на утреннем заседании суда 31 июля показывал, что их полк пошел этим же маршрутом к китайской границе, но в Китай не был пропущен и вернулся обратно. Никаких признаков расстрела людей, никаких трупов Елфимов не видел, иначе он об этом бы рассказал!

Если разоружение солдат, остающихся в России, действительно имело место, потому что Анненков оставлял их не партизанить, а сдаваться советской власти, а их оружие и боеприпасы могли пригодиться в грядущей борьбе с большевиками, то совершенно необъяснимо, зачем потребовалось Анненкову, в условиях неопределенности обстановки, возможного преследования противником, ограниченного времени (и вообще — зачем?) затевать раздевание и переодевание остающихся солдат. Зачем ему понадобилась их основательно поношенная одежда и где он взял лохмотья?! В этой обстановке так мог поступить, да еще с соратниками, только командир, тронутый умом, но к категории идиотов Анненкова отнести никак нельзя!

Мы уже знаем, что Анненков оставил Оренбургский полк в селе Глиновка, в 75 километрах от входа в Джунгарские ворота с задачей сдерживать преследующие отступавших красные части. Поэтому на последнем построении Оренбургского полка не было, и все опасались, устоит ли он перед красными. Устоял или нет — сейчас значения не имеет. Во всяком случае, он свою задачу выполнил и вошел в Джунгарские ворота, когда передовые части Анненкова были уже далеко. Таким образом, обвинение Оренбургского полка в расстреле солдат, не пожелавших уйти в Китай, ни на чем не основано, как и ни на чем не основанная вся версия Матрона в целом.

При ближайшем рассмотрении трещит по швам и версия консула Гавро. У Анненкова не было никаких причин опасаться восстания солдат и рыть для них могилы. Январь 1920 года, к которому Гавро относит эти «фортификационные работы», был месяцем военных успехов Анненкова: только что пала Черкасская оборона и моральный дух в его войсках был высок, к нему подходили, хотя и потрепанные в боях, но боеспособные дутовские части с опытными боевыми офицерами и солдатами, в Северном Семиречье власть Советов была ликвидирована повсеместно, красный фронт отступил в сторону Верного.

Утверждение Гавро о том, что в ямах — кости анненковцев, погибших под саблями алашордынцев, не заслуживают даже поверхностного внимания. Если бы это было так, то Длинное ухо — казахский Узун-кулак — сделал бы это событие достоянием каждого местного жителя и донес бы его до нас. Но Узун-кулак об этом событии молчал, потому что такового не было. Но откуда кости? Кому они принадлежат? Нет сомнения, что это — останки анненковцев и дутовцев, умерших в учаральских госпиталях от тифа. Могилы с надмогильными холмиками сделаны анненковцами, открытая яма — дело рук красных.

Нелепо звучит и утверждение Гавро о том, что отрывка этих могил преподносилась местному населению как подготовка хранилищ для оружия. Ведь если Анненков готовил и хотел скрыть массовый расстрел своих подчиненных, то он отрывал бы эти ямы тайно и от своих людей, и от местного населения. А на случай обнаружения этих работ предусмотрел бы какое-то убедительное объяснение, потому что то, которое, по утверждению Гавро, придумал Анненков, давало возможность их разрытия нуждающимися в оружии очень любопытными местными жителями-казахами, и весть об обнаружении не оружия, а человеческих останков казахский беспроволочный телеграф разнес бы по всему краю, и недостатка в свидетелях по этому факту на процессе не было бы. Отсутствие таких свидетелей говорит только об одном: утверждение консула — это исключительно его фантазия, вымысел.

Мы уже знакомы со свидетельскими показаниями о прощании анненковцев перед уходом в Китай. Анненков сделал описание этого события в своих мемуарах. Мемуары написаны им в спокойной обстановке, уже в Китае, и были переданы одним из анненковских офицеров, неким Антоновым, советскому консулу в Кульдже в мае 1927 года. Они представляет собой плотную машинопись, в которой Анненков от третьего лица описывает некоторые события, участником которых он был, или дает оценку тем из них, которые были ему интересны или его задевали. О прощании с войсками, остающимися в России, Анненков в несколько патетическом тоне пишет:

«Все уничтожено. Один за другим, в полном порядке, с песнями, с музыкой уходят полки из деревни. Первыми и последними идут самые надежные. В середине — артиллерия и мобилизованные. Куда идут — никто не знает, даже начальник штаба. Продуктов — на десять дней. Особенно трудно уходить Джунгарскому полку, сформированному из этого же района, уже признавшего советскую власть… Слышится приказ атамана: „Полкам оттянуться друг от друга на две версты!“ Полки оттянуты, теперь они уже не видят друг друга.

Остановка.

К одному из средних полков подъезжает атаман, приказывает спешиться, снять все оружие, отойти от оружия на 600 шагов. Все недоумевают, но исполняют приказ без промедления.

Личный конвой атамана — между безоружным полком и оружием. Атаман медленно подъезжает к полку.

— Славные бойцы! — говорит он. — Два с половиной года мы с вами дрались против большевиков. Теперь мы уходим… вот в эти неприступные горы и будем жить в них до тех пор, пока вновь не настанет время действовать… Слабым духом и здоровьем там не место. Кто хочет остаться у большевиков, оставайтесь! Не бойтесь! Будете ждать нашего прихода! От нас же, кто пойдет с нами, возврата не будет! Думайте и решайте теперь же!

Грустные стоят люди: оставлять атамана — стыдно, бросать родину — страшно.

Разбились по кучкам. Советуются.

Постепенно образовались две группы.

Меньшая говорит:

— Мы от тебя, атаман, никуда не уйдем!

Другая, бо́льшая, говорит:

— Не суди нас, атаман, мы уйдем от тебя… Но мы клянемся тебе, что не встанем в ряды врагов твоих.

Оружие уходящих уложено на брички. Последний привет, и полк двумя толпами уходит в противоположные стороны, на юг и на север»{188}. Вот как проходило расставание соратников, запечатленное, спасибо ему, самим Анненковым. Его простой и бесхитростный рассказ правдив до последней буквы и, несмотря на все ухищрения, опровергнуть его никому не удалось.

Удивительно, но факт: суд, тонко почувствовав, что все его усилия по превращению вымысла в действительность тщетны, спустил всю эту матроновщину и гавровщину на тормозах, и бред о расстреле Анненковым остающихся в России солдат отсутствует и в выступлениях на суде общественных и государственного обвинителей, и в реплике последнего, и в приговоре. Таким образом, суд фактически признал, что такого события не было, и снял с Анненкова это чудовищное обвинение.

Джунгарская трагедия

С втягиванием сократившегося наполовину войска вглубь Джунгарского Алатау и его продвижением по разным щелям к границе Анненков значительно утратил управление им. Не потерпевшая поражения, но проигравшая войну армия, тонкими ручейками, медленно текла по узким сумрачным ущельям к китайской границе. Те из офицеров, кто сумел сохранить влияние на остатки своих подразделений, делали все возможное, чтобы обеспечить главное условие их выживания в каменных мешках — дисциплину. Став ближе к солдатам, они одновременно повысили требовательность к ним, разъяснив, что только при беспрекословном подчинении они дойдут до вожделенных перевалов и спустятся в китайские пределы. Угнетенные оставлением Родины и горными теснинами, томимые неизвестностью, сомневающиеся в правильности своего выбора, почти потерявшие надежду выжить, солдаты сплотились вокруг командиров, полностью положившись на них и вручив им свои судьбы.

Если строевые командиры были озабочены судьбой солдат, то предоставленное себе штабное офицерство ударилось в пьянство. Одно из таких возлияний закончилась трагедией, вину за которую суд целиком возложил на Анненкова. Рассказы о ней до сих пор студят кровь в жилах и вызывают недоумение и негодование: как это могли сотворить люди, да еще носившие кресты на шеях, в отношении своих соратников по борьбе и их близких.

Ничто не помешало бы мне опустить отвратительный эпизод последних дней существования анненковской армии, если бы я хотел быть необъективным и говорить только о положительных событиях в ее истории. Но я не мог этого сделать и занялся его исследованием. Однако отмечу, что выстроить четкое изложение трагедии мне не удалось, потому что все ее участники и жертвы рассказывают о ней по-разному, кроме того, они пользовались и слухами, и вымыслами, к которым настолько привыкли, что стали считать события в них действительно происходившими.

Начну с того, что 19 мая 1920 года Уполномоченный Реввоенсовета Туркестанского фронта в Семиречье Д. А. Фурманов направил в Джаркент Уполномоченному Внешторга Левитасу телеграмму, в которой говорилось:

«В Джаркенте находится тремя детьми жена бывшего полковника Асанова, перешедшего сторону Советской власти и активно способствовавшего переходу Северной армии нашу сторону. Окажите содействие выезду ее в Верный, предварительно снестись с даотаем[79], так как она пользуется его покровительством. Фурманов»{189}.

Левитас, политический комиссар 27-го полка Плетухин и заведующий Туркестанским особым отделом (завтуркособотдел) Крейвис опросили Асанову З. Е., жену анненковского офицера, Остроумову А. М., бывшего уполномоченного по снабжению продовольствием Семиреченской армии поручика Аристова Д. Н., бывшего начальника агрономического отдела при начальнике штаба Семиреченской армии Замятина и с их слов составили протокол о злодеяниях анненковских офицеров над семьями своих сослуживцев. Протокол написан простым карандашом, размашистым плохо разбираемым почерком. Его строки к настоящему времени почти угасли, и ряд слов мне разобрать не удалось, поэтому в некоторых местах повествования у меня отточия. Но это не мешает представить общую картину преступления, которое опрошенные характеризуют как ужасное. Ниже приводятся рассказы Зои Федоровны Асановой и других лиц, зафиксированные в протоколе Левитаса — Плетухина — Крейвиса.

Асанова рассказала:

«По переходу большей части армии к советской власти, Анненков с остатками армии удалились в горы китайские. С отрядом следовало около 35 семей офицеров отряда. 8 мая (1920 года. — В. Г.) Анненков приказал всем семьям офицеров выехать в пределы Китая, для чего собраться походным порядком у аула киргиза Канагата, находившегося в расположении лагеря. Неявившимся угрожали суровыми репрессиями. Быстро собравшись, с детьми и спутницей Остроумовой выехала к указанному месту. На пути нам встретились знакомые офицеры: командир эскадрона есаул Владимир Стародубцев, штабс-капитан Сухобрухов, поручик Сельянин. Стародубцев многозначительно сказал мне:

— Ваши лошади устали! Вы не поедете дальше!

А накануне он мне сказал:

— Если хотите сохранить жизнь и честь, послушайте меня и не ездите туда!

На возражения моей спутницы Стародубцев ответил:

— Если вам…, то поезжайте, но Асанова останется!

Мы остались при этом эскадроне, в котором было всего 9 человек.

Наедине он сказал мне:

— Благодарите Бога, что вы не поехали: там сегодня идет пьянство, страсти разгорелись, они могут прийти сюда!

Утром Стародубцев сообщил мне, что семьи, исполнившие приказ атамана, погибли. Позже в отряде стало известно, что все женщины подверглись насилию, а потом (были) перебиты. Их мужья были зарублены первыми, а чтобы не поднимать шума, всех рубили шашками…

При моем отъезде в доме Канагата помещался штаб конвоя, часть виновников злодеяния я знаю. Это — командир лагеря полковник Сергеев, помощник командира лейб-атаманского полка Ганага, хорунжий Шульгин и Васильев — все это приближенные и личный конвой атамана. Других фамилий я не знаю, но погибших знаю достаточно…»

Далее, не говоря об обстоятельствах гибели и насилия, потому что при этом не присутствовала, Асанова называет фамилии погибших. «Это — полковник Луговской, его жена и две дочери, жена подъесаула Мартемьянова (бывшая учительница в Семипалатинске). Жена штабс-капитана Закржевского, молодая, красивая женщина, всю ночь переходила из рук в руки и наутро, по слухам, увезена партизаном-калмыком. Спаслась девочка, 9 лет, дочь офицера Оренбургского казачьего полка, которую в темноте ранили шашкой, она сумела скрыться и убежала.

Наутро начались волнения в этом (Оренбургском. — В. Г.) полку, мы не попали в дом Канагата. Около шести-семи нас выпроводили на китайскую территорию…»{190}.

Спутница Асановой Остроумова А. М. все сказанное Асановой подтвердила, не добавив к ее рассказу никаких деталей. Не добавил ничего и поручик Д. Н. Аристов, потому что во время злодеяния, охарактеризованного им как ужасное, его в отряде не было. Однако он высказал мнение, что атаман не мог не знать о готовящемся, но не противодействовал любимцам.

Нельзя без содрогания читать рассказ Замятина:

«Через два дня после ухода в горы я вместе с Залевским был командирован на Юкок (горный перевал. — В. Г.). На посту, в палатке я заметил метавшегося как бы в агонии партизана и женское лицо, которое напоминало жену штабс-капитана Закржевского. Всмотревшись, я и Залевский узнали Евгению Яковлевну. Узнала и она нас и с воплем умоляла о спасении. Казаки были пьяны. Через некоторое время начальник поста есаул Люсилин сделал распоряжение увести Закржескую к калмыку Мухлаю. Ее повели партизан и два калмыка. Залевский остался предупредить погоню, а я взял его револьвер и поехал за ними и к вечеру подъехал к последнему посту калмыка Мухлая. Там шло пьянство. При моем входе разговоры умолкли. Поддавшись там их разговорам, я осторожно вывел Закржевскую, и мы укрылись в кустарниках. Через некоторое время по кустам открыли стрельбу, потом пошли цепью, но нас не нашли.

<…>

Придя в себя от приступов, потрясенная, она касалась ужасных деталей той ночи…

Днем около этого места прошел транспорт во главе с поручиком Ксенофонтовым, решившим перебежать в Советскую Россию. К рассказу Закржевской он добавил, что у Луговского взяли деньги Оренбургского полка, которые были разграблены при его убийстве. Эта история подняла Оренбургский полк. На его требование атаман обещал судить виновников, но, очевидно, предупредил их, ибо они разбежались. Только двух человек поймали оренбуржцы и, по постановлению оренбургских офицеров, зарубили…

Ввиду того, что киргизы смущались трупов и прекратили доставку продуктов, атаман велел зарыть их. Свидетель насчитал 32 трупа, часть до того была зарыта родственниками и знакомыми. Ксенофонтов взялся довести Закржевскую к ее родным в Семипалатинск. Я указал ему ближайший путь, а сам направился по следам Асановой…»{191}.

11 июля 1920 года рассказы Зои Федоровны Асановой и бывшего полковника Генерального штаба Аргунова, также находившегося в рядах отошедшей в Джунгарские горы Семиреченской армии и знавшего о трагедии со слов жены штабс-капитана Закржевского, были опубликованы в семипалатинской газете «Степная правда».

Семипалатинскому суду протокол, выдержки из которого я привел только что, не был известен, иначе здесь были бы названы и другие фамилии, а исследование этого эпизода проходило бы не так спокойно, как оно проходило на суде.

Первому на Семипалатинском процессе вопрос о разыгравшейся в горах трагедии был задан почему-то уже известному нам Лебонду:

— Скажите, свидетель Лебонд, вы знаете что-либо о семействе, перешедшем на сторону красных, Луговских, что с ним случилось? — спрашивает член суда.

— Ходил слух… но я не знаю! — отвечает тот.

Однако член суда не унимается и даже подсказывает:

— Оно было изрублено, женщины изнасилованы…

— Не могу сказать! — мнется Лебонд.

Он действительно не мог ничего сказать, потому что событие произошло в горах, среди тех, кто уходил в Китай, и недалеко от границы, Лебонд же в Китай не уходил, а остался в России.

— А вы, Анненков, знаете, что семейство, перешедшее на сторону красных[80], Луговских, по распоряжению вашего офицера сперва было изнасиловано, а потом изрублено? Вы это знаете?! — вскипает член суда.

— Да! — спокойно отвечает Анненков. — Это получилось на основе пьяного скандала.

По другим версиям, трагедии и ее жутких последствий можно было избежать, если бы не гонор полковника Луговского. По рассказам современников происшествия, группа женщин и детей, в которой была и семья Луговских, шла к месту сбора членов семей без сопровождения. В пути ее встретили полковник Луговских и другие офицеры, которые решили провести их в аул Канагата. Но, как докладывал суду государственный обвинитель Павловский, они перепутали щели и вышли в ту, что ведет на равнину. Здесь они были остановлены караулом. Караул был пьян. Завязался спор. Луговских выстрелил в воздух. Караул открыл огонь и убил самого полковника, его жену, трех дочерей в возрасте до 14 лет и еще несколько семей офицеров. Девочку 12 лет изнасиловали всем отрядом. Затем эти пьяные, разнузданные дикари стали издеваться над трупами… Это творили якобы любимцы Анненкова: сотник Васильев — его приближенный на Уч-Аральском фронте, и сослуживец Анненкова с 1909 года — хорунжий Ганаго. Так ли было в действительности, мне неизвестно. Как мы убедились, событие в протоколе Левитаса — Плетухина — Крейвиса освещается по-другому и о зверствах в нем не говорится.

Анненков был протрясен этим происшествием и немедленно, невзирая на личности насильников и сложность обстановки, назначил над ними суд.

Суд проходил в Оренбургском полку, которым командовал Госецкий. Денисов показывает:

— В 7–8 верстах от артиллерии стоял полк Госецкого. Я узнал об уголовном деле, что там была семья Луговских и что сам Луговских погиб в этом деле. Меня председатель суда спрашивал, привез ли я уголовный кодекс, чтобы суд, назначенный Анненковым над теми лицами, которые произвели расправу с семьей Луговских, состоялся. За это было арестовано 6–8 человек. Это было в конце марта месяца.

Показания Денисова дополняет Вордугин:

— Когда Оренбургский казачий полк узнал об убийстве Луговских и насилии над его семьей, то потребовал от Анненкова объяснения по этому поводу. Анненков выдал им хорунжего Ганаго, который был судим и казнен.

Васильев сбежал к Горным орлам, но был найден и препровожден в особый отдел. Впоследствии он сидел в Вернинской тюрьме, откуда попал за границу. Там он попал в руки оренбуржцев, которые и расстреляли его.

Существует и другая версия уничтожения насильников. Бывший анненковский офицер Новокрещенов в письме советскому консулу в Кульдже сообщал: «Долго атаман не соглашался и оттягивал время, чтобы дать возможность убежать за границу главному виновнику Васильеву и тем самым замести следы, но, под угрозой револьвера Завершенского, должен был согласиться, и оренбуржцы начали аресты. После арестов вывели Шульгу, Ганагу и 3–4 других человек и были вызваны добровольцы их порубить. Рубка этих людей проходила на глазах всего отряда. Васильев был пойман в Кульдже, закован, погиб голодной смертью в с. Мазар (место размещения Оренбургского полка в Китае. — В. Г.)».

Гибель семьи Луговских дала повод к обвинению Анненкова в том, что он намеренно отдал приказ о сборе офицерских жен для того, чтобы отдать их для ублажения впавшего в уныние воинства.

Нет оправдания ни Шульгину, ни Ганаго, ни Васильеву, ни другим насильникам. Однако в случившемся во многом повинен и Луговских. Как-никак Ганаго и Васильев находились в карауле, выполняли боевую задачу. Луговских знал это и видел, что караул пьян. Вместо того чтобы как-то объясниться, он стал давить погоном и даже открыл стрельбу. Анненковцы не любили дутовцев, считали их виновниками гибели колчаковской армии и нахлебниками своей. Поэтому их ответная реакция была такой острой, а действия такими дикими.

Защитник Анненкова Борецкий, пытаясь отвести от него обвинение в причастности к гибели офицерских семей или смягчить его, вынужден был сказать несколько слов в защиту Ганаго и Васильева. Обращая внимание суда на их душевное состояние в той обстановке, он сказал:

— Насилование и расстрел семьи Луговских — это было произведено Ганаго и Васильевым при переходе в тот момент, когда они прощались с родной землей. Перед ними стояло неизвестное будущее, а вдобавок они были под влиянием спирта…

Мы понимаем, что эта часть выступления защитника неудачна и не может быть зачтена в пользу потерявших человеческий облик и достоинство людей. Но другая часть этого же выступления снимает с Анненкова всякую вину в случившемся:

— Мог ли знать и видеть Анненков в этих людях палачей? Только тогда, когда они сбросили с себя завесу и показали действительное свое лицо, Анненков принял меры и сдал их под суд!

Гибель офицеров и их семей терзали Анненкова всю жизнь. После Семипалатинского процесса, в предсмертных записках, он, видимо, обращаясь к нам, задаст вопрос: «Но кто же гарантирован от того, что люди-звери не проявят себя? И разве не были наказаны виновные?!»

Орлиное гнездо

Заперев Анненкова в горах и не решаясь туда сунуться, красное командование через советский Хоргос связалось с китайскими властями и просило в случае перехода анненковцев на территорию Китая разоружить их и не допустить в дальнейшем их нападений на советскую территорию.

Обстановка в приграничном Синьцзяне была очень острой и напряженной. Здесь бурлило движение мусульман за автономию (фактически — за независимость), в которое активно внедрялись панисламистские идеи о создании Великого Турана от Туркестана до Кавказа. Движение находило живой отклик и среди мусульман Джаркентского уезда, и здесь, даже из среды местного советского руководства, исходили призывы к борьбе с русскими и к созданию независимого Казахстана. В Джаркенте и в китайских городах Кульдже и Чимпандзи ежедневно проходили митинги, накалялись и кипели страсти, а между Джаркентом и Чимпандзи бродили толпы антисоветски и антирусски настроенных мусульман. Отмечались и случаи нападения на русских. Так, 17 марта командир 27-го полка, дислоцировавшегося в Джаркенте, Кичатов доносил командиру дивизии, что 14 марта в Чимпандзи толпа таранчи окружила и хотела убить командира 2-го эскадрона Караваева{192}.

Это движение стремились приспособить для своих целей атаман Дутов и генерал Щербаков. Сгорал от нетерпения присоединиться к ним и атаман Анненков.

Засев в ожидании разрешения китайцев на переход границы в Орлином гнезде, как Анненков высокопарно величал место своего временного пристанища, атаман не терял времени даром и старался вовлечь в борьбу против Советов местное население. Разведка 27-го Джаркентского полка доносила, что атаман начал вооружать мусульман, кочевавших и проживавших в Лепсинских горах, что в районе Джунгарских ворот и перевала Чулукиве (современное название Чулак). По другим данным, он продолжал это делать и после перехода в Китай и вооружил еще около 15 000 человек. В случае возобновления борьбы с советской властью, отряды этих мусульман действовали бы на фронте от Сибири до Джаркента.

Возлагал атаман некоторые надежды и на мусульманские подразделения 27-го Джаркентского полка, дислоцировавшиеся в Хоргосе, Кольджате, Джаркенте и Фергане{193}.

Сведения о вооружении Анненковым 15 000 приграничных мусульман в дальнейшем не подтвердились: во-первых, столько мусульман у границы не проживало, во-вторых, у Анненкова не было такого количества лишнего оружия, да и временем на проведение такой работы атаман не располагал. Однако эти сведения потребовали от красного командования достаточных усилий, чтобы их проверить и понять обстановку.

Как раз в это время китайским пограничным властям поступила просьба советского военного командования о воспрепятствовании переходу анненковцев в Синьцзян. Представлявшие значительную угрозу синьцзянским властям, да и всей Поднебесной, националистические волнения, направленные на отторжение Синьцзяна от Китая, контакты руководства белой военной эмиграции с мусульманскими авторитетами и намерение атаманов использовать это движение в их борьбе с советской властью представляли для китайцев постоянную заботу. Поэтому пропускать воинство Анненкова на свою территорию они не хотели и охотно откликнулись на просьбу красных.

В начале апреля 1920 года Кичатов доносил в Верный начальнику 3-й Туркестанской дивизии:

«При переговорах с Китаем 24 и 25 марта китайские власти дали подписку такого рода: „Мы гарантируем, что не допустим разбитым, разоруженным казацко-таранчинским бандам вновь организоваться и напасть на советскую территорию со стороны Илийского округа. Кроме того, мы примем все меры против возможного вторжения в пределы Илийского округа для нападения на советскую территорию каких бы то ни было организованных и вооруженных отрядов белых и, в случае их вторжения, обязуемся их разоружить. Если же против нашей воли белые начнут нарушать международное право и пройдут силой, против которой мы окажемся бессильны, то обязуемся немедленно уведомить советскую власть в Джаркенте“»{194}.

Буквально через несколько дней после своего обещания китайцы получили данные, что Анненков намерен силой прорваться в Китай. 29 марта в Чимпандзи из Кульджи для передачи командиру 27-го полка Кичатову поступила телеграмма за № 72:

«Немедленно передать в Джаркент начальнику привет. Прибыл нарочный, сообщил, что Анненков с войсками около 10 тысяч человек из казаков силой хочет проехать через Кульджу в Джаркент. Военный губернатор послал войска загородить границу. Будьте осторожны. Действуйте так, как в прошлом году. Поэтому сообщаю. Будьте осторожны. Китайская республика, гор. Кульджа, Даотай у-джон»{195}.

Телеграмма была немедленно передана в Джаркент. Оценив сообщение, Кичатов донес свое мнение в Верный командиру 3-й Туркестанской дивизии Белову: «Телеграмму считаю достойной доверия. Для выяснения послал агентов. Прошу указаний»{196}. Однако начальник штаба Туркво Осипов и зам. военкома Костюк считали, что численность отряда Анненкова преувеличена{197}. Узнав, что китайцы подтянули к границе два калмыцких полка и другие силы, Анненков от намерения силой прорваться через границу отказался.

Вскоре китайцы стали принимать конкретные меры по воспрепятствованию проникновения Анненкова в Китай, а белых формирований, уже находящихся на территории Китая, — в район Кульджи. 30 марта по распоряжению правителя Курэ (десять верст юго-восточнее Суйдуна) с пограничных постов было снято 300 чириков[81] для задержания 3000 казаков, следующих с северного фронта через Чугучак в Кульджу и находившихся уже в районе озера Сайран-нур{198}.

2 апреля 1920 года Комдив-3 получил от Кичатова донесение о том, что, по агентурным данным, китайскими властями на постах оставлено по 20 человек, остальные же солдаты сняты и предназначены для воспрепятствования проникновению отряда атамана Анненкова в китайские пределы{199}.

Однако в мае 1920 года китайцы под давлением западных государств все-таки разрешили Анненкову перейти границу. Возможно, некоторую роль в получении этого разрешения сыграла и возросшая агрессивность Анненкова по отношению к китайским властям, которая однажды вылилась в производство нескольких пушечных залпов по китайской территории{200}.

Тем не менее разрешение было дано. На перевал Сельке, на высоту 2,5 тысячи метров над уровнем моря, по узкой, полуразрушенной временем тропе потянулись войска. «Трудно переходили границу, — пишет Анненков в своих воспоминаниях. — Обидно было сдавать оружие таким обезьянам, но ничего не поделаешь. Со слезами на глазах сняли пограничный трехцветный флаг Российский. Кто знает, быть может, осмелившись, красные придут сюда и водрузят свой ненавистный красный флаг. Ах, не все ли равно, для нас Родины не существует. Мы выброшены за борт. Пусть нас морят голодом, пусть нас гноят в тюрьмах, но мы не падем духом, мы твердо верим, что наше время будет впереди!»{201}.

С отрядом в 4 тысячи бойцов, сдав оружие, Анненков 26 мая перешел в Китай.

Возвращение блудных сынов

Атаман ушел в Китай далеко не удрученным. Он был полон энергии и не отказался от борьбы с советской властью. Свое пребывание в Китае он считал временным и надеялся быстро привести армию в порядок, объединить вокруг себя ранее перешедшие в Китай отряды Дутова и Бакича и вновь разжечь пожар Гражданской войны на широком фронте от Джаркента до Алтая. Немалые надежды возлагал он и на помощь прежде союзных государств. В последнем он не ошибся. Уже 31 мая завособпунктом в Джаркенте Крейвис вне всякой очереди доносил по команде, что в Синьцзян прибыло 9 японцев, которые провели совещание с китайцами и с белыми и заявили, что прибыли для организации разведки русской границы, на что им отпущено 20 тысяч долларов{202}.

Мы уже знаем, что при переходе в Китай анненковские части были разоружены. Но это разоружение не было полным: значительную часть оружия Анненков припрятал в горах, другую — провез через границу в повозках, в которых специально оборудовал укрытия, а остальное, далеко не лучшее, сдал китайцам. Наличие у границы крупного враждебного воинского контингента представляло значительную угрозу советской власти и требовало принятия срочных мер к ее ликвидации или ослаблению. Первое властям Семиречья было не под силу. Решили попытаться осуществить второе.

Еще до окончания Гражданской войны в Семиречье советская власть развернула большую агитацию среди анненковцев за их отказ от ухода в Китай, а затем — за возвращение тех, кто ушел с атаманом. Так, еще 14 января 1919 года Семипалатинский Облисполком принял Декрет № 250 об амнистии казакам и таранчинцам. Аналогичные декреты были приняты и другими органами советской власти.

Зная тяжелое положение рядовых анненковцев на чужбине и нарастающее желание большинства из них возвратиться в Россию, решено было обратиться к казакам с призывом разоружиться и возвратиться на родину. При этом красные рассчитывали на помощь китайских властей: обеспокоенные внезапно свалившимися с гор нахлебниками, те не собиралась их кормить и поить, терпеть неподчинение, пьяные загулы и дебоши. Учитывая все эти факторы, Уполномоченный Реввоенсовета Туркестанского фронта в Семиречье Д. А. Фурманов пригласил к себе бывшего командира Приилийского полка войскового старшину (в некоторых источниках его называют полковником) Бойко, прозябавшего в верненском плену вместе с шестью тысячами других белогвардейцев, сдавшихся в Капале, и предложил ему, как одному и авторитетнейших белых командиров, обратиться к казакам с открытым письмом и призвать их к возвращению в Россию. Неожиданно Бойко без всяких условий согласился. 6 мая 1920 года такое письмо было написано. Вот оно:

Открытое письмо к братьям-казакам

бывшего белого командования, сдавшегося в Капале

Братья казаки! Многие из нас бежали в 1918 году из Семиречья в Китай, в совершенно чуждое нам государство как по духу, так и по жизненным условиям; тогда многим пришлось вытерпеть много лишений. Мы бросили хозяйство, бросили своих родных, но это была не наша воля, не наше желание. Семиреченский фронт создался по тем же причинам, как и другие фронты, но, несомненно, усилился он благодаря действиям первых партизанских командиров, действия которых ныне порицаются советской властью. Действия бывших партизан-командиров заставили восстать некоторые станицы на защиту своих личных и имущественных прав, благодаря чему и обострилась братоубийственная гражданская война, которая длилась в Семиречье два года и унесла немало лучших молодых сил, которым уже нет возврата. Но ведь буря революции прошла не в одном Семиречье, а во всей России, только волна ее до нас докатилась позднее, чем в центре, так как мы слишком оторваны от центра, а потому и вполне понятно, что и война у нас закончилась позднее, чем на многих других фронтах. Правда, во время революции было немало жертв, но эти жертвы были неизбежны, как и во всей революции, не мы первые, не мы и последние переживали и переживаем это историческое событие.

В то время как в центре России и отчасти в Туркестане жизнь наладилась и начались работы по изживанию экономической разрухи, мы в Семиречье вели еще братоубийственную войну. Опять, повторяем, что это ввиду нашей оторванности. Но вот, наконец, докатилась и до нас эта волна — стремление к порядку.

Мы, находившиеся в городе Капале, когда к нам приехала делегация от Красной Армии с предложением сдать оружие, — мы, откровенно говоря, отнеслись с большим недоверием к тем сведениям о положении в России, в которых теперь уже убедились, а еще с меньшим доверием, что отношение лично к нам изменилось и что они пришли к нам не как враги, а как братья.

Вот когда был решен на другой день вопрос сдать оружие, то многие из нас, когда красные войска вошли уже в Капал, с затаенным дыханием ждали: «Что с нами будет?», но ничего с нами не было. Нас партиями отправили в Верный, где все мы в данное время и находимся. Казаки свыше 30 лет распущены на работы по своим станицам, а до 30 лет — мобилизованы.

Многие из офицеров уже поступили на службу в Гавриловке, Карабулаке и Верном. Может быть, многие из вас зададут вопрос: «Почему же так резко изменилось в Семиречье отношение к нам, казакам, когда еще не так давно (каких-нибудь полгода) по нашему адресу неслись угрозы?» Дело в следующем: в данное время центр позаботился и о нашей окраине и прислал своих революционных деятелей — опытных, видавших, как наладилась жизнь в центре и в Туркестане, которые приняли все меры и принимают, чтобы как можно скорее наладить нормальную жизнь, восстановить хозяйство, а также и урегулировать отношения между крестьянами, казаками и мусульманами.

В данное время в Верном начал работать Казачий отдел, состоящий исключительно из казаков, который принимает самые энергичные меры для выяснения: какие нужны средства для восстановления разрушенных хозяйств казаков, а пока как единовременное пособие для удовлетворения самых важных нужд испрашивает большой аванс. В данное время наши, казалось бы, бывшие враги, а теперь наши братья крестьяне, иначе к нам относятся, чем в 1918 году, в чем опять-таки не их была вина, а вина тех, кто хотел розни между нами и ими.

Настал момент забыть все прошлое. Заблуждалась как та, так и другая сторона! Пора начинать новую, дружную жизнь и общими усилиями создать благополучие страны. Продолжение же войны затянет восстановление хозяйства, это должен помнить каждый. К вам, братья казаки, обращаемся мы, которые вместе с вами рука об руку дрались против Красной Армии: забудьте все, что было началом войны, и придите на свои старые места, начните новую, тихую жизнь, идите смело и не бойтесь, что кто-нибудь вам будет мстить и наказывать. Нет этого, нет и не будет. Верно, что и здесь жизнь не так уж гладка, конечно, исключения есть, и, может быть, будут единоличные ошибки и проступки, но против них советская власть борется самым решительным образом.

Итак, братья казаки, забудьте все, сложите оружие, как сложили его мы. Идите к нам, и вы не ошибетесь, поверив нам.

Бывшие: командир Приилийского полка

войсковой старшина Бойко

командир Алотовского полка

войсковой старшина Захаров.

В Центральном государственном архиве Республики Казахстан хранится черновик этого письма. Он написан на обеих сторонах листов простым карандашом, крупным, размашистым почерком. В черновике много зачеркиваний и исправлений. Чувствуется, что авторы искренне хотели помочь своим боевым товарищам и, волнуясь, искали убедительные слова и выражения, чтобы те им поверили. На черновике — резолюция: «Вне очереди, отпечатать 500 листовок на белой бумаге четким шрифтом. Фурманов»{203}. Замечу, что Фурманов вообще придавал возвращению казаков большое значение. Это подчеркивалось и этим распоряжением о выделении 500 листов белой бумаги, что стоило тогда очень много, и все, в том числе и сам Фурманов, писали на различных обрывках, размерами бумажки для самокрутки.

Письмо было опубликовано в верненской газете «Правда» и напечатано в виде листовок-воззваний. Из числа пленных казаков были подобраны делегаты в Кульджу, к белым казакам. Их снабдили листовками и письмами к ним от их жен, отцов, братьев, детей. Ходоки ходили в Кульджу несколько раз, но казаки им не верили. Однажды один из них, Смурыгин, решился сходить в Верный и лично убедиться в том, что в листовках и в словах посланцев — правда. Через несколько дней Бойко, с ведома Д. Фурманова, направил в Кульджу письмо:

«Кульджу, казаку Андрееву,

Михаилу Исакову

копия:

Хоргос и Джаркент, военным

комиссарам гарнизона

Казак Василий Смурыгин прибыл в Верный. Жив и здоров. Прошу вас, братья офицеры, чиновники, казаки, солдаты возвратиться домой. Не верьте Щербакову, Сидорову, которые хотят удержать вас обманом, угрозой, они и нас, капальский гарнизон, также обманули, мы все живы, кто был арестован, амнистией освобожден. Мы послали к вам делегатами подъесаула Нестерова, вахмистра Шебалина, не дожидаясь их, немедленно выезжайте и не бойтесь, никто вас не обидит. Ждем. О переходе казаков военные комиссары должны немедленно доносить Верный, Управление Уполномоченного. 18 мая 1920 г. Войсковой старшина Бойко».

На письме, в подтверждение того, что он жив и здоров и с ним ничего не случилось, стоит подпись Смурыгина: «Василий Смурыгин»{204}.

Однако казаки выжидали и сомневались, и Фурманов подключает к делу Представителя внешотношений:

Джаркент. Представителю Внешотношений

тов. Лимарову

Работе посланных мною Нестерова и других я придаю большое значение. Необходимо оказать содействие в переходе их через границу для работы среди остатков белогвардейских казачьих отрядов, находящихся на территории Китая и желающих перейти нашу сторону. 26 мая 1920 г. Фурманов{205}.

Выполняя это распоряжение, работники представительств внешотношений в Кульдже, Чимпандзи и в других городах тоже пошли к казакам и развернули агитацию. Однако вместе с белоказаками через границу хлынули ушедшие в Китай участники восстания мусульман 1916 года, таким образом протестовавших тогда против мобилизации их на тыловые работы. Сначала их тоже принимали, но затем по экономическим соображением прием временно был прекращен. Эти действия советской власти вызвали мощный протест у мусульманских националистов — работников советских учреждений Джаркентского уезда. 26 мая уже знакомый нам Завсобпунктом Крейвис доносил из Джаркента Фурманову:

«Уполномоченный внешних сношений (Уполвнешснош) Мангельдин созвал совещание по случаю распоряжения о приостановке приема из Китая беженцев-киргиз и дунган по экономическим соображениям. На совещании были все мусульмане и один русский Клементенко. Мангельдин резко выступал против русских и московских властей: „Понаезжали из Москвы, не знаете местных условий! Кто дал вам право распоряжаться туркестанским народом, решать его судьбу? Здесь высшая власть народа, не Москвы!“ На замечание Клементенко, что так распорядился Центр, Мангельдин говорит, что мы должны обсуждать глупые провокационные распоряжения. „Распоряжения Турккомиссии создают национальную рознь, она стремится направить мусульман на русских. Гопнер — жид, внешторг — жид!“»{206}.

Но этот эпизод был единичен и не мог остановить выполнение генеральной линии советской власти по ослаблению военной группировки белоказаков в Синьцзяне. В результате всех этих мероприятий казаки поверили ей, и на китайские сборные пункты хлынул поток анненковцев, щербаковцев, дутовцев, сидоровцев, который вскоре был взят под контроль и упорядочен.

31 мая 1920 года уполномоченный отдела внешних сношений в Хоргосе доносил Фурманову:

«По официальному заявлению китайских властей части белых будут направляться на советскую территорию под конвоем китайских чириков до Хоргосской границы, где и будут передаваться военным властям организованным порядком»{207}. В этот же день в Хоргос было приконвоировано 180 анненковцев, на следующий день ожидалось прибытие еще трехсот. Процесс пошел… Спешно организовывалось питание, размещение, медицинское обеспечение возвращенцев. Обращалось внимание на заинтересованное отношение к ним, подчеркивалось, что амнистия распространяется на всех изъявивших желание вернуться в Россию, независимо боролись ли они против советской власти с оружием в руках или нет.

Руководители белой военной эмиграции всполошились: их воинство таяло на глазах, надо было спасать положение и удержать казаков под своими знаменами. В ход шли контрпропаганда, угрозы, наказания, давление на китайские власти, совещания, контакты с мусульманскими авторитетами.

6 июня 1920 года из Ташкента в Верненское Особотделение поступила телеграмма:

«Военная. Вне очереди.

В Кульдже, Суйдуне Анненков, Дутов, Щербаков повели большую панисламистскую агитацию. Муссируют слухи о близком восстании в Фергане. В банде 800 дутовцев. В воззвании Фурманова Щербаков сделал надпись: „Жиду подчиняться не будем, с русскими сговоримся, а жидов будем бить беспощадно“»{208}.

Но это были уже пустые угрозы. Тысячи белых казаков стали красными.

Вскоре остатки анненковского воинства китайцы отправили под Урумчи, а воинство Дутова после убийства атамана разбрелось, осело на земле и самоликвидировалось. Военная группировка белых на Джаркентском направлении прекратила существование.

В клыках дракона

Автор многих работ по истории Гражданской войны в России Г. З. Иоффе в одной из них пишет:

«Отдельная Семиреченская армия Анненкова в начале 1920 года также была вынуждена отойти к китайской границе, в Алатау, а затем в Западный Китай. У города Кульджи анненковцы разбили лагерь, названный ими „Веселый“: в нем шли почти беспробудные пьяные оргии»{209}.

При всем уважении к Генриху Зиновьевичу, вынужден заметить, что он несколько заблуждается, потому что под городом Кульджа расположились не анненковцы, а дутовцы. А Анненков через перевал Сельке спустился в Бороталинскую долину и, пройдя около десяти километров, разбил свой лагерь под городом Болэ (он же Боротала, он же Джимпань) вдоль русла реки Боротала, несущей свои небольшие воды в озеро Эбинур между хребтами Джунгарский Алатау, с которого анненковцы только что спустились, и Борохоро с его отрогами.

— Расположились лагерным порядком, — рассказывает Анненков. — Довольствие стали получать от китайцев: 2 фунта муки на человека и 4 фунта дров. Лошади были отпущены. Здесь простояли два месяца. Со мной осталось около 670 человек.

Оказавшись в безопасности, Анненков немедленно связывается с Дутовым, надеясь вместе с ним продолжить борьбу с советской властью. Ни на один день не признававший советской власти Дутов был готов к этой борьбе, но он спал и видел во главе ее только себя, а все его прежние разговоры в Семиречье, куда он приполз побитый и обессиленный, о готовности драться под знаменами Анненкова, были вынужденными и лицемерными. Оказавшись в Китае раньше Анненкова, он успел установить со многими чиновниками Поднебесной если не дружеские, то довольно тесные отношения и убедить их в целесообразности убрать Анненкова и его отряд подальше от границы. Доводы Дутова возымели действие, и в июле китайцы потребовали от Анненкова перевести отряд в Урумчи. Тремя колоннами (эшелонами) анненковцы двинулись в путь и через 30 дней, в августе 1920 года, прибыли в окрестности города, а затем были размещены в местечке Саньчжи (в некоторых источниках — Сонже, что неверно).

Далее предоставим слово самому Анненкову. На Семипалатинском процессе он показал:

— Когда мы пришли в Урумчи, губернатор Дзян Дзучан (правильно Ян Цзысян. — В.Г), вызвав меня, спросил, что я намерен делать дальше. Я ответил, что мы должны жить как интернированные части. Губернатор ответил на это, что война с большевиками не окончена, вы можете отправиться с частями и продолжать борьбу. Я отказался, говоря, что это не имеет никакого смысла.

Генерал-губернатор не забыл этого разговора и искал новый повод избавить от Анненкова свою провинцию и отправить его отряд на русский Дальний Восток. И повод скоро нашелся. Дело в том, что отряд Анненкова как военный организм стремительно деградировал, причиняя власти массу беспокойства, а сам Анненков не признавал над собой никакой власти и вел себя так, как будто находился на завоеванной им территории. Губернатор решил больше не церемониться и в декабре 1920 года строжайше приказал Анненкову через Монголию двигаться на Дальний Восток на помощь дальневосточным частям белых. Анненков под предлогом малочисленности отряда (640 человек) и его слабого вооружения попытался отказаться.

«Тогда губернатор предложил идти на китайский Дальний Восток, мотивируя тем, что там легче найти работу для отряда. Здесь же он не может оставить столько интернированных, — вспоминает Анненков. — Я вынужден был согласиться. Стали готовиться и через 2–3 месяца по Большой Маньчжурской дороге двинулись на Гучэн».

Выступив в октябре 1920 года, отряд за 6 переходов прибыл под Гучэн — один из торговых центров Синьцзяна, основанный на берегу реки Хоба в ХVIII веке как крепость для защиты новых китайских владений от кочевников. К приходу сюда Анненкова крепость еще сохраняла свои оборонительные сооружения.

Таким образом, генерал-губернатор убил сразу двух зайцев: направил-таки на свой Дальний Восток дополнительные военные силы и избавил провинцию от анненковской вольницы.

К удивлению анненковцев, несмотря на длительные переговоры, их отряд не только не был пропущен в город, но ему даже не разрешили двигаться дальше. Отряду пришлось располагаться под стенами города.

— Нам стало известно, — говорит Анненков, — что китайцы хотят арестовать весь отряд, предполагая, что у нас есть большое количество оружия и золота.

Но китайцы жестоко просчитались: во-первых, ни того, ни другого в больших количествах у Анненкова не было, во-вторых, они переоценили свои силы и возможности, и, в-третьих, они не знали боевых качеств анненковцев, полагая, что те, как когда-то кочевники, разбегутся после первого выстрела.

В ночь с 24 на 25 декабря 1920 года, когда отряд праздновал сочельник и китайцы с крепостных стен открыли по нему огонь, дежурные подразделения отряда под командованием полковника Размазнина ворвались в крепость и, частью перебив, частью обратив китайцев в бегство, заняли ее.

На другой день для расследования причин инцидента и определения виновных была создана совместная комиссия, в которую вскоре влились прибывшие из Урумчи чиновники. Представители китайской стороны делали все возможное, чтобы вину за инцидент возложить на Анненкова, но факты говорили обратное. Они говорили о том, что власти Гучэна из меркантильных интересов пошли на нарушение приказа генерал-губернатора, не пропустив отряд к месту назначения, и первыми открыли по нему огонь. Учитывая это, а также широкую огласку инцидента в кругах русской эмиграции в Китае и за его пределами, а также недовольство действиями китайцев ведущих империалистических держав, комиссия пришла к выводу о виновности гучэнских властей и разрешила отряду двигаться дальше.

Однако это признание было лицемерным, а дальнейшие действия китайцев коварными.

Поход был спланирован четырьмя эшелонами по Северной дороге. В феврале 1921 года отряд начал движение. После ухода двух эшелонов, тщательно досмотренных китайцами, был подготовлен третий, с которым должен был следовать Анненков.

Разрешив отряду двигаться дальше, китайцы пригласили Анненкова и его штаб, состоявший из 60 офицеров, на парадный чай. В палатке, где был накрыт стол, Анненков со своим штабом был арестован и отправлен в Урумчинскую тюрьму{210}.

На самом деле арест Анненкова был произведен не под Гучэном, а в Урумчах. А от Гучэна на прием к губернатору Анненков уезжал в сопровождении 80 своих бойцов, которые после его ареста разбрелись по Поднебесной и к освобождению атамана верными ему осталось лишь 13.

Каковы же причины столь крутых мер, примененных к Анненкову? Их несколько.

Китайским властям уже надоел беспредел, творимый белогвардейскими отрядами (и не только анненковскими) в районах их размещения.

Гучэнские события переполнили чашу терпения китайских властей, и дубань Синьцзянской провинции, несмотря на личные симпатии к Анненкову, вынужден был выполнить приказание центральных властей и принять к атаману крутые меры.

В устранении или в длительной изоляции Анненкова, как возможного конкурента, были заинтересованы и главари белой военной эмиграции, в частности, атаман Семенов, которому было что терять в случае, если японцы отвернутся от него и повернутся к Анненкову.

Наконец, местные китайские власти постоянно испытывали давление со стороны советских властей, которые взамен своей помощьи в ликвидации белого бандитизма на китайской территории требовали ареста Анненкова и передачи его СССР.

Анненков называет еще одну причину своего ареста: ходатайство богатых купцов из русской колонии во главе с бывшим царским консулом А. А. Дьяковым, «которые боялись атамана как силу, могущую их „побеспокоить“ в материальном отношении»{211}. Тюрьма, в которую без следствия и суда заключили Анненкова, находилась в одном из больших, около 150 сажен в длину, фортов Урумчинской крепости. Анненков был помещен в отдельную камеру, которая отличалась от других только тем, что была несколько сносно обставлена: кровать, стол, стул, платяной шкаф.

— Итак, — рассказывает Анненков, — 21 февраля 1921 года я оказался в китайской тюрьме. В момент препровождения меня под арест, дабы подчеркнуть это как временную задержку, китайцы выставили почетный караул из двух рот пехоты. По всей видимости, эта демонстрация предназначалась для успокоения войск моего отряда и предотвращения возможных волнений. Затем китайцы выдвинули против меня обвинение в возникновении конфликта в Гучэне. На самом деле, полагаю причину к задержанию меня в тюрьме совершенно иную. Китайцев неотступно преследовала мысль о наличии у меня крупных ценностей, и они рассчитывали путем моего заключения вынудить меня к передаче этих мнимых ценностей им.

Но китайцы все-таки поживились.

«Первые два эшелона (около 400 человек) на границе Ганьсуйской провинции были задержаны на 2–2,5 месяца, у них отобрали лошадей, седла, обоз и отправили на своем транспорте на Дальний Восток, — рассказывает Анненков. — В Пекине им было предложено идти на присоединение с войсками Меркулова, действовавшего против Советов при поддержке Японии и интервентов. Партизаны отказались выступить без меня. Но через российского посланника Кудашева эшелон был направлен во Владивосток. Четвертый эшелон, узнав об этом, распылился…

Спустя два месяца после моего заключения, — продолжает Анненков, — в тюрьму прибыл личный представитель губернатора под предлогом узнать о моем положении. В разговоре со мной он посоветовал представить некий крупный подарок губернатору, что, по словам Чан Далея, так мне представился этот чиновник, могло бы послужить поводом более скорейшего освобождения. Я объяснил, что имею примерно 15 тысяч долларов, но, как я понял, о такой сумме и разговаривать нечего. Я объяснил, что могу дать несколько миллионов рублей сибирскими деньгами. В ответ Чан Далей заметил:

— Напрасно вы шутите, я с вами серьезно, как друг!..

Он тогда же сделал намек о возможности попробовать откупиться через начальника тюрьмы, хотя от того мне тоже поступали аналогичные предложения. Я, действительно, не имел при себе больших ценностей. При переходе границы у меня были лишь обесцененные колчаковские деньги. Основная часть средств Семиреченской армии осталась в городе Чугучаке, что в 18 верстах от китайской границы. Там хранилось у бывшего российского консула 600 тысяч рублей серебром, но, как оказалось, после перехода границы Северной группы моей армии Бакич взял эти деньги на содержание интернированных войск и беженцев. Все деньги разошлись в первые же два месяца».

Несмотря на некоторый комфорт и сносное отношение к Анненкову тюремного начальства, режим его содержания был строгим: к нему совершенно не допускались посетители и полностью исключались и его контакты с внешним миром. Время в тюрьме тянулось медленно и томительно. Утро начиналось с торопливых шагов и окликов тюремщиков, со скрипа проржавевших дверных петель, перебранок заключенных, с уборки камер и раздачи скудной пищи. После завтрака арестантов уводили на работы, а Анненков бросался на кровать и перебирал в памяти события, творцом и участником которых он был еще недавно. Затем наступало время обеда и послеобеденной часовой прогулки. Гулял Анненков всегда один и наедине со своими мыслями. В воспоминаниях и размышлениях проходил и остаток дня. Никаких газет в тюрьме не давали. Не поступала информация и из других источников. Даже об окончании Гражданской войны он узнал только по выходе из тюрьмы от эмигранта Воротникова. Запрещалось иметь и письменные принадлежности, и он не мог ни вести дневник, ни заняться мемуарами. Время пошло быстрее, когда он увлекся изучением китайского языка, чему тюремные власти не мешали. Все время своего заключения Анненков тщательно следил за своим туалетом, обязательными для него были ежедневное бритье и физические упражнения. Так проходили его тюремные дни, складываясь в недели, месяцы и годы.

Но все это не означает, что Анненков смирился со своим положением и скис. Наоборот, он метался по камере, как зверь, попавший в ловушку, и не находил себе места. Все его мысли были направлены на то, как выбраться из этого каменного мешка, как вновь обрести свободу, как отомстить китайцам за их коварство, как снова включиться в святую борьбу с большевизмом. Но для этого прежде всего нужна была связь с внешним миром, которой у него не было и которую из тюрьмы установить было не по силам, в том числе и из-за языкового барьера. Но на втором году заключения Анненкову удалось подкупить одного из охранников и переправить через него Денисову письмо для передачи представителю Японии в Синьцзяне, в котором, описав обстоятельства ареста, он якобы писал:

«Убедительно прошу Вас, представителя Великой Японской империи, дружественной по духу моему прошлому императорскому правительству, верноподданным коего я себя считаю до настоящего времени, возбудить ходатайство о моем освобождении из Синьцзянской тюрьмы и пропустить на Дальний Восток, честью русского офицера, которая мне так дорога, я обязуюсь компенсировать Японии свою благодарность за мое освобождение»{212}.

Неизвестно почему, но факт написания этого письма Анненков категорически отрицает.

Не исключено, что это одна из множества чекистских фальсификаций.

Денисов развил активную деятельность по освобождению Анненкова с первых же дней его ареста. Можно только поражаться преданности атаману этого человека. Оставшись с 20 казаками в Гучэне, хотя мог вполне уйти с отрядом в Маньчжурию, он забрасывает иностранные представительства и китайские власти обращениями об освобождении Анненкова. 20 августа 1921 года он пишет французскому консулу в Урумчи:

«Высокопочтенный Господин Посланник!

Партизанский отряд имени атамана Анненкова, того атамана, который еще в минувшую всемирную войну с Германией не раз отличался своими личными подвигами в общей с Вами борьбе с немцами, атамана, который первый поднял в Омске восстание против большевиков и потом дрался с ними два года в Семиречье. В то время как Омск и все города Сибири перешли в руки большевиков, армия атамана Анненкова продолжала жестокую и неравную борьбу, и только лишь когда не осталось снарядов и патронов, атаман с остатками своей армии интернировался в Китай 27 мая 1920 года у пограничного китайского города Джимпань[82]. Все оружие — пушки, пулеметы и винтовки при переходе границы сдали китайским властям. После того, как все желающие из армии ушли, она переформировалась в отряд, и в нем осталось 700 человек.

Атаману было объявлено, что необходимо поехать в Урумчи для личных переговоров с генерал-губернатором. Атаман согласился и 30 марта уехал в Урумчи, где находится по настоящее время. Я как старший остался за атамана отряда. Несколько раз опротестовывал незаконное лишение его свободы, но все напрасно. Ответом на все мои протесты было гробовое молчание. Атаман посажен в тюрьму и охраняется китайскими властями.

К моменту моего Вам доклада обстановка такова: 500 человек нашего отряда ушли <…> на Пекин и где они — мне в настоящее время ничего не известно. У них мало денег, совершенно нет медикаментов и на них плохое обмундирование. Со мной в Гучэне 150 человек.

Сообщая Вам, Почтенный Посланник, обо всем этом деле, я усердно прошу обратить Ваше благосклонное внимание на такой произвол и прошу принять зависящие от Вас меры воздействия на китайские власти к защите отряда атамана Анненкова от столь незаконных действий и издевательств, а что касается лишения свободы атамана Анненкова, командующего отдельной Семиреченской армией, то нет слов выразить негодование на бумаге. Я надеюсь, что Вы, Ваше Превосходительство, представитель благородной и прекрасной нашей союзницы Франции, поможете и выручите нас. Податель сей бумаги в беседе с Вами дополнит все мною сказанное и лично подтвердит.

Остаюсь искренне Ваш, уважающий и готовый к услугам, начальник штаба атамана Анненкова, ныне командующий его отрядом Генерального штаба полковник Денисов»{213}.

20 октября 1920 года Денисов шлет в Шанхай обращение к Генеральному консулу Сербии. Cодержание этого послания почти аналогично приведенному выше, но, в отличие от него, в нем содержится просьба о доведении факта нарушения китайцами международного права, творимого ими здесь произвола в связи с изменническим способом ареста атамана до западной русской эмиграции в надежде поднять ее на его защиту:

«…он заключен в Урумчинскую тюрьму, где и содержится уже 20 месяцев, — писал Денисов. — Прошу принять все зависящие от Вас меры, оповестить об этом деле правительство Югославии и через него сообщить генералу Врангелю. Все мы будем Вашими неоплатными должниками, и, если понадобится наша помощь в борьбе за идею славянства и в борьбе с большевиками, мы всегда к Вашим услугам.

Начальник штаба атамана Анненкова Денисов»{214}.

Одновременно Денисов обращался и к бывшим подчиненным Анненкова — начальнику медицинской части, ставшему главой эмигрантского общества «Богоявленское братство», полковнику Казакову, к бывшему анненковскому офицеру, ставшему в Китае доверенным английской фирмы Кукуранову, и другим лицам, но все было тщетно.

— В тюрьме сидели еще полковник Савин, есаул Шишкин и войсковой старшина Остроухов, все колчаковцы, — говорит Анненков. — За них хлопотали иностранцы, и их освободили. За меня иностранцы не хлопотали, так как я отрицательно относился к ним в Гражданскую войну и в своей армии представителей иностранных миссий не имел.

…Чтобы ослабить меня морально и физически, китайцы посоветовали мне курить опий, говоря, что это может ускорить мое освобождение. И только потому, что я курил опиум, я просидел только три года, вместо определенных мне десяти, — полагает он.

Однако помогли ему все-таки иностранцы.

Обращение Денисова к представителям иностранных государств для вызволения Анненкова из тюрьмы было его гениальной находкой. Если бы не эти обращения, Анненков сгинул бы в китайском застенке или бы вышел из него инвалидом-наркоманом. Обращения Денисова пробудили интерес к личности совершенно неизвестного в широких международных кругах Анненкова, и вот по каким причинам.

Генеральные штабы и разведки ведущих империалистических государств продолжали вынашивать и разрабатывать планы очередных походов на Советскую Россию, отводя в них первую ударную роль белой эмиграции, которая, однако, к тому времени начала деградировать. Часть ее, в основном интеллигенция, инженеры и техники, устремилась в коммерцию и на службу, другая, убедившись в бесперспективности борьбы с советской властью и не веря в ее успех, выходила из белоэмигрантских обществ и союзов и даже возвращалась в СССР. Однако убежденные враги большевизма составляли еще значительную силу, но эта сила от безделья спивалась, деклассировалась, криминализировалась. Нужно было срочно спасать положение, остановить распад белой эмиграции, восстановить ее боевой дух и создать из нее воинские формирования. Взоры руководителей иностранных спецслужб и вождей русской эмиграции обратились на Китай. Здесь еле сводила концы с концами самая многочисленная (более 300 тысяч) эмиграция, большинство которой было военизировано. По сравнению с западной, эта эмиграция была более сплочена, проживала компактно и непосредственно у границ Советского Союза.

Парижский центр белой эмиграции и его иностранные опекуны лихорадочно ищут кандидата в военачальники, способного сплотить белоэмигрантов и сформировать боеспособную силу, которая вначале поможет китайским милитаристам подавить революционное движение в стране, а затем, вместе с японцами, вторгнется в СССР. Кандидатуры Семенова, Меркулова, Шильникова, Глебова и других забайкальских и дальневосточных атаманов были сразу же отвергнуты как скомпрометировавшие себя бездарностью, грабежами и насилиями над местным населением в годы Гражданской войны, пьянством, мошенничеством, развратом — в период эмиграции. И тут подвернулся Анненков!

П. Н. Краснов вспоминает: однажды вечером в Шуаньи Великий князь Николай Николаевич[83] спросил меня:

— Вы ведь, Петр Николаевич, знали атамана Анненкова?

— Да, Ваше Императорское Величество, знал и даже хорошо знал.

— Что это был за человек?

После того как Краснов дал атаману лестную характеристику, Великий князь сказал:

— Я получил телеграмму. Анненков томится в китайской тюрьме. Просит помочь. Что вы скажете?

— Анненков несомненно много напутал в дни своей партизанщины, — сказал я, — но ведь надо сознаться, что обстановка в том краю была такая, что молодому и неопытному политически человеку трудно было в ней разобраться.

— Но Анненков был против большевиков?

— Несомненно против, Ваше Императорское Величество.

— И он в прошлом, при вас, и потом на войне был хороший офицер?

— Прекрасный офицер, Ваше Императорское Величество.

— Надо ему помочь.

Великий князь поручил состоявшему при нем генерал-лейтенанту барону Сталь съездить к Михаилу Николаевичу Гирсу, состоявшему в Париже во главе русских послов, и просить его ходатайствовать перед китайским посланником в Париже об освобождении Анненкова. Анненков был освобожден{215}.

Зимой 1924–1925 годов из Парижа в Китай по поручению Великого князя Николая Николаевича Романова пожаловал генерал А. С. Лукомский, активный участник Корниловского мятежа, начальник военного управления Особого совещания (деникинского правительства), помощник Главнокомандующего всеми Вооруженными Силами на Юге России генерал-лейтенанта А. И. Деникина. Он изучал обстановку в эмигрантской среде, встречался с наиболее подходящими кандидатами на пост главнокомандующего будущей Белой армией и остановил выбор на Анненкове. Тот был молод, энергичен, принадлежал к старинному дворянскому роду, одним из первых с оружием в руках выступил против советской власти, имел боевой опыт вооруженной борьбы с нею, наконец, он умел ладить и с буржуазно-националистическими кругами Казахстана и Средней Азии. Анненков хорошо знал театр предстоящих боевых действий от Алтая до Тяньшаня, который белые стратеги рассматривали главным и наиболее перспективным для вторжения ввиду слабого прикрытия этого направления советскими войсками.

Остановив свой выбор на Анненкове, представители иностранных государств начали бомбардировать китайское правительство просьбами об освобождении атамана из тюрьмы. Об этом хлопотали также Американский христианский союз молодежи, Совет посланников в Париже, англичане, японцы и другие просители. Китайские церемонии не помогли, и в феврале 1924 года Анненков был освобожден.

Освобождение было для Анненкова неожиданностью.

— Освобожден я внезапно, — говорит он. — В ноябре 1923 года явился тот же Чан Далей и объявил мне решение губернатора меня освободить, при условии, что я не буду иметь никаких претензий к губернатору и остатки моего отряда в 12 человек с Денисовым перейдут из Гучэна в Турфан. Я согласился. Переписка с Денисовым тянулась до февраля 1924 года.

После освобождения Анненков в сопровождении конвоя был направлен по дороге на Пекин.

Получив известие об освобождении Анненкова, Денисов с двумя казаками выехал к нему навстречу. Встреча произошла в Турфане — окружном городе в северной части Синьцзяна, оазисе с прекрасным виноградом и винами. Отсюда, также верхом, отправились в Ланьчжоу — главный город провинции Ганьсу, расположенный в широкой долине реки Хуанхэ и резиденцию губернатора, куда прибыли 2 мая. Полумиллионный город поразил отвыкшего от людей Анненкова не только обширным базаром, но и товарами, которые были выложены на прилавки: сукна и шелка, изделия из овечьей и верблюжьей шерсти, предметы роскоши из серебра, нефрита, драгоценных камней. Анненков был приятно удивлен, что в городе льют пушки и делают предметы военного обмундирования, а сам город является важной военной базой. В Ланьчжоу Анненков нанес визит генерал-губернатору Лу Хонтау и очаровал его. Здесь с его разрешения Анненков и его люди обосновались на жительство. Причина поселения здесь — нежелание участвовать в какой-либо эмигрантской группировке.

Кроме Денисова, в Ланьчжоу с Анненковым проживали 11 оставшихся верными ему конвойцев. Это Шахворостов Александр, Уманец Федор, Павличенко Петр Иванович, Вялов Леонид Иванович, все — бывшие хорунжие, сотник Ярков Александр Иванович, подъесаул Дуплякин Иван Николаевич, рядовые Петухов Сергей, Бабич Матвей, Петров Василий. Анненков договорился с губернатором об организации казенного конного завода на обоюдных интересах. Ему было разрешено приобрести в аренду участок земли в 15 десятин для хлебопашества. В 50 верстах от Ланьчжоу, на берегу реки Хуанхэ, они приобрели заимку — два одноэтажных домика и длинный глинобитный сарай, который был переоборудован под конюшню. В одном из домиков жили Анненков и Денисов, в другом — Ярков, Дуплякин, Павленко, Вялов и другие.

— При себе я в то время имел три тысячи китайских долларов, 11 лошадей и разное походное имущество. Шесть лошадей я продал за 4200 китайских долларов, что в общем составило 7200 китайских долларов.

В сарай было поставлено пять лошадей — все, что удалось сохранить из ранее богатой атаманской конюшни.

Скоро в распоряжении Анненкова было 2 китайских офицера и 15 солдат, а во вновь построенной конюшне стояли 60 кобылиц.

От намерения поселиться в Пекине Анненков, узнав о раздорах в среде эмиграции, отказался напрочь.

Лавирование

Здесь следует дать некоторые пояснения.

Еще в императорском Китае власть в провинциях находилась в руках генерал-губернаторов (дуцзюней). Она была безграничной: на границах «своих» провинций губернаторы вводили свои пошлины, имели собственные вооруженные силы, чеканили местные деньги, устанавливали единицы мер, весов и т. д. Единственное, что от них требовал Двор, — это регулярность уплаты налогов в императорскую казну.

Особенно распоясались генерал-губернаторы после буржуазно-демократической революции 1911–1912 годов и свержения монархии. Избранный президентом республики ставленник буржуазно-помещичьих кругов Северного Китая Юань Шикай предпринял попытку установить военную диктатуру, но встретил яростное сопротивление дуцзюней. В результате генерал-губернаторы полностью вышли из подчинения центральной власти, сосредоточили в своих руках не только военную, но и гражданскую власть. В провинциях многократно возросла роль военщины, пышным цветом расцвел китайский милитаризм.

Каждый милитарист мечтал иметь в своей армии отряд из русских белоэмигрантов. Белоэмигранты — это готовые бойцы, умелые, закаленные в боях, опытные, стойкие. Бывшие, ныне безработные солдаты и офицеры Белой армии вынуждены были наниматься в эти отряды и продавать свое боевое мастерство, утешая свой патриотизм тем, что эти отряды предназначались не для борьбы с русскими, а для войны милитаристов друг с другом и с китайским национально-освободительным движением.

А для борьбы с советской властью белая эмиграция располагала другими отрядами и организациями, которые осуществляли провокации на границе, засылали в Россию шпионов, террористов и диверсантов, но следует отметить, что Анненков к этим отрядам и организациям не принадлежал.

За спинами большинства из генерал-губернаторов стояли европейские, американские и японские силы. Они, руководствуясь своими интересами, натравливали дуцзюней друг на друга, в результате чего борьба между генерал-губернаторами за власть привела к полному раздроблению Китая и к бесконечным внутренним войнам.

Вмешательство империалистических держав во внутренние дела Китая и поддержка ими в своих интересах отдельных генерал-губернаторов содействовали возникновению во внутренние дела Китая здесь враждующих между собой милитаристских клик. Из всего разнообразия этих клик для нашего повествования представляет интерес только одна — Мукденская, она же Северная, она же Маньчжурская, возглавляемая Чжан Цзолином и финансируемая Японией.

Чжан Цзолин (1876–1928) был одним из вождей китайской реакции, диктатором Северного Китая и возглавлял борьбу с национальными армиями в идущей в Китае гражданской войне. Поддерживался английским и японским империализмом. Жестоко подавлял китайское рабочее движение. Погиб при взрыве бронепоезда{216} (в котором следовал. — В. Г.).

Чжан Цзолин всегда считался ярым врагом СССР, но его отряды непосредственно у советской границы с враждебными для СССР целями не появлялись и никаких провокаций здесь не развязывали, однако любые связи с Чжан Цзолином расценивались большевиками как верх падения, и эти связи Анненкова особо интересовали суд.

— От Чжан Цзолина какие предложения к вам поступали? — спрашивает председатель суда.

Видимо, лично от Чжан Цзолина Анненкову предложений не поступало, потому что он говорит:

— Мне предлагали встать во главе белого отряда у Чжан Цзолина. Этот отряд предназначался исключительно для борьбы с большевиками. Кроме того, — продолжает он, — когда я жил в Ланьчжоу, я неоднократно получал предложения английских и французских представителей принять участие на Дальнем Востоке. Со стороны Англии был представителем Дуда, со стороны Франции — Гец. Они состояли главными советниками Ланьчжоуского губернатора. Они являлись также секретными агентами своих правительств.

Приезжали на ферму Анненкова также представители правительств Германии — Гуфнагель, Японии — Мацумура и другие. Все они настойчиво предлагали ему пост военного руководителя эмиграции на Дальнем Востоке и Западе Китая, но Анненков был осторожен: находясь в тюрьме, он имел достаточно времени для анализа обстоятельств, которые привели к поражению белого дела в борьбе с большевиками, и понял, что война с восставшим народом, решившим покончить со старой властью, заранее обречена на провал, что сломать народ нельзя никакими мерами насилия.

— А после освобождения из тюрьмы, — рассказывает он суду, — я хотел ехать в Пекин, но, узнав о том, что там в эмиграции раздоры, я решил остаться в Ланьчжоу. От Остроухова[84] я получил первое письмо, в котором он писал мне о результатах съезда эмигрантов в Париже. Там было решено начать широкое объединение эмиграции в армию под руководством Николая Николаевича для борьбы с большевиками. С Дальнего Востока должны быть посланы уполномоченные. Действительно, скоро приехал уполномоченный Николая Николаевича Лукомский[85], который имел гарантию поддержки со стороны Японии. Он предлагал мне встать во главе организации эмигрантов. Я отказался.

— А кто был Чжан Чжанчан? — спрашивает суд, надеясь, что Анненков будет отрицать, хотя и косвенную, но связь с Чжан Цзолином.

— Он был губернатором провинции и ближайшим соратником Чжан Цзолина. У него был отряд белых, и он предложил мне служить!

— Вы ответили на это согласием? — встрепенулся суд. — Дали согласие?

— Да! — спокойно отвечает Анненков. — Это было в ноябре 25-го года. Я дал согласие формировать, возглавлять, а также оперировать этими частями!

— Следовательно, вы решили служить у Чжан Цзолина и тем самым приступить к выполнению того, что писалось?

— Да! Но в это же время я получил еще предложение от маршала Фын Юйсяна служить в белом отряде (т. е. сформированном из белоэмигрантов. — В. Г.)!

— И вы дали согласие? — изумляется суд.

— Да! — подтверждает Анненков.

— Выходит, — резюмирует суд, — что вы дали согласие и Чжан Цзолину и Фын Юйсяну?

— Да! — отвечает Анненков, — Чжан Цзолину я дал согласие с таким расчетом, чтобы потом перетянуть все отряды к Фын Юйсяну! Я был уверен, что моему примеру последует Илларьев. Он тоже организовал отряды и говорил мне, что еще не знает, кому служить.

Анненков, конечно, еще не знал, какую зловещую роль сыграет в его судьбе Фын Юйсян, красный маршал, перешедший на сторону группы Гоминьдана[86]. Но это, видимо, предчувствовал Денисов: «Имей в виду, — телеграфируя из Пекина, предупреждал он Анненкова, — Фын Юйсян занимает местность (т. е. расширяет территорию. — В. Г.). Попадешь в СССР! Немедленно уезжай!»

Еще находясь в Урумчинской тюрьме, Анненков понял всю бесперспективность борьбы белой эмиграции, нашедшей приют в Китае, с Советской Россией. Это мнение у него окрепло после освобождения. Но он не мог резко отойти от Белого движения и прямо заявить о своем отказе от участия в нем. Этому мешали его офицерская честь и чувство обязанности перед иностранными державами, принявшими деятельное участие в его освобождении из тюрьмы, а также чувство неудобства, стыда, вины перед товарищами по Великой и Гражданской войнам, горящим желанием броситься в новый бой за Единую и Неделимую.

Для того чтобы уклониться от предложений по руководству борьбой белой эмиграции с Советской Россией, не потеряв, как говорят китайцы, лица, Анненков решил перебраться в Канаду. Для этого он послал Денисова в Пекин для переговоров с представителем Лиги Наций[87] по делам русской эмиграции доктором Грейком. Однако Англию, доминионом которой была в то время Канада, видимо, устраивало нахождение Анненкова в Китае. По указанию Лондона, Канада за принятие Анненкова запросила огромную сумму, которой у того не было. Пришлось остаться.

К Анненкову продолжают поступать письма, письма-приветствия, письма-поздравления со свободой, письма-напоминания авторов о себе и, наконец, — письма-приглашения к борьбе. На последние он не мог не отвечать. Сохраняя лицо, одним корреспондентам он отказывал, обосновывая это объективными причинами, других не разубеждал, третьим — подтверждал свою готовность встать в ряды белых бойцов.

Из писем последней категории на Семипалатинском процессе в качестве доказательств того, что Анненков, после выхода из китайской тюрьмы не разоружился и продолжал оставаться врагом советской власти, фигурировали его письма к П. Д. Илларьеву и М. А. Михайлову[88], тексты которых приводятся ниже, однако следует оговориться, что это — не подлинные письма и даже не копии, а то из них, что Анненков смог или пожелал вспомнить по просьбе следователей.

«Привет, дорогой Павел Дмитриевич! — писал Анненков Илларьеву. — Пользуясь счастливым случаем писать тебе письмо через Черкашина[89], не буду касаться прошлого, оно забыто мной раз и навсегда. Пишу тебе, как твой, прежде знавший тебя атаман, т. е. как любящий, уважающий, верящий тебе, как в дни „землянок“ Урала и Семиречья. Все дела теперь в настоящем, а еще более — в будущем. Пишу тебе откровенно, так как уверен, что тайна останется между нами, потому что от сохранения ее зависит наша судьба, а моя, может быть, и жизнь.

Итак, я хочу собирать свой отряд старых партизан. Думаю, что и ты с теми, кто тебя окружает, соберетесь в нашу главную стаю. До моего приезда командование отрядом, который уже находится в стадии формирования, возлагаю на тебя, как на вполне достойного моего заместителя, Помни, что ты — старый партизан, знающий все наши традиции, и только ты сможешь командовать отрядом и держать людей в руках, так как имею основания твердо верить в то, что ты считаешь меня своим начальником, собирай исподволь отряд, постепенно, но железной волей, введи строгую дисциплину и наши традиции. Личным примером заставь соблюдать их и уважать, а там, Бог даст, будем работать рука об руку. У тебя есть сила воли, я в этом убежден, а значит, тебе не так трудно будет побороть в себе маленькие слабости, которые иногда у тебя появляются. И раньше, когда у тебя не было впереди ясной цели, можно было еще падать духом, а теперь, когда впереди рисуется для нас с тобой дорогая цель, нужно, собрав всю свою энергию и силу воли, твердо идти к ней. Одним словом, я твердо верю в тебя и надеюсь, что мы еще заставим говорить о себе с уважением. Одно еще условие, необходимое для того, чтобы я выбрался отсюда, это нужно добиться того, чтобы мое имя совершенно не упоминалось в причастности к отряду. Лучше, наоборот, распустить слухи о моем отказе вступать в Дальневосточную организацию, о моей перемене фронта. Конечно, это тяжело, но в данном случае „цель оправдывает средства“. Иначе не усыпить бдительности слежки за мной. Верь в меня и, что бы там не услышал, знай про себя, что я делаю все, что только можно, для общего блага. Привет, желаю счастья и успеха. Письмо сожги: ты его не получал от меня»{217}.

Обратимся к письму М. А. Михайлову:

«Глубокоуважаемый Михаил Афанасьевич!

С большой радостью я получил Ваше письмо от 6 ноября. Благодарю за память, доверие. К сожалению, никто из тех лиц, о которых Вы просили написать мне от Вашего имени, ничего не писали, хотя и были в довольно частой переписке. А это значительно меняет дело. Упущено очень много благоприятных моментов, но, к счастью, еще не все…

Сбор партизан и их организация — моя заветная мечта, которая в течение 5 лет не покидала меня. Вы доверяете и поручаете мне эту задачу, и я с большим удовольствием возьмусь за ее выполнение и надеюсь, что оправдаю Ваше доверие. Судя по многочисленным письмам, полученным от своих партизан, они соберутся по первому призыву… Все это дает надежду собрать значительный отряд верных, смелых и испытанных людей в довольно непродолжительный срок. И этот отряд должен быть одним из кадров, вокруг которого сформируются будущие части, ибо всякое начинание без кадров будет обречено заранее на верный провал. Во всяком случае, Вы всегда можете рассчитывать на меня… Самое главное внимание я обращаю на район Кульджи, где имеется довольно большая, хорошо организованная группа, которая, несмотря на близость Совдепии, не разложилась, держится стойко, имеет связь с тайными организациями Семиречья и при первой возможности перейдет границу для активных действий. Личное руководство этой группой я пока не могу взять на себя, так как китайские власти Синьцзяна не пропустят меня в Кульджу, боясь мести с моей стороны за содержание меня в тюрьме. Но эта группа, состоящая наполовину из моих партизан и наполовину из казаков-семиреков, находится в хорошо надежных руках. Только ее необходимо поддерживать, что я и делаю по возможности.

Но беда в том, что все они „ждут“, а сами никогда не начнут, пока не увидят собственными глазами посторонней реальной силы, действующей против большевиков. К ней они присоединятся и будут всеми силами помогать уничтожению противника. Это мое искреннее убеждение, вынесенное из многочисленных расспросов и верных сообщений. Такой силой и будут отряды, но отряды, в которых железная дисциплина, отряды действительно избавителей, но не мстителей, каковой была армия Колчака»{218}.

При беглом знакомстве с письмом к Илларьеву действительно складывается мнение, что Анненков вновь встает на тропу войны с советской властью и для этого приступает к формированию отряда из своих партизан. Цель этого действа не называется, но она «дорогая», и можно понять, что антисоветская. Однако достаточно вчитаться, как становится очевидным, что Анненков уходит от непосредственного формирования этого отряда и командования им, возлагая все это на самого же Илларьева, причем делает это тонко и убедительно!

Таким же вежливым отказом является и письмо Анненкова к Михайлову. Как и в случае с Илларьевым, Анненков четко этот отказ не выражает, а ведет речь о возможности сбора и организации своих партизан в неопределенном будущем, мотивируя это тем, что в настоящее время, из-за пристального внимания к нему властей, это сделать невозможно. Чтобы продемонстрировать Михайлову свои мобилизационные возможности, Анненков прибегает к прямой дезинформации, так как в это время никаких организованных групп белой эмиграции, враждебных СССР, на территории Синьцзяна уже не было!

С арестом Анненкова и смертью Дутова их соратники частью возвратились в СССР, частью разбрелись по всему Китаю, частью ушли с Бакичем в Монголию, где были разбиты и уничтожены советскими и монгольскими войсками. Правда, отдельные банды совершали налеты на советскую территорию из Синьцзяна, но эти налеты к тому времени носили не политический, а уголовно-экономический характер (грабежи, угон скота, контрабанда и т. п.).

Суммируя изложенное, повторюсь еще раз: находясь в Урумчинской тюрьме, Анненков пересмотрел свои позиции в отношении Советской России, а после выхода на свободу принимал все меры к добровольному и постепенному отходу от антисоветской борьбы. Вся его переписка с лидерами белой эмиграции в Китае, все его разговоры с ними о необходимости готовиться к этой борьбе и принятии в ней активного участия носили вынужденный и притворный характер. На самом деле Анненковым все больше и больше овладевала мысль о добровольном переходе в Россию и сдаче советским властям, в надежде получить или заслужить прощение Родины или понести возмездие. Он только искал возможности сделать это. Можно с уверенностью утверждать, что в 1924–1926 годах Анненков уже не представлял для советской власти никакой опасности.

Красный капкан

Вопрос о выводе Анненкова на территорию СССР или о его ликвидации не возникал у Советов в течение пяти лет после его ухода в Китай. На мой взгляд, он был не интересен для Советов потому, что, во-первых, был фигурой не такого масштаба, чтобы занимать умы Ленина и его соратников, во-вторых, был изолирован китайцами и три года содержался в Урумчинской тюрьме, в-третьих, его воинство за это время распалось и не представляло никакой угрозы для советской власти, в-четвертых, после выхода из тюрьмы Анненков никакой антисоветской деятельностью не занимался и, наконец, в-пятых, внутренняя и международная обстановка для СССР была сложной и советской власти было не до него. Тем не менее опасность, что Анненков не устоит от соблазна и вновь встанет на путь борьбы с Советами, сохранялась. Кроме того, Советы горели желанием отмщения.

В 1926 году Анненков все-таки оказался в СССР, при этом официально было объявлено, что он сдался советским властям и перешел на сторону советской власти добровольно, пересмотрев свои прежние позиции. Однако начиная с 70-х годов прошлого века в советской печати стало утверждаться, что Анненков был выведен на советскую территорию принудительно, в результате успешного проведения чекисткой операции.

Описаний этой операции в открытой печати немного. Мне известны три: повести: В. Г. Григорьева «Операция атаман»{219}, С. и М. Мартьяновых «Дело Анненкова»{220} и Д. Л. Голинкова «Как каялся атаман Анненков»{221}.

Во всех этих работах много фактического и документального материала, правда, без указания источников, из которых они взяты, что вызывает некоторые сомнения в их правдивости. Кроме того, многие факты, которые эти авторы приводят в них, противоречат как друг другу, так и другим источникам. Возможно, освещая тему, они намеренно искажали существенные детали операции, в угоду органам безопасности и советской историографии романтизировали их. Я уже говорил, что не исключаю, что такой операции не планировалось вообще и все произошло для советских властей внезапно и стихийно, а первичное сообщение о добровольном переходе Анненкова в СССР соответствует действительности. Тем не менее кратко изложить содержание операции, сделанные Д. Л. Голинковым, В. Г. Григорьевым и С и М. Мартьяновыми, считаю необходимым.

…В начале 1926 года на западной границе был задержан некто С. П. Яненко, бывший белогвардеец, поручик колчаковской армии. В процессе фильтрации было установлено, что он — член подпольной организации «Соколы», действующей в Павлодарской области Казахстана, и направлен в Париж для установления связи с эмигрантским зарубежным центром. Яненко подробно рассказал о своей службе у Колчака и сообщил, что в 1918 году дважды встречался с Анненковым. У чекистов возникла идея: используя факт существования в Павлодаре белогвардейской организации, которая пытается установить связь с зарубежной эмиграцией, направить от ее имени к Анненкову чекиста, который вошел бы к нему в доверие и подготовил условия для его вывода на территорию СССР или ликвидации.

Операция по выводу Анненкова на территорию СССР была разработана Иностранным отделом ОГПУ под руководством его начальника М. А. Трилиссера[90] и его заместителя А. Х. Артузова[91] (настоящая фамилия Фраучи).

Вскоре исполнитель был найден. Это молодой чекист Сергей Павлович Лихарин, участник Гражданской войны, человек храбрый, решительный, умный, к тому же знавший английский язык, обладавший офицерскими манерами и имевший поразительное внешнее сходство с Яненко, что было особенно важно для того, чтобы Анненков его «вспомнил» и узнал.

Лихарин засел за изучение материалов, относящихся к атаману, своей легенды, линии поведения, за зубрежку паролей и явок. Кроме того, он несколько раз встречался с Яненко, что дало ему возможность уточнить детали его биографии, встреч с Анненковым и войти в образ. С этого времени Лихарин становится поручиком Яненко, благо, того тоже звали Сергеем Павловичем.

В основу легенды Лихарина были положены те факты, которые ОГПУ получило от Яненко.

Лихарин-Яненко — эмиссар подпольной белогвардейской организации «Соколы», которая действует в Павлодарской области Казахстана и готовит сеть боевых партизанских групп на случай войны с СССР. «Соколы» глубоко законспирированы, организация количественно растет, она уже установила связь с другими антисоветскими организациями в СССР и сейчас стремится организовать связи и взаимодействие с белоэмигрантским зарубежьем. Внимательно изучив и оценив руководителей белой эмиграции в Китае, организация остановила свой выбор на Анненкове, так как считает его наиболее перспективным вождем Белого движения, способным выполнить историческую миссию освобождения от большевиков Великой России. Поэтому она направляет к атаману курьера для получения инструкций и координации дальнейших действий.

В последнем инструктаже Лихарину было особо указано, что решать задачу ему придется самостоятельно, хотя помощь ему и будет оказана.

…Из Владивостока на пароходе «Астрахань» Лихарин прибыл в Шанхай. Судьба к нему благоволила: он сразу же попал под покровительство бывшего каппелевца[92] штабс-капитана Ступина.

Александр Илларионович познакомил Лихарина с рядом представителей здешней эмиграции. Особенно важно было знакомство с бывшим начальником медицинской службы в армии Анненкова и его любимцем, а ныне — председателем монархического совета «Богоявленское братство» полковником Д. И. Казаковым. «Братство» было связано с английской и французской разведками и при их поддержке активно вело антисоветскую работу как внутри Китая, так и за его рубежами.

Лихарин рассказал Казакову о своей миссии и просил содействия в организации встречи с атаманом. Тот отнесся к миссии Лихарина прохладно, но информация о нем пошла по нужным каналам.

Неожиданно для Лихарина на связь с ним выходит советский разведчик Михаил Довгаль, который в дальнейшем оказывает ему необходимую помощь в установлении и развитии контактов с нужными эмигрантами и готовит группу для захвата Анненкова.

Из Шанхая Лихарин выехал в центр русской эмиграции в Маньчжурии — Харбин. Поездка оказалась тоже удачной. С помощью рекомендательного письма того же Ступина Лихарин вошел в круг видных руководителей маньчжурской части эмиграции. Один из них, полковник П. Д. Илларьев, тоже сослуживец Анненкова, план «Соколов» одобрил и обещал помощь. В свою очередь, Павел Дмитриевич попросил Лихарина съездить в Калган и, пока решается вопрос о встрече с Анненковым, прощупать бывшего дутовца, а ныне советника Фэн Юйсяна, генерала Тонких, который, по его мнению, снюхался с большевиками из аппарата Примакова[93]. Лихарин заверил Илларьева, что с радостью выполнит его поручение.

Путешествовать по Китаю с сомнительными документами было небезопасно, и Илларьев выправил Лихарину британские. Отныне тот стал мистером Роем Дженкинсоном, корреспондентом пекинского отделения английской газеты «Чайна экономик ревью».

Вскоре после прибытия в Калган к Лихарину явился связной от Анненкова, поручик Федор Константинович Черкашин, человек не высокой морали, бабник и пьяница, который должен был организовать их встречу. Черкашин не скрывал, что встреча состоится только после того, как будет получено подтверждение реальности существования в северном Казахстане организации, за представителя которой выдает себя Лихарин.

В это время в Калган прибывает Довгаль. На одной из встреч он сообщил Лихарину, что Анненков направил в Казахстан своего инспектора, некоего Карпенко, и что в Союзе об этом известно и принимаются меры, чтобы представить «Соколов» в лучшем виде.

Между тем обстановка в Китае складывалась не в пользу Фын Юйсяна. На севере милитаристам удалось разбить одного из его генералов, и положение армии и авторитет Фына пошатнулись. Ход операции следовало ускорить.

Однажды Лихарину удалось обнаружить у мертвецки пьяного Черкашина письмо Анненкова к С. Меркулову, одному из руководителей белой эмиграции в Маньчжурии. Это был положительный ответ Анненкова на вопрос Меркулова о готовности атамана выступить во главе синьцзянской эмиграции против СССР. Письмо было настолько важным, что Примаков ознакомил с ним Фын Юйсяна. Намерения белогвардейцев обеспокоили маршала, и он решил выслать Анненкова с подконтрольной территории. Однако Примакову удалось убедить Фына, что лучше держать Анненкова при себе, контролировать его действия и знать замыслы противников. Фын Юйсян согласился и распорядился вызвать Анненкова в Пиндечуань (небольшой городок под Калганом) в свою резиденцию, чтобы познакомиться с ним и назначить старшим военным советником в группу войск своего генерала Чжан Цзинцзяна, губернатора провинции Чахар. На этот же прием был приглашен и Лихарин. Приглашенные были представлены друг другу. Знакомство Лихарина с Анненковым и с его начальником штаба Денисовым состоялось.

Несколько последующих дней были для Лихарина днями его проверки. Денисов, а затем и сам атаман дотошно расспрашивали его, где, с кем и когда он служил, где и когда встречался с Анненковым, кто при этом присутствовал, в каких боях он участвовал, каков их результат. После того как Лихарин выдержал экзамен, Анненков сообщил ему, что его инспектор благополучно вернулся из России, где был хорошо принят руководителями организации и убедился, что она действует и развивается. Лихарин тут же попросил атамана поскорее принять организацию под свою руку.

Однако операцию нужно было завершать. Белогвардейцы и разведчики Англии, Франции, Японии, работавшие в Китае, были крайне озабочены вызовом Анненкова к красному маршалу и не только гадали о его причинах и последствиях, но, пытаясь получить об этом сведения, наводнили Калган и Пиндечуань своими агентами. Это могло привести к непредсказуемым последствиям, осложнить операцию и даже сорвать ее.

План завершения операции окончательно выкристаллизовывался. Он заключался в том, что на очередной встрече Лихарин объявит Анненкову, что его срочно вызывают в Россию, и спросит, каков будет его ответ руководителям «Соколов». Затем он пригласит атамана на прощальную пирушку, на которой и будет произведен его захват. План был согласован с Примаковым, и в помощь чекистам тот назначил несколько своих сотрудников.

Анненков отнесся к внезапному возвращению Лихарина в Россию с пониманием. Более того, он даже предложил ему свою помощь в обеспечении безопасности возвращения в СССР через Маньчжурию. Атаман просил передать руководителям организации его одобрение их деятельности, готовность принять «Соколов» под свое руководство и дал явки к руководителям ряда подпольных групп на территории СССР и в северо-западном Синьцзяне, осуществляющих шпионаж и диверсии против среднеазиатских республик. Согласился Анненков и на свое присутствие на прощальной вечеринке.

Вечеринка состоялась. Кроме Лихарина, Анненкова и Денисова в ней участвовали назначенные Примаковым в помощь чекистам сотрудники его аппарата. Было много выпито и сказано, но пленять Анненкова и Денисова не стали, потому что возникла возможность его ареста без какого-либо шума и чужими руками.

Дело в том, в период подготовки вечеринки чекисты перехватили письма Анненкова к Меркулову и Казакова к Анненкову.

В письме к Меркулову Анненков писал о его согласии приступить к организации партизанского отряда на средства Чжан Цзолина, а также соглашался с тем, что главными целями отряда будут борьба с Народной армией Фын Юйсяна и с СССР.

В письме Казакова уточнялась задача Анненкова в борьбе с Фын Юйсяном. В нем говорилось, что общее наступление на Фын Юйсяна согласовано и задача атамана — удаление из армии маршала большевистских советников, без которых она будет разбита.

Письма были немедленно доложены Примакову, который ознакомил с ними маршала. Как и предполагалось, Фын был взбешен и, арестовав Анненкова и Денисова, передал их инструкторам Примакова. Ловушка захлопнулась!

Ничего не говоря о том, как атамана вывозили из Китая и доставляли в Москву, Григорьев заканчивает повесть фразой: «20 апреля 1926 года в сопровождении группы чекистов Анненков был доставлен в Москву».

Несколько иное описание ареста Анненкова и Денисова дают в своей повести С. и М. Мартьяновы. В повести также говорится об участии в операции чекистов, но главную роль в операции играют не они, а сотрудники аппарата Примакова. Авторы называют уже знакомые нам фамилии, но Лихарин назван Лихаревым и главной роли в операции не играет, а выполняет какие-то курьерские функции между послом СССР в Китае Караханом[94] и Примаковым. Назван и Довгаль, но он не чекист, как у Григорьева, а начальник штаба группы Примакова. Говорится и о Карпенко, но тот уже не курьер Анненкова к «Соколам», а, наоборот, чекист. Но не это главное. Главное в том, что в отличие от Григорьева Мартьяновы утверждают, что основную роль в подготовке и проведении операции сыграли Примаков и его сотрудники.

Перехожу к описанию ареста Анненкова и Денисова по Мартьяновым.

Итак, Примаков ознакомил Фын Юйсяна с перехваченной корреспонденцией Анненкова и настойчиво просил арестовать атамана и его начальника штаба Денисова. После долгих раздумий и колебаний Фын согласился. Изложение дальнейших событий Мартьяновы начинают с публикации выписки из протокола допроса Анненкова в Москве 23 апреля 1926 года.

«5 декабя 1925 года ко мне пришел директор Департамента иностранных дел Чынг с переводчиком, который мне сообщил, что, ввиду имеющихся у них сведений о моих сношениях со штабом Чжан Цзолина, они считают необходимым мой переезд из моего дома на жительство в г. Ланьчжоу, очевидно, где бы они могли наблюдать за мной. Через несколько дней я переехал со своими людьми в Ланьчжоу, где проживал до марта 1926 года, когда я был вызван к губернатору, где полицмейстер города Ланьчжоу передал мне распоряжение Фын Юйсяна приехать к нему, и на другой день я со своим начальником штаба Денисовым Николаем Николаевичем выехал к Фын Юйсяну, который в то время находился в Пиндечуане, в сопровождении двух китайских генералов и небольшого конвоя. Прибыв к Фын Юйсяну, мы были лично им приняты, и я назначен советником при маршале Чжан Шуцзяне (помощник Фын Юйсяна), и мне был выдан соответствующий документ с распоряжением выехать в Калган для встречи с вышеуказанным маршалом Чжан Шуцзян, куда я выехал с Денисовым, который числился при мне.

Все верно, в чем и подписуюсь.

Борис Анненков»{222}.

Приезд Анненкова в Калган был и для аппарата Примакова неожиданным: Примаков и его сотрудники полагали, что тот приедет не ранее чем через две недели. Поэтому в Калгане не было ни Примакова, ни других ответственных сотрудников. Примаковцы запаниковали. В Пекин и в Москву полетели срочные шифровки с просьбами указаний.

Между тем китайцы под усиленной охраной разместили Анненкова и Денисова в доме около дубаната[95], однако те могли передвигаться по городу в ее сопровождении.

В это время в Калгане в составе Народно-Революционной армии имелся созданный Фын Юйсяном отряд, сформированный из русских белогвардейцев. Отрядом командовал бывший белогвардеец и знакомый Анненкова полковник Гущин, который вначале тайно оказывал услуги советникам аппарата Примакова, а затем открыто перешел на их сторону. О прежних, необычных отношениях Анненкова и Гущина будет сказано далее.

Узнав о существовании отряда, Анненков несколько раз был у Гущина, внимательно присматривался к его отряду и, наконец, предложил Фын Юйсяну сформировать свой отряд. Гущин потом рассказывал, что в разговорах с ним Анненков много раз повторял, что ему неоднократно предлагали возглавить Белое движение в Китае, но он отказался и, отойдя от белой эмиграции, живет тихо, купил участок земли и занимается фермерством. Говорили также о гражданской войне, бушующей в Китае, о боевых качествах китайских солдат, о сложной обстановке здесь, в Калгане. Кроме того, Анненков пытался выяснить, получал ли Примаков его письма, в которых тот предлагал начать формирование белой эмиграции для помощи СССР. Он говорил, что у него в Синьцзяне 600 преданных ему людей, и он надеется твердо встать рядом с Фыном. Расспрашивал Анненков и о Нечаеве, Глебове и о других белых атаманах, действовавших на Дальнем Востоке.

Во время одного из таких разговоров в отряд Гущина неожиданно прибыл чиновник от Чжан-дубаня. Он сказал Анненкову, что дубань, проявляя о нем заботу, завтра, 21 марта, к 8 часам утра пришлет к нему автомобиль, который отвезет атамана и Денисова в дом Чжан-дубаня, где ему будет удобнее, чем в гостинице. Со слов Гущина, Анненков растерялся, стал вялым, угасшим. В это же время метались в ожидании указаний немногочисленные сотрудники Примакова. Особенно беспокоился чекист Карпенко, взявший на себя заботы об аресте Анненкова.

Наконец, 25 марта 1926 года из Пекина пришли конкретные распоряжения. Карпенко ставилась задача срочно заполучить Анненкова и Денисова от китайского губернатора, давались подробные инструкции, где их поместить и как охранять. Рекомендовалось также распространить версию о том, что Анненков приехал в Калган для обсуждения с русскими советниками возможности и условий формирования при армии Фын Юйсяна отряда из эмигрантов.

Рано утром 31 марта в Калган вернулся Примаков. Выслушав доклад Карпенко, он сразу же поехал к дубаню. Через несколько часов Анненков и Денисов были водворены в общежитие советников, где им отвели две лучшие комнаты.

Ровно в 16 часов Примаков и один из его советников, Антонов, вошли к Анненкову. В этот же день Примаков донес результаты встречи в Пекин:

«Доношу, сегодня я имел встречу с генералом Чжан-дубанем. Я предложил ему передать в мое распоряжение атамана Анненкова, на что он согласился немедленно. Я предупредил его, что, если Анненков попытается бежать, я убью его, против чего возражений не было.

Анненков сейчас у меня. Я имел с ним беседу, и он дал честное слово, что, как и его начальник штаба, не будет бежать. После этого я объявил ему, что он некоторое время будет у меня на положении пленного, и у его дверей будет караул. План его использования мы наметили, изложение которого поручено Карпенко. Начнем с декларативного письма о раскаянии.

Анненков — здоровый, полный сил человек, несомненно крупная индивидуальность, но хитроват и нас боится.

Согласие он даст, потому что деваться ему некуда…

Лин[96] 23 часа»{223}.

Когда Денисову было объявлено, что Анненков перешел на сторону советской власти, тот растерялся, долго не мог в это поверить, однако намерения поступить так же не высказал.

На следующий день Анненков и Денисов были разоружены, а их чемоданы с личными вещами досмотрены.

2 апреля Анненкову было объявлено, что он находится в руках советской разведки, предлагалось вернуться в СССР и оговаривались условия возвращения.

Рано утром 5 апреля Анненков потребовал к себе Примакова и передал ему письмо, которое стараниями Карахана через несколько дней стало широко известно как в Китае, так и за его пределами:

«Всероссийскому Центральному Исполнительному Комитету.

Я, Борис Анненков, в минувшую Гражданскую войну принимал самое деятельное участие в борьбе на стороне белых. Я считал большевиков захватчиками власти, не способными вести народ и страну к благу и процветанию. Суровая, трех с половинойлетняя, борьба кончилась нашим поражением, и мы эмигрировали в Китай. Шесть лет эмиграции были самыми тяжелыми в моей жизни. Потеря своей Родины, сознание своей вины перед людьми, которые верили мне и которых я повел за собой в скитание в Китай, сильно угнетали меня. Но эти шесть лет изгнания не прошли даром. Строгий анализ своих прошлых поступков и действий привел меня к таким выводам: Гражданская война и борьба с Советами были глубоким моим заблуждением, ибо то, что сделала Советская власть после того, как окончила борьбу на всех фронтах с белыми и поляками, говорит за то, что Советская власть твердо и неуклонно ведет народ и страну к достижению намеченных ею идеалов.

Тот огромный шаг по пути строительства, который сделала Советская власть, является показателем того, что народные массы идут за своей властью, ибо только при полной поддержке всего народа можно достичь тех колоссальных успехов, кои достигнуты в СССР. Сознавая свою огромную вину перед народом и Советской властью, зная, что я не заслуживаю снисхождения за свои прошлые действия, я все-таки обращаюсь к Советскому правительству с искренней и чистосердечной просьбой о прощении мне моих глубоких заблуждений и ошибок, сделанных мной в Гражданскую войну. Если бы Советская власть дала мне возможность загладить свою вину перед Родиной служением ей на каком угодно поприще, я был бы счастлив отдать все свои силы и жизнь, лишь бы доказать искренность моего заблуждения. Сознавая всю свою вину и перед теми людьми, которых я завел в эмиграцию, я прошу Советское правительство, если оно найдет мою просьбу о помиловании меня лично неприемлемой, даровать таковое моим бывшим соратникам, заведенным в заблуждение и гораздо менее, чем я, виноватым. Каков бы ни был приговор, я приму его как справедливое возмездие за свою вину.

5 апреля 1926. Борис Анненков»{224}.

Вскоре было написано и обращение атамана к своим партизанам.

Опасаясь, что о задержании Анненкова станет известно белой эмиграции и она может принять меры к его освобождению, Примаков решил срочно вывозить арестованных из Калгана к границе. Были снаряжены две автомашины, погружено продовольствие, подобрано сопровождение. Для разведки ущелья, проходящего вблизи Калгана, по которому шла дорога и которое было удобно для засады, были направлены сотрудники, переодетые в китайское платье. К полуночи разведка вернулась и доложила, что по маршруту все спокойно. 7 апреля, задолго до рассвета, машины вышли из города. Сопровождать Анненкова было приказано М. О. Зюку[97].

На мой взгляд, оба рассказа об аресте Анненкова, мягко говоря, не соответствуют действительности. Но это и понятно: хотя обе повести написаны с привлечением документов, все же это художественные произведения, предполагающие занимательность, а в этих целях и вымысел, и перестановку событий во времени, и другие литературные приемы. Следует учитывать, что в то время авторы и не могли всего сказать.

Советская разведка, несомненно, работала над нейтрализацией ярых врагов советской власти и белых военачальников, оказавшихся за границей. Не был, вероятно, исключением и Анненков. Если операция по Анненкову разрабатывалась, то для его обезвреживания, должно быть, предусматривались три варианта действий:

а) физическая ликвидация в Китае;

б) захват и насильственный вывод на территорию СССР с последующим преданием суду и ликвидацией;

в) склонение к добровольному переходу в СССР на основе дачи гарантий безопасности и обещания полного или частичного прощения.

Однако от первых двух вариантов пришлось отказаться, так как убийство или неудача захвата атамана могли осложнить советско-китайские отношения и отношения с ведущими государствами мира, имевшими на Анненкова свои виды, а также привести к активизации враждебной деятельности против СССР эмиграции, нашедшей убежище не только в Китае, но и в других странах.

Оставался третий вариант, тем более что советская разведка, изучая атамана, не могла не видеть, что после выхода из тюрьмы он пытается с достоинством, как говорят китайцы, не теряя лица, отойти от Белого движения. Этот вариант и стали разрабатывать ОГПУ и резидентура советской разведки в Китае, привлекая к его претворению аппарат советского военного советника при маршале Фын Юйсяне, на территории которого волею судеб оказался Анненков. Этот вариант и был осуществлен.

Поиск подходов к Анненкову, изучение его политических взглядов и возможное их изменение началось задолго до разработки операции. В протоколе допроса от 23 апреля 1926 года атаман рассказывает, что в ноябре 1925 года Н. Д. Меркулов и М. А. Михайлов через бывшего офицера Анненкова Ф. К. Черкашина направили ему письмо с предложением[98] сформировать при армии Чжан Цзолина отряд из русских эмигрантов, который будут содержать Чжан Цзолин и Япония. Черкашин признался Анненкову, что ознакомил с письмом полковника Гущина, прибывшего из Советской России. Прочитав письмо, Гущин возвратил его Черкашину, сказав при этом, чтобы тот от его имени предложил Анненкову поступить в группу русских красных войск при 2-й Народной Армии.

Предложение Гущина заинтересовало Анненкова, но он боялся провокации и через Черкашина передал Гущину письмо. Через некоторое время Гущин подтвердил свое предложение, прислав телеграмму за своей подписью и подписью Иванова[99], бывшего атамана Сибирского казачьего войска, которому Анненков в свое время был подчинен, и члена Сибирского правительства во времена колчаковщины.

В связи с боевыми действиями на фронте, в которых участвовал Гущин в составе армии Фын Юйсяна, переговоры с ним были прерваны.

Изложенное не может не породить у нас несколько вопросов: на каком основании Черкашин знакомит с письмом таких больших в среде русской эмиграции лиц, как Меркулов и Михайлов, какого-то бывшего полковника и на каком основании Гущин, вопреки планам Меркулова и Иванова, предлагает Анненкову поступить на службу в группу русских красных войск при 2-й Народной Армии? Почему в переписку Анненкова с Гущиным вмешивается еще одно высокопоставленное — и сейчас, и прежде — лицо Иванов-Ринов? Исходя из реплики Анненкова, что Гущин прибыл из Советсткой России, и характера предложения Гущина и Иванова-Ринова, ответ на эти вопросы может быть только один: скорее всего, Гущин и Иванов-Ринов — резиденты советской разведки в Китае, а Черкашин ее агент, состоящий в их агентурной сети. Следовательно, советская разведка была заинтересована в вовлечении Анненкова в орбиту своей деятельности в Китае, а тот не только был готов к переходу на сторону советской власти, но и принимал конкретные шаги к этому! И не его вина, что в то время этот переход по независящим от атамана причинам не состоялся!

Но после прибытия в Калган Анненков, узнав, что Гущин здесь и командует отрядом из русских эмигрантов, немедленно связывается и неоднократно встречается с ним. На этих встречах они обговаривали положение Анненкова в Китае и условия перехода атамана в СССР. «После переговоров с ним я бесповоротно решил перейти на сторону советской власти», — говорит Анненков следователю Владимирову. Поэтому никакого ареста, захвата и других насильственных действий в отношении Анненкова и Денисова не применялось, и вся детективщина, содержащаяся в обеих работах, — литературный вымысел, не больше! Если бы были насильственными захват и вывоз Анненкова и Денисова в СССР, то об этом успехе советской разведки не раз было бы сказано и в печати, в том числе в эмигрантской, и в целом зарубежной, и на Семипалатинском процессе, чего в действительности не было. На самом деле и тот, и другой окончательное решение о возвращении в СССР приняли сами и добровольно, хотя и не без воздействия чекистов и советников и помощи маршала Фына. Если бы не было в этом деле элемента добровольности, вывезти за границу Анненкова и Денисова живыми было бы невозможно.

Арест таких фигур, людей с международными именами, далеко не робких, и, тем более, передача их аппарату советских военных советников, немедленно стали бы известны белой эмиграции, агентами которой кишмя кишел маленький Калган и осведомители которой были даже в штабе Фын Юйсяна. Последствия, которые наступили бы для СССР на международной арене, в этом случае были бы достаточно тяжелыми. Кроме того, Анненков и Денисов приехали в Калган с четырьмя преданными им партизанами — Ярковым, Дуплякиным, Вяловым и Павленко. Арестовывая Анненкова и Денисова, этих партизан, по логике, тоже надо было бы нейтрализовать, потому что, обеспокоенные долгим отсутствием начальства, они немедленно подняли бы шум. И можно только гадать, как бы они, люди не робкого десятка и умелые бойцы, в такой ситуации себя повели!

Однако, описывая арест Анненкова и Денисова, все авторы об этих партизанах забыли и никакой версии о том, как поступили с ними чекисты и военные, не придумали. И правильно сделали, потому что поступать как-либо с ними у тех не было никакой необходимости: готовые следовать за Анненковым в огонь и в воду, они, под гарантии своей безопасности, тоже высказали готовность добровольно вернуться в СССР. Но выводить одновременно такую большую группу из Китая было сложно, и поэтому они остались в Китае, обнадеженные, что их в СССР доставят позже. Это подтверждается тем, что Анненков на допросе 25 апреля 1926 года говорит, что на эту дату Дуплякин И.Н, Ярков А. И., Павленко П. И. и Вялов Л. И. находились в Ланьчжоу. Как и при каких обстоятельствах они попали на Лубянку, мне неизвестно.

Существенные детали, подтверждающие добровольность убытия Анненкова из Китая, содержатся в двухтомной работе зарубежного исследователя белой эмиграции на Дальнем Востоке П. П. Балакшина. Дальнейшее излагается с использованием материалов этой работы{225}.

После поражения Фын Юйсян перебрался в Калган и сделал его местом своей ставки, туда же он перевел и отряд Гущина. Здесь Гущин служил под негласным руководством Примакова (с которым, по некоторым данным, был знаком ранее) при строгом контроле со стороны третьего отдела советского посольства и его начальника Ведерникова. Как донской казак, Гущин был хорошо знаком с генералом Красновым П. Н. и одно время, после возвращения на Дон из-под Петрограда, скрывался вместе с ним в одной из станиц.

После освобождения Анненкова из тюрьмы и с прибытием в Ланьчжоу его стали посещать представители ряда государств с предложениями включиться в Белое движение. Зачастили к нему и советские представители с предложениями о возвращении в Россию, гарантией амнистии и предоставления хорошей службы. Но Анненков колебался. 25 декабря 1926 года Фын Юйсян по просьбе Примакова приказал Анненкову переехать в Калган. Тот не заставил себя ждать.

«Не помню точно дня, но это было в марте 1926 года, когда ко мне в гостиницу „Калган“ прибежал взволнованный до крайних пределов вахмистр Лисихин, бывший анненковец, с изумительным докладом о том, что он только что в китайской бане видел атамана Анненкова, — пишет Гущин Краснову. — Это было настолько дико, сумбурно и походило на факт из потустороннего мира (многие полагали, что Анненков сгинул в китайской тюрьме. — В. Г.), что я сейчас же срочно вызвал командира первого эскадрона ротмистра Ледогорова и послал его для проверки этого сведения. Все подтвердилось. В Калгане действительно был атаман Анненков, прибывший туда из Ляньчжоу-фу со своим начальником штаба Денисовым. Китайские власти устроили в честь Анненкова и Денисова парадный обед. Гости были встречены почетным караулом, играли два оркестра. Советские офицеры на обед приглашены не были. Пребывание Анненкова и Денисова в Калгане происходило на глазах всего русского и иностранного населения города»{226}.

Гущин первым нанес визит атаману (ранее они знакомы не были), затем Анненков и Денисов неоднократно встречались с ним. На этих встречах говорилось о гражданской войне в Китае, о боевых качествах китайских солдат, обговаривалось положение Анненкова в Китае и перспективы его проживания здесь в дальнейшем. На одной из встреч Анненков показал Гущину портрет Фын Юйсяна с надписью иероглифами: «Моему высокочтимому брату», а Денисов заявил, что они познакомились с Примаковым. Гущин заметил, что заявление Денисова очень не понравились Анненкову.

«После переговоров с Гущиным я бесповоротно решил перейти на сторону советской власти», — говорит Анненков следователю Владимирову. Опровергая слухи о насильственном захвате Анненкова, П. П. Балакшин пишет: «У Анненкова всегда была возможность бежать из Калгана. Здесь он жил совершенно свободно, катался за городом верхом, совершал прогулки на автомобиле, проводил ночи с японскими гейшами и бывал в японском консульстве. У Анненкова всегда была возможность бежать к дунганам, к синьцзянским магометанам, которые были настроены против большевиков. Бежать из Калгана можно было для белого в любую сторону: у меня из отряда в Калгане легко „смылось“ пять всадников, — добавляет Гущин»{227}.

Со слов Гущина, через месяц после встречи с ним Анненков выехал в Ургу под легендой оказания помощи Монголии в формировании кавалерийских частей. «По степи двигалось два автомобиля: в первом находился Анненков с советским командиром бригады, причем у каждого было по револьверу. Шоферами первого автомобиля были один советский, другой его помощник „белый“; на втором автомобиле были только вещи, и шоферами его были двое „белых“ из жителей Калгана. Денисов остался Калгане, где ему предложили пост военного инструктора при штабе Примакова»{228}.

«Таким образом, в монгольской пустыне, на протяжении 900 километров пути было пять человек: два советских и три белых, причем один из них Анненков, которого нужно было бы считать одного за 50 человек, — пишет Гущин в 1939 году. — Я до сих пор не отдаю себе отчета о том моменте, когда именно мог договориться Анненков с Примаковым. Много времени спустя, после того как я ушел от большевиков, я пытался понять эту трагедию, многих опрашивал об этом, и для меня стало ясным одно, что Анненков совершенно четко знал обо всех деталях большевицких успехов, <…> что он ждал прихода в Нинся фынюйсяновских частей»{229}. И Гущин утверждал, а Балакшин был уверен, что Анненков и Денисов выехали в СССР добровольно.

Добровольное или насильственное возвращение Анненкова в Советскую Россию осуждал генерал П. Н. Краснов. В склонении его к этому он обвинял Гущина: «Человек, опытный в предательстве, он свиделся с Анненковым и уговорил его уехать в Монголию. Там, по словам Гущина, образуется свободная и независимая монгольская республика, она создает свое войско, ей нужна многочисленная конница, и кому же создавать ее, как не знаменитому партизану атаману Анненкову?»{230}.

И генерал прав: то, что негласный сотрудник советских спецорганов Гущин в контексте этой операции сыграл определенную роль в склонении Анненкова к переходу в СССР — бесспорно. И не только Гущин, но и оперативный работник еще царского закала Иванов-Ринов, который до революции работал в полиции и недаром сыскал себе имя полицейского ярыжки, и давно завербованный ГПУ Черкашин. После успешного окончания операции Гущин и Иванов-Ринов были отозваны в Россию. Гущин в дальнейшем был командирован в Болгарию, затем снова вернулся в Китай, а Иванов-Ринов все-таки был расстрелян{231}. Судьба Черкашина мне неизвестна.

Заканчивая эту главку, осмелюсь утверждать, что каждая разведка старается работать тихо, конспиративно, не оставляя следов, и наряду с решением задачи активными действиями предпочитает сделать это мирно и по согласию с объектом. Так было и с Анненковым.

Выехав 7 апреля из Калгана, Анненков и Зюк через несколько дней прибыли в Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ) и заняли двухместное купе в вагоне сибирского экспресса Владивосток — Москва. В соседнем купе разместился верхнеудинский чекист Н. И. Лопатин.

Путь Анненкова от Верхнеудинска в Москву занял полмесяца, и 20 апреля Анненков ступил на перрон Казанского вокзала.

Некоторые подробности о первых часах пребывания Анненкова в Москве, об обстоятельствах его сопровождения по Сибири ее братом и о своих личных впечатлениях об атамане сообщает сестра Зюка — Раиса Осиповна Идрис. 13 декабря 1967 года она, отвечая на письмо С. и М. Мартьяновых, разыскавших ее в Ленинграде, пишет:

«Вы спрашиваете, что я помню о том времени? <…> Дело в том, что я сама принимала „гостя“ — атамана Анненкова у брата и хорошо помню встречу с ним.

Я заканчивала учебу в институте и жила у брата в общежитии академии на Курсорском переулке. Брат мой находился в 1925–1926 годах в Китае. Весной 1926 года я получила телеграмму о том, что он завтра приезжает в Москву. Я решила его встретить и поехала на вокзал, но оказалось, что поезд прибыл раньше, и наша встреча не состоялась. Я очень была огорчена и поехала в общежитие.

Там меня встретил Михаил, в комнате у него было два человека, на полу стояли чемоданы. Брат был очень взволнован, быстро со мной поздоровался, а я ему начала рассказывать о рождении сына, но он меня не слушал. Сейчас он был занят гостями. Я поздоровалась с ними.

Первый со мной подчеркнуто вежливо поздоровался <…>.

Михаил сказал, чтобы я угостила гостей завтраком, и вскоре сам ушел. Я угощала и все смотрела на военного. Я еще ни разу не встречала такого человека у брата.

Мы пили чай, а я все старалась поддержать разговор, все спрашивала, как живут в Китае, какой там театр. Гость в гражданском не принимал участия в беседе, военный понемногу разговорился и даже рассказал, что он был в китайском театре, и женские роли там исполняют мужчины. Неожиданно военный спросил, есть ли у нас телефон, ему очень нужно позвонить знакомому. Я ответила, что внизу есть телефон, но гражданский сказал, что сейчас нельзя звонить: „Вот будет у Вас номер в гостинице, тогда и позвоните“. Военный гражданин сел молча. Ему, видно, не понравились слова гражданского. После чего разговор не клеился. Я все больше наблюдала за военным, чувствовала, что здесь какая-то тайна.

Мне хотелось, чтобы поскорее пришел брат. Вероятно, прошло минут тридцать, и в комнату вошел Михаил с двумя товарищами, они были в гражданском, но я поняла, что это военные люди.

Брат сказал, что он устроил ему номер в гостинице и что он может ехать. Быстро вынесли вещи. Михаил попрощался, а военному сказал фразу по-китайски.

Когда все ушли и я осталась с братом, он спросил меня, знаю ли я его гостя? Я ответила, что не знаю. И вообще они показались очень странными. Михаил стал смеяться. „Глупая, — сказал он, — ведь это — атаман Анненков“. Тут я совсем опешила. Михаил рассказал мне, что наши друзья китайцы помогли взять Анненкова. Нужно было его срочно увезти в Советский Союз, и это поручили ему. Поручение нелегкое, но брат всю жизнь был смелый и решительный.

Дорога была трудная. В поезде Михаил сначала был с атаманом один. Караулил его круглые сутки, держа два нагана наготове. Потом к ним сел еще один человек. В поезде атаман Анненков пытался бежать. „И вот сейчас, наконец, легко вздохнул. Я сдал Анненкова в надежные руки“. Так закончил свой рассказ Михаил»{232}.

Из рассказа сестры М. Зюка Р. Идрис следует, что Анненков до последних минут не знал, что его обманули. Лишь когда его сопровождение сбросило маски и изменило свое отношение к нему, когда в квартире Зюка появился конвой, когда он, хорошо знавший Москву, увидел, что его везли вместо гостиницы на Лубянку, он, наконец, прозрел, но пути назад уже были отрезаны. Ловушка сработала четко, и за Анненковым захлопнулась дверь камеры № 73 внутренней тюрьмы ОГПУ…

«Сдав Анненкова, — рассказывает писатель И. Дубинский, — Зюк ввалился к нам в общежитие с посиневшим лицом. Полез сразу на мою койку и проспал, ни разу не шевельнувшись, целые сутки. А потом уже рассказал о своей необычной миссии»{233}. Нам приходится только сожалеть, что этот рассказ Зюка остался неизвестным.

Что касается очерка Д. Л. Голинкова «Как каялся атаман Анненков», то он в основном построен на материалах повести С. и М. Мартьяновых. Признавая добровольность перехода Анненкова в СССР, он в то же время утверждает, что это произошло не в результате раскаяния атамана, а потому, что тот не видел для себя достойного места в антисоветском лагере и хитрил, оставаясь врагом СССР.

У читателя уже давно вертится вопрос, почему я так долго ничего не говорю о Денисове? — Не знаю уж, почему, но и Григорьев и Мартьяновы после описания ареста Анненкова и Денисова о последнем забыли и о том, как он оказался в СССР, не говорят. К счастью, об этом рассказывает сам Денисов. На Лубянке он, видимо, тоже пытался заняться мемуарами, потому что мною обнаружен отрывок его воспоминаний, написанный уже в СССР, и набросок рассказа, озаглавленный «Возвращение на Родину». Денисов пишет:

«В Калгане — несколько свиданий с ответственными советскими работниками, в результате — добровольный и искренний переход.

Анненков вскоре отбыл в Москву, я остался в группе советских работников для работы. Провел около двух месяцев. Относились ко мне с полным доверием, никакого наблюдения не было. С отходом Нарармии штаб работников сокращался, мне было предложено поехать в Москву. В конце мая, совершенно самостоятельно, с документами на руках я выехал из Калгана и прибыл 8 июля с.г. в Москву».

В наброске рассказа Денисов описывает свой отъезд из Китая, проезд по Монголии и прибытие в СССР:

«Пасмурный прохладный день. В машину садимся вчетвером: доктор с женой, тов. Н. и я. За рулем — Дмитрич, шофер группы. Шоссе Калган — Урга. Сорок миль — и перевал Дабан. Катим дальше. Сегодня кончается Китай и начнется Монголия. Степь, жарко. Скорость 50–60 миль в час. Ночуем у монгола в юрте. Столица Урга. 27 мая после обеда выезжаем. Переночевали в каком-то поселке. Выехали чуть свет. Поздно вечером доехали до Троицкосавска (Кяхта. — В. Г.). На другой день — Верхнеудинск. До отхода скорого поезда на Москву — два дня. Международный вагон.

Денисов

10 июля 1926

г. Москва».

Потянулись тоскливые дни лубянского сидения.

Сожалели ли Анненков и Денисов о добровольной смене свободы на заточение? Думаю, что нет, хотя минуты слабости, конечно, случались. Но они верили большевистскому слову и не сомневались, что им сохранят жизнь, более того, они даже надеялись, что их знания и умения будут востребованы.

Обоим оставалось жить чуть больше года…

Реакция

Долго сохранять в тайне арест такой значительной и известной в кругах эмиграции фигуры, как Анненков, было невозможно. Арест Анненкова всколыхнул эмиграцию, породил в ней различные толки и догадки. Она негодовала, обвиняя Фын Юйсяна в том, что он продался красным, однако не могла и предположить, что атаман уже далеко от Калгана, на подступах к монголо-российской границе. Даже тогда, когда сибирский экспресс уже мчал Анненкова в Москву и его обращение во ВЦИК о помиловании было опубликовано, мысль о том, что атаман уже давно в Советском Союзе, еще не приходила эмиграции в голову.

Белоэмигрантская газета «Новое шанхайское время» от 24 апреля 1926 года информировала: «Атаман Анненков арестован по приказу Фын Юйсяна, содержится в тюрьме. Письмо о помиловании, вероятно, написано под страхом смертной казни. Как первое, так и второе сообщение нами не проверены. Переходу атамана мы лично не верим. Письмами об атамане завалена редакция». Эффект взрыва произвело и обращение Анненкова к партизанам.

Газета «Шанхайская заря» от 25 апреля, недоумевая, писала:

«Появившееся известие о „переходе“ атамана Анненкова к большевикам, естественно, вызвало немало толков среди белых русских. Но, как теперь выясняется, совершенно ошеломляющее действие оказало это известие на партизан атамана Анненкова, находящихся в Шанхае. Никто не мог поверить правдоподобности его.

Анненков и большевики?

Умы всех знавших его никак не могли совместить эти два совершенно противоположных элемента. Для партизан атаман неизбежно ассоциировался с представлением о непримиримости к большевикам и, мало того, с понятием необходимости борьбы с ними. Человек, до самого последнего времени сохранивший чувство ненависти и брезгливости к власти убийц, грабителей и палачей русского народа. Таким он был, таким и остался. И понятны недоумение и растерянность при вести „о раскаянии атамана Анненкова“.

Перед каждым встал вопрос: как могло это случиться: Анненков не только в стане своих врагов, но и своих партизан зовет туда же! И, может, не у одного в душу заползла предательская мысль: не пора ли пересмотреть свои позиции по отношению к советской власти, не ведется ли там действительно творческая работа по воссозданию могущества России, не строят ли большевики, вопреки своему учению — вынужденные жизнью — национальную Россию, обновленную и возрожденную новыми идеями, новыми порывами творчества?

Многие партизаны не станут отрицать, что большое смущение внесли в их души как самый факт „раскаяния“ атамана Анненкова, так и его призыв возвращаться на Родину.

Целью настоящей статьи является стремление рассеять это смущение, помочь сделать правильные выводы из факта нахождения Анненкова в стане большевиков и его обращения.

Первое утверждение: атаман Борис Владимирович Анненков к большевикам не перешел. Он был насильно сдан красным ставленником маршала Фын Юйсяна — начальником его штаба — генерал-губернатором провинции Кансу[100], где атаман проживал последнее время.

Краткая история этого такова. После трехлетнего заключения в тюрьме в Урумчи (китайский Туркестан, провинция Синьцзян) Анненков переехал в соседнюю провинцию Кансу. Здесь он приобретает большие симпатии у генерал-губернатора, с которым заключает договор об улучшении породы лошадей. Всем известна прекрасная конюшня атамана Анненкова, которую ему удалось сохранить. Решив одновременно заняться и земледелием, Анненков выехал с этой целью к Тибету и обосновался в 100 милях от Ланьчжоу-фу. Все шло хорошо, пока провинция Кансу не стала подвластной маршалу Фын Юйсяну, который сразу назначил своего начальника штаба генерал-губернатором. Под влиянием директив советских частей в Китае и в Монголии, Фын приказал в декабре 1925 года арестовать Анненкова, предварительно предложив ему перейти к красным, на что атаман, по словам русских офицеров, ответил:

— Лучше расстреляйте меня здесь!

В дальнейшем сведения о насилии, произведенном над атаманом Анненковым, подтвердились, и его друзья в Шанхае обратились к Комиссару по иностранным делам с просьбой содействовать освобождению атамана. От проживающего в Ланьчжоу-фу друга Анненкова 27 апреля с.г. было получено письмо, где он пишет, что атаман и его бывший начальник штаба Денисов по-прежнему находятся в тюрьме и их принуждают ехать на „свидание“ в Баоту — пункт на пути расположение красных войск.

Совесть партизан может быть спокойна. Атаман Анненков не перешел к красным — над ним совершено насилие. Это обычный прием советской власти: как всегда в таких случаях, красные заставили его писать то, чему он сам, конечно, не верит. Здесь были какие-то трагически исключительные обстоятельства, остающиеся для нас пока тайной. В своих обращениях атаман взывает к чувству долга перед Родиной, любви к ней и т. д. Слишком часто у него повторяется „Родина“.

Но какая же родина может быть у интернационалистов? Они так много поработали над тем, чтобы вытравить понятие о родине, чтобы атаман, будучи умным человеком, не понимал, какую цену мы придадим его словам о родине при существовании советской власти.

Дальше Анненков пишет, что советская власть „проводит работу“. Где же атаман увидел эту „строительную работу“? В тюрьме Ланьчжоу-фу или в монгольском штабе красных? Слышим, атаман, понимаем тебя, но „строительной работе“ красных не верим.

Какое же мы должны иметь отношение к „раскаянию“ атамана Анненкова? Только одно. От всей души выразим ему наше сочувствие и пожелаем ему поскорее освободиться от нравственных мук, происходящих от роковой, может быть, необходимости подписываться под тем, против чего восстает и возмущается душа. Атамана Анненкова нет среди партизан. Но славные традиции, сильный дух и непреклонная воля к борьбе с врагами Родины большевиками, вдохновленные атаманом Анненковым, останутся, а характер его писем еще больше укрепит партизан в этой воле»{234}.

Однако руководство белой эмиграции было взбешено. В день опубликования сообщения о добровольном переходе Анненкова на сторону Советов и его обращения в ВЦИК и к соратникам, бывший полковник Генерального штаба Н. В. Колесников опубликовал в шанхайской эмигрантской газете «Россия» статью под названием «Атаман», в которой выплеснул на Анненкова все свое негодование его поступком и дал уничтожающую характеристику атаманщины.

«Еще сравнительно недавно доктор Казаков, большой патриот и председатель одной из крупнейших организаций, получал письма от атамана Анненкова, клявшегося и уверявшего в своей ненависти к большевикам и преданности России. Почти год тому назад у меня в кабинете сидел начальник его штаба генерал-майор Денисов и рассказывал об испытаниях, пережитых Анненковым в китайской тюрьме и о том, будто бы атаман Анненков пишет свои мемуары, которые он желал бы опубликовать в газете.

Я — не большой поклонник атаманов и „атаманщины“, мне больше нравится государственная власть Колчака, Деникина, Врангеля. Не лежит моя душа к этой вольнице разнузданной, к ничтожеству, стремящемуся „рассудку вопреки“, „наперекор стихиям“ выскочить обязательно из толпы, козырнуть на Наполеона, без мозгов великого корсиканца, а только примеряя на пустую черепную коробку треугольную шляпу великого человека.

Да не сочтут „товарищи“, которым он поклонился сейчас до земли, подметая <…> челкой грязь с сапог комиссаров, что я обрушиваюсь на „атамана“ исключительно потому, что вот-де такой великий человек, а „признал“ же советскую власть. Нет, не в этом дело. Я отлично знаю, что атаман Анненков своим переходом сотворил грязное, тяжелое для эмиграции дело. Уже наличие разыскивающих атамана показывает, что он скоро сформирует шайку своих приверженцев и недаром его советская власть разыскивала столько времени…

<…> Возможно, что на клич перекрасившегося в ворона сокола или, вернее, на клич ворона с полинявшими соколиными перьями полетит немало „ушкуйников“. Мы знали и знаем, что ренегаты — всегда самые лучшие проводники купившей их власти. Кто, как ни янычары, дети христиан, были самыми лютыми врагами христианства? Мы знаем, что слащевы[101], ивановы-риновы и „атаманы“ анненковцы теперь уже отрезали себе всяческие пути и будут до конца сражаться за советскую власть, с чем и поздравляем. Благодарим Бога за то, что в последние часы нашего пути, когда снова поднимется национальное знамя, когда в Париже заседает конгресс эмиграции, собравшейся с целью мира, когда весь земной шар глядит с презрением и гадливостью на советскую власть, когда кругом образовываются Лиги для борьбы с нею, когда в судах повсюду идут процессы уловленных мошенников и бандитов, в этот час атаман Анненков раскрывает свою истинную натуру и переходит к тем, кто ему ближе.

Внимательно прочтите мемуары этой канальи с челкой, этого расписного болвана, нарядившегося шутом гороховым, как масленичный балаганный дед, и вы увидите, в какое геройство ставит он свое неподчинение Верховному правителю адмиралу Колчаку. Кому же! Человеку, которого знала вся Россия, кто был овеян славой, о ком рассказывали легенды, чье имя было на устах у каждого.

Атаманы не признавали этой власти, в Семиречье и на Дальнем Востоке появились анненковы, семеновы и калмыковы, от которых шел вопль по городам и селам, которые марали чистое белое знамя и выступали в распохабнейшем виде перед толпой, стараясь дискредитировать и власть, и национальное движение. Достаточно сказать, что любимым занятием Анненкова была прогулка по селам в пьяном виде, с гармонией в руках, на которой этот гармонист действительно изумительно нажаривал всякие польки и „вальцы“. Вот эти-то „гармонисты“, эта пьяная угарная атаманщина с блюющими, распоясавшимися сукиными сынами, нарядившимися в военную форму, с маршами хоронили то, что делали корниловские[102] ударники, скитаясь по степи, что творили дроздовцы[103], марковцы[104], алексеевцы[105], что созидал адмирал Колчак, к чему звали Духонин[106] и Каледин[107]. Отваливаются гнойные струпья от тела выздоравливающей России. Уходят в область преданий и уродливых кошмаров „атаманы“ и проклятая, заливавшая кровью, опаскудившая движение „атаманщина“».

Но через несколько дней полковник одумался: ведь, подвергая уничтожающей критике атаманщину, он одновременно оскорблял и всех бойцов ее армии, и это могло оттолкнуть их от Белого движения, породить и углубить в нем раскол, вражду, столкновения между различными слоями и даже диаспорами эмиграции. Нужно было успокоить ее, показать, что переход Анненкова к Советам не означает краха белой идеи, что на Анненкове свет клином не сошелся, что есть и другие лидеры, способные повести в бой. 27 апреля, в той же газете Колесников опубликовал другую большую статью, в которой призвал эмиграцию к сплочению:

«Все честные анненковские партизаны, если они действительно верят в то, что Анненков не изменил, должны крепко стиснуть зубы и молчать, чтобы не вызвать соблазн среди слабых и робких. И мы поймем этих партизан, ибо для них Родина выше атамана Анненкова»{235}.

Эта и другие подобные публикации бесили Анненкова, и он начинает на них отвечать. В частности, на статью Колесникова «Атаман» он ответил статьей «Гнойный спрут», фрагменты из которой я привожу ниже:

«Прочел я статью в шанхайской белой газете „Россия“, написанную бойким, но незадачливым писателем Н. Колесниковым по поводу моего перехода на сторону Советской власти и подумал: „Хоть и ловкий парень Колесников, хлестко пишет, ругается не хуже английских консерваторов в парламенте, а нет-нет да и сядет в калошу — заврется“».

Напомнив, что всегда говорил, что не пойдет на Восток, а хотел даже уехать в Канаду, и это может подтвердить доктор Казаков, Анненков обрушивается на Колесникова за его отзыв на фотографию атамана. «Вы ее выпросили у моего начальника штаба Денисова. Вас тогда не возмущали моя челка, моя рубаха и пояс, и я не казался вам молодцом из купеческой лавки».

«Я, например, взглянув однажды на портрет автора романа „Огонь земли“, удивился: ему бы в желтом доме сидеть, а он еще романы пописывает!».

Пропуская ответ атамана на упрек Колесникова об отношении Анненкова к Колчаку и к интервентам, который уже использован мною в надлежащих местах повествования, процитирую Анненкова по поводу обвинения его в пьянстве: «Ну а насчет моего пьянства, то вы, товарищ, совсем заврались!»

В конце статьи Анненков выражает веру, что «настанет час, когда эмиграция поймет всю гнусность вашей работы и пойдет по нашей дороге. Эмиграция ищет выхода из кошмара настоящего, и она найдет его. Еще не поздно! В добрый час!

Борис Анненков

Москва, 12 июля 1926 года».

Однако не только руководство и авторитеты белой эмиграции, но и отдельные рядовые эмигранты резко осуждали переход Анненкова в СССР.

6 мая 1926 года в газете «Россия» была опубликована статья некого Чекана Бия под названием «Козел-провокатор» с подзаголовком «О гнусной роли, которую взял на себя атаман Анненков в СССР». В статье говорилось: «Вот такую же роль взял на себя „атаман“ Анненков в СССР. Да, „атаман“, тебя не только не расстреляют, но дадут великолепный оклад, осыпят золотом, может быть, позволят создать свой гарем, в который ты выберешь на всем пространстве нашей замученной и опоганенной Родины свои жертвы. Но лучше бы ты умер под забором от голода, чем замарал свое славное прошлое этой гнусной и поганой должностью».

Ответ Анненкова, помещенный в газете «Россия», еще более резок и даже оскорбителен:

«Эмигрантский уж

Раньше, в старое время, в киргизских аулах и волостях выбирали в Бии[108] умных. Что же Вы из себя представляете: шпанку ли каракуля или просто курдючного барана, у которого все богатство заключается в жирном заде? К сожалению, я Вас раньше не имел чести знать, а из Вашей статейки трудно выяснить, что Вы за личность. Видно лишь, что Вы бывший барин, любивший интересное и занимательное, вроде Азовской бойни. Пусть эмиграция, которой осточертело Ваше шипение, сама сделает свои выводы и заключения.

Я ее звал и зову понять и осознать свою неправду перед советской властью и, отказавшись от своего прошлого, переходить на сторону Советской власти.

Для Вас, господа Чекан Бии, моя роль кажется гнусной и поганой, для меня она является священным долгом.

Борис Анненков

Москва, 20 июня 1926 года».

Узнав, что Анненков далеко и обратно не вернется и что ему грозит суд, некоторые его бывшие подчиненные, видимо, обиженные им в прошлом, засели за написание своих свидетельских показаний, которые они затем передавали советским консулам в Синьцзяне для направления в СССР и приобщению к делу атамана. Степень правдивости этих показаний мы уже видели. Посмотрим теперь на свидетельства бывшего дутовского офицера Савельева, написанные им 31 мая 1926 года и переданные советскому консулу в г. Чугучаке. Уверен, что после ознакомления с ними их оценка читателем не разойдется с моей.

«Такое явление как прошение о помиловании, поданное Анненковым ВЦИК, не может пройти незамеченным и вызовет много самых противоречивых мнений, потому что имя атамана Анненкова вписано первыми буквами в историю Семиречья. Перешли и честно служат такие величины, как покойный Брусилов, Болдырев и сотни других, действительно боевых генералов, и пользуются уважением своих врагов и друзей. Совсем не то атаман Анненков. Молодой, 26–28-летний генерал, безусловно храбрый, с ненасытным честолюбием, перед разгоряченным воображением которого витает тень „маленького капрала“ — Наполеона, политический проходимец, метавшийся от пятерки (Директории. — В. Г.) к Колчаку, от Колчака — к Сибирской Думе и пр., не находя положения, достойного его честолюбия, опираясь на стойкие дисциплинированные части, он стал полновластным Диктатором Семиречья. Тогда-то и развернулся гений молодого генерала. Беспощадные реквизиции, порки, расстрелы правых и виновных посыпались на жителей Семиречья. Кровь полилась не ручьями, а реками. Чтобы описать все ужасы атаманщины, нужны целые тома, а за документами не нужно обращаться в архив. Достаточно проехать по Семиречью, и тысячи вдов и сирот, обесчещенных девушек, развалины некогда цветущих сел и деревень, сожженных по приказу Анненкова, — красноречивые свидетели деяний лихого атамана. Может быть, он „не знал“ об этом, как часто любил оправдывать свои зверства? Ведь бумажки только тормозят работу, и все приказы о таких „подвигах“ давались устно. Может быть, он не знал, куда девались два полка, которые за 18 перебежчиков к большевикам отправлены на тот свет целиком? Может быть, он не знал, за что и кто расстреливал детей, женщин и стариков, кто сбрасывал с кручи десятки невинных людей, заподозренных в большевизме, и к тому же совершенно бездоказательно, по одному подозрению? Может быть, атаман не знал, куда делись его партизаны, пожелавшие вернуться на родину? Пусть он взглянет на ущелье близ Сельке Горного Гнезда — кости их и сейчас белеют там. Может, атаману было неизвестно, что его партизаны по наряду комендантов получали девочек и меняли их чуть не каждый день? А кто разрешил проделывать то же самое китайским частям (хунхузам), которые охотнее всего предпочитали девочек в возрасте от 9 до 14 лет, а надоевшую просто убивали?

<…> Невольно возникает вопрос: за что и за кого воевал атаман? В своей просьбе в ВЦИК он тактично умалчивает об этом. Ответ ясен: для своего беспардонного, ненасытного честолюбия. Обманутые им партизаны давно раскусили своего брата-атамана. И если еще шли за ним, то только потому, что их прельщало награбленное атаманом золото. Когда же их здесь надули, они частью ушли в СССР, а частью влачат жалкое существование эмигрантов исключительно из опасения.

<…> Пусть атаман встанет перед лицом всего Семиречья и, если оно скажет „иди с миром“, пусть служит Родине, как умеет, и пусть тени замученных не тревожат его покоя. Но не простит его родное Семиречье, не шесть лет нужны, чтобы изгладить из памяти расправы „кровавого атамана“. Зверства Нерона[109] и Калигулы[110] не забыты веками, а ведь их „забавы“ — не больше, чем детские шалости в сравнении с деяниями лихого атамана».

Здесь, как видим, больше публицистического пафоса, чем конкретных фактов. В том же духе — свидетельство другого офицера-анненковца, Хиловского, переданное также в советское консульство в Чугучаке 6 июля 1926 года.

«Столь видная фигура в нашем сибирском прошлом и на Родине найдет много прокуроров, более страстных и непримиримых, чем я, — это отцы, матери, жены, братья, сестры загубленных им людей, людей не только из противного ему и мне когда-то стана, но и тех, кто шел душу положить и клал за то белое движение, возглавить каковое взялся когда-то и он, „атаман“. Я не вижу в этих деятелях ничего, кроме злой воли, считаю безумными распоряжения Анненкова перед уходом его в Китай и отношу все это лишь к присущему его натуре садизму. Я говорю о многочисленных расстрелах „мне подобных“, т. е. белых белыми, оставшимися лежать в сырой земле. Я спрашиваю теперь этих „героев“, по какому праву они расстреливали себе подобных, может быть лучших сынов Родины, кто дал им право уничтожать тех несчастных, у которых вся вина заключалась лишь в страстной тяге домой, и за что же погибли эти несчастные от рук тех, кто отряхает прах от всего этого и хочет „чистеньким“ возвратиться домой в надежде на незлобивость и на забывчивость пострадавших от их рук».

Оба этих, столь резко характеризующих Анненкова, показания написаны враждебными ему офицерами-дутовцами из группировки Бакича, которые участниками описываемых ими событий не являлись, Анненкова никогда не видели, а факты, на которые они получили чье-то «добро», основаны на слухах.

Были и другие публикации, более спокойные, признававшие заслуги Анненкова как в Первой мировой, так и в Гражданской войнах, сожалеющие об его переходе в стан красных и даже с добрыми пожеланиями в его адрес.

Газета «Шанхайское время» 24 апреля опубликовала, например, письмо, автор которого пожелал остаться неизвестным и подписался как «Старый товарищ»:

«Итак, доблестный атаман Анненков, блестящее прошлое которого принадлежит золотым страницам русской истории и не может быть отнято, вместо блестящей в будущем роли освободителя Родины от Третьего Интернационала перешел в его лапы. Сдали нервы у атамана. Иди, атаман, той дорогой, которую ты избрал сам. За те победы, которые ты вынес в германской войне, мы, низко опустив головы, только скажем: „Иди, атаман, с миром — ни один камень от истинных патриотов не будет брошен в твою голову. Там далеко в стане диких масок, ГПУ, Чека и Чинов защищай Россию в дни тяжких испытаний, как это делал генерал Брусилов.

Ты, далекий непонятный атаман, зачем, зачем взглянул ты на струпья эмиграции, а не в ее светлую душу под наносным, злым недугом. Мы желаем избежать тебе страшных пыток и страданий. Мы готовим тебе лавры. Пусть Бог пощадит тебя и сохранит твою голову“»{236}.

Не пощадил…

Последний марш

В середине июля 1927 года от перрона московского Казанского вокзала отходил курьерский поезд «Москва — Владивосток». Пассажиры уже были в вагонах, а провожающие через открытые окна посылали им последние приветы и давали последние напутствия. Наконец, поезд тронулся и, когда его хвост выкатился на перрон, изумленные провожающие увидели в конце состава небольшой вагон с зарешеченными окнами, на борту которого красовалась надпись: «Для заключенных». В этом вагоне под надежной охраной усиленного конвоя отправлялись в свой последней поход Анненков и Денисов. Кроме них, других заключенных в вагоне не было, и бравые ребята-конвоиры не спускали глаз с клеток, в которых сидели эти арестанты.

Пока поезд шел к Омску, до него никому не было никакого дела, потому что имена Анненкова и Денисова никому и ничего не говорили. В Омске же поезд был встречен толпой, которая собралась у арестантского вагона в надежде увидеть заключенных, но конвой был на месте и всякие контакты сидельцев с волей, даже визуальные, исключил.

Несмотря на меры, принимаемые чекистскими и железнодорожными властями для того, чтобы обеспечить тайну перевозки Анненкова и Денисова, молва об этом бежала впереди поезда, и после Омска на всех станциях, вплоть до Семипалатинска, повторялось одно и то же: поезд встречала враждебная заключенным толпа.

«Выходя из вагона, я каждый раз видел в конце поезда новую толпу, — писал специальный корреспондент газеты „Известия“ Г. Вяткин, — железнодорожники, рабочие, крестьяне окрестных деревень. Они жадно глядели на решетки, на надпись „Для заключенных“ и показывали друг другу пальцами. И не находилось ни одного человека, который посочувствовал бы арестованным, вздохнул бы о них, — десятки глаз горели ненавистью, десятки рук готовы были стиснуть кулаки»{237}.

Далее в заметке следуют придуманные автором фразы рабочих и крестьян, якобы сказанные ими у арестантского вагона и выражавшие их удовлетворение арестом Анненкова (Денисова здесь не знали) и надежду на справедливый суд.

Автор не жалеет воображения, чтобы живописать ситуации, нарисовать типы, выразить претензии к Анненкову, и наконец заключает: «Анненкова в Сибири не забудут. Его имя сделалось синонимом чудовищных насилий и зверств, он был первым и самым страшным карателем из всех, и мудрено ли, что этот вагон „Для заключенных“ все тысячеверстное расстояние от Новосибирска до Семипалатинска проходит сквозь строй горящих ненавистью глаз. Сквозь пламя безмерного негодования и отвращения, как сквозь пламя пожара.

Девять лет назад он сам разжигал этот пожар…

Сеющий ветер — пожнет бурю!» — завершает он свой опус…

Судилище

22 августа 1921 года Красной армии был передан плененный монгольскими революционными войсками один из руководителей Белого движения в Забайкалье, а затем диктатор Монголии и идеолог азиатского мирового владычества, командир Конной Азиатской дивизии, ярый враг большевизма, генерал-лейтенант барон Роман Унгерн фон Штейнберг. Когда Ленину доложили об этом, то он не заставил себя ждать и сразу же направил свое видение судьбы барона.

Предложения в Политбюро ЦК ВКП(б)

о предании суду Унгерна

Советую обратить на это дело побольше внимания, добиться проверки солидности обвинения и в случае, если доказанность полнейшая, в чем, по-видимому, нельзя сомневаться, то устроить публичный суд, провести его с максимальной скоростью и расстрелять{238}.

Таким образом, ко времени ареста Анненкова и Денисова у советской власти уже было ленинское указание, как поступать с оказавшимися у нее в руках военачальниками белого сопротивления, и ей не надо было ломать голову над этой проблемой.

Во вторник, 31 мая 1927 года, рупор центрального Исполнительного Комитета Союза Советских Социалистических Республик и Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов газета «Известия» в правом нижнем углу второй страницы поместила сообщение об окончании следствия по делу генералов Анненкова и Денисова. В сообщении также перечислялись основные пункты обвинения — зверства анненковцев в отношении мирного населения в районах их действий и неоднократные обращения к Анненкову англичан после его освобождения из китайской тюрьмы с предложениями возглавить вооруженную борьбу против СССР.

Еще задолго до окончания следствия партийные органы Семиречья получили задание организовать здесь массовые ходатайства населения о проведении процесса над Анненковым в Семипалатинске. И такие ходатайства посыпались, как из рога изобилия. Вот одно из них.

Протокол

общего собрания рабочих и служащих

Семипалатинского затона водников,

состоявшегося 23 марта 1927 года

Слушали: Информационный доклад о том, что бывший палач сибирских рабочих и крестьян, белогвардейский атаман Анненков пойман и доставлен в Москву, где предстоит суд рабоче-крестьянской власти СССР.

Постановили: Общее собрание рабочих и служащих Семипалатинского затона в количестве 426 человек до сих пор не забыло, как не забыли все рабочие и крестьяне Сибири, что атаман Анненков, как верный слуга буржуазии и как защитник Колчака, будучи в 1918–1919 годах в городе Семипалатинске, произвел неслыханные в истории издевательства, порки, насилия и массовые расстрелы трудящегося населения, независимо от того, являлся ли данный трудящийся сторонником Советской власти или нет. Не одна тысяча трудящихся была зверски замучена как в застенках тюрьмы, так и вне ее на глазах остального трудящегося населения города Семипалатинска за короткий срок 1918–1919 годов <…>. А посему мы, рабочие Семипалатинского затона водников, считаем необходимым, чтобы этот палач Анненков предстал перед пролетарским судом рабочих и крестьянских масс Сибири там, где он производил зверские расправы, т. е. в г. Семипалатинске.

Посему общее собрание затона водников от своего имени поручает Семипалатинскому прокурору т. Шаповалову в категорической форме добиваться перед Центральной властью передать этого палача Анненкова на суд в город Семипалатинск.

Общее собрание поручает заверить это ходатайство президиуму данного собрания и местному комитету союза водников{239}.

Через полтора месяца, в пятницу 15 июня, в «Правде» была опубликована большая статья под названием «Генерал Анненков и его сподвижники» с прекрасной фотографией атамана, в которой до сведения читателей России, большинству из которых имя Бориса Анненкова ничего не говорило, сообщались основные вехи его биографии, относящиеся к 1917–1926 годам, а среди сподвижников назывались русские монархисты, китайский милитарист Чжан Цзолин и, конечно же, английские и французские империалисты. В сноске к статье сообщалось, что дело Анненкова и Денисова в 20-х числах июля будет слушаться в Семипалатинске выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР. Весть о том, что суд будет происходить в Семипалатинске, всколыхнула Семиречье. Именно на это и рассчитывали большевики, хорошо зная, что здесь успех судилищу будет обеспечен, потому что население региона, где проходили основные действия войск Анненкова, активно будет содействовать осуществлению стратегического замысла власти — уничтожению атамана. И Москва не ошиблась. По ее указанию в прокуратуру Семипалатинска было организовано поступление десятков заявлений от граждан, желающих выступить на суде в качестве свидетелей зверств Анненкова. На всех предприятиях и в учреждениях города, в других городах, деревнях и селах проходили митинги с требованиями применить к обвиняемым высшую меру социальной защиты.

Отношение семиреков к процессу описал корреспондент газеты Губкома ВКП (б), Губисполкома и ГСПС «Джетысуйская искра» Петр Новиков, командированный для освещения процесса из Алма-Аты:

«…по пути из Алма-Аты до Семипалатинска, — сообщал он, — нам пришлось видеть, как крестьянство Джетысуйской и Семипалатинской губерний живо интересуется процессом Анненкова. Семилетняя давность не смогла стереть из памяти населения похождения казачьего атамана <…> Когда мы приехали в Семипалатинск, — и здесь встретили также интерес к процессу. Весь город только и говорит о суде над Анненковым. И в Советском учреждении, и на базаре, и в Губкоме только и слышишь:

— Анненков, Анненков, Анненков…

Я вижу, как на базаре крестьянин-старик, приехавший из Шемонаихи, развертывает местную газету „Новая деревня“ и читает вслух о предстоящем процессе. Вокруг него — толпа. Загорелые лица хлеборобов окружают телегу. Слушают необычайно внимательно. А после высокий рыжебородый казак в картузе подводит итог:

— Сколько веревочке не виться — конец будет!

Об этом конце, когда суровая рука советского правосудия посадит зверя-атамана на скамью подсудимых, семипалатинское крестьянство мечтало семь лет назад, затаивши дыхание. И вот этот час настал. Завтра, 25 июля, будет суд над Анненковым, завтра атаману придется держать ответ перед рабочими и крестьянами Семипалатинской губернии»{240}.

Суд над Анненковым и Денисовым планировалось провести за 8–9 дней, но продлился он дольше, чему способствовали и болезнь Анненкова, и возникавшие на процессе непредвиденные вопросы, требовавшие для своего решения дополнительного времени.

Накануне, 23 июня, в Семипалатинск прибыли судьи Военной коллегии Верховного суда СССР: председатель суда Мелнгалв П. М., члены — Менечев и Мазюк. В качестве государственного обвинителя прибыл Военный прокурор Верховного суда Павловский П. И. К этому времени местными властями уже были назначены общественные обвинители — член КазЦик Мусабаев, редактор семипалатинской газеты «Новая деревня» Я. Ярков, от Джетысуйской губернии — рабочий Паскевич. В качестве защитников прибыли члены Новосибирской коллегии защитников Борецкий и Цветков, переводчиком казахского языка был назначен Байсенов.

На процессе были аккредитованы 12 корреспондентов центральных, сибирских и казахстанских газет.

Был определен и режим работы суда: с 9 до 13 и с 16 до 21 часа. 25 июля, во второй половине дня, вокруг театра имени Луначарского, где должен проходить процесс, уже бушевала враждебная подсудимым толпа, желавшая их крови. Над толпой алели лозунги с призывами к суду, основное содержание которых сводилось к двум словам: «Смерть Анненкову!»

Гудит автомобиль, приближается вместе с торчащими из него штыками, — вспоминает современник. — «Везут! Везут!» — и сотни глаз впиваются в окна автомобиля, стремясь рассмотреть черного атамана, окруженного надежным конвоем. Усиленные наряды милиции еле сдерживали натиск тысяч обывателей, пытавшихся прорваться в зал заседания.

Наконец, двери театра открылись. Первыми пропустили делегатов от предприятий, организаций, учреждений и общественности пострадавших губерний и свидетелей, потом у дверей началась давка, и прорвавшиеся счастливчики бросились к еще оставшимся свободными креслам. Рассчитанный на 600–700 человек зал был переполнен. Постепенно шум стих, и аудитория стала озираться.

На сцене театра — покрытые кумачом столы для суда, государственного и общественных обвинителей и защитников и два стула, огороженных деревянными балясинами — для подсудимых.

Около пяти часов вечера за столы усаживаются обвинители и защитник и на сцену вводятся Анненков и Денисов в окружении шести красноармейцев. Охрана проводит подсудимых за балясины и становится вокруг барьера.

Анненков и Денисов — оба в полувоенной форме, чисто выбриты, в начищенных до блеска сапогах. Анненков бодр, спокоен, держится с подчеркнутым достоинством. Денисов вял, сер, подавлен и старается казаться незаметным.

Ровно в пять часов в зал входят судьи.

После установления личностей обвиняемых Анненков ходатайствует о вызове из Новосибирска в качестве свидетеля бывшего Главнокомандующего войсками Директории генерала Болдырева. Ходатайство Анненкова удовлетворяется.

Государственный обвинитель Павловский делает заявление, что получено несколько сот просьб граждан, желающих выступить на суде свидетелями. Среди этих свидетелей есть 57 человек, лично пострадавших от анненковских банд или бывших непосредственными свидетелями их насилий. Государственный обвинитель ходатайствует об их допросе. Суд это ходатайство также удовлетворяет.

Покончив с ходатайствами, суд приступает к оглашению обвинительного заключения. Его чтение заняло весь остаток первого дня судебного заседания. В обвинении скрупулезно перечислялись и описывались все собранные следствием факты насилия анненковцев в районах действий войск атамана. Заключение носило только обвинительный характер. Каких-либо смягчающих обстоятельств в отношении Анненкова и Денисова в нем не содержалось. Заключительная часть обвинения звучала так:

«На основании изложенного, Анненков Борис Владимирович, 37 лет, бывший генерал-майор, происходящий из потомственных дворян Новгородской губернии, бывший командующий отдельной Семиреченской армией, холост, беспартийный, окончивший Одесский кадетский корпус в 1906 году и Московское Александровское училище в 1908 году,

Денисов Николай Александрович, 36 лет, бывший генерал-майор, происходящий из мещан Кинешемского уезда Клеванцовской волости Иваново-Вознесенской губернии, бывший начальник штаба отдельной Семиреченской армии, холост, беспартийный, окончивший Петербургское Владимировское училище и ускоренные курсы Академии Генштаба,

обвиняются:

первый, Анненков, в том, что с момента Октябрьской революции, находясь во главе организованных им вооруженных отрядов, систематически <…> с 1917 по 1920 год вел вооруженную борьбу с Советской властью в целях свержения ее, то есть в преступлении, предусмотренном статьей 2 Положения о государственных преступлениях. И в том, что с момента Октябрьской революции, находясь во главе организованных им вооруженных отрядов <…> систематически, на всем протяжении своего похода совершал массовое физическое уничтожение представителей Советской власти, деятелей рабоче-крестьянских организаций, отдельных граждан и вооруженной силой своего отряда подавлял восстания рабочих и крестьян, то есть в преступлении, предусмотренном статьей 8 Положения о государственных преступлениях.

второй, Денисов, в том, что, находясь во время гражданcкой войны на начальствующих должностях в белых армиях и отрядах и будучи начальником Штаба отдельной Семиреченской армии и карательных отрядов Анненкова, систематически с 1918 по 1926 год вел вооруженную борьбу с Советской властью в целях ее свержения, то есть в преступлении, предусмотренном статьей 2 Положения о государственных преступлениях, и в том, что, состоя в должности начальника штаба отдельной Семиреченской армии и карательных отрядов Анненкова, которые производили систематически на всем протяжении своего похода массовое физическое уничтожение представителей Советской власти, деятелей рабоче-крестьянских организаций, отдельных граждан, подавляли восстания рабочих и крестьян, то есть в преступлении, предусмотренном статьей 8 Положения о государственных преступлениях».

Обвинительное заключение было составлено в Москве 20 мая 1927 года и подписано следователем по важнейшим делам Верховного суда СССР Д. Матроном. Уже после окончания процесса, ожидая решения по своему ходатайству о помиловании, Анненков вновь переживал этот эпизод: «Объявляется комендантом обвинительное заключение. Все — в тумане… Возвращаюсь к действительности, встаю, начинаю говорить. Мысль работает лихорадочно, но постепенно я овладеваю собой. Думаю: „умел грешить, умей и отвечать“. Как на экране киносеанса, шаг за шагом разворачивается вся моя жизнь: детство, юность, служба, империалистическая война и, наконец, начало борьбы с большевиками…»

На другой день, 26 июля, суд, для удобства и полноты ведения судебного следствия, разделил деятельность Анненкова и Денисова на восемь периодов:

• деятельность до Славгородского восстания;

• деятельность в период Славгородского восстания;

• деятельность в Семипалатинске;

• деятельность в Семипалатинском районе и в Сергиополе;

• деятельность на Семиреченском фронте;

• отступление к китайской границе и расстрел солдат, не пожелавших уйти за границу;

• насилие над семьей полковника Луговских и других;

• деятельность Анненкова и Денисова в Китае.

Однако этот порядок часто нарушался: исследуя какой-нибудь период, суд часто переходил к другому, затем возвращался назад, перескакивал на третий, что, конечно, не способствовало полноте и качеству судебного следствия. Так же хаотично велись судом допросы Анненкова и Денисова. То у одного, то у другого судьи, то у государственного или общественных обвинителей возникали вопросы, и они немедленно задавали их подсудимым или свидетелям, прерывая их рассказ и заставляя переходить с одной темы на другую.

Считая процесс историческим, гособвинитель желал поразить страну его масштабностью, в частности, количеством привлеченных к нему свидетелей, которые, как он точно знал, будут топить Анненкова и Денисова и помогут тем самым выполнить волю руководства подвести подсудимых под высшую меру социальной защиты — расстрел.

В утреннем заседании 27 июля Павловский возбудил ходатайство о вызове еще 40 свидетелей. На возражение защиты, что это только усложнит процесс, придаст ему громоздкость, что суд вполне может обойтись уже имеющимися свидетелями, тот не обращает внимания и ходатайство удовлетворяет.

Забегая вперед, следует сказать, что такое количество свидетелей переварить было не под силу кратковременному процессу, и 31 июля гособвинитель уже выходит с ходатайством об освобождении некоторых свидетелей от дачи показаний, так как они будут только подтверждать уже сказанное другими и ничего нового не скажут.

Здесь же защита выступила с ходатайством запросить телеграфно прибытия на суд в качестве свидетеля В. В. Куйбышева, мотивируя это тем, что тот в 1917 году был председателем Самарского Совета и подтвердит, что Анненков, следуя с отрядом через Самару в Омск, принял участие в советской демонстрации. Суд ходатайство отклонил ввиду малого значения этой демонстрации в деятельности Анненкова. Тогда защита заявила ходатайство об истребовании газеты «За Родину!» — военной, общественной и литературной газеты, издававшейся в Семипалатинске штабом 2-го Степного корпуса, в которой Анненков публиковал приказы и статьи, направленные на укрепление дисциплины в войсках.

Суд удовлетворил это ходатайство, но практически выполнить его в полном объеме не удалось: 29 июля секретарь суда Печкуров доложил, что эти газеты сгорели во время пожара Семипалатинского губернского архива. Однако в распоряжении секретариата имеются разрозненные номера газеты. Определением суда эти номера были переданы защите. Кроме того, защите было разрешено иметь своих стенографисток.

Больше на протяжении всего процесса ни со стороны обвинения, ни со стороны защиты, ни со стороны подсудимых никаких ходатайств не поступало.

С началом процесса газеты запестрели корреспонденциями под рубрикой «Из зала суда». Большинство корреспондентов соревновалось друг с другом в смаковании зверств, отдельных элементов быта анненковцев и эпизодов, утрируя их беспредельно. Например, корреспондент «Джетысуйской искры» 27 июля сообщал:

«Допрос Анненкова вскрыл жуткую картину карательной деятельности атамана. Все кошмарные зверства производились под пение царского гимна „Боже, царя храни!“ и молитвы „Спаси, господи, люди твоя!“».

Нужно быть большими циниками, чтобы так поступать с песнопениями, священными для каждого христианина и россиянина, которыми были и анненковцы! А ведь этот бред читали миллионы людей, и под его влиянием у них складывался имидж зверя-атамана и его подчиненных-садистов.

Следует отдать должное репортажам редактора семипалатинской газеты «Новая деревня» и общественному обвинителю на процессе Яркову. Имея возможность пользоваться всеми материалами суда, он ежедневно давал в газете обширные репортажи, которые отличались от репортажей других корреспондентов достаточной сдержанностью и объективностью. В Алматы, в редком фонде Национальной библиотеки хранится подшивка этой газеты за 1927 год. Все свои судебные репортажи Ярков разделил на отдельные небольшие статьи с собственными заглавиями. Их получилось 217! Кто-то тщательно пронумеровал их химическими чернилами. Репортажи Яркова — самые подробные и занимают две-три полосы в каждом номере. Ни одна из советских газет таких репортажей с анненковского процесса не давала!

Необъективное, однобокое освещение процесса формировало у населения враждебное отношение к Анненкову и Денисову. Этому способствовали и другие публикации. В частности, 29 июля только что хваленная мною газета под заголовком «Выстраданное» опубликовала выдержки из резолюций собраний рабочих и служащих бойни и кишечных заводов, Церобкоопа, Исправтрудома, Текстильторга, Отделения Текстильсиндиката, Адмотдела, служащих рынка и Райселькредсоюза по поводу суда над атаманом Анненковым и генералом Денисовым, часть которых приводится ниже.

«Предстоящий процесс по делу Анненкова в дни напряженной борьбы пролетариата СССР против козней и предательских выпадов мировых хищников имеет мировое значение».

«Борьба с Советской властью, которую вел Анненков в течение многих лет, отличалась упрямством и жестокостью».

«Гнусные действия палачей Анненкова и Денисова и их нечеловеческие и преступные деяния по отношению трудовых масс в угоду иностранным капиталистам переходили всякие пределы. Они были по своим зверствам ниже самых хищных животных. Они утопили в крови не одну тысячу человеческих жизней и разорили дотла целые районы». «В степях и лесах Сибири и Казахстана кровавым атаманом не только расстреливались, но и зверски замучивались все, кто прямо или косвенно соприкасались с рабоче-крестьянской властью».

«Много сел и деревень, лежащих на пути шествия атамана, было разграблено и сожжено вместе с их населением. Не щадил он ни старых, ни малых».

«Ни одна тысяча сирот и вдов до сих пор не могут найти себе замену тем, кто был их кормильцем, а также прилагал все усилия к освобождению трудящихся от цепей рабства и капитализма».

«За пролитую драгоценную кровь трудящихся — женщин, детей кровавый атаман должен получить по заслугам как сознательный и опасный враг трудящихся СССР».

«Смерть капиталистическим наймитам — палачам трудящихся!! Нет и не будет пощады врагам рабочего класса!»

Главной фигурой на процессе был, конечно, Анненков. Его колоритная, яркая фигура совершенно заслонила серую фигуру Денисова, да тот и не хотел лишний раз попадать в поле зрения суда и отсидел весь процесс тише воды и ниже травы.

По-иному вел себя Анненков. В начале процесса он был несколько скован, осторожен, но быстро освоился, был спокоен и держался свободно, активно и с достоинством. Он был всегда аккуратно одет, чисто выбрит (по его просьбе к нему ежедневно присылали парикмахера), статен, красив и невольно вызывал к себе симпатии и суда, и обвинителей, и защитников, и аудитории.

Во время процесса, после него и после расстрела Анненкова и Денисова пошли отклики на поведение Анненкова. Один из очевидцев процесса писал:

«Были очарованы поведением подсудимого Анненкова. Во время суда держал себя твердо, спокойно и корректно по отношению к суду и свидетелям. Сам суд был удивлен спокойствием, знанием военного дела, памятью, выправкой Анненкова…»

«Не падайте духом, бравый атаман! Вы всегда были и будете примером человека долга и чести. Хоть Вас и судят, но Вы не побеждены, и какую бы грязь на Вас ни лили газеты, им не верят, и все жалеют Вас. А что до резолюции служащих, то за 30–40 рублей своего полуголодного существования они подпишут и не такие резолюции. Мужайтесь, если и придется умереть, Вы умрете героем, которому нет равного в мире…

Не бойтесь смерти и не давайте повод врагам смеяться над Вами, не просите пощады, чтобы они не назвали Вас трусом. Ательстан.

1 августа 1927».

Красноармейцы ГПУ: «Ну и атаман, ну и командир! Что за человек! Жаль, если расстреляют!»

Однако процесс вынужден был прерваться: 1 августа Анненков заболел. Газета «Известия» на первой полосе поместила следующую информацию:

«Болезнь Анненкова:

Семипалатинск, 2 августа (по телегр. от нашего собств. кор-та) Ввиду продолжающейся болезни Анненкова, заседания суда сегодня нет. Врачи предполагают тропическую малярию. Больному обеспечена медицинская помощь».

От себя добавлю: и несколько дней жизни.

Видимо, врачи применили все свое искусство, для того чтобы поднять Анненкова на ноги, потому что уже 6 августа, также на первой полосе «Известий» читаем:

«Семипалатинск, 5 августа (по телегр. от нашего собств. кор-та) Анненков выздоровел. Суд возобновится завтра утром».

После пятидневного перерыва суд возобновил свою работу в субботу, в 4 часа дня. Анненкову было предоставлено право отвечать суду сидя.

И до болезни и после нее процесс шел только с обвинительным уклоном. Все объяснения Анненкова слушались судом только одним ухом, а малейшие попытки Анненкова оправдаться отвергались с ходу. Впрочем, тот и не так уж часто прибегал к оправданиям.

— Многое забыл, не помню! — говорит он суду, отвергая его обвинения в неискренности. Но, когда ему напоминали детали события, он, если оно имело место, подтверждал их или аргументированно опровергал.

Во всех цивилизованных странах при определении степени вины подсудимых учитываются и смягчающие вину обстоятельства. В случае с Анненковым и Денисовым суд должен был отнести к этим обстоятельствам и ожесточенный характер войны, и трудности в материальном снабжении войск, толкающими их к самовольному изъятию у населения продуктов, фуража, лошадей и др., и необходимость поддержания принесенного на штыках правопорядка, и отсутствие у обеих сторон пределов насилия над людьми, принадлежащих к другой стороне или даже только симпатизирующих ей, и низкий образовательный, культурный, моральный уровни бойцов, и крайнюю враждебность противников. Но никаких смягчающих обстоятельств для Анненкова и Денисова не было!

Анненков видел однобокость процесса, но верил заверениям советских властей о его формальном характере и не сомневался, что они сохранят ему и Денисову жизнь. Поэтому Анненков в тактике своей защиты проявлял недопустимое легкомыслие, он недостаточно серьезно готовился к заседаниям суда, надеясь на свою память, ум, умение излагать мысли. Отвечая на вопросы суда, государственного и общественных обвинителей, защиты, он не всегда вникал в них, не замечал скрытых там ловушек или спасательных кругов. Он торопился с ответами, недостаточно продумывал их, старался отвечать на них, как говорится, «с ходу». Как командир, считая себя ответственным за все, он брал на себя вину за действия, которых лично не совершал. Всем этим Анненков нередко ставил в трудное положение и себя, и защиту.

Поведение Анненкова на суде можно объяснить его полной политической безграмотностью и отсутствием всякого опыта участия в политических словесных баталиях. А именно такой баталией и был Семипалатинский процесс. Анненков и сам знал эту свою слабость и, нисколько не рисуясь, неоднократно заявлял об этом суду, который ею неоднократно пользовался и, подводя Анненкова к нужному ответу, компрометировал его:

— Вы утром сегодня дали оценку русскому офицерству, что оно, вступая в армию, должно было разделять монархические убеждения, как и вы, вступив в армию, были монархистом, — обращается гособвинитель к Анненкову, не совсем понятно сформулировав свою мысль.

— Да… — настораживается тот.

— Следовательно, армия была политической?

— Политической она не была. Она была внеклассовой! — заявляет Анненков.

— По-вашему, армия была внеклассовой, но с монархическим командным составом? — каверзничает гособвинитель.

— Да, так… — подтверждает Анненков и вызывает смех в зале.

Проскакав галопом по некоторым вехам жизни и деятельности Анненкова и Денисова, суд на утреннем заседании 9 августа объявил об окончании судебного следствия, ничего не исследовав и ничего не доказав. Все, что было в материалах следствия, было им признано истиной.

Вечером того же дня суд приступил к заслушиванию сторон. Первыми выступили общественные обвинители, затем — государственный обвинитель, после него — защитники, которые камня на камне не оставили от обвинения, что срочно потребовало дополнительного выступления гособвинителя. Последними выступали подсудимые.

Прения открыл общественный обвинитель Ярков. Его речь была длинна и неконкретна. В ней уделялось много внимания истории колчаковщины, к которой подсудимые имели касательное отношение, она изобиловала рассуждениями общего характера: «Все, даже самые дикие зверства, тускнеют перед зверствами анненковских карательных отрядов!», «Партизанские отряды были шайками бандитов, сбродом всевозможного уголовного и прочего элемента!» и тому подобное.

— И поэтому я, — делает заключение Ярков, — перед судом революции, от лица трудового крестьянства, казачьего населения и рабочих требую для подсудимых самой суровой меры наказания.

Единственным наказанием общественное мнение, которое выражено в сотнях, если не в тысячах, резолюций крестьянских собраний, сходов и прочее, считает — расстрел. И я думаю, что суд революции будет беспощаден!

Речь Яркова была выслушана в звенящей тишине, но большого впечатления не произвела, потому что была соткана из привычных, всем уже надоевших слов, именно таких слов аудитория от него и ждала, поэтому ничего нового он ей не сказал.

По поводу его речи Анненков сказал после процесса:

«Какая ирония судьбы: один казак Ярков разделил со мной тернистый путь изгнания и китайского плена, другой казак Ярков обвинял и требовал моего расстрела!»

Следующим держал речь Мустанбаев. Опытный оратор, он умышленно начал ее робко, но постепенно его голос крепчал, звучал все увереннее, а выступление становилось красноречивее и эмоциональнее.

— Я не знаю уголовного права, — начал он, — и не буду квалифицировать действия подсудимых по отдельным статьям. Это — дело прокурора, он сумеет найти должную характеристику преступлений обвиняемых!

Далее он сопоставляет Анненкова с Дутовым и Семеновым и характеризует его не как рядового атамана, а как одного из атаманов «решительных и зверских».

— В истории Гражданской войны были всякие жестокости и гнусности. Бывали случаи, когда сдирали кожу с рук красноармейцев и делали из нее перчатки, но Анненков пошел еще дальше. Ряд пылающих деревень, заживо сожженные люди, поднятые на штыки дети, поголовное насилование женщин — это не сон и не легенда, а трагическая действительность вчерашнего дня! — живописал он и вдруг допустил ляп, который потом вынужден был смягчать гособвинитель, — мы судим Анненкова за его монархизм, как его идею, хотя за идеи не судят! — поправляется он, но поздно: слово вылетело, обнажив суть процесса.

— В республике и до сих пор немало старичков-монархистов, которые до сих пор ждут какого-нибудь Николая, — продолжал Мустанбаев. — Ему было по пути решительно со всеми, кто ведет борьбу против советской власти. Колчак и Директория, Нокс и Хорват, Дутов и Семенов, хоть черт, хоть сам сатана! А дальше? — вопрошает он и отвечает: — Кирилл, или Николай Николаевич, или Хорват и Колчак! Но почему Колчак, почему Хорват? — вновь спрашивает он сам у себя. — Почему не я? Почему мне самому не козырнуть на Наполеона?!

Представляет ли Анненков идеологического представителя заблудившихся националистических элементов, которые, может быть, заслуживают снисхождения? — звучит очередной его самовопрос. — Трижды нет! — отвечает он привычно себе. — Все действия Анненкова от Славгорода до Орлиного гнезда — сплошная уголовщина!

Не мог не остановиться Мустанбаев и на притеснениях анненковцами киргиз:

— Нет овса — ну, значит, надо драть с киргиза! Если он не виноват — тоже дери!

Заканчивает речь Мустанбаев мощно:

— Вспомним камыши Уч-Арала и ущелье Орлиное гнездо, где творились одни из потрясающих трагедий, какие знает мировая история, невольно возвращаешься к событиям Варфоломеевской ночи!

Соглашаясь с предложением Яркова, Мустанбаев требует для Анненкова самого сурового наказания и заканчивает речь скрытой угрозой:

— Если почему-либо суд найдет возможным оказать снисходительность, то она казакским (Так в документе. — Примеч. ред.) населением не будет понята!!

Речь третьего общественного обвинителя рабочего Паскевича была продолжительнее всех. Его текст был четок и продуман. В ее подготовке чувствовалась чья-то опытная рука и явно не рабочий почерк.

Охарактеризовав жизнь Анненкова как служение черной реакции, Паскевич заявил, что послан на суд «не для того чтобы говорить о прекрасных качествах атамана Анненкова и Денисова, а для того, чтобы взвесить их общественную роль, то политическое дело, которое они сделали, тот ущерб, который причинен ими делу мировой пролетарской революции, и на основании этого анализа сказать свое слово, какой должен быть приговор атаману Анненкову и его сподвижнику Денисову».

Перейдя к характеристике колчаковщины, «участником которой был Анненков», Паскевич говорит, что она является последней отрыжкой отжившего самодержавного строя и несет в своем зародыше продукты собственного разорения. Оценивая социальную сущность колчаковщины, он утверждает:

— Это <…> прежде всего <…> съехавшиеся со всех концов взбаламученной России в Западную Сибирь бежавшие помещики с Поволжья и других мест, затем представители сибирской промышленности, которым нужна была сила, которую можно было направить на рабочий класс и захватить в свои руки власть. Неприкосновенность частной собственности, возвращение частной собственности на землю, полное уничтожение завоеваний рабочих и крестьян — основа программы Колчака.

— Собрав людей «без вчерашнего дня», — переходит Паскевич к Анненкову, — которые присваивали себе звания офицеров, ложно напяливали на себя георгиевские кресты, которые заявляли, что вместе с атаманом Анненковым готовы пограбить трудовой люд и готовы обагрить руки в крови трудящихся, Анненков отправился спасать Россию.

Далее Паскевич, опираясь на показания свидетелей, приводит примеры зверств анненковцев, характеризуя колчаковцев и анненковцев как шайку бандитов и называя их шакалами.

— Здесь, на суде, — говорит он, — несколько раз мы встречали попытку отмахнуться от крови, ужас которой предстал перед нашими глазами. Мы видели здесь попытку сказать: «Я этого не видел!», «Я отдавал распоряжения, чтобы прекратить все бесчинства!» Крестьяне хорошо помнят, как их обманывал Анненков, а потом порол и расстреливал. Они не верят в искренность его раскаяний.

Когда перед ними ставится вопрос, что атамана Анненкова можно если не простить, то зачесть ему хотя бы то, что он пришел покаяться, они говорят, что не верят в это раскаяние. Они говорят, что практически нецелесообразно оставить человека, который весь путь по Семиречью прошел атаманом. Они говорят о том, они не верят, что атаман Анненков свое слово служить верой и правдой советской власти исполнит, что он не воспользуется первым подходящим случаем, для того чтобы активно выступить против советской власти.

Затем Паскевич дает уже знакомую нам характеристику Денисову. Заканчивая речь, Паскевич обращается к судьям:

— Разве не ясно для вас, товарищи судьи, что в течение всего процесса эти люди каялись только тогда, когда их прижимали к стене. Они каялись только в том, в чем их уличали свидетельские показания. Здесь они пытаются выставить себя: один — скромным, случайным человеком, другой держится как человек, до сих пор еще не потерявший красу и блеск боевого генерала.

Я считаю, что вопрос этот (о наказании. — В. Г.) уже решен, — выдает Паскевич заказной характер суда. — Если отбросить все, что является сомнительным, то и остающегося вполне достаточно для того, чтобы сказать, что этим людям жить незачем!

Я считаю, что вопрос о мере наказания для подсудимых является лишним, праздным вопросом. Ни месть, ни оплата за ту кровь и нечеловеческие страдания, которые испытал народ во время Колчака, анненковщины и так далее, даже не классовая борьба и ее законы, а простой учет уголовных преступлений этих людей не оставляет в наших сердцах к ним ни слова сожаления и оправдания.

Тем более, принимая во внимание всю двусмысленность их показаний, я с твердой и спокойной совестью передаю ходатайство Семиречья о том, чтобы с этими людьми было покончено раз и навсегда!

«Много горькой истины пришлось услышать мне из горячей речи общественного обвинителя Паскевича, — скажет Анненков в своих предсмертных записках. — И в душе я отвечаю: „Да, я виновен и каюсь! Но зачем он ставит мне в вину, что я на суде держусь, как генерал? После 29 лет военной муштры не могу же я преобразиться, в этом отношении и „стенка“ не исправит меня!.. Не щадите меня физически, но пощадите морально!“» — воскликнул он.

Тем не менее выступления общественных обвинителей, потрясшие Анненкова и Денисова требованиями их крови, и послужат для суда одним из упоров, опираясь на который он вынесет им столь жестокий приговор.

На вечернем заседании суда 10 августа на позицию выдвинулась главная артиллерия процесса — государственный обвинитель Павловский.

В первой части речи он также остановился на освещении истории развития контрреволюции и дал анализ роли атаманщины в борьбе с советской властью. Дальнейшее построение его речи почти соответствовало плану судебного следствия.

Конечно же, речь государственного обвинителя должна была носить и носила остро обвинительный характер, однако Павловский вынужден был признать поверхностность предварительного следствия и поправить ряд цифр. В то же время он отрицал ряд бесспорно установленных и подтвержденных свидетелями событий и фактов, говорящих в пользу подсудимых, называя их легендами и выдумками белогвардейцев для своего оправдания.

Словно не слыша заявлений Анненкова и Денисова и показаний свидетелей, доказательств, приводимых защитой о том, что в большинстве районов, указанных в обвинительном заключении, войск Анненкова никогда не было, гособвинитель прилагал гигантские усилия для спасения этого заключения, чтобы возложить на Анненкова ответственность за преступления, сотворенные не подчиненными ему войсками.

Более объективным был гособвинитель, когда говорил о разграблении и уничтожении аулов по Семиреченскому тракту, сожжении сел Константиновское, Подгорное, Перевальное, Осиновка, Пятигорское, Некрасовское и других. Но и здесь не все творилось анненковцами, здесь действовали части и отряды и других, не подчиненных Анненкову военачальников — генералов Щербакова и Ярушина, капитанов Гарбузова, Виноградова, Ушакова и других.

Несмотря на то что вменяемые Анненкову расстрелы бригады генерала Ярушина и своих партизан в Джунгарских воротах на суде не подтвердились, гособвинитель говорил о них, как о точно установленных фактах:

— Здесь ничего, кроме классовой ненависти, непримиримости, кроме необузданности, низкопробной мести со стороны атамана и его опричников не было. Это была какая-то звероподобная китайщина, — заявляет он. — Кровь стынет, когда читаешь о зверствах этих насильников, этих зверей, случайно называемых людьми!

Все-таки зная, что материалы обвинения и судебного следствия поверхностны, уязвимы и неубедительны, гособвинитель вдруг начинает оправдываться:

— Если зададут вопрос: дайте все документальные данные, дайте точные объяснения, то я должен сказать, что такую задачу обвинение не может разрешить на 100 процентов не потому, что у обвинения нет убежденности в том, что было так, не потому, что данные, которые имеются в его распоряжении, не годятся для того, чтобы создать то или иное убеждение, а потому, что свидетели, которые могли бы подтвердить это, находятся в Китае, в эмиграции, уничтожены в Уч-Арале, на перевале Сельке, около Орлиного гнезда!

Но есть косвенные доказательства, — продолжает гособвинитель, и называет приказ Анненкова от 1 января 1920 года о дозволенности расстреливать любого, подозреваемого в большевизме, и опять связывает этот приказ с расстрелом Ярушинской бригады, произведенным якобы в конце января. Понимая хилость этого доказательства, он тут же переходит к гибели семьи полковника Луговских и еще пяти семейств, о чем я уже рассказал.

— Вы решили уйти в СССР, — вдруг круто меняет он тему, обращаясь к подсудимым, — когда распродали своих лошадей, когда у вас не стало денег, когда Фын Юйсян появился в провинции, когда жить стало нечем! Нет оснований верить вашей искренности, верить тому, что вы действительно раскаиваетесь! — заключает Павловский.

Затем он переходит к характеристике Анненкова и Денисова и говорит, что по своему складу они совершенно разные люди:

— Если Анненкова я считал для своих лет и своего положения достаточно умным, иной раз желающим быть достаточно дальнозорким, то в то же время социально и политически он остался безнадежно близоруким человеком. Если я считаю его человеком большой храбрости, во время войны он это доказал, то в то же время я считаю, что такая жизнь, которая прошла перед нашими глазами, она была для него сплошной личной драмой по той причине, что он пытался в обстановке, созданной его классом, вырваться из рамок этого класса и создать что-то свое, личное, особенное, и, к сожалению, обладая большим индивидуальным характером, он мог бы добиться больших результатов. Но в то же время та среда, из которой он вышел, молоком которой он был вспоен, интересами которой он жил, к целям которой он стремился, не выпустила его из своих рук. Он не мог оторваться от этой среды — получился разрыв!

Анненков пытался доказать, — продолжал Павловский, — что он откровенен и с полной, открытой душой, с искренностью выкладывает то, что было в его деятельности, и то, что знает, что передает себя полностью в руки пролетарского правосудия. Но он был все-таки неискренен, — делает он вывод и в доказательство своей правоты приводит несколько второстепенных, не имеющих значения для дела, фактов, — сказал, что никогда не носил полушубок, а Денисов сказал, что носил, имел девять лошадей, а суду этого не сказал, и другие…

Считаю необходимым остановиться на вопросе относительно личной расправы. Воронцова уличила Анненкова в том, что это было. Вордугин показал, что в Верхне-Уральске Анненков лично уничтожил крестьянина. Для меня совершенно ясно, — заявляет гособвинитель, — что, хотя и нет у нас достаточно материалов, но это еще не доказывает, что действительно эти факты преувеличены! Ясно, — развивает он свою мысль, — что Анненков, который был лихим наездником и бойцом, который должен был своих бойцов увлекать личным примером, поднимать дух в них своим присутствием, несомненно, не отставал и на фронте кровавой расправы, чтобы его агенты не могли подумать, что в этом Анненков не является примером!

Он был самым сильным человеком в отряде. Он был чуть ли не лучшим скакуном (так сказал Павловский. — В. Г.) и имел десять призов за офицерские скачки. Если он должен был в своем отряде быть храбрым и лучшим бойцом, то он должен был быть и лучшим палачом! Это мне совершенно ясно и непреложно!

После этого голословного, неподобающего для государственного обвинителя заявления Павловский переходит к столь же уничижительной характеристике Денисова, которую мы уже знаем.

— Я считаю, что активная борьба, вооруженная борьба, которую атаман Анненков вел в тот момент, когда он выступил против Совета казачьих депутатов и им объявлен вне закона, его переход на сторону чешского майора Гануша и совместное выступление с ним в районе Марьяновки, — эти действия полностью подпадают под все преступления, предусмотренные статьей 2 Положения о государственных преступлениях. Точно так же вооруженная борьба, в которой принимал участие Денисов, полностью подпадает под эту статью.

Я считаю, что тот путь, который прошел Анненков, начиная с расстрела первого крестьянина на Верхне-Уральском фронте и первых четырех рабочих на Белорецких заводах, переход к Ишиму, к Семипалатинску и Семиречью, вплоть до расстрела своих солдат, желающих идти в Россию, — полностью подпадает, даже с избытком, под статью 8[111].

Двух мнений быть по этому поводу не может. Не может в настоящий момент советская общественность, несмотря на общепризнанное милосердие пролетарского правосудия, пренебречь теми тысячами и десятками тысяч заявлений, которые стекаются к красному столу выездной сессии Верховного суда.

Я, товарищи, — поворачивается он к судьям, — обращаюсь к вам и прошу вас, когда вы в совещательной комнате будете решать вопрос о судьбе Анненкова и Денисова, вспомните о тех живых свидетелях, которые прошли перед вами. Я прошу вас вспомнить о слезах десятков тысяч матерей, жен, мужчин, которые пролиты были над теми могилами, которые были воздвигнуты волей Анненкова и Денисова.

Я, товарищи судьи, прошу вас не пройти мимо тех слез, которые через восемь лет после совершения преступления смывали воспоминания о пережитых ужасах и тяжести личных утрат. Я прошу не забывать слезы, которые через восемь лет были принесены и пролиты здесь, перед вашим столом.

Страстно желая выполнить поставленную задачу по ликвидации Анненкова и Денисова, Павловский применял все свое красноречие, давя им на психику судей и аудитории, готовя их к восприятию того требования, которое он через несколько секунд выскажет в виде просьбы:

— Наконец, я прошу помнить, что напротив дома, в котором происходит сейчас заключительная часть процесса над Анненковым и Денисовым, расположена братская могила, в которой закопаны жертвы, расстрелянные Анненковым (в братской могиле нет ни одного человека, расстрелянного по приказу Анненкова. — В. Г.). Оттуда, из глубины этих могил, созвучно с теми слезами, которые были пролиты безвинными жертвами Анненкова и Денисова, созвучно бьющейся от волнения и негодования классовой ненависти к этим двум государственным преступникам, от сотен тысяч трудящегося населения Советского Союза — несется требование о высшей мере социальной защиты.

Я считаю, товарищи судьи, что ваш приговор не может быть иным, как вынесение высшей меры социальной защиты как в отношении одного, так и в отношении другого.

Я считаю, что тот кровавый путь, который атаман Анненков и генерал Денисов прошли на своем жизненном пути, он ни при каких условиях и ни при каких обстоятельствах не может пересечься с путями творческой деятельности Советского Союза и творческой деятельности, творческими условиями советской общественности.

Для того чтобы заключительные аккорды речи прозвучали более убедительно и более запоминаемо, Павловский, стремясь напомнить не столько суду, сколько аудитории, кто сидит на скамье подсудимых, возвращается к их личностям.

— Атаман Анненков, — говорит он, — является породистым (именно так и сказано. — В. Г.) представителем своего класса, который на протяжении всей своей жизни до самого последнего момента, вплоть до того момента, когда он пришел сюда и пытался демонстрировать якобы искреннее раскаяние, он всю свою жизнь использовал на то, чтобы бороться за интересы своего класса, причем бороться наиболее жестоко, наиболее невыносимыми способами, для того чтобы поставить интересы своего класса, класса подавляющего меньшинства, класса эксплуататоров, вместо господства миллионов советского пролетариата и трудового крестьянства.

Он является еще до самого последнего времени иконой для международной буржуазии для выступления против Советского Союза. Он является представителем, правда, незначительно смехотворно малых слоев населения, живущих на территории Советской России и чающих в глубинах своего сердца момента прихода реставрации и свержения советской власти.

Он и применяющий другую тактику, представляющий из себя смиренного агнца в шкуре волка, Денисов — они в настоящий момент не могут быть приняты в советскую общественность!

Нет исхода этим опричникам самодержавно-буржуазной контрреволюции!

Нет исхода этим кровавым людям, которые купались в крови и которые принесли кровь и слезы в нашу советскую общественность, и поэтому обвинение присоединяется к голосу общественных обвинителей, и моя просьба вместе с широкими слоями Советского Союза: применить меру социальной защиты, имя которой — расстрел!

Я согласен с мнением общественного обвинителя в том, что они не только политически должны умереть и уже умерли, но и физически должны умереть!

Это должно быть сказано твердо и непреклонно, поскольку в настоящий момент все мысли общественного мнения Советского Союза направлены в эту сторону!

Государственный обвинитель кончил. Гробовая тишина воцарилась в зале. Люди застыли как завороженные. Зная о добровольном возвращении подсудимых в страну, видя изъяны судебного следствия, они полагали, что Павловский будет просить для них сурового наказания, но они никак не думали, что он запросит высшую меру. Пауза длилась несколько минут, она длилась бы еще дольше, если бы председатель суда, вспомнив о позднем времени, не объявил перерыв. Зал, дождавшись увода подсудимых и ухода суда, шумно встал и двинулся на выход…

Если, несмотря на жесткость процесса, Анненков и Денисов верили утверждениям чекистов о формальности процесса и обещаниям сохранить им жизни, то после выступлений обвинителей они поняли, что обмануты и живут на белом свете последние дни.

Речь гособвинителя произвела глубокое впечатление на Анненкова и Денисова. Через несколько дней после приговора Анненков напишет: «Какими пигмеями казались общественные обвинители в сравнении с прокурором Павловским!..»

Ночь на 11 августа для них была бессонной и мучительной. 11 августа — последний, заключительный день Семипалатинского процесса.

Опытные юристы — защитники Борецкий и Цветков — знали финал, который ждет Анненкова и Денисова, знали, что никакие усилия защиты не смогут не только изменить грядущий финал, но даже и повлиять на него. Тем не менее они пришли на процесс подготовленными так, как если бы этот финал им не был известен и на решение суда еще можно повлиять своими доказательствами и доводами, побудив судей вынести приговор, не связанный со смертью.

Первым выступил Борецкий. Он охарактеризовал процесс как исторический, заявив, что поэтому приговор Анненкову и Денисову должен быть чеканным, а защита — помощница суду в установлении фактов. Затем он в соответствии с избранным судом порядком исследования деятельности подсудимых по отдельным периодам (эпизодам) подверг анализу и критике ряд положений обвинительного заключения и показаний свидетелей и объявил их не соответствующими действительности, показав, почему он делает такой вывод.

Заканчивая свою речь, Борецкий просит суд о снисхождении к обоим подсудимым, полагая, что на основании существующих законов о давности он может применить к ним не высшую меру социальной защиты, а наказание, не связанное с их смертью, в частности, изгнание из пределов СССР или лишение свободы. Он просит суд не изгонять их из страны, а лишить свободы, так как, по его мнению, они с честью умрут за нее.

Речь защитника Цветкова в основном была посвящена характеристике личности Анненкова.

— Анненков, — говорит он, — незаурядный человек, сыгравший в истории какую-то роль. Прошло восемь лет с момента совершения им преступлений. Но он предстал перед судом не тем, каким был, — он предстал новым человеком.

К этому времени и мы уже не те, что были восемь лет назад, — продолжал он. — Поэтому, разбирая настоящее дело, мы должны перенестись в тот период, период ожесточенной борьбы.

Анненков никогда политиком не был, как военный офицер он был вне политики.

Прибыв в Омск и соприкасаясь с Омским Войсковым правительством, Анненков видит по плоти и по крови близкие себе идеалы, и он пошел за Войсковым правительством. Пройдя Омск, он остается военным до перехода китайской границы.

Вся деятельность Анненкова не может быть отождествлена ни с атаманщиной, ни с колчаковщиной, — говорит Цветков. — Анненков не участвовал в политике Сибири. Омское правительство оперировало его именем во время политических неурядиц и использовало его как угрозу, тем самым создавалось впечатление, будто бы Анненков примкнул к политике.

Анненков — жертва Гражданской войны. Как военный человек он сын эпохи Гражданской войны в самый ее острый период. Не Анненков породил Гражданскую войну, а она породила его! — делает он вывод.

Дав краткую характеристику Анненкова как боевого офицера, Цветков говорит, что, пойди Анненков по другому пути, он принес бы большую пользу стране.

— Почему Анненков встал на сторону Войскового правительства? — задается вопросом Цветков. — Потому, — отвечает он, — что Анненков был плоть от плоти от тех, с кем остался. Объявленный вне закона, он пошел по тому пути, к которому его готовили!

Был ли он монархистом? — Можно с уверенностью сказать, что монархистом он не был! Это видно из того, что его отряд не пел гимна, в нем не было трехцветного знамени, он изгонял из отряда «бывших людей». Если бы он был монархистом, то все это в его отряде было бы видно.

Сказав несколько слов о Денисове, Цветков заявил, что в отношении меры социальной защиты он полностью присоединяется к Борецкому.

Речи защитников продолжались более шести часов и были выслушаны еще более внимательно, чем речи остальных участников процесса. Более того, они, особенно речь Борецкого, внесли такой разлад в умы присутствовавших, породили у них столько вопросов и так поколебали выстроенную обвинителями формулу виновности подсудимых и уверенность в полноте предварительного и судебного следствий, что гособвинитель обратился к суду с ходатайством позволить ему выступить с репликой и дополнить свою речь. Суд ходатайство удовлетворил.

Остановившись на речах защиты, Павловский отметил два момента: первый касается методов защиты, второй — тех опровержений, которые ею были представлены суду в процессе судебного следствия.

— Я считаю, — говорит гособвинитель, — что если этот процесс действительно является историческим процессом, если мы здесь занимаемся не только установлением виновности подсудимых по тому или иному их действию, но одновременно изучаем и всю сумму их поступков, занимаемся изучением той среды, в которой они действовали, то понятно, что здесь нет абсолютно никакого основания для того, чтобы заниматься теми топографическими изысканиями, которыми занимались защитники, и изучением, сколько на лапке кузнечика волосков!

Оценив таким образом попытки защиты скрупулезно проверить все факты, вменяемые в вину подсудимым, гособвинитель, по сути, обвиняет ее в политической близорукости.

— Защитники, грубо выражаясь, из-за двух сосен улик, столь необходимых в обычном процессе, совершенно не видят того леса, который они все-таки чувствуют, и потому не могут увязать концы с концами, — заявляет он.

Продолжая оправдывать следствие, гособвинитель говорит о сложности задач, стоявших перед ним. Он считает, что для того чтобы изучить целую эпоху, ее сложнейшие социальные процессы, нужно просидеть год, а ни дни и недели, и поэтому естественно, что суд не в состоянии осилить эти задачи, которые не разрешила и защита. Этими словами, Павловский, не желая того, невольно признал слабость и предварительного и судебного следствий, их поспешность и заказной характер!

— Наша задача, однако, — продолжал он, — заключается в том, чтобы установить, что в определенное время и в определенном месте происходило определенное явление, которое повлекло за собой те или иные последствия.

Из этого заявления гособвинителя вытекает, что полнота и объективность расследования его не интересует, главное — это факт, а состоит он в причинной связи с субъектом обвинения или нет — это не важно!

Знакомясь с речью Павловского, ясно видишь, как начала складываться теория и практика формального следствия и бездоказательного обвинения, которую позже обосновал и возвел в высочайший принцип А. Я. Вышинский[112] и которая успешно заработала ровно через десять лет, в том числе и на процессах самих судей.

Далее гособвинитель возвращается к политическим убеждениям Анненкова и исправляет ошибку общественного обвинителя Яркова, заявившего, что Анненкова судят не только за совершенные преступления, но и за его монархизм.

— Я считаю необходимым сразу же заявить суду, что нет никаких оснований карать только за то, что Анненков был монархистом. За это, конечно, не судила советская власть и в прежние годы, не может судить и общественность. Поэтому я сейчас хочу заявить совершенно определенно и категорично, что прежняя идейная принадлежность к тем или иным социальным слоям, занятие той или иной должности — ни в коей степени не может являться составом уголовного преступления и рассматриваться как что-либо противоречащее и подлежащее остракизму советской общественностью.

Разобрав ряд фактических данных, которыми оперировала защита, гособвинитель сделал следующее заключение:

— Я считаю, что те доводы, которые были использованы защитой для опровержения бесчинств, проводившихся атаманом Анненковым, ни в коей степени не могли поколебать как общей природы деятельности отряда Анненкова, точно так же вырвать из истории тех беспримерных фактов расправы и зверства, которые имели место. Это все должно быть учтено судом в тот момент, когда он будет выносить приговор, и «чеканность» этого приговора должна заключаться именно в том, что он пройдет мимо всех мелочей, не будет через микроскоп изучать, сколько волосков на ножке кузнечика!

Защитники утверждали, — продолжал он, — что нет высшей меры социальной защиты для тех преступлений, которые совершили Анненков и Денисов. Ссылаясь на давность, защитник Борецкий восклицал: «Не мнение масс, а преклонение перед законом!» Я также подтверждаю это, но только в несколько иной форме: «И мнение масс, и веление закона!», ибо в Советском государстве это одно и то же!

— Демагогия! — скажет современный читатель, знакомый и с телефонным правом, и с другими методами воздействия на судей, и будет абсолютно прав! На суде должен работать только закон, и ни чьи мнения не должны влиять на решении по делу, ибо это как раз и влечет беззаконие. А именно к этому, к учету мнений, и призывал суд Павловский!

Возражая защитнику Цветкову, он говорит:

— Здесь Цветков из кожи лез, говоря, что Денисов никаких преступлений не совершал. Но он же сам сознался в преступлениях. Пусть он был только начальником штаба, но и это — не последняя спица в колеснице!

И далее обвинитель жестко настаивает на виновности Денисова.

Когда Анненкову предоставлено было последнее слово, зал замер: как поведет себя он на финишной прямой, что скажет, не опустится ли до элементарного отрицания вменяемых ему в вину фактов, будет ли говорить о своем раскаянии и просить снисхождения некогда грозный атаман? — такие вопросы возникали и у суда, и у обвинителей, и у защитников, и у всех присутствовавших. Все ожидали последнего слова атамана и полагали, что оно будет коротким и жалким. Но публика волновалась напрасно: последнее слово атамана было продуманно, аналитично, исповедально и в его положении — блестяще! Это — документ большой эмоциональной силы, в котором он пытался искренне объяснить людям свои действия как в период войны, так и в Китае. В него он включил только те периоды своей жизни, которые, на его взгляд, помогут людям заглянуть к нему в душу и, может быть, понять его! Я не хочу обеднять последнее слово Анненкова пересказом и привожу его полностью, чтобы читатель лично прочел его и, может быть, открыл в атамане то, что не удалось мне… Стиль атамана я сохраняю.

Вначале Анненков говорит о причинах его борьбы с советской властью:

— Когда я выступил и дрался против большевиков, — начинает он, — то я был убежден, что большевики, придя к власти захватническим путем, уже являются незаконной властью. Я был убежден в том, что большевики не смогут опираться на широкие массы населения, не смогут привести страну, разрушенную империалистической войной, в порядок, не смогут поднять ее, не смогут управлять ею. Я был убежден, что я должен выступить на бой с большевиками, я был убежден, что я был прав в этой борьбе.

Затем Анненков характеризует ведение борьбы сторонами и признает, что им было допущено много ошибок:

— Борьба была жестокая, упорная и беспощадная. Обе стороны, как та, так и другая, не щадили своих противников. Обе стороны старались выиграть эту борьбу.

В этой борьбе было допущено много произвола, было допущено много безобразий, как мною лично, так и моими подчиненными-партизанами, но я не сваливаю вину ни на кого. Кто бы ни был виноват в тех преступлениях, которые творились, все равно я, как старший начальник, являюсь ответственным за каждого партизана, за каждого, совершившего преступление в этой борьбе!

В этой борьбе было много преступлений совершено. Большинство из этих преступлений лежит на моей душе! — мужественно заявляет он. — Но я категорически не могу признать себя виновным в одном, — чрезвычайно волнуясь, продолжает он, — что я своих партизан, которые в течение трех лет боролись вместе со мной против большевиков, я при прощании будто бы безобразно расстрелял. Этого не было, и я отрицаю это!

Далее Анненков переходит к анализу причин, по которым он потерпел поражение.

— Борьба закончилась полным нашим крахом, — говорит он. — Мы были разбиты и должны были отступить и спасаться в Китае. Причины нашего поражения, причины нашего краха мне были не совсем ясны. Мне казалось, что мы должны были победить. Мне казалось, что советская власть не может победить. Поэтому я был в недоумении, почему мы разбиты.

Разобраться в первые три года, проходившие в Китае, в этом я не мог, потому что находился в китайской тюрьме. В эти три года, будучи совершенно изолированным, я совершенно не знал, что творится не только в СССР, но и во всем мире.

После выхода из тюрьмы я стал подробнее разбираться в том, какая шла борьба гражданская, каковы ее последствия, что было после Гражданской войны.

Я имел возможность в первое время разбираться только исключительно по материалам белой прессы, по белым мемуарам, которые попадались мне под руку. В то время советских красных книг еще не было.

Несмотря на то что эти материалы и документы белые были написаны односторонне, несмотря на то что они были пристрастны, в них красной нитью проходило то, что эта борьба с советской властью, с Красной армией была проиграна нами и что методы борьбы были неправильны у нас. Благодаря этим методам борьбы как в Сибири, так и на юге России, как у Деникина, так и у Милича, оказалось то, что мы оттолкнули от себя население и заставили его с оружием в руках подняться против нас. Когда я читал мемуары, которые были в моих руках, — продолжает Анненков, — то, несмотря на то что все элементы победы были в наших руках, что у нас была армия более сильная, с более сильным командным составом, лучше снабженная, всеми мерами поддерживаемая союзниками, все-таки была разбита красными армиями, которые испытывали и недостаток в командном составе, которые были еще недостаточно сформированы, были раздеты, одним словом, и менее казались боеспособными, чем Белая армия. Они разбили нас благодаря тому, что у них была вера в то, за что они борются. В нашей армии веры в это не было.

Далее Анненков говорит о потере им веры в Белое движение:

— Но я был бы не прав, если бы сказал, что у меня тотчас после перехода границы симпатии были на стороне большевиков. Я оставался белым, не сочувствовавшим большевикам и советской власти, Но факт, что большевики нас разбили — был налицо. И для меня, как военного человека, было ясно, что в то время, когда у нас была огромная территория, средства, какие имелись у нас, — и вся наша армия потерпела крах.

Когда вся эмиграция не имеет ни клочка территории, никаких средств, не имеет никакого оружия, материально и физически потрясена, она не может играть той роли, которую играла раньше. Мне казалось, что Белое движение свою роль уже сыграло.

Но, когда я задержался в Центральном Китае, когда я временно отстал от Белого движения, я стал получать массу всевозможных предложений как от белых организаций, так и от иностранцев, с тем, чтобы я вновь вступил в руководство белыми организациями для будущей борьбы с большевиками. Я знал, что на Дальнем Востоке существуют еще белые отряды как боевые единицы для борьбы с большевиками. Я знал, что они должны быть тем ядром, вокруг которого объединяется эмиграция для выступления против советской власти. Я говорю: не верю, не верю в Белое движение, по крайней мере, как в самостоятельное Белое движение.

Значительная часть последнего слова Анненкова была посвящена характеристике белой эмиграции. На первый взгляд, рассказ атамана об этом вызывает недоумение: ведь это прямо к делу вроде бы не относится. Но обращение к теме белой эмиграции у Анненкова не случайно: он знает, что в недалеком будущем в СССР хлынут потоки задавленных нуждой, в том числе и милых его сердцу партизан, людей, пересмотревших свое отношение к советской власти, и хочет объяснить советским людям, почему белая эмиграция сейчас еще контрреволюционна, чтобы они были более снисходительны к будущим эмигрантам, чем к нему.

— Я считаю своим долгом, как бывший атаман анненковцев и как представитель эмиграции, сказать суду, в каком положении находится фактически эмиграция на Дальнем Востоке. Она находится в изгнании и продолжает оставаться контрреволюционной или она действительно является оголтелой массой, что она продолжает борьбу или, может быть, есть какие-нибудь причины, благодаря которым она должна вести эту борьбу? Эмиграция находилась и все время находится в таком положении, что она должна быть контрреволюционной! — заявляет он и переходит к ее подробной характеристике: — Эмиграцию можно разделить на две категории: верхушку, или политических руководителей эмиграции — их меньшинство, и рядовую массу эмигрантов, состоящую из бывших солдат, младшего командного состава, казаков, рабочих и крестьян, которые боролись против советской власти и отступили в Китай.

Верхушка эмиграции, как политические эмигранты, — это те лица, которые после поражения и бегства в конце концов встали во главе остальных эмигрантов, и верхушка держит крепко в своих руках всю остальную массу рядовых эмигрантов.

Рядовая масса эмигрантов по своему положению материально совершенно не обеспечена, питается исключительно слухами, которые приходят к ней из-за рубежа, читает исключительно белую прессу, которая бесплатно раздается в эмигрантской массе, читает те брошюры, которые выходят в Париже, и всевозможных монархических организаций, и этим живет.

О Советском Союзе, о советском правительстве, о порядках, которые установлены в Советском Союзе, эмиграция имеет самое маленькое представление. Откуда она может узнать это? Только лишь из газет и из той литературы, которая получается из Советского Союза. Но последняя не доступна эмиграции, потому что эмигранты живут сегодняшним днем. Если он зарабатывает себе, он знает, что будет сыт и спать под крышей. При таком положении покупать и выписывать литературу они не могут. Да если была бы возможность получать советскую литературу, то раз-два выпишешь, а на следующий раз на него начинают коситься и подозревать в том, что он сочувствует, симпатизирует советской власти. Он рискует очутиться на улице за расположение к советской власти. Больше: если эмигранты поступают к иностранцам на службу, то первый вопрос им задается, к какой организации принадлежите? Если ни к какой организации нанимающийся не принадлежит, его не принимают на службу. Ни одна иностранная и китайская фирма не примет на службу, если эмигрант не состоит в какой-нибудь организации. Он должен иметь членский билет одной из организаций, которые так обильно разрослись на Дальнем Востоке. Вот почему вся эмиграция и анненковцы находились в этих организациях и выйти из них было невозможно, если выйдет, он должен очутиться на улице.

То же самое и иностранные отряды, которые находятся там, отряды Нечаева[113] и другие. В эти отряды еще до китайской революции принимались эмигранты. Им было сказано, что эмигранты в будущем должны бороться против советской власти, они делают святое дело, если поступают к Чжан Цзолину, У Пэйфу и к другим. Эмигранты шли, они были уверены, что они делают святое дело. Им было сказано, что шесть месяцев отслужишь и затем можешь уходить.

В это время еще не было революции в Китае, но как У Пэйфу, так и Чжан Цзолин знали, что русские солдаты, как фронтовики, так и большевистского времени, несомненно, более боеспособны и стойки, поэтому стремились получить к себе эмигрантов. И создалось такое положение, когда У Пэйфу и Чжан Цзолин стали бороться между собой, стоя на одной и той же политической платформе, то эмигранты, находящиеся у Чжан Цзолина, боролись с эмигрантами, находящимися у У Пэйфу. Создалось такое положение: кирасир-анненковец, служивший у Чжан Цзолина, — объект кирасира-анненковца у У Пэйфу.

— Я говорю, — продолжает Анненков, — что в то время еще отряд не боролся с китайской революцией, а боролся за личные интересы маршалов, которые собирали эти части. Но когда закончилась война между У Пэйфу и Чжан Цзолином и когда началась борьба с революционными войсками, то тогда было уже поздно уходить эмигрантам из этих отрядов. Они попали в такое положение, что не имели права уйти, и это было сделано очень остроумно иностранцами. Когда советский полпред Карахан заявил протест по поводу, что эмигранты служат в китайских войсках, то Чжан Цзолин по наущению иностранцев — японцев и англичан — нашел выход из создавшегося положения. Он предложил всем эмигрантам принять китайское подданство. Эмигранты посмотрели на это так, что китайское подданство, пока служу, а, когда кончится срок, буду опять русским. Эмигранты охотно приняли китайское подданство. Эмигрант попал на положение китайского солдата, который должен служить и бороться против китайской революции. Не лучше положение всей остальной эмиграции. Вся остальная эмиграция фактически находится на полном учете у верхушки эмиграции, ей ведется самый тщательный учет на случай, если будет борьба с советской властью, то эта эмиграция будет пущена, как застрельщики, в первую очередь.

Далее Анненков рассказывает о финансовой зависимости от иностранцев не только дальневосточной эмиграции, но и эмигрантских вождей, находившихся в Париже:

— Мне был известен случай, когда эмигрантов на одном из своих заседаний, после того как оратор говорил, что необходимо эмигрантам теснее сплотиться, что необходимо эмигрантам ждать момента, когда будет выступление с помощью иностранцев на Советский Союз, эмигранты спросили оратора: «Как вы думаете, вернемся ли мы в освобожденную Россию или, вернее, во второй Китай, не увидим ли мы вместо Ленинграда второй Шанхай, вместо Москвы — Пекин с таким же безразличным правительством?»

Оратор ответил: «Нет, Россия настолько велика, что не может стать такой страной, как Китай. Но, если придется за помощь союзников отдать Японии Камчатку, англичанам — Туркмению или Кавказ, — это ничего не значит: лишь бы свергнуть советскую власть!»

Вот взгляды, — подводит итог Анненков, — каких держится политическая эмиграция на Дальнем Востоке. Я уверен, что таких же взглядов держится и вышестоящая политическая эмиграция. Иначе говоря, они, ради своих личных выгод, готовы пойти не только на то, чтобы Россия вновь была полуколониальной страной, но не исключают и отрез от России отдельных ее частей, все прикрывая тем, что надо бороться за благо Родины, за бедный русский народ.

Давая характеристику белой эмиграции, Анненков рассказывает, почему он решил порвать с Белым движением и не принимать участия в борьбе с советской властью.

— Я получил массу предложений, — говорит он, — как от белых организаций, так и от иностранцев — англичан, французов, японцев вступить в командование дальневосточной эмиграцией и начать руководить дальневосточными организациями.

Меня иногда удивляет то, что на первое место всегда ставится указание о том, чтобы о материальном положении не беспокоились: в материальном положении будет полное обеспечение.

Я знаю хорошо и знал хорошо раньше, что эмигрантские комитеты, всевозможные эмигрантские организации не могут существовать на те взносы, средства, которые вносят эмигранты, — это ничтожная сумма, это слишком маленькая сумма для того, чтобы существовали эти комитеты, и мне было ясно и очевидно, что все эти средства, которые мне предлагались, они давались эмигрантским организациям иностранцами.

Мне было вполне понятно и ясно, что уже заранее, до борьбы с Советским Союзом, иностранцы уже авансом вперед дают эмигрантской верхушке средства, для того чтобы в будущем, когда будет эта борьба, уже иметь достаточное основание предъявить требования тем, кто будет стоять во главе, паче чаяния, Советского Союза.

Когда это все я понял, когда это все для меня стало ясным, я решил, что мне не по пути с этими вождями, и я не могу с ними идти. Если раньше я вел за собой массу, то теперь, когда я не верю в эту борьбу, то с моей стороны это было бы не только одурачиванием масс, но было и противно моей собственной совести.

Поэтому все предложения, которые поступали ко мне, я отбрасывал от себя. Я считал невозможным принять участие в этих организациях, но относительно советской власти я тогда еще мало знал, я тогда еще не был достаточно знаком с тем, что творилось в Советском Союзе.

По белым газетам было ясно видно, что борьба нами проиграна, но белая литература говорила, что, хотя советская власть и победила, но она не справится с этой задачей, которая сейчас выпала на ее долю, она не может вывести страну из той разрухи, в которую она попала, наоборот, в Советском Союзе становится все хуже и хуже, становится хуже внутреннее положение и экономическое и, в конце концов, настанет такое время, когда советская власть сойдет со сцены сама или ее сбросят сами народы. Так писалось в белой прессе.

Поэтому я решил ознакомиться более подробно с тем, что творится в Советском Союзе, начав выписывать советские газеты, советскую литературу. Из советских газет, которые я читал, для меня картина представлялась иная. Мне было видно, что в Советском Союзе идет медленное, но верное возрождение транспорта, промышленности, народного образования, все это было видно. В Советском Союзе создается какое-то новое государство. Советская власть создала Красную армию. Советская власть дает все, что она может давать народу в том положении, в котором она находится. Было видно и ясно, что советской власти очень трудно давать, благодаря тому, что она находится во враждебном окружении, и все-таки она выходит из положения.

Для меня стало также понятно, что если бы советская власть опиралась исключительно на силу штыков, как это говорится сейчас и как говорилось тогда за границей, то она бы не смогла разбить нас, во-вторых, не смогла бы сделать и десятой части того, что сделала после окончания Гражданской войны. Она смогла это сделать только потому, что за ней шли широкие массы населения. Она смогла это сделать лишь при полной поддержке народа всего Союза.

И тогда для меня стало вполне понятным и ясным, что советская власть является законной властью Советского Союза, законной властью моей Родины. И тогда я понял, что моя борьба против советской власти была преступна.

— Я понял, — исповедовался Анненков, — что я, будучи в начале этой борьбы недостаточно знакомым с политической обстановкой, что я, не понявший значения Октябрьской революции, выступил с борьбой против советской власти и повел за собой массы — это было первым моим преступлением против советской власти. Я понял, что в дальнейшем вся та жестокость, все те методы борьбы против советской власти, которые я применял, являлись преступными.

И если я оправдывал себя в прошлом тем, что я не знал, что такое советская власть, и что я боролся по своей политической безграмотности, то теперь, когда я убедился в том, что советская власть является единственной властью, которая может что-то дать и которая нужна народу, что борьба против советской власти была бы вдвойне преступной.

Да, мой долг был не только об этом подумать. Мой долг был, казалось бы, сказать об этом открыто эмиграции, что мы боролись не за правое дело, мы были не правы, мы в прошлом совершили преступления против советской власти.

Казалось бы, — продолжал свою исповедь атаман, — что я так должен был сказать. Но я повторяю: в том положении, в котором находится эмиграция, это было бы во вред эмиграции. Не только невозможно идти против эмигрантской верхушки, но невозможно быть нелояльным. Достаточно отойти от эмиграции, чтобы тебя начали всячески травить, подозревать в чем-то. Это и было причиной того, что по моему адресу появились в прессе всевозможные заметки.

Но это не было для меня странным. Для меня было другое странным. Если бы я сказал своим бывшим сослуживцам, своим бывшим партизанам: прекращайте борьбу против Советского Союза, не для чего бороться, выходите из этих организаций, чем это могло закончиться для них? Это кончилось бы тем, что они все очутились бы на улице. И я в том положении, в котором находился, ничем не мог бы помочь партизанам, ничем не мог бы помочь эмиграции.

Сказать, что переходите на сторону советской власти? Я пробовал говорить некоторым, что вы можете переходить, вы мало скомпрометировали себя, мне нельзя уйти: я слишком скомпрометировал себя, мне нет возврата на Родину. Но я получил ответ: «Мы за тобой шли в борьбе против большевиков, покажи нам пример, и мы за тобой пойдем! А так, что же ты судишь по газетам, по прессе, по разговорам? Почему, если ты веришь твердо? Иди и другим покажи!»

Если бы я стал открыто говорить, я превратился бы в тот же час в платного агента большевиков, тот же час сказали бы: Анненков продался большевикам! Не только продался, но за сколько и какие деньги получил? Там же и заметки появились по моему адресу, когда я перешел на сторону советской власти. Если бы я остался там, их бы в несколько раз было больше, чем сейчас в деле у суда, — таким образом, я бы не достиг цели, все равно!

Далее Анненков говорит, что большую роль в изменении его отношения к революции в России сыграла китайская революция.

— Русскую революцию я не понял, — говорит он. — Я стоял от нее в стороне. Китайскую революцию я понял, я находился сам в то время, когда эта революция разгорелась, не среди того клана, среди которого находился во время русской революции, а среди населения общего ланьчжоусского[114], и я видел, как эта революция начинается, как она разрастается и что она из себя представляет. <…>

На опыте китайской революции я убедился в правде, которая пишется в советских газетах Я сделал отсюда вывод, что, если в начале этой борьбы все-таки и революционная армия и революционное правительство стараются сделать все, что можно, для населения — облегчить его участь, то, вероятно, и в Советском Союзе, после того как прошло шесть лет, наверняка все то, что пишется в советских газетах, — это правда и этому нужно верить. <…>

Далее Анненков переходит к заключительной части своего последнего слова.

— Я решил предстать перед советским судом и дать ответ за свои преступления и снять проклятие со своей фамилии, — говорит он. — Я не думал о себе, я думал о тех, кто шел за мной во время борьбы против большевиков и кого я завел в то тяжелое, страшное, невыносимое положение в Китае. Я думал о них. Я считал, что я должен их оттуда вывести, раз я завел их туда. Я считал, что я должен указать им ту дорогу, которую я найду нужной и честной.

Когда я в конце концов не только из литературы, но и из разговоров с теми, кто был в Советском Союзе, окончательно убедился в том, что советская власть ведет страну и народ к освобождению, тогда я окончательно убедился, что советская власть является законной властью Советского Союза, тогда я решил, что, хоть и боролся против советской власти, жестоко боролся, хотя и большой я преступник, но я должен вернуться на сторону советской власти.

Были колебания, было трудно решиться вернуться назад, но я решил, что я должен вернуться для того, чтобы сказать:

— Да, я боролся против вас, эта борьба была преступна, я был не прав в этой борьбе, в этой борьбе были правы вы!

Я должен был вернуться для того, чтобы показать эмиграции единственный выход — это следование моему примеру, прекращению борьбы против большевиков и возвращение к советской власти.

И я думал, что когда-нибудь советское правительство даст мне возможность загладить мою глубокую вину перед советским правительством своей верной и преданной службой ему и отдать себя целиком и полностью на служение ему. Так я думал…

Анненков остановился, чтобы справиться с так некстати охватившим его волнением. Затем в напряженной тишине прозвучали его последние в этом зале и последние перед таким скопищем людей горькие слова о том, что он советской властью не понят и что его надежды на снисхождение не оправдались.

— После речей обвинителей я понял, что я не нужен советскому правительству, я понял, что мне не может быть никакой пощады, мне не может быть никакого снисхождения за мою прошлую борьбу! Я отлично сознаю, — мужественно продолжал он, — что я не заслужил этой пощады, но я думаю, что имею право сказать, что я, атаман Анненков, жестоко боровшийся против советской власти, я в конце концов осознал свою вину! Я имел гражданское мужество перейти на сторону советской власти и отдать себя добровольно в руки советского правосудия. Я думаю, что имею право, выходя из этой жизни, из которой я должен выйти, сказать: я ухожу из этой жизни раскаявшимся преступником, и я хочу думать, что я уйду из этой жизни со снятым с меня проклятием, с моего имени и фамилии!

Произнося последнее слово, Анненков волновался: он часто останавливался, чтобы подавить волнение, неправильно строил предложения, недоговаривал их до конца, перескакивая с одной темы на другую. И это по-человечески понятно: за короткое время, которое ему в последний раз предоставила судьба, он хотел исповедоваться, нет, не перед судом, а перед сидевшими в зале людьми, раскрыть душу, покаяться, повиниться перед ними, показать, что он действительно уже не тот, что восемь лет назад, что он многое оценил и переоценил заново, на многое смотрит по-другому, во многом уже давно раскаялся, о многом сожалеет.

Он не унижался до мольбы о пощаде, в его Слове эта нотка не проскользнула ни разу. Он даже не просил суд о снисхождении, потому, что давно, еще уходя из Китая, знал, что идет на смерть. Его слово было искренним, и ни суд, ни присутствовавшие в зале не ожидали от него таких слов и такого мужества. Особенно сильно прозвучали последние слова его последнего Слова. И еще задолго до его окончания многие простили атамана. Многие, но не суд…

Последнее слово Денисова было коротким, вялым и серым. Подчеркнув свою незначительную роль в Белом движении, он сказал:

— В своих преступлениях я раскаиваюсь. Я знаю, что меня ждет суровое наказание. Будучи политически неграмотным, я, естественно, не мог понять великого значения Октября и, очутившись в стане белых, был обманут руководителями Белого движения и их руководителями — интервентами. Если жизнь мне будет дарована, я отдам все свои скромные знания и маленький опыт на то великое дело, которое совершает СССР. Я, быть может, не заслуживаю снисхождения, но я прошу смягчить наказание.

«Лучше бы он ничего не говорил, — писал после суда Анненков. — Вспомнил, что его дед был бондарь. Хотел показать, что он трусоватый парень. Беспрерывно пил воду и цедил свою тягучую речь, справляясь по конспекту, как бы боясь пропустить хоть один штрих, который, по его мнению, мог бы послужить ему в оправдание. Он мог бы меня с таким же успехом произвести в архиереи, как и в генералы, — иронизирует Анненков. — Да, в этом отношении он прав. Лучше бы я его произвел в Гучэне в китайские мандарины, не так было бы стыдно за него!».

Большинство присутствовавших относилось к подсудимым, особенно к Анненкову, с сочувствием. Современник отмечает: «В публике женщины плакали: „Неужели расстреляют? Молодец Анненков!“ — раздавалось кругом, в особенности среди интеллигенции. Слезы были у стенографисток и машинисток (пополам со смехом). Работают, смеются и плачут. Это было во время речей защиты и в особенности Цветкова и при последних словах подсудимых».

11 августа, в половине двенадцатого, суд удалился в совещательную комнату. Совещание длилось десять часов, и решение было принято единогласно.

Утром, 12 августа, председатель выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР Мелнгалв огласил приговор о применении к Анненкову и Денисову высшей меры социальной защиты — расстрела. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал.

Как и положено, присутствовавшие слушали приговор стоя. В зале висела мертвая, неживая, гнетущая тишина, в которую тяжело, как камни, падали слова председателя. После оглашения приговора осужденным было разъяснено, что в течение 72 часов с момента вынесения приговора они могут возбудить ходатайство перед ЦИК СССР о помиловании. Закончив формальности, председатель поспешно двинулся со сцены, так же поспешно ее покинули и остальные вершители судеб Анненкова и Денисова. Так же поспешно обреченных увел конвой.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС ЗАКОНЧИЛСЯ!

Был ли приговор справедлив? — «Да!» — утверждает советская власть. Полностью были удовлетворены им и те, кому действия белых причинили непоправимые утраты. Мнение остальных, присутствовавших на процессе, не было единым. Многие понимали, что Анненков и Денисов приговорены к смерти не столько за свои действия, сколько как носители белой идеи вообще, идеи противоположной и враждебной большевизму.

Что касается нас, вернувшихся к событиям восьмидесятилетней давности, то оценить приговор как справедливый мы не можем, и одна из причин этого — наши знания, в том числе о том, что советская власть поступила с Анненковым и Денисовым подло, ложными обещаниями заманив их в СССР, наперед зная, что они выполнены не будут…

Спустя десятилетия фигура Анненкова продолжала вызывать к себе не только интерес, но и добрые чувста, как это проявляется, например, в переписке наркома НКВД Казахской ССР, свояка Сталина, женатого на сестре его жены Надежды Аллилуевой, комиссара госбезопасности 1-го ранга С. Ф. Реденса[115] и начальника УМВД по Семипалатинской области Чиркова. В страшном 1938 году Реденс запросил у Чиркова материал по Анненкову. Высылая все, Чирков писал:

«Уважаемый тов. Реденс!

Высылаю Вам все, что осталось в Семипалатинске. Обращаю Ваше внимание на теплые чувства, которые питали к Анненкову и работники Семипалатинского губ. Отдела ОГПУ, и сами члены суда и, видимо, даже председатель».

В начале работы я уже писал о печальной участи первого командира Анненкова генерала Краснова П. Н., представшего, как и атаман, перед Военной коллегией Верховного суда СССР и оказавшегося в том же положении, что и Анненков за двадцать лет до этого. Но вел себя Краснов по-иному: вяло, унизительно, подобострастно. И приговорен он был к позорной для военного человека смерти — к повешению.

Интересно было бы узнать, вспомнил ли Петр Николаевич об Анненкове, сравнивал ли его судьбу со своею? Многое было общим в их судьбах. Но есть и еще одно: ни у того, ни у другого нет на Земле могил, к ним нельзя прийти, постоять, отдать дань памяти, положить цветы…

Дни тревог и надежд

В тот же день, 12 августа, в 13 часов 15 минут копия приговора была вручена Денисову, а в 13 часов 30 минут — Анненкову. В 15 часов Денисов и в 20 часов Анненков подали прошения во ВЦИК о помиловании.

Президиум ЦИК СССР

Военной Коллегией приговорен расстрелу. Был только четыре месяца начальником штаба. Активной борьбы с Советской властью не вел. Прошу даровать мне жизнь. Раскаиваюсь. Денисов.

12. VIII.27. 15 часов.

Москва — ЦИК СССР

Приговорен к расстрелу. Заслуживаю его вполне. Искренне желал бы отдать жизнь в борьбе за Союз. Прошу сохранить ее для этого. Если нельзя, счастлив умереть раскаявшимся преступником — советский гражданин Анненков.

12. VIII. 27. 20 часов.

Направили в Москву ходатайство о помиловании Анненкова и Денисова и их защитники Борецкий и Цветков:

Москва — Президиуму ЦИК СССР

Верховным Судом атаман Борис Владимирович Анненков, потомок декабриста, приговорен к расстрелу. Искренне раскаялся. Человек железной воли, громадного таланта, лично не запятнанный, может быть исключительно полезен Союзу тяжелую минуту. Умоляем сохранить жизнь ему и его начштаба Денисову.

Защитники обоих Борецкий, Цветков.

12 августа 1927. 15 часов.

Недалекий Денисов, вероятно, надеялся на помилование, Анненков же был уверен, что дни его сочтены. 12 августа 1927 года в 23 часа он делает запись: «Борецкий говорил мне: 50 % за то, что суд не вынесет смертного приговора. Я отвечаю: ровно 100 % за то, что вынесет». Хотя надежда и теплилась, он уже 11 августа пишет в Китай открытое письмо своим партизанам:

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО

Дорогие мои партизаны, бывшие соратники и эмигранты! Это письмо вы получите, когда меня уже не будет в живых. Приговором Председателя Верховного суда я приговорен к расстрелу. Я внешне спокойно отнесся к этому решению, так как я сознаю, что те преступления, которые совершил против трудящихся СССР, настолько велики, что иного наказания за них я не заслужил. Но я ухожу из жизни с сознанием того, что я, выйдя из рядов врагов (слово непонятно), не творю того грязного дела, которое творится вождями «белого» движения за границей, Они, являясь наймитами иностранных капиталистов, исполняют их волю, готовят новые нападения на Союз ради своих личных целей. Они готовы видеть нашу родину разделенной и порабощенной. В свою грязную и предательскую работу эти «вожди» втягивают и вас. Вашими руками и жизнями они хотят открыть себе путь к власти в России. Я знаю, что вы поставлены в такие ужасные условия, что вы должны идти за ними. У вас, кажется, нет иного выхода. Но это только лишь так кажется. Выход есть, и я его вам показал. Моя судьба не должна вас смущать. Помните, «кому много дано, с того много и требуется»? С вас так не потребуется. Вам, рядовым бойцам, советская власть не поставит в вину того, что вы заблуждались, борясь против нее. Вы делали это несознательно. Я прожил в СССР 15 месяцев, и я убедился, что Советская рабоче-крестьянская власть — родная вам власть и, вернувшись к ней, вы сможете стать полезными сынами Союза. Повторяю: пусть вас не смущает моя судьба. Своей смертью я искупаю и те грехи, которые тяготеют над вами. Вы их совершали по моей вине.

Я, ваш атаман, желающий и в последние минуты своей жизни добра, говорю вам: отойдите от того грязного дела, которое готовится за рубежом СССР. Искупите свою прошлую вину перед советским правительством открытым и честным сознанием своих ошибок, возвращайтесь к законному правительству СССР, которое вас примет, как раскаявшихся блудных сынов, и не оттолкнет исстрадавшихся, измученных и обманутых «вождями». Еще не поздно встать на честный и верный путь раскаяния в своих грехах. Но, когда начнется новая преступная авантюра против нашей родины и трудящихся масс СССР и когда вас неумолимо толкнут на эту безнадежную предательскую борьбу, будет поздно. Пути к возврату будут вам отрезаны НАВСЕГДА.

Анненков

11 августа 1927 года

Такого же, прощального, содержания и письмо в Москву, написанное им 13 августа своему следователю:

Глубокоуважаемый товарищ Владимиров!

Прежде всего, позвольте Вас поблагодарить за человеческое отношение, которое Вы проявили ко мне за время моего пребывания в Москве во внутренней тюрьме.

Моя глубокая просьба к Вам: помогите моим бывшим партизанам Ал. Яркову, Ив. Дуплякину, Леон. Вялову и Петру Павленко. Они не виноваты. Они шли за мной по молодости и полной несознательности. Еще раз спасибо Вам за все. Мой привет тов. Козлову и тов. Ибрагиму Сафаровичу[116]. Здесь в Семипалатинском ГПУ я встретил отношение к себе со стороны администрации исключительное по человечности. Должен признаться: я был пристыжен и убит этим отношением, много я перенес нравственных ударов во время процесса.

Прокурор, общественные обвинители и свидетели говорили, все равно что щелкали бичами по лицу меня. Сейчас легко: я отчитался в своих грехах и расплачусь за них своей жизнью.

Письмо это Вы получите, когда меня уже не будет в живых, но верьте, тов. Владимиров, в искренность моего раскаяния и глубокому желанию служить Советской власти. Не судьба! Я должен уйти!

Я должен уйти из жизни и уйду с сознанием того, что я получил по заслугам.

Несколько слов о Денисове. Стыдно было за него. Я был прав, когда говорил Вам в Москве, что за него я не ручаюсь. Был момент, когда он чуть-чуть не проговорился по Калгану[117]. Я сидел, как на иголках, но пронесло. Как я держался, Вы уже знаете. Думаю, что не подвел Вас. Примите мой последний привет и лучшие пожелания.

P. S. Еще раз прошу о партизанах.

Уважающий Вас Б. Анненков

13 августа 1927 года.

г. Семипалатинск.

Анненков был прав, говоря Владимирову, что он получит письмо после его смерти. Лишь 23 августа, уже после расстрела Анненкова, копия и подлинник его письма к партизанам, а также письмо к Владимирову были направлены в Москву (№ 359 от 23.VIII.27).

Только кривя душой, можно объяснить появление этого письма позой и рисовкой. Несомненно — это благородство, проявленное на краю жизни! В 1937 году этого благородства не хватило многим ленинцам, считавшимся железными!

Пока рассматривались ходатайства Анненкова и Денисова о помиловании, машина по подготовке исполнения приговора тем временем работала:

ВЕРХОВНЫЙ СУД

Семипалатинского губсуда

т. Кузнецову С. В.

Настоящим уполномочиваю Вас присутствовать при исполнении приговора о расстреле Анненкова и Денисова от 12.VIII.27.

13.8.27.

Анненков и Денисов содержались не в тюрьме, а при Семипалатинском ГОО ГПУ. Отношения сотрудников отдела к ним, особенно к Анненкову, было хорошим. Содержались они в следственном изоляторе в разных камерах, в которых чекисты постарались создать для арестованных сносные для подобных заведений условия. Они предоставили им возможность читать, писать, совершать продолжительные прогулки, улучшенное питание, увеличили норму табачного довольствия. Анненков не мог не поблагодарить их за это:

Нач. КРО, коменданту Сем. ГПУ и Комдиву Панченко

Ваше отношение ко мне с первых дней моего приезда в Семипалатинск в Ваше распоряжение было таковым, что я должен об этом сказать во всеуслышание. Кода я ехал из Москвы, я думал, что ко мне, как к бывшему белому, жестоко боровшемуся здесь в Семипалатинске против советской власти, и отношение будет соответствующим моим деяниям в прошлом. Говорю откровенно: я всего ждал. И как я был пристыжен внутренне, когда с первых же минут моей встречи с Вами я встретил самое корректное, самое вежливое отношение к себе, к великому преступнику. Мне было стыдно, стыдно как человеку, пользовавшемуся тем, чего он не заслужил, чего он не стоит. Ваше великодушие и снисходительность меня убивали. Я еще глубже чувствовал свою преступность перед советской властью, представителями которой Вы являетесь. Но вместе с тем Ваше исключительное по человечности отношение ко мне вливало в меня бодрость и энергию во все время моего процесса. Ваше отношение ко мне явилось огромной материальной поддержкой в то время, когда беспощадные слова прокурора «палач», «бандит» и др. били меня, как хлыст, по лицу. Благодаря Вам и только Вам, я мог сказать суду: «Я заслужил расстрел, но хочу думать, что выйду из жизни со снятым с моего имени проклятием». Мне казалось, что это проклятие, висевшее годами на мне, вы сняли, относясь ко мне как к человеку, заблудившемуся в прошлом и пришедшему к вам с раскаянием. После приговора, вынесенного мне судом, кто, как не вы, старались поддержать во мне твердость духа и надежду. Вы, те «страшные чекисты», об «ужасных зверствах которых» так много и так «красочно» пишут за границей, Вы отнеслись ко мне, к смертнику, как близкие люди. Так разрешите же мне, в последние минуты моей жизни, от глубины моей души поблагодарить Вас за все то, что Вы сделали для меня, для того, чтобы облегчить мне мои переживания. Я преклоняюсь перед Вашим великодушием, перед Вашей чуткостью и сердечностью. Моя судьба решена. Я ухожу из жизни, не вспоминайте же лихом меня, искупающего свои грехи собственной смертью.

Последний привет — Борис Анненков

13. VIII.27 года

В этот же день Анненков пишет поразительный документ, в котором, прислушиваясь к себе, фиксирует ощущения приговоренного к расстрелу:

Мои переживания перед расстрелом

После того как Верховный суд вынес мне приговор, я был охвачен сознанием: «ты получил вполне справедливое возмездие за те преступления, которые ты совершил».

Аплодисменты в задних рядах публики, правда, не особенно дружные и жидкие, больно отозвались в моей душе: «не простили, даже приговоренному». Итак, расстрел… Говорят, у смертников нервы и чувства обострены до последней крайности. У меня этого нет. Я спокойно ожидаю конца. Я — фаталист. Мысли работают ясно и четко, но думать ни о чем не хочется. Хочется забыться.

Иногда приходит на ум мысль: «я мог бы быть полезен Союзу», но она всецело подавляется другой: «ты не достоин этого». И особенно ярко вспоминаются слова общественного обвинителя тов. Паскевича: «Вы нам не нужны, вы уже умерли для нас!» Больно, но это так, а отсюда и отсутствие желания жить. Страха смерти нет. Я давно и на все сто процентов приговорил себя к смерти. Есть томление. Одна мысль довлеет над всеми остальными: «скорее бы совершилось неизбежное». Вероятно, трудные переживания будут во время расстрела, но успокаивает мысль: «Потом небытие, полный покой». Смертельная тоска за участь тех, кто вернулся со мной в Союз, неужели их постигнет та же участь, что и меня. Неужели я их погубил. Не хочется верить, зная, что они невиновны, против советской власти шли по молодости, несознательно и по необходимости.

Да минует их чаша сия! Сожалею ли я, что вернулся в СССР? Нет! Лучше умереть у себе на Родине, чем жить предателем за границей. Сожалею лишь, что не успел ничего сделать для Союза в его напряженной работе по созданию нового государства и бесславно выхожу из жизни. Знаю, что проклятия и бешеная ругань «вождей» эмиграции будут меня преследовать и после моей смерти за мое «предательство» и «ренегатство» их дела борьбы с большевиками, но хочется думать, что это же самое должно снять с меня проклятие здесь, в Союзе. Вот, кажется, и все. Впрочем, нет, еще есть. Вчера, когда я решал о том, подавать ли мне прошение о помиловании в Президиум ЦИК, я колебался, как никогда. Я сознавал, что заслужил расстрел, и понимал, что не имею права просить о пощаде. Я говорил сам себе «не цепляйся за жизнь, это — шкурничество». Другой голос говорил: «ЦИК — верховная власть Союза, пусть она решит мою судьбу». Я знаю, что не получу амнистии, но просил о ней не из малодушия. А в общем, доминирует одна мысль: «скорее бы…»

Борис Анненков

13 августа 1927 года, 10 часов утра, г. Семипалатинск

«Переживания перед расстрелом», как и все, что он написал, находясь в следственном изоляторе, исполнены простым карандашом, мелким, округлым, аккуратным, очень разборчивым, легко читаемым почерком. Все написано на разной по качеству бумаге и на листках разного размера, иногда четвертинках и меньше, и все прекрасно сохранилось.

Видимо, во ВЦИКе не все были согласны с приговором и окончательно судьбы Анненкова и Денисова решались в споре, потому что к вечеру 13 августа из Москвы поступает распоряжение. Телеграмма тут же была объявлена Анненкову и Денисову. Об этом событии Анненков сделал запись:

«18 часов. Секретарь прочел телеграмму из ЦИКа: „приговор приостановить“. Нервы дрогнули: я „зарядил“ себя на 72 часа, а теперь — оттяжка и опять неизвестность. Надолго ли? Не сдадут ли нервы? В моем положении нельзя ни на минуту допустить слабость, а я уже 25 дней держу натянутыми, как струны, нервы. Опять та же мысль: „скорее бы…“

Б. Анненков

13 августа 1927 год, 19 часов, г. Семипалатинск».

«Президиум ВЦИК СССР предлагает исполнение смертного приговора выездной сессии Верховного суда СССР по делу Анненкова и Денисова приостановить

Ст. секретарь Военной Коллегии Верховного суда 13.VIII.27

Принял Куришев

Передал Ф. П. Евсеев».

С этого времени у Анненкова и Денисова затеплилась надежда, что жизни им могут быть сохранены. Потянулось время ожидания помилования. Не знаю, чем занимался Денисов, а Анненков коротал время записью своих воспоминаний, очерков, давал отповеди белоэмигрантским писакам, осуждавшим его переход в СССР, писал письма.

В письме к своему защитнику Владимиру Ильичу Борецкому Анненков писал: «…к сожалению, после окончания процесса не смог передать Вам все, что хотел сказать, и поблагодарить Вас и тов. Цветкова». Письмо заканчивается лихим: «Семь бед — один ответ!»

Анненков по-прежнему озабочен судьбой своих партизан, ушедших с ним в Китай и влачащих там нищенское существование. В письме к Павлу Дмитриевичу Илларьеву он писал: «Я получил по заслугам. Дело не во мне, а в партизанах. Подумайте о славгородцах-кирасирах, которые скитаются».

Анненков работал также над очерками о Китае. Писал этнографические рассказы о жизни и быте китайцев, о городе Ланьчжоу, работал над очерком о забайкальском атамане Г. Семенове, озаглавив его «Гришка Третий, рваная ноздря».

21 августа, за три дня до расстрела, он распорядился своим творческим наследием:

«Я предоставил полное право редактору газеты „Новая деревня“ (Яркову. — В. Г.) воспользоваться тем, что находит нужным, и отбросить все то, что считает излишним из моих заметок. Могу дать ряд бытовых очерков из жизни в Центральном Китае и Тибете, а также по текущему моменту», — писал он.

Кроме того, Анненков почти ежедневно писал о том, как прошел у него день. Вот эти дневниковые записи:

«Слежу за красноармейцами. Сознательные ребята. Видно, много читают и следят за политикой» (без даты).

«13 августа. Вызвали в комнату. В ней — секретарь Верховного суда и комдив. Зачитали отсрочку. Подписал Енукидзе. Вырвалось: „Ах, зачем опять отсрочки?“ Успокаивают: все — к лучшему. Вечером — беседы. Подарили коробку конфет. Стыдно!»

«15 августа. На прогулке опять встречи и воспоминания о Китае. Тов. … (фамилию этого товарища Анненков по каким-то причинам не называет). Он — татарин. Жил в Китае».

«16 августа. Отдал сапоги в исправку. Конечно, глупо. Быть может, они мне скоро совсем и не нужны будут. Скука. Сегодня нечего писать и нечего читать. После ужина приходил комендант, принес курево».

«18 августа. Пришел комендант, справился, все ли есть? Здесь то плохо, что нет нормы на сахар и курево, не знаешь, как расходовать. Получил сахар по 1 сентября».

«19 августа. Вызвали „наверх“ к зам. нач. КРО. Там был комдив. Беседовали. В городе циркулируют разные слухи: Анненков расстрелян, Анненков амнистирован. Написал письмо Владимиру Владимировичу и Борецкому».

«20 августа. Чувствую сильное недомогание. Суставные ревматические боли. Видно, китайская тюрьма не далась даром. Приходил зам. Начальника КРО. Предложил писать в Семипалатинскую газету „Новая деревня“. Написал „Мой переход в СССР“. Комендант принес новый чайник. Писал весь день».

«21 августа. Пишу о дальневосточной эмиграции. Из газет видно, что северные бьют южных».

«22 августа. Приходил комендант, забрал записки об эмиграции. Завтра пойдет в газете мое письмо. Редактор газеты М. Ярков — общественный обвинитель на моем процессе. Вечером приходил комендант, принес бумагу. Вечером приходил нач. КРО. Сдал ему еще листы „об эмиграции“».

«24 августа…» — далее — ни слова, обрыв… Видимо, не писалось в этот день атаману, наверное, чувствовал, что не доживет до утра. И предчувствия не обманули его. Непонятно почему, но не ВЦИК, а Мелнгалв известил семипалатинские власти об отклонении ходатайств Анненкова и Денисова о помиловании и распорядился привести приговор в исполнение:

Телеграмма

Ходатайство о помиловании отклонено. Немедленно привести в исполнение. Член Коллегии Верховного суда Мелнгалв.

Принято 24.VIII, 10.41.

Непонятно также, почему чекисты, не дожидаясь официального распоряжения о казни, вдруг засуетились и выполнили распоряжение Мелнгалва:

АКТ

1927 года, августа, 24 дня караулом дивизиона войск ОГПУ в присутствии Губпрокурора тов. Шаповалова, Врид Председателя Губсуда тов. Кузнецова, Врид. Начальника Губ. Отд. ОГПУ тов. Русакова, командира дивизиона тов. Ляшкевича, Нач. Особ. Отд. ОГПУ тов. Семкина и коменданта Губ. Отд. ОГПУ тов. Бойко, на основании телеграммы члена Военной коллегии Верховного суда от 24 августа с/г за № 239 тов Мелнгалв об отклонении ВЦИКом СССР ходатайства о помиловании атамана Анненкова Б. и его начштаба генерала Денисова, приговор над Анненковым и Денисовым был приведен в исполнение.

Расстрел был произведен в подвальном помещении здания Семипалатинского Губ. Отд. ОГПУ. Через 4 часа остывшие трупы были вывезены в северную часть города на расстояние 6 верст и закопаны в глубоко вырытую яму — не менее 2 метров глубиной.

Присутствовали:

Подписи

РАПОРТ

Доношу, что совместно с комендантом и дежурным по дивизиону и пяти красноармейцами в 3 часа 20 минут Анненков и Денисов были вывезены в указанное место, где и были зарыты, после чего были поставлены мишени и была произведена стрельба с красноармейцами, откуда прибыли в 5 ч. 15 м.

25. VIII.27. Карнач[118]

В период с 26 августа по 2 сентября все центральные и казахстанские газеты на своих последних страницах поместили информационное сообщение, напечатанное крупным черным шрифтом:

В ПОСЛЕДНЮЮ МИНУТУ

Приговор над Анненковым и Денисовым приведен в исполнение.

Центральный Исполнительный Комитет Союза Советских Социалистических Республик отклонил ходатайства атамана Анненкова и генерала Денисова о помиловании.

Приговор приведен в исполнение в ночь с 24 на 25 августа. Анненков и Денисов расстреляны.

После процесса Мелнгалв начал писать книгу о Семипалатинском процессе. В сентябре 1927 года он пишет начальнику контрразведывательного отдела Семипалатинского ОГПУ Семкину письмо, в котором просит его сообщить, как держался Анненков в последние дни. Семкин ответил, что Анненков надеялся на отмену приговора. Разговор при встречах с ним был один: почему ВЦИК решил оттянуть приведение приговора в исполнение. Затем Семкин описывает последние минуты жизни Анненкова и Денисова:

Мы, взяв копию телеграммы и взяв с собой 4–5 красноармейцев из караула отдела, вошли в камеру. Зайдя около 11 часов вечера все в камеру к атаману. (Так в документе. — Примеч. ред.) Он лежал на матраце, но не спал, моментально вскочил, по обыкновению вытянувшись в струнку. Я вошел первым и по обыкновению сказал: «Здравствуйте, атаман!» Он ответил: «О, у вас есть телеграмма из ВЦИКа!» Здесь председатель Губсуда и прокурор, взяв у Кузнецова телеграмму, передали Ему (так в тексте письма). Он начал читать. Я видел, как будто вытянулось его лицо, и нижняя челюсть дрожала. Прочитав и отдавая телеграмму, он не ответил, а с трудом выговорил одно слово: «Есть!» Заметно было, что соображал он уже плохо. Комендант занялся завязыванием ему рук назади. Прокурор сказал: «Что Вы имеете сказать перед приведением приговора?» Он, атаман, вновь с трудом, выговорил: «Напрасно вы связали мне руки, как военный человек, я мог бы умереть не связанный». Прокурор ответил: «Так уж полагается». Больше он ничего не сказал, вернее, не мог сказать. По-моему произошло то, что он так боялся, т. е. «Боюсь, что мои нервы не выдержат, хотя и зарядил себя на несколько дней ожидания». Нервы ему изменили в последнюю минуту.

С начштаба, архиереем, дело было еще хуже. Прочтя телеграмму, он еле держался на ногах, по лицу было заметно, что он готов заплакать, как ребенок. На вопрос прокурора: «Что Вы можете сказать?», насилу выдавил три слова: «Хотел бы написать матери».

Проведя их тридцать шагов по двору до подвала, поставили обоих рядом спинами к нам. Не успели они и все мы сообразить, как комендант, стоявший сзади атамана, моментально выстрелил ему в затылок. Он упал на спину, задрав по инерции ноги вверх. За первым выстрелом последовал второй выстрел командира отделения в голову архиерея. Тот упал назад, на левый бок. Они оба получили удачные выстрелы, только чуть заметное вздрагивание рук говорило о предсмертных конвульсиях. Дано было еще каждому по выстрелу.

Мы все пошли в отдел, оставив коменданта с красноармейцами на полчаса, пока остынут трупы. Зайдя через полчаса, тот и другой были уже холодные. Это было около 12 часов ночи 25 августа. Коменданту было предложено с красноармейцами вывезть их за 6 верст в северную часть города и закопать, что и было сделано.

5. Х.27.

Расхождение в описаниях деталей расстрела Анненкова и Денисова, имеющиеся в Акте о расстреле и в письме начальника контрразведывательного отдела Семипалатинского ОГПУ Семкина, оставляю без комментариев, но поступок коменданта Бойко, сократившего предсмертные муки атамана и Денисова до минимума, одобряю.

Книга у Мелнгалва не получилась, и он написал лишь статью «Дело атамана Анненкова и Денисова», опубликовав ее в 1927 году в Вестнике Верховного суда и Прокуратуры СССР, № 4. Ничего интересного в своей работе он не сообщает: обычные обвинения и штампы. А Павловский написал книжку и назвал ее «Анненковщина». Она была издана в 1930 году ОГИЗом и, наряду с укоренившимися тогда в СССР штампами, содержит и некоторый фактический материал.

При написании работы я старался собрать под одной обложкой все документы, которые мне удалось встретить. Многие из них уникальны и публикуются впервые. Отсутствие указания на место хранения некоторых из документов — не плод моей небрежности или забывчивости.

В процессе работы я понял, что мне не удастся объять все, что написано об Анненкове нашими и зарубежными исследователями, что хранится в архивах России, Китая, Америки, Канады и других стран. Это уже удел будущих исследователей. Если таковые найдутся, то они это сделают лучше, потому что им некуда будет торопиться… Все, что хотел и мог, я сделал.

…Еще при жизни Анненкова председатель ОГПУ и комендант Бойко спорили, кому должен достаться пояс Анненкова. Достался коменданту.

Напраслина

Неписаным законом противоборствующих на войне сторон всегда были взаимные обвинения в насилиях, совершаемых ими в отношении населения, проживающего в районах боевых действий, и пленных. Для описания этих насилий, носящих у них обобщенное название «зверств», употребляли самые густые, самые мрачные краски, прибегали к заведомой лжи, лицемерию, утрированию. Не жалели красок и для описания унизительного положения рядовых бойцов в противоборствующих армиях и издевательств над ними командиров, вплоть до физической расправы. После войны о зверствах победителя, как правило, забывали, зато аналогичные действия побежденного гипертрофировались до ужасающих обывателя размеров и квалифицировались как преступления, а оставшихся в живых военачальников побежденной стороны и их ближайшее окружение ждали суд и смерть.

Справедливости ради следует сказать, что такие насилия творили во время Гражданской войны и красные, и белые, и установить, кто из них был «зверее», уже не представляется возможным. Однако и красный, и белый террор приносили одинаковую боль и одинаковые страдания тем, к кому он применялся. Но красный все-таки был жестче, глубже и организованнее, потому что он проводился на основании установлений советской власти и объявлялся ею чуть ли не по каждому случаю.

Поголовные расстрелы красными пленных белых офицеров и солдат, насилия над их семьями, а также непротивление белых вождей ответным мерам породили белый террор, или, как говорил известный историк и политик С. П. Мельгунов, общими причинами возникновения белого террора являются эксцессы на почве разнузданности власти и мести{241}.

Он отмечал, что белый террор возник на почве террора красного, слепого и беспощадного. Но в отличие от красных властей белые власти никогда не издавали акты, призывавшие к террору, в белом лагере никогда не звучали официальные призыву к убийствам. «Где и когда, — вопрошал Мельгунов, — в документах правительственной политики и даже пубцистике этого лагеря вы найдете теоретическое обоснование террора как системы власти? Где и когда звучал голос с призывом к систематическим официальным убийствам? Где и когда это было в правительстве генерала Деникина, адмирала Колчака или барона Врангеля?»{242}, а я добавлю: и в приказах атамана Анненкова.

Вскоре после окончания Гражданской войны в Лондоне одним из вождей Белого движения на Юге России генералом А. И. Деникиным была создана Особая следственная комиссия по расследованию злодеяний большевиков в 1918–1919 годах, которая, отметив, что в эти годы на освобожденных от большевиков территориях никогда белыми не создавались организации, аналогичные советским ЧК, ревтрибуналам и реввоенсоветам{243}, а от рук большевиков пало 1 700 000 человек, обнародовала массу примеров об их зверствах. Известна вопиющая жестокость, например, расправы над беспомощным стариком генералом от кавалерии П. К. Ренненкампфом, отошедшим от дел и мирножившим в Таганроге. Много примеров расправ большевиков можно найти и у Мельгунова. Вот территориально близкие к нам: «Заговор в Бийске вызывает более 300 арестов и 18 расстрелов, заговор в Семиреченской области — 48 расстрелов среди офицеров и кулаков»{244}.

Чтобы не быть обвиненным в необъективности, в подтасовке фактов, приведу еще одну цитату из Мельгунова:

«Моральный ужас террора, его разлагающее влияние на человеческую психику в конце концов не в отдельных убийствах, и даже не в количестве их, а именно в системе. Пусть „казацкие“ и иные атаманы в Сибири или на Дону, о которых так много говорили обвинители на лозанском процессе и о которых любят говорить все сопоставляющие красный террор с белым, запечатлели свою деятельность кровавыми эксцессами, часто даже над людьми неповинными. В своих замечательных показаниях перед „судом“ адмирал Колчак свидетельствовал, что он был бессилен в борьбе с явлением, получившим название „атаманщины“»{245}.

Но с наиболее отрицательными проявлениями атаманщины в своей среде боролись и сами атаманы: им тоже нужна была дисциплина, подчинение, точное выполнение приказов и, как говорят сегодня, имидж своего воинства. Тот же Анненков по каждому случаю мародерства, несанкционированного насилия, грубого нарушения дисциплины издавал массу приказов и жестко карал провинившихся, вплоть до расстрела.

Вернемся в Семиречье и посмотрим, что же там натворил Анненков и справедливы ли в отношении его выдвинутые предварительным следствием обвинения. Но сначала пройдем по следам атамана на подступах к Стране семи рек. Мы уже точно установили, что войска Анненкова следовали в Семипалатинск по маршруту Славгород — Татарская — Новониколаевск — Барнаул — Рубцовка. Часть его отряда прибыла в Семипалатинск в начале октября 1918 года, другая — позже. Но этого не знали красные обвинители, и, полагая, что из Славгорода войска шли пешим порядком и поэтому не могли не добывать себе по пути фураж и продовольствие, они подготовили свидетелей из числа жителей сел, находящихся, как они полагали, по маршруту движенния анненковских отрядов. И те постарались, рисуя суду жуткие картины арестов, порок, грабежей, насилий, расстрелов, творимых анненковцами. Вот содержание некоторых из их показаний.

Свидетель Трибунский с гордостью рассказывает, как 10 мая 1918 года он был арестован и посажен в арестантский дом, где просидел три месяца (т. е. до середины 1918 года. — В. Г.)

Свидетель Зуб из села Камышинки Рубцовского района поведал, что в 1918 году, после 11 июля, была объявлена мобилизация. Крестьяне отказались идти в белую армию. 18 сентября в село приехали из Семипалатинска казаки с красными лампасами и околышами. Оцепив село, они требовали новобранцев.

— Меня повели на станцию Бель-Агач, выпороли и отпустили! — заканчивает он.

Cвидетель Воронцова:

— Летом восемнадцатого года ходила к Анненкову просить о помиловании мужа.

На полный сочувствия вопрос гособвинителя:

— Он вас бил? — кокетливо ответила:

— Ну да, два-три раза дернул!

Свидетель Сабитов показал, что в августе 1918 года в деревне Лопуново Рубцовского района анненковцами убито 70 жителей.

Свидетель Смоляков из села Веселоярского рассказывает, что 21 сентября 1918 года анненковцы захватили село и подвергли население порке.

Не смогли удержаться от включения в свою работу «жареных» фактов из показаний свидетелей военные юристы Л. М. Заика и В. А. Бобренев.

«Как показывали Филипп Мигулин и Роман Самохин, служившие кондукторами на станции Рубцовка, — пишут они, — летом 1918 года по приказу Анненкова был сформирован бронепоезд. На нем между Семипалатинском и Алейском курсировала специальная карательная рота, возглавляемая отъявленным головорезом капитаном Кауровым. Первой операцией бронепоезда стал расстрел семи крестьян со станции Шипуново. Таких акций было немало. Особенно зверствовали анненковцы, когда у белых начались неудачи на фронтах. По свидетельству Мачулина, после занятия красными станции Рубцовка, разъяренный Анненков верхом на лошади, в сопровождении конвоя прискакал к бронепоезду. Он приказал немедленно направить состав с карателями на занятую красными станцию. Вместе с ним туда отправились около сотни казаков. Однако недалеко от станции Аул бронепоезд остановился: поступило известие, что впереди объявилась разведка красных. Атаман дальше ехать не захотел, решив выместить злобу на местных жителях. По его распоряжению казаки стали ловить и сгонять окрестных крестьян, чинить над всеми без разбору всякие зверства. Большинство попавших под руку мужиков подверглось жестоким пыткам: сначала им наносили неглубокие колотые раны, а потом рубили насмерть. На глазах у Романа Самохина, недалеко от упоминавшейся станции Шипуново каратели отыскали прятавшихся в колодце двух красноармейцев и зарубили их. Затем подожгли с трех сторон ближайшее село Хлопуново и подвергли издевательствам его жителей.

Крестьянин села Красноярское Степан Вольных по личному приказанию Анненкова за сочувствие советской власти был подвергнут карателями жестокой порке, после которой месяц не мог подняться с постели. По его словам, других сочувствовавших (Егора и Ефима Чепуштановых, Лариона и Степана Филяровых, а также их односельчан Кириченко, Арошина и Шевченко) расстреляли. При этом Егора Чепуштанова закопали в землю еще живым, истекавшим кровью.

Ивану Мартыненко удалось схорониться от анненковских карателей. Он вспоминает, как однажды в село Веселый Яр прибыл отряд Анненкова. Его люди имели на погонах буквенные нашивки „АА“, а на рукавах — эмблемы с изображением двух перекрещенных костей и черепа. Они привезли с собой четверых арестованных, расстреляли их на окраине села и уже собирались садиться в поезд, чтобы возвращаться в Рубцовку, как к Анненкову подошел кто-то из местных зажиточных мужиков и подал список сочувствующих советской власти. Всех их тотчас поймали и расстреляли без всякого разбирательства. Когда поезд с анненковцами тронулся, каратели открыли стрельбу по группе крестьян, хоронивших расстрелянных»{246}.

Эксцессы между местным населением и белыми, конечно, были, и очень часто они заканчивались драматично. Были они и в Рубцовском районе. Но при чем здесь Анненков и анненковцы?! Ведь мы уже совершенно определенно установили, что все они в то время, которое называют свидетели, находились за тысячи верст от Рубцовского района, а именно — на Верхнеуральском фронте!!

Анненков неоднократно обращал внимание суда на то, что части, творившие беспредел в Рубцовском районе, были не его. Он просил суд подробнее опрашивать свидетелей о форме одежды солдат, творивших насилия.

— Я спрашиваю вот почему, — пояснял он. — Мои части еще не прибыли в Семипалатинск. В то время здесь был 3-й Сибирский казачий полк не моего отряда! Он посылался по уездам Степным корпусом!

Но эти заявления суд пропускал мимо своего внимания, а сами свидетели, конечно же, на особенности мундиров солдат и офицеров тогда внимания не обращали, а на суде упоенно рассказывали о насилиях белых, называя всех их анненковцами.

— Где тут замечать? — заявил свидетель Королев, крестьянин села Бородулиха. — Как начнуть пороть, так только знай успевай поворачиваться!

А свидетель Сыромятов из Шемонаихи сказал еще образнее:

— Как начали сашками рубить — у нас со страху даже вши подохли!

Сегодня можно, конечно, посмеяться над нехитрым слогом этого свидетеля, но точнее обстановку насилия не выразить. Спрашивать фамилии своих насильников людям действительно было некогда, и они их не знали. Но когда в порядке подготовки процесса начался повальный поиск свидетелей белого террора, способных связать несколько слов на людях, когда эти свидетели ежедневно слышали «Анненков, анненковцы, Анненков», то они эту фамилию запомнили, и для них все белые стали анненковцами. И не только для них. Профессор одного из учебных заведений Петербурга А. Левинсон в своих записках, озаглавленных «Поездка из Петербурга в Сибирь в январе 1920 года»{247}, тоже рассказывает о жестоких репрессиях со стороны войск атамана Анненкова в Новониколаевске, куда почтенный профессор наконец-то добрался. Профессор, конечно же, пользовался людской молвой и не знал, что заблуждается. Но мы-то уже знаем, что в январе 1920 года Анненков и его войско находилось за тысячи верст от Новониколаевска, в Семиречье, и он не виновен, что молва народная приписывала ему «подвиги», которых он не совершал!

Большие надежды на смягчение обвинений и поддержку Анненков возлагал на бывшего Главнокомандующего Уфимской Директории генерала В. Г. Болдырева. Именно по его решению Анненков был направлен на борьбу с чернодольско-славгородскими повстанцами и на Семиреченский фронт. Поэтому на первом же заседании суда, 26 июля 1927 года, Анненков заявил ходатайство о вызове генерала из Новосибирска в качестве свидетеля. Однако надежды Анненкова на Болдырева оправдались не полностью: во-первых, старый генерал и бывший профессор Академии Генерального штаба имел классический взгляд на руководство войсками и боевую деятельность частей и подразделений и резко осуждал атаманов и атаманщину, во-вторых, он только что (1923 г.) был помилован ВЦИК СССР за участие в Гражданской войне и освобожден из Новосибирского местзака (места заключения), что обязывало его быть осторожным. Тем не менее боевой генерал, знавший, видимо, Анненкова по боям в Пинских болотах в 1914 году, справедливо оценил личную храбрость и организаторские способности Анненкова как военачальника. На вопрос, какие он имел сведения о самом Анненкове в отношении его военной оценки, Болдырев ответил:

— Я имел об Анненкове сведения как о человеке выдержанном, дисциплинированном, с большой силой воли. Однако я Анненкова никогда не видел и соприкосновения с ним не имел. Я находился в распоряжении Сибирской армии.

Что касается слухов о вольностях, царящих в войсках Анненкова, Болдырев показал:

— Ко мне поступало много заявлений, в которых указывалось, что анненковские части бесчинствуют. Для выяснения я командировал в Семипалатинск полковника Церетели[119], который произвел обследование анненковских частей. Церетели доложил мне, что в Семипалатинске и Усть-Каменогорске расстреляно 50 человек и что части Анненкова сыты, одеты и не скучают.

— Как вы смотрите на атаманщину вообще и, в частности, на атамана Анненкова? — спрашивает судья.

— На атаманщину я смотрю отрицательно, — отвечает Болдырев. — При атаманщине проявляется однобокая суровость к населению, чем вызывалась злоба.

— Какова была политическая идеология атаманских отрядов, в том числе Анненкова? — вступает в допрос гособвинитель.

— У атаманщины замечалось преобладание монархических тенденций, в частности, у Анненкова, по моему мнению, было представление — служить старой России!

— Скажите, Анненков, — спрашивает судья. — Приезжал ли к вам Церетели?

— Да, приезжал! Я ему выстраивал отряд и беседовал с ним!

Внезапно Анненков обращается к Болдыреву не по-военному и, видимо желая выразить тому недовольство его показаниями, спрашивает:

— Скажите, свидетель, когда Церетели вернулся, он докладывал вам, что я ответил ему на вопрос, какую сторону я намерен поддерживать в случае выступления против Директории?

— Нет, не докладывал… — растерялся Болдырев.

— А что вы ему ответили? — встрепенулся другой судья.

— Я сейчас на этот вопрос не отвечу, — произнес Анненков с усмешкой. Больше к этому вопросу суд не возвращался, и Анненков унес ответ на этот вопрос в могилу. Однако догадаться о смысле этого ответа не сложно, так как всеми своими действиями после визита полковника Церетели он показал, что, в случае выступления против Директории, он будет на стороне мятежников. Так и произошло.

На этом пикировка между Анненковым и Болдыревым не закончилась. Последнюю точку в ней поставил более опытный в дискуссиях Болдырев. Помогла защита:

— Поступали ли вам заявления о безобразиях чехов? — спрашивает она Болдырева, стараясь отвести внимание суда от Анненкова.

— Были! Чехи тоже бесчинствовали! — ответствовал генерал и неожиданно для всех лягает атамана, — даже хуже, чем Анненков!

Несмотря на то что, говоря о расстрелах в Семипалатинске, Болдырев не сказал, что они производились по приказам Анненкова, показания Болдырева обрадовали суд: ведь их дал не неграмотный мужик или киргиз, а образованный человек, генерал, профессор, хотя ничего нового суду они не принесли. Не улучшили и не ухудшили они и положения Анненкова.

Характеризуя свидетелей, освещавших на процессе рубцовский эпизод, защитник Анненкова и Денисова Борецкий, выступая с речью в прениях, сказал:

— Просмотрев дело и показания свидетелей, которые приобщены к нему, я сделал вывод, что большинство показаний тех свидетелей, которые не явились, и частично тех, которые прошли перед судом, являются легендами, например, Ершов, Домненко, Квагин, Ермаков и другие.

Домненко показывает, что он слышал голос Анненкова в Красноярской тюрьме, что он уничтожил там Ванбула и Баграда (красноярские большевики. — В. Г.). Когда и каким образом мог быть Анненков в Красноярске, раз его деятельность распространялась в Верхне-Уральском, Славгородском, Семипалатинском и Семиреченском районах? По моему мнению, может быть, мозги у этого свидетеля не в порядке! — недоумевает он.

Свидетель Ершов говорит, что Анненков — диктатор Алтая, тогда как его диктаторство там не распространялось совершенно!

Бывший уполномоченный Наркомпути Ермаков, который «на плечах белой армии» прибыл на станцию Тайгу, в своем заявлении говорит, что Анненков был чуть ли не в Тайге. А быть может, это был его адъютант? — иронизирует Борецкий.

Свидетель Лочурин говорит: «В нашем селе действовал отряд Каурова, который, хотя и не был анненковским отрядом, но имел с ним связь»!

Я указал мотивы, что заявителями по делу Анненкова допущены легендарные пересказы от десятых, а то, может быть, и сотых лиц.

— Когда Анненков явился в Москву, — продолжает Борецкий, — то следователь Матрон в своем обращении к населению о предоставлении свидетельских показаний по делу Анненкова всполошил массы. Нашлись такие элементы, которые в оценке процесса над бывшим атаманом Анненковым хотели быть хоть маленькими историческими козявками. Многие свидетели, я не говорю о крестьянах, принадлежат к деклассированному элементу. Например, свидетель Ромадановский в своих показаниях рассказал о разрыве повара в Челябинске, о поджоге станицы Кидыш, а показания Вордугина со слов Дерюгина об убийстве самим Анненковым крестьянина — все это есть стихия человека, которая мечет гром и молнию на Анненкова.

Эти свидетели мною разделены на две категории. Свидетели Усов, Грабачев, Смирнов и другие указывают названия селений, где происходили расстрелы, порки, но не указывают точного времени, когда это происходило. Наоборот, свидетели Романов, Драчев, Задорожнов, Омельченков, Арапов — указывают точное время. По их показаниям, карательные эксцессы производились в августе — сентябре восемнадцатого года (в это время Анненков был под Верхнеуральском. — В. Г.) и с марта девятнадцатого года. В промежуток этого времени (т. е. когда в этих краях действительно был Анненков. — В. Г.) «здесь были тишь, да гладь, да божья благодать».

Не могу удержаться и не привести цитаты на ту же тему из солидного труда, исторического очерка «Борьба за власть Советов на Алтае», вышедшего в 1957 году в Барнауле под редакцией кандидата исторических наук Т. А. Кулакова. На странице 271, где освещаются события на Алтае в августе 1919 года, читаем: «На Зимино и Чистюньку двигались кавалерийские части голубых улан. Они формировались из добровольцев и сынков городской и сельской буржуазии и отличались исключительной жестокостью. Командовал голубыми уланами кровавый атаман Анненков».

Повторяться не намерен и возвращаюсь к суду.

Суд полностью признал показания свидетелей Рубцовского района соответствующими действительности и положил их в основу приговора.

В связи с тем, что Анненков и его защитник Борецкий категорически отрицали карательные действия анненковских войск в Рубцовском районе, я поехал в Барнаул и, засев в Алтайской краевой универсальной библиотеке имени В. Я. Шишкова, попытался установить истину. На моем столе побывали и фундаментальные исторические труды по истории Гражданской войны на Алтае, и воспоминания красных партизан и белогвардейцев, и газеты времен Гражданской войны и последующих лет. И ни в одном из этих источников упоминаний о пребывании анненковцев на Алтае и тем более о творимых ими здесь зверствах нет! Есть белые, есть белогвардейцы и колчаковцы, но анненковцев нет! Потому что их на первом этапе Гражданской войны в Рубцовском районе просто не было, и они появляются в работах мемуаристов и историков только при описании ими заключительного этапа Гражданской войны на Алтае, этапа изгнания отсюда белых, когда в сентябре 1919 года командующий 2-м Степным корпусом генерал Ефтин, пытаясь сдержать красный вал, катящийся на Семипалатинск, бросил под Рубцовку, Поспелиху и Калманку полки Черных гусар и Голубых улан{248}, оставленные Анненковым в Семипалатинске при уходе в Семиречье.

Но о зверствах этих анненковцев во всех «алтайских» работах — ни слова. Лишь в двух газетных статьях — «Под черным знаменем» Марка Юдалевича{249} и «Убивая сотни людей, они считали, что спасают Родину»{250} Н. Чайкиной повторяются известные нам утверждения о зверствах анненковцев в период Славгородских событий. Эти события нами уже рассмотрены, и читатель уже имеет мнение об этих обвинениях.

Во всяком случае, если где-то какие-то cведения о насилиях анненковцев над местными жителями можно допустить, то обвинения их в насилиях в Рубцовском районе не выдерживают даже не очень пристального внимания.

Эти насилия — не дело рук анненковцев, и они не имеют к ним никакого отношения. Если бы они имели место, то мемуаристы и исследователи непременно бы об этом сказали.

На суде выяснилось, что предварительное следствие, обвиняя Анненкова в разбоях в Рубцовском районе, не удосужилось даже установить маршрут движения его частей в Семипалатинск. Следствие было уверено, что путь от Славгорода до Рубцовки они проделали в пешем порядке, попутно занимаясь грабежами и насилиями, а здесь погрузились в вагоны и до Семипалатинска двигались по железной дороге. Эта версия в пух и в прах была разбита защитником Борецким:

— Я здесь должен сказать, — заявил он суду, — что в восемнадцатом году никаким образом воинской части нельзя было пробраться через Волчихинский бор, так как там нет совершенно дорог!!

Новосибирец, сибиряк Борецкий, не в пример москвичам, хорошо знал местность и в Кулундинской степи, и в Новониколаевском, и в Барнаульском уездах. Он также хорошо знал и климатические условия этих мест, где в октябре — ноябре мороз достигает уже 30–40 градусов, а глубина снежного покрова — до метра, часты метели и бураны. Из расчета среднесуточного зимнего пешего марша не более 20 километров, на преодоление расстояния от Славгорода до Рубцовки, составлявшего около 300 километров, потребовалось бы не менее полумесяца. С учетом поиска сел для грабежей, в которых обвиняли анненковцев, им пришлось бы удаляться от основного маршрута, и этот срок был бы еще большим. Одетые по-летнему, без запасов продовольствия, в условиях сибирского предзимья анненковцы, конечно же, этого похода не вынесли бы. И поэтому они следовали в Семипалатинск по железной дороге по маршруту Славгород — Татарская — Новониколаевск — Барнаул — Рубцовск — Семипалатинск.

Анненков засиделся в Славгороде, он спешит на фронт, к настоящему боевому делу, ему некогда сновать между станциями, деревнями и селами, организовывать какие-то бронепоезда, жечь и грабить. Да он и не мог этого делать потому, что Рубцовский район не был зоной его ответственности, это была не его территория, он был здесь гостем, здесь были свои военные власти, и Анненков просто не имел права здесь действовать, потому что эти действия являлись бы его вмешательством в дела других военачальников, что в армии недопустимо.

Председатель суда:

— Какие части первыми двигались в Семипалатинск?

Анненков:

— Личный конвой, затем — автовзвод и комендантская рота. Следующими продвигались Лейб-атаманский полк, Сибирский, Оренбургский, Верхне-Уральский полки, потом артиллерия, Егерский полк и эскадрон гусар.

Председатель суда:

— Вперед вы не посылали никаких частей?

Анненков:

— Нет!

Председатель суда:

— Скажите, а какого числа вы прибыли в Семипалатинск?

Анненков:

— Прибыл в октябре, 2–3 числа!

Председатель суда:

— А какие отряды проходили Рубцовку и в какие районы они направлялись?

Анненков:

— Никаких отрядов через Рубцовский район не проходило!

Председатель суда:

— Значит, вы утверждаете, что ваши отряды в Рубцовском районе, по пути следования в Семипалатинск, не оперировали?

Анненков:

— Да, утверждаю!

Председатель суда:

— И в Павлодарский район не приходилось вам ехать?

Анненков:

— Нет!

Но в это никак не хочет поверить государственный обвинитель Павловский. И это понятно: ему во что бы то ни стало нужно спасать обвинительное заключение и весь процесс, который начал валиться набок.

— Есть основания полагать, — продолжает он утверждать, правда, не называя этих оснований, — что целый ряд карательных отрядов, которые были брошены из Славгорода к Волчихинскому бору, подошли к станциям Алтайской ветки, погрузились и отправились в Семипалатинск, ибо иначе, — вдруг ставит он себя в неловкое положение, — не укладываются в моем представлении действия карательных отрядов, которые по всем признакам (по каким — опять не говорит) должны принадлежать отряду Анненкова и которые 26–27 сентября появились в районах северной и северо-западной части Семипалатинской губернии.

Это заявление гособвинителя было по сути требованием к суду принять за доказательства вымышленные следствием, не происходившие в действительности события. Он даже идет на самоуничижение, оповестив всех присутствовавших на процессе о слабости своего ума, который не может осмыслить и принять реальные факты, если они противоречат привычной ему версии. Мы уже убеждались и еще не раз убедимся, что явная ложь лежит в основе многих обвинений Анненкова.

Сам Анненков так объясняет приписываемые его частям бесчинства, к которым он не причастен:

— С самого начала прибытия партизанского отряда в Сибирь, когда советская власть, как я уже говорил, поставила вопрос о подчинении ей, я со своим отрядом не подчинился советской власти — об этом известно по всей Западной Сибири. Везде говорили, что Анненков не подчинился советской власти. Таким образом, всюду было известно, что Анненков активно борется против советской власти. Тем не менее, кроме моего отряда, было очень много нелегальных организаций, которые вели тайную борьбу против советской власти. Помимо пропаганды и мобилизации добровольцев, они занимались и налетами, и похищениями оружия из большевицких складов. Так как они были тайными организациями, то всю их работу приписывали отряду, так как отряд был известен, а те части были неизвестны. Вот почему некоторые свидетели говорят, что в феврале восемнадцатого года на Хабарзенском (возможно Хабарасуйском. — В.Г) перевале встречали отряд Анненкова и даже видели знаки отряда, а в то время мой отряд находился за две с лишним тысячи верст — в Омске.

Дальше. Когда в августе началось восстание против Временного правительства на почве мобилизации, то мой партизанский отряд был на Верхне-Уральском фронте, за три тысячи верст от Семипалатинского и Алтайского районов, где было это восстание.

Правительство, не имея под рукой сил, должно было организовать на скорую руку войска из местных казачьих частей, из добровольцев и посылать карательные отряды из Омска и т. д. Все эти части и мелкие отряды, которые были разбросаны по всем районам, действовали самостоятельно, они не подчинялись начальству, а все бесчинства и весь произвол относился обыкновенно к анненковскому отряду.

И все-таки Анненков творил насилия в Рубцовском районе, да еще, как выясняется, какие!

В августе 2003 года я с той же целью снова в Барнауле и в этот раз работаю в Центре хранения архивного фонда Алтайского края (ЦХАФ АК) — так теперь там называется бывший государственный архив. Заведующая читальным залом архива Татьяна Григорьевна Тюленина старалась выполнить все мои заявки и терпеливо приносила-уносила горы архивных дел. Я просмотрел массу фондов, сделал массу выписок, но ничего, что бы представляло особый интерес по моей теме, не встречалось. В последний день работы я просматривал фонд, включающий в себя письма и статьи красных партизан по истории борьбы с колчаковцами на Алтае в 1919–1920 годах в краевую газету «Алтайская правда». Листая ученическую тетрадь с воспоминаниями жителя села Усть-Журавлиха Пристанского района Волокитина Ивана Александровича, я обомлел, наткнувшись на запись, содержавшую такие сведения, о существовании которых я не мог и подумать и которые оправдывали и дальнюю поездку, и время, проведенное в архиве за счет отпуска! Уверен, что эта запись обнародуется впервые и произведет эффект разорвавшейся бомбы среди исследователей Гражданской войны.

И. А. Волокитин, описывая перипетии обстановки в селе, называет банду односельчан, оперировавшую в близлежащих районах. Он пишет: «Из села Журавлихи на это пошли Степан Данилович Анненков, Сергеев Митрофан, Зуев Филипп, Зуев Афанасий и Петров Никифор, Хорохорин Иван Фролович и другие, которые были выяснены (видимо, автор имел в виду установлены, выявлены, может быть, сданы, преданы ЧК. — В. Г.) человеком по кличке Волк и отправлены в Барнаул. Анненков был главарем, он не явился. Некоторые через 10 лет явились домой»{251}.

Разворачиваю карту Алтайского края, ищу село Усть-Журавлиху. Вот оно, в 170 километрах севернее Рубцовска. Сразу же находятся и другие села, жители которых допрашивались на процессе: Камышинка, Лопуново, Веселоярское, Красноярское, и все они — вокруг Усть-Журавлихи! Так вот о каком Анненкове говорили свидетели на Семипалатинском процессе! О своем земляке, однофамильце атамана, а не о нем самом! Но дотошный читатель скажет, что эти «свидетели» видели, что на скамье подсудимых сидит не их земляк, и могли заявить об этом. Да, видели, но, может быть, не знали того бандита в лицо или не хотели, а может быть, и боялись сказать, что на скамье подсудимых — не тот Анненков! Во всяком случае, это роковое совпадение фамилий сыграло драматическую роль в судьбе атамана и долгие годы вводило в заблуждение даже честных исследователей Гражданской войны в Семиречье. Больше, надеюсь, не будет!

Заканчивая анализ рубцовского эпизода, приведу еще одну цитату из труда одного из исследователей Гражданской войны на Алтае:

«Руководимые и поощряемые интервентами белогвардейцы при Колчаке распоясались окончательно. В Енисейской губернии генерал Розанов сотнями убивал „заложников“. В Иркутской губернии генерал Волков расстреливал в селах каждого десятого. В Забайкалье атаман Семенов вырезал целые деревни. В Омском военном округе генерал Матковский сотнями вешал рабочих на телеграфных столбах вдоль железной дороги. В Семиречье бандиты Анненкова рубили первого встречного и растлевали детей… То же творилось на Алтае (поручик Голдович, атаман Бессмертный — в Каменском уезде, поручик Ракин — в Барнауле)»{252}.Не давая оценки утверждению автора о зверствах анненковцев в Семиречье, полагаю, что, если бы это происходило на Алтае, он не преминул бы сказать об этом с присущим ему блеском. Не сказал, потому что ни при Директории, ни позже атамана Бориса Анненкова на Алтае не-бы-ло!

Полагаю, что на основании сказанного рубцовский эпизод в обвинении атамана следует исключить. Не было этого эпизода в его жизни!

Перехожу к рассмотрению Семиреченского периода.

Приказ о передислокации отряда на Семипалатинский фронт Анненков получил в августе 1918 года.

— Обосновавшись в Троицке, я доформировал свои полки и двинулся на Семиреченский фронт через Омск, — вспоминает Анненков. — В составе партизанских частей были: 1-й Оренбургский казачий полк, 1-й Верхнеуральский полк, один стрелковый партизанский полк, один Сибирский казачий полк и две батареи при восьми орудиях. Не доходя до Омска, мы узнали, что произошел арест Гришина-Алмазова. Вместо (н) его командование принял генерал Болдырев.

Мы уже знаем, что в связи со славгородскими событиями маршрут отряда Анненкова был изменен: часть его отряда осталась на станции Татарск, другая была брошена на Славгород. Прибыв сюда, когда крестьянский бунт был уже подавлен, Анненков по собственной инициативе занялся мобилизацией, а после прибытия в город для ее проведения украинского имени гетмана Скоропадского куреня (полка) доложил о выполнении задачи новому военному министру Иванову-Ринову и в конце сентября получил приказ о продолжении следования на Семипалатинский фронт.

На станции Татарск его ожидал командир 2-го Степного корпуса генерал-майор Матковский, корпусу которого отряд Анненкова был придан. В Семипалатинск Анненков прибыл 2–3 октября. К этому времени город уже был занят войсками Омского правительства и чехословаками. По случаю прибытия отряда на привокзальной площади был проведен военный парад местного гарнизона. Несколько дней Анненков прожил в своем вагоне, затем перешел на квартиру к доктору Березицкому. Личный состав отряда размещался вначале в вагонах, затем — в учительской семинарии.

Прибыв в Семипалатинск, Анненков сразу же приступил к наведению порядка в своих частях, к восстановлению их боеготовности и боеспособности и к подготовке к убытию на фронт. Территория военного городка и других районов города, где расположились войска, огласилась командами, на плацу и на площадях с утра до вечера шли занятия, провинциальная тишина разрывалась резкими звуками одиночного и залпового ружейного огня, а нередко и уханьем пушек, на улицах замаячили патрули, а гауптвахта наполнилась провинившимися солдатами и даже офицерами. В предвидении зимы Анненков безжалостно гоняет своих интендантов, требуя от них достаточного обеспечения войск оружием, боеприпасами, снаряжением, теплым обмундированием, продовольствием.

Как и в Омске, заборы запестрели призывами к населению вступать в партизанскую дивизию. От добровольцев не было отбоя, хотя никаких льгот и выгод им не сулилось. Кроме того, из Сибири, в частности из Барнаула, к Анненкову прибывает и мобилизованное пополнение. Началось формирование полков, двум из которых склонный к шику и театральности Анненков дал звучные названия Черных гусар и Голубых улан.

По делам мобилизации Анненков выезжает в Сергиополь, Романовское, Павлодар, Усть-Каменогороск. В Усть-Каменогорске он формировал два сибирских казачьих полка, один пехотный и один сводный полки.

В связи с выездами Анненкова в эти города и населенные пункты суд задает ему вопрос:

— А по дороге не наблюдали безобразий?

— Нет! — отвечает тот.

— А жалобы получали?

— Да, когда проезжал, то получал жалобы на то, что отряды брали фураж, хлеб и продовольствие.

— А как вы на все это реагировали?

— По выдающимся случаям были смещения, разжалования, расстрелы…

— Жалобы были на безобразия ваших отрядов не в отношении фуража, хлеба и продовольствия, а в отношении порок!

— Нет, не было жалоб!

— А случаи были?

— Хорошо знаю, что случаев таких не было!

Этот диалог хорошо демонстрирует попытку свалить на Анненкова чужие грехи. Дело в том, что в это время в Семипалатинской губернии войск Анненкова не было нигде, кроме самого Семипалатинска. Поэтому ни о каких реквизициях и порках за пределами Семипалатинска со стороны войск Анненкова не могло быть и речи. Если они и были, то это делали другие, не анненковкие части. Да и о каких реквизициях и порках со стороны анненковцев могла идти речь, если снабжение его войск было отличным, а добровольцы шли к нему валом?! За что?

На Семипалатинском процессе звучали также обвинения анненковцев в грабежа и насилиях и в Семипалатинске. Конечно, полностью отрицать это бессмысленно и одиночные случаи имели место. Так, бывший военнослужащий дислоцировавшегося в Семипалатинске 5-го кадрового полка, ставший затем поручиком 18-го Сергиопольского полка бригады генерала Ярушина, Перепелица, показал, что к осени 1918 года в город «явился анненковский отряд, и много приходилось слышать от военных, что в Затоне, в рабочем районе и на Плещеевском заводе происходили порки и расстрелы. По квартирам ходили под различными предлогами китайцы и проводили грабежи. Однажды постучались к нам — я их узнал по разговору. Мы с отцом не открыли им дверь, и тогда они бросили в окно бомбу, к счастью, бомба не разорвалась. Кроме анненковских китайцев, других китайцев в Семипалатинске не было, поэтому я твердо определяю, что это были анненковцы».

Что касается порок и расстрелов, то ими вряд ли занимались анненковцы, так как их прибытие сюда имело целью не полицейские или карательные функции, а подготовку к направлению на фронт. Порки, расстрелы и другие карательные акции осуществляли не регулярные боевые части, а специальные подразделения, имевшиеся в подчинении каждого военного коменданта каждого города. Грабежи же со стороны китайцев были постоянным явлением в войсках Анненкова и не поддавались искоренению, несмотря на применяемые атаманом суровые меры. Сформированный из китайцев Маньчжурско-егерский полк за воровство, грабежи и насилия ненавидели и сами анненковцы.

— Чем объясняются ваши показания, что Маньчжурский полк хотел ворваться в село Черкасское, чтобы пограбить? — спрашивает общественный обвинитель Денисова.

— Китайцы вообще мародеры! — отвечает тот.

Некоторые свидетели обвиняли в насилиях и самого Анненкова. Так, некто С. А. Ивахин{253} выступил в семипалатинской газете «Новая деревня» с воспоминаниями и рассказал, что 8 августа 1918 года его в составе группы арестованных привезли в Усть-Каменогорскую тюрьму, которая охранялась отрядом анненковцев, отличавшихся особой жестокостью по отношению к арестованным. В октябре тюрьму якобы посетил Анненков, который, приняв доклад коменданта тюрьмы полковника П. И. Виноградского, пошел по камерам и лично избил нескольких заключенных, а, уезжая, приказал погрузить на пароход, отходящий в Семипалатинск, 50 комиссаров. Таковых набралось только 30. В Семипалатинском затоне Анненков приказал всех арестованных выбросить за борт. Спасся только один человек — Самбурский. Это же Ивахин показал и на суде 30 июля 1927 года…

Несомненно, читавшие воспоминания С. А. Ивахина Самбурский и Суриков на Семипалатинском процессе подтвердили факт пребывания Анненкова и его поведение в Усть-Каменогорской тюрьме и дополнительно сообщили, что в Семипалатинск их везли в трюме парохода «Черный Иртыш», а на палубе целыми днями духовой оркестр играл похоронные марши. На самом деле похоронных маршей никто не играл, а игрался Егерский марш. Далее расхождение в показаниях Ивахина, с одной стороны, Самбурского и Сурикова — с другой, имеют для нашей темы принципиальное значение. Мы помним, что, по Ивахину, заключенные Усть-Каменогорской тюрьмы, доставленные Анненковым в Семипалатинск, сразу же были утоплены в Затоне. Однако Самбурский и Суриков показали, что после доставки в Семипалатинск они восемь суток без хлеба и воды просидели в вагоне смерти Анненкова, а 24 октября 1918 года заключенных (30 человек) построили и повели на Иртыш расстреливать. Здесь их заставляли прыгать в прорубь, а потом пристреливали. Только им двоим удалось бежать, остальные 28 человек погибли.

Таким образом, рассказ Ивахина об утоплении в Семипалатинском затоне — одна из легенд, возникшая среди заключенных Усть-Каменогорской тюрьмы на основе слухов. Сам же Ивахин того, о чем рассказывает, не наблюдал. Что касается посещения Анненковым этой тюрьмы, то это вполне могло быть: многие мемуаристы говорили о встречах с ним в тюрьмах, но ни один из них не говорил, чтобы тот избивал заключенных. Возможно, Анненков и дал зуботычину-другую кому-либо из особенно наглых, но это вполне можно объяснить его молодостью и стремлением порисоваться, потому что никаких других причин проявлять свою неприязнь к сибирским мужикам у только что прибывшего в их края Анненкова не было. Ну и надо быть большим любителем похоронной музыки, чтобы слушать ее несколько суток подряд! Следует заметить, что усть-каменогорскую тюрьму охраняли не анненковцы, а комендантская рота полковника Виноградского. Поэтому обвинения анненковцев о жестокостях в отношении заключенных несостоятельны.

Других обвинений анненковцев в насилиях в Семипалатинском уезде, относящихся к этому периоду, не было. Но вернемся к расстрелу арестованных в иртышской проруби. Защитник Борецкий подверг этот факт подробному разбору. В своей речи он утверждал, что следственные материалы по этому факту бедны, и выражал сомнение, мог ли 24 октября по старому стилю лед на Иртыше быть настолько крепок, что нужно было делать прорубь?

Несколько слов об анненковском вагоне смерти. На процессе, когда Анненкова спросили об этом, он высказал искреннее недоумение и понял, о чем идет речь, лишь после длительного разъяснения гособвинителя.

Гособвинитель:

— В показаниях вы говорили, что на всех вагонах с вашими войсками были надписи: «С нами Бог!» То же было и на вагоне смерти?

Анненков:

— Не знаю…

Гособвинитель:

— Но у вас-то был вагон смерти?

Анненков:

— Но я не знаю, что вы называете вагоном смерти!

Гособвинитель:

— Я хотел у вас спросить об этом! (Раздраженно.)

Анненков:

— Не знаю, о чем вы говорите: такого вагона у меня (твердо) не было!

Гособвинитель:

— Ну а вагон для арестованных у вас был, с черным знаменем?

Анненков:

— Был!

Анненков действительно не знал термина «вагон смерти». Это название вагона для перевозки арестованных впервые дал казахский писатель Сакен Сейфуллин в историко-мемуарном романе «Тернистый путь», написанном в апреле 1926 года. Анненков этот роман, естественно, не читал, поэтому вопрос гособвинителя и вызвал у него недоумение. Никакого вагона смерти в том понимании, которое вкладывал в него С. Сейфуллин и советская пропаганда, у Анненкова не было. Кстати, «вагоном смерти» писатель называл не арестантский вагон, который был у Анненкова, а теплушки, в которых белые везли его из Акмолинска в Павлодар и в Омск. Анненков прибыл в Семиречье воевать, а не судить и карать местное население и врагов Белого движения. Для этих целей у белых в Семипалатинске были специальные органы: и контрразведка, и полиция, и суды, и специальные подразделения, в ведении которых и были интересующие суд вагоны для перевозки, а не для стационарного содержания задержанных. Для их постоянного содержания в распоряжении белых в каждом городе, в том числе и в Семипалатинске, имелись тюрьмы. Анненкову, который со дня на день должен был убыть на фронт, такие вагоны были не нужны, и стояли они не рядом с вагоном Анненкова, а в одном из тупиков. А у Анненкова был вагон-гауптвахта для содержания своих же солдат, нарушивших установленную им дисциплину. Но гауптвахта — это не вагон смерти и ничего зазорного в его наличии у Анненкова нет. Гауптвахта — непременный атрибут любой армии!

Все это прекрасно знал и понимал гособвинитель Павловский. Выступая на процессе с обвинительной речью и осуждая наличие вагона-гауптвахты у Анненкова, он, будто не зная о вагонах для арестованных в поездах красных военачальников Л. Троцкого, М. Тухачевского и других, негодовал:

— Здесь же (в Семипалатинске. — В. Г.) почему-то рядом с вагоном Анненкова стоит вагон для арестованных. С каких это пор военачальники и главнокомандующие начали возить с собой вагоны для арестованных? За всю историю войн, я думаю, не найдется таких историй!

Через несколько дней общественный обвинитель снова вернулся к вопросу о вагоне смерти:

— Вот вы однажды признались, — обращается он к Анненкову, — что у вас был вагон для арестованных. Скажите, по чьим распоряжениям расстреливались арестованные, находившиеся в этом вагоне?

— Из арестного вагона на станции Семипалатинск расстрелы производились по моему распоряжению! — чеканит Анненков.

— Много?

— Не помню!

— Вы расстреливали без суда и следствия, по своему личному распоряжению, пользуясь своей властью?

— Да.

Рисуется атаман, оговаривает себя, хочет выглядеть еще интереснее. Никого он не расстреливал и не мог этого делать по причине, которую я уже называл, — ответственности военачальника за все, что происходит на занятой его войсками территории. Анненков ни Семипалатинска, ни этой губернии не занимал и никакими правами на установление своего порядка здесь не обладал, он должен был соблюдать здесь порядок, установленный командованием 2-го Степного корпуса.

Мы уже знаем, что дивизия Анненкова прибыла на Семиреченский фронт в декабре 1918 года и воевала здесь по март 1920-го. Основным районом боевых действий дивизии Анненкова был регион с расположенными в нем селами Андреевское, Герасимовское, Глиновское, Колпаковское, Константиновское, Николаевское, Антоновское, Надеждинское, Петропавловское, Осиновское, Успенское и Черкасское. Следует заметить, что с первых дней пребывания в Семиречье дивизия встретила ожесточенное сопротивление крестьянских, партизанских и красногвардейских отрядов. Напряженный и ожесточенный характер боев, решительные цели, которые преследовали стороны, порождали ярость и взаимную озлобленность. Это не могло не влечь за собой отдельные эксцессы как с одной стороны, так и с другой. История сохранила мало примеров насилий красных в отношении местного населения и пленных, но не потому, что их не было, а потому что она большевиками была тщательно стерилизована. Но насилия были, и некоторые из них я приведу. Однако вначале рассмотрим обвинения в адрес анненковцев и определим, насколько они правдивы.

Свидетель Леснов, житель села Перевального Семиреченской области:

— Анненковцы зарубили родственницу и четырех внучат, среди них — грудного младенца. Всего они зарубили свыше сотни сельчан, а одного ребенка живым сожгли в колыбели.

— По каким же причинам? — спрашивает судья.

— А все из-за Орлов! — не то осуждающе, не то с гордостью отвечает свидетель. На суде было установлено, что это была маршевая рота из Аягуза, не имевшая к Анненкову никакого отношения.

В зал входит свидетель Трухмалев, семидесятилетний старец, и на костылях ковыляет к судейскому столу. Он рассказывает, что, когда Анненков наступал на Константиновское, мужики убежали в горы. Белые, заняв село, начали рубить направо и налево, старых и малых, сожгли церковь, угнали скот, зарубили 300 человек.

— Какие же это были части? — спрашивает гособвинитель.

— Были тут китайцы, семиреченские казаки. Когда Анненков посылал их на наше село, то по две бабы на каждого сулил!

Свидетель Битоцкий из Константиновки дополняет Трухмалева:

— 20 июля 1919 года анненковцы с боем овладели селом. Крестьяне-старики с иконами пошли встречать их. Но те дали залп, убили нескольких, потом начали рубить и расстреливать, насиловать женщин. Живыми закапывали раненых. Свидетель Бидарева, тоже из Константиновки, показала, что анненковцы зарубили ее мужа, забрали скот. Село подожгли, сгорело много домов.

— Анненков, вы были в Константиновке в это время? — спрашивает гособвинитель.

— Нет, не был. В Константиновке был командир бригады полковник Смердинский!

Анненков говорит, что погром в Константиновском учинили семиреченские казаки, он объясняет, что, заняв село, полк Слюнина на другой день ушел, и в этот же день сюда со стороны Лепсинска пришел самоохранный, т. е. ополченческий, полк Бычкова, который и произвел погром.

— Что, Константиновка сильно пострадала? — интересуется гособвинитель.

— Осталось пять дворов!

Показания Анненкова дополняет свидетель Вордугин.

— Находясь под Осиновкой, — говорит он, — мы увидели пожар в селе Константиновском. Там орудовали партизанский полк под командой полковника Слюнина и отряд полковника Бычкова.

Красный партизан Л. И. Кудинов вспоминает:

«В Лепсинский уезд Анненков прибыл в конце 18-го года. В течение трех дней карательный отряд штабс-капитана Гарбузова сжег и ограбил три поселка: Перовский, Пятигорский и Подгорное. В первом изрубили 14 человек, во втором — 18, в третьем — 115. Затем отряд ушел в горы. Вернувшись в Подгорное, изрубил еще 135 человек — стариков, детей»{254}.

Цифры, конечно же, многократно завышены. Село Подгорное (Сазы) было небольшим и столько людей в нем не проживало! Кроме того, отряд Гарбузова был самоохранным и Анненкову не подчинялся.

Обвинение Анненкова в уничтожении населения этих сел было особенно тяжелым. Эти обвинения усугублялись его письмом в Кульджу полковнику Сидорову от 29 мая 1919 года, попавшим в руки следствия и суда. Анненков писал, что находится на усмирении трех сел, признавших советскую власть, и ему пришлось поголовно уничтожить их жителей. Придавая большое значение этому эпизоду для обвинения Анненкова, суд допросил несколько жителей этого села.

Житель села Подгорное (Сазы) Нестеренко показал, что отряд анненковцев собрал мужчин на сход. Казаки окружили их, вывели за село и всех 150 человек изрубили. Возвратившись, убивали детей и стариков, при этом, чтобы заглушить плач и крики, часть отряда пела веселые песни. Командовал отрядом Арбузов.

— Арбузов был послан в Зайсан за патронами и, возвращаясь обратно, подвергся в Сазах нападению Орлов и разбил их, — защищается Анненков.

Обращаясь к письму, содержание которого только что изложено, гособвинитель внезапно задает вопрос:

— Какие это села?

Анненнков молчит.

— Ну, допустим, одно — Сазы, а другие какие?

— Других не было! — отвечает наконец Анненков.

— А одно все-таки — Сазы?

— Одно — Сазы, а других — не было! — повторяет атаман.

И это верно: говоря Сидорову о трех селах, атаман опять рисовался и подавал себя в интересном свете!

Свидетель Ольга Коленкова показала, что в селе Покровском анненковцы бросали крестьян на зубья борон и накрывали их другой. Она же показала, что в селе Некрасовке порубили мужчин, и вспомнила, что в 18-м году по приказанию Виноградова в поселке Алексеевка ее с детьми привязали к лошади и поволокли в горы. Дети были изуродованы.

Суду были необходимы показания свидетелей о насилиях анненковцев после взятия села Черкасского — центра Обороны. Однако свидетелей-участников Обороны на суде почему-то допрошено было мало. Показания, данные по этому вопросу анненковцами вахмистром Вордугиным и поручиком Перепелица, хотя и не заслуживают доверия, так как они событий, о которых рассказывают, сами не наблюдали, но я, во имя объективности, их приведу.

Вордугин:

— После взятия Черкасского беженцы разъехались по своим деревням. Впоследствии их выявляли, сообщали комендантам, а те через жандармский дивизион арестовывали и расстреливали. В одной Герасимовке расстреляли до 200 человек. Об этом я узнал уже тогда, когда был у красных — приходилось задерживать возвращающихся партизан из жандармского дивизиона.

Перепелица:

— После взятия Черкасского слышно было, что анненковцы расстреляли человек 10 перебежчиков. Я этого лично не видел и утверждать не могу, кого именно.

Несостоятельность этих «показаний» видел и гособвинитель, но, желая любым путем придать им неоспоримость, он обращается к Анненкову:

— Скажите, Анненков, сколько человек было расстреляно после взятия Черкасского?

— Мне известно, что было расстреляно два перебежчика из Зайсанского полка. Расстреливал их Зайсанский полк. Кроме того, были расстреляны Тузов и еще двое. Это расстреливал отряд особого назначения во главе с моим помощником Асановым.

«Масштабы» расстрелов явно не устраивали гособвинителя, но он, зная, что Черкасское брали бригада Ярушина и 5-я дивизия, а не Анненков, предпочел тему насилий анненковцев в Черкасском оставить.

Свидетель, красный командир, участник Черкасской обороны Загородный, показал:

— После взятия Андреевки, Черкасского и других сел Анненков сметал все, что попадалось на пути. Совершенно уничтожены села Егизбай, Карабулак, на 60 % — Подгорное, разграблено село Колпаковка, сожжена Константиновка. В Егизбае полковник Гарбузов уничтожил все живое.

О насилиях над местными жителями были допрошены и свидетели-военные, сослуживцы Анненкова: комендант этапа в Сергиополе Горин, поручик Перепелица, офицеры Григорьев, Елизаренко, Мячин, Медведев, солдат 5-го кадрового Семипалатинского полка Олейников, известный уже нам вахмистр Вордугин. Много вопросов на эту тему было задано Денисову. Большинство офицеров на вопросы суда отвечало уклончиво и каких-либо новых фактов не сообщили, заявляя, что сами ничего не видели.

Выражая недовольство показаниями военных свидетелей, председатель суда сорвал его на свидетеле Олейникове:

— Олейников, видно, плохой строевик — ничего не знает!

Более откровенны были рядовые анненковцы. Так, свидетель Вордугин, бывший вахмистр артиллерийской батареи показал:

— После неудачного наступления на Андреевку, в Уч-Арале было арестовано и расстреляно 38 партизан пулеметной команды 1-го партизанского стрелкового полка.

— По суду или без суда? — уточняет гособвинитель. — Был такой приказ?

— Приказа я не видел! — отвечает тот.

Анненков поясняет суду, что эти 38 человек были участники нелегальной организации, которую возглавлял вахмистр одной из батарей.

— В Колпаковке, — продолжает Вордугин, — было убито 580 человек.

— Откуда вы это знаете? — спрашивает защита.

— Мне рассказывал об этом колпаковский гражданин Тюрин, который служил со мной в полку.

Свидетель Медведев подтвердил уничтожение поселков Перевального, Медвежьего, Новоандреевки и расстрел солдат 18-го Сергиопольского полка, сдавшихся красным под Андреевкой и плененных затем Анненковым.

Ряд свидетелей обвинял Анненкова в разбойном поведении его войск при отступлении белых из Семипалатинска. Крестьянин села Троицкого Семипалатинского уезда Згурский показал, что в декабре 1919 года отряд Анненкова отобрал 100 лошадей и 50 бричек. Вечером в село со стороны Арката ворвались 6 сотен, убили 108 жителей, сожгли 20 домов, забрали всех лошадей. В честь победы анненковцы устроили целую «свадьбу»: на лошадях, украшенных коврами, ездили по селу, по трупам и бахвалились: «Что ж лежите, аль пьяные?» Свидетель Назаренко, крестьянин села Зеленого, показал:

— Когда мы увидели, что горит Троицкое, то двинулись на помощь. Когда пришли в село, оно горело. Анненковцев не было. Валялись трупы. Мы составили отряд и пошли на Шмитовку, а оттуда — на Сергиополь. Здесь мы увидели жуткую картину: трупы прямо ярусами лежали около часовни. Все кладбище было усеяно трупами, по улице валялись трупы. Жителей не было. Нашли старуху 60 лет.

«В городе Сергиополе расстреляно, изрублено и повешено 800 человек», — быстренько подсчитали эти трупы Л. Заика и В. Бобренев{255}.

Конечно же, всю эту гору трупов следствие и суд, не разбираясь, немедленно взвалили на плечи Анненкова. Атаман (в который раз!) пытался доказать, что в районе сел Зеленого, Троицкого и Шмитовки, Сергиополя его частей не было, но его не слышали, хотя он и был прав.

Наряду с допросами свидетелей суд настойчиво пытался получить подтверждение свидетельских показаний от самих Анненкова и Денисова, особенно от Денисова.

— В бытность вашу начальником штаба в анненковской армии были телесные наказания? — спрашивает член суда.

— Да, были!

— А как вы об этом знали?

— Из разговоров!

— Как же из разговоров? — изумляется судья. — Вот приговор полевого суда: дать 150 ударов!

— Этот приговор я тогда не читал, читал позже! — оправдывается Денисов.

— Триста солдат из Сергиопольского полка перебежали к красным, выступили вместе с ними против Анненкова, но были атаманскими частями взяты в плен. А как с этими сергиопольцами поступили? Они все были зарублены? — спрашивает гособвинитель.

— Да, были зарублены, но не все триста, а человек сто!

— Вы сказали, что когда было взято Черкасское, то к красному командно-политическому составу было применено расследование. Не скажете ли Вы, что это было за расследование?

— Какое расследование было, доложить не могу, но знаю, что в результате его один был выпущен, а другие расстреляны.

— На Черкасском фронте до сдачи Черкасского и после сдачи не было безобразий: расстрелов, порок? — обращается председатель суда.

— Нет, ничего не было, — рапортует Денисов. — Я говорю объективно. Сам Анненков задержал китайскую часть Маньчжурского полка, которая хотела ворваться в Черкасское. Жертвы, конечно, были — дети, женщины и другие, но это были жертвы от снарядов!

— Следовательно, — гнет свое председатель суда, — части Анненкова делали разбои в других местах и привыкли к этому, раз они требовали ворваться в Черкасское!

То, что вывод нелогичен, председателя не волнует.

Нам уже известно, что во время июльского 1919 года наступления на Черкасскую оборону Анненков шел на села Глиновку и Колпаковку.

— Вы получали сведения, что ваши части при взятии сел бесчинствовали? — поворачивается гособвинитель к Анненкову.

— Части мои наступали под моим руководством, и бесчинств не было! — отвечает тот.

— Может быть, были бесчинства в тех частях, которые были не с вами, а в стороне? — спрашивает председатель суда.

— Не было! Мне не доносили! Жители мне не жаловались!

Мы уже неоднократно убеждались, что Анненков был доступен местным жителям, и они шли к нему с жалобами на его подчиненных, когда на это были причины. Анненков жестко взыскивал со своих партизан за их несправедливость.

— При взятии Черкасского, Петропавловского и Антоновки эксцессы были? — продолжает допрос председатель суда.

— Не было!

— Чем же объясняются показания свидетелей?

— Нет, ничего не было!

— Вы отрицаете, что при движении к границе у вас были расправы?

— Отрицаю! — твердо заявляет Анненков.

— Скажите, пожалуйста, — обращается общественный обвинитель к Анненкову. — Вы помните те расправы, которые чинились в Уч-Арале, когда было повешено 25 человек?

— Да, по приказу! Расправы были по приговору полевого суда, — отвечает Анненков.

— Почему отдали распоряжение об организации суда и ведении этого дела?

— Мы предали суду тех, которые были замешаны в борьбе против нас!

— Вы говорите, что виселиц не было. Но раз в Уч-Арале вешали, значит, виселицы устанавливались?

— Не знаю, виселиц не устанавливалось!

— А как же вешали у вас? В ваших приговорах написано: «Лишить всех прав состояния и предать смертной казни через повешение. Как вешали?»

Анненкову надоело:

— Я не вдавался в технические подробности!

На суде были допрошены и свидетели-степняки. Их было восемь: шесть мужчин и две женщины из аулов Аксамбай, Деленбай, Лепсы, Жартас, Ашигул и аулов без названий, кочевавших у пикетов Аркат и Кызылмолла. Все они рассказывали о насилиях анненковцев над женщинами, порках, грабежах, сожжении жилья и угоне скота.

— А вообще, вы были когда-нибудь свидетелем порок?

— Никогда! — заявляет Анненков. — Я, наоборот, отдавал приказы по фактам порок и строго наказывал тех, кто этим занимался!

Интересные показания дал свидетель Абдылханов. Он рассказал, что его за тяжбу со скотовладельцем Шмелевым доставили в ставку Анненкова на пикет Аркат и объявили большевиком.

— У тебя есть сабля! — будто бы сказал ему Анненков. — Привези ее сюда или будешь расстрелян!

Сабля была доставлена. Она была старинная, стальная, золоченая, с серебряными частями, узорами, в дорогих ножнах. Анненков якобы ее присвоил, что на суде категорически отрицал.

— Я часто ездил между Сергиополем и Семипалатинском, — говорил он. — Во время остановок я много принимал жалоб, Такого продолжительного времени, как говорит свидетель, я на пикетах не проводил, так как останавливался на них только налить в автомобиль воды и бензин. Случай с саблей я не помню и не знаю, да и вообще думаю, что у киргиз шашек не было!

Лично я Анненкову верю и (в который раз!) попытаюсь доказать его порядочность, что, впрочем, он и сам уже неоднократно доказывал суду. И ни один из обвинителей не сделал ему упрека в запирательстве, лжи, введении суда в заблуждение. О его честности перед судом говорит и признание им фактов сожжения по его приказу пикетов, чтобы они не были использованы Красной армией, сопровождаемые сожжением аулов, зимовок, угоном скота, насилиями и убийствами, о чем рассказывал свидетель Насыкбаев.

— При отступлении пикеты вообще все сжигались! — говорит Анненков.

— Значит, свидетель верно говорит? — спрашивает председатель суда.

— Да, верно! — подтверждает Анненков.

Смею утверждать, что все, о чем говорили свидетели-киргизы, было сделано не анненковцами. Все аулы и пикеты, жителями которых они были, находились между Семипалатинском и Сергиополем, и дивизия Анненкова, пройдя эти места ускоренным маршем в 1918 году, следуя в Урджар и далее на Семиреченский фронт, больше в эти края не возвращалась. Факты, которые приводили свидетели, датируются ими концом 1918-го и 1919 годами, когда Анненков прочно увяз под Черкасской обороной. Анненковцы никак не могли появиться в это время между Семипалатинском и Урджаром, потому что им там нечего было делать: за охрану Сергиопольского тракта отвечал не Анненков, а генерал Ярушин. Поэтому все, о чем говорили свидетели-степняки, лежит на совести Ярушина и его преемника полковника Смердинского, но не Анненкова.

Нисколько не оправдывая насилия белых солдат над женщинами, хочу все-таки сказать, что их масштабы сильно преувеличены, потому что половина «изнасилованных» были доброволицами. Думать так мне позволяет следующее.

В казахских дореволюционных аулах отношение к сексу с чужими женщинами было довольно спокойным. Об этом рассказывает в своем «Казахском эротическом романе» Берик Джилкибаев{256}. Он пишет, что причинами, способствовавшими вольности казахов в области секса, были, с одной стороны, — многоженство, с другой — женщины, оставшиеся беспризорными после смерти хозяина юрты — жесиры (вдовы). Молодежь, говорит Желкибаев, находила общий язык с горячими молодухами, которых почтенный бай, естественно, не мог удовлетворять, и они находили тысячи способов встречаться и давать выход страсти. Не умея совладать с бесовским зудом в адском месте, пустившиеся в разврат при живых мужьях, токал (младшие жены) наставляли рога своим брюхатым мужьям-баям, и все было шито-крыто. Не забывали аульные верховоды и о жесирках, помня, что они еще женщины, и используя их женскую страсть по прямому назначению. А когда в аул приезжали путники, то и их ублаготворяли этими же женщинами.

И вот, в этих глухих аулах появляются молодые, здоровые, сильные, красивые, истосковавшиеся по женщинам мужики и парни. Они быстро разобрались в обстановке и установили контакт с токалками и жесирками, решительно устранив при этом их прежних поклонников. Их отношения были мирными, добровольными и ни в каких насилиях не нуждались. Если белое подразделение или группа солдат стояли в ауле постоянно, то «чужие» с сексуальными целями здесь не появлялись, потому что миром такой визит не кончился бы. Другое дело, если солдаты ненадолго заскакивали в аул, где не было гарнизона. Но и здесь они, люди ХХ века, степенные и богобоязненные, старались действовать без афиширования и по согласию. И, как и в дореволюционном ауле, все было шито-крыто, если факт не становился достоянием какого-нибудь болтливого мужика или бабы. Тогда, чтобы сохранить честь женщины и честь своего дома, ее близкие объявляли ее изнасилованной. А поскольку других командиров киргизы, да и не только они, не знали, то все валили на Анненкова, фамилия которого была у всех на слуху, хотя, разумеется, я не исключаю и отдельных фактов насилий, даже вопиюще безобразных.

И последний вопрос: мог ли Анненков остаться равнодушным к известию о владении одним из киргиз старинной саблей и мог ли он присвоить ее? Как человек военный, прекрасный фехтовальщик и любитель оружия, пропустить мимо ушей сведения о такой сабле он не мог. Но и отобрать ее у бедного киргиза при возможности щедро наградить того он не мог тоже! Его благородство и честность нами уже неоднократно доказаны. Кроме того, не в его правилах было подавать дурной пример своим подчиненным… Видимо, истории с саблей у Анненкова не было.

8 августа список свидетелей был исчерпан, и суд оглашает показания свидетелей, не прибывших на процесс. Среди них — показания свидетеля Анны Злобиной:

«В восемнадцатом году в Черкасском по распоряжению самого Анненкова распилили пилой моего мужа за то, что он хотел бежать. Одного старика посадили на кол посреди села, а другому завернули за шею ноги, и он в мучениях умер. Всех, кто не успел убежать, возили за реку, и там расправлялся с ними сам атаман Анненков: резали уши, носы, выкалывали глаза… В Осиновке закопали живьем 40 человек…»

Страшный рассказ, но по времени указанные свидетелем события опять-таки никак не могут быть отнесены на счет Анненкова. Мы уже давно знаем, что до октября 1918 года Анненкова не было не только в Черкасском, но и в Семиречье вообще! Анненков мог быть в Черкасском только после падения села, т. е. после 14 декабря 1919 года. Из показаний других свидетелей нам известно, что после взятия белыми Черкасского никаких насилий в отношении населения не было и всех повстанцев распустили по своим селам. Факты, сообщенные Злобиной, настолько неординарны, что, если бы они имели место, о них говорили бы и другие свидетели и мемуаристы, но эти факты больше нигде не упоминаются. До 14 декабря 1919 года Черкасское никогда ни занималось белыми, и на его территорию до этого времени не ступала нога белогвардейца. Все это дает возможность оценить показания Злобиной или как плод ее больного воображения, или как чекистскую фальсификацию. Последнее не исключается. Большие подозрения вызывает то, что свидетель Злобина, проживая уже в Семипалатинске, на процесс не явилась. Почему? Боялась взглянуть в глаза Анненкова, которого она нагло оговорила, или осуждения со стороны своих бывших земляков, видом не видавших и слыхом не слыхавших о зверствах, которые она приписывает Анненкову?

Видимо, факт убийства ее мужа все-таки был, но задолго до прихода Анненкова в Семиречье, и не в Черкасске, а где-то в другом месте, и атаман здесь ни при чем!

Суд стремился доказать, что Анненков и сам расстреливал пленных. В материалах суда на эту тему имеется лишь одно сомнительное показание: все тот же неутомимый Вордугин говорил о том, что ему рассказывал батареец Дерюгин, что в станице Кидыш (Урал) Анненков застрелил одного крестьянина. Принимать это показание за доказательство было никак нельзя, так как сам Вордугин, как всегда, этого не видел и передавал слова Дерюгина, который по этому эпизоду допрошен не был. Анненков это обвинение категорически отрицал, и суду обратное доказать не удалось. Однако суд несколько раз возвращался к этому вопросу:

— Вы ранее показывали, что сами лично не участвовали в порках и расстрелах. Вы это подтверждаете и сейчас?

— Нет, не участвовал!

— Значит, ваши руки чисты от крови?

Анненков смотрит в глаза обвинителя:

— Нет, не чисты: я отвечаю за каждого своего партизана!

Не найдя прямых доказательств личных расправ Анненкова с пленными, со своими солдатами и с местными жителями, суд, а точнее гособвинитель Павловский, нагромоздив кучу неверных и ложных посылок, косвенно все-таки обвиняет атамана в этом.

Несмотря на прокурорскую логику, обвинения Анненкова в личных расстрелах, порках и насилиях были сняты.

Анненков не отрицал, что в его дивизии были и порки, и расстрелы. Пороли в основном за дело: за нерадивость, за дисциплинарные проступки, воровство, расстреливали изменников, трусов, паникеров, торговцев наркотиками, за совершенные преступления, а также подозреваемых в большевизме. Однако масштабы этих эксцессов по прошествии десяти лет оказались сильно утрированными. Особенно постарались в этом бывшие красные партизаны, которые в своих воспоминаниях выдавали такие факты, которых не было и быть не могло!

Что касается расстрелов своих бойцов, то у красных они практиковались гораздо чаще и в бо́льших масштабах, чем в малочисленной дивизии Анненкова. И красноармейцы часто гибли не за собственные грехи, а несли коллективную ответственность. Тот же А. П. Кучин вспоминает:

«Однажды ко мне явился начальник заградительного отряда Креслин и доложил, что прибыли два батальона самарцев, оставив свои позиции. При допросе командиров батальонов выяснилось, что во время боя под деревней Верхне-Сульская их подразделения, потеряв связь с соседями, стали отступать, а потом пустились в бегство.

Посовещавшись с начальником дивизии Вахромеевым, мы решили наказать беглецов. О них было сообщено в Реввоенсовет армии.

И вот в Сок-Кармалинское срочно прибыл Ревтрибунал 5-й армии. На своем заседании 12 апреля 1919 года трибунал „рассмотрел дело двух батальонов Самарского сводного полка и комиссара того же полка Миронова, установил, что батальоны панически бежали из-под деревни Верхне-Сульская и тем самым предали своих товарищей“. Трибунал сурово осудил бойцов этих двух батальонов и вынес решение: „расстрелять через двадцать пятого по одному“. Политического комиссара полка Миронова „за непринятие мер приговорить к расстрелу, но ввиду ряда смягчающих вину обстоятельств и полного незнания военного дела, найти возможным направить его в дисциплинарный батальон на месячное воспитание“. В решении трибунала говорилось, что, если Миронов в течение месяца не оправдает доверия, он будет расстрелян на месте.

Приговор трибунала о расстреле каждого двадцать шестого был приведен в исполнение»{257}.

Анненковскую дивизию, вопреки фактам, называют карательной. Так общественный обвинитель Ярков, человек сугубо гражданский, на вечернем заседании 9 августа с чисто дилетантских позиций живописал перед притихшей, жадно внимающей аудиторией:

— Под защитой чехословацких штыков, с помощью которых пришла контрреволюция, местные военные организации и, в частности, анненковские карательные отряды и отряды особого назначения, контрразведка и прочие, творили такие ужасы, перед которыми даже их союзники чехи вынуждены были заявить, что они позволяют такие действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Все, даже самые дикие зверства, тускнеют перед зверством анненковских карательных отрядов.

Но дивизия Анненкова не была карательной. Она формировалась и предназначалась для решения боевых задач. Да и сам Анненков — боевой офицер, а не каратель. Мы уже убедились, что большинство обвинений в адрес Анненкова и анненковцев были ложными или являлись плодами оговоров или добросовестных заблуждений. И подсудимый вынужден даже об этом особо сказать:

— Я не буду говорить, что во многих преступлениях я и мой отряд не виноваты, но я хочу подчеркнуть, что много неверно приписывалось партизанскому отряду.

Несмотря на это, со стороны свидетелей постоянно звучали обвинения анненковцев в грабежах, изъятии продовольствия, фуража, скота, подвод и т. д. Заявления Анненкова, что в указанное свидетелями время и в называемых ими районах и селах его частей не было, суд не принимал во внимание и гнул свою линию. Во многих случаях Анненков был прав. Использование его имени реквизиторами было очень частым явлением. И не только потому, что эти экспроприаторы называли себя анненковцами, желая скрыть свою принадлежность к частям других командиров или переложить вину и ответственность за это на плечи Анненкова, а потому, что они знали, что имена их командиров для крестьян ничего не значат и под них они ничего не получат, а авторитет Анненкова был настолько высок, что достаточно было произнести его имя, и крестьяне давали все, зная, что тот рассчитается! Это самозванство в дальнейшем сыграет роковую роль в судьбе Анненкова, потому что его имя использовалось самозванцами годами. Что касается карательной деятельности, то ею вынуждены заниматься все армии мира в тех районах, где им оказывается сопротивление.

Сведений о карательной деятельности в Семиречье красных в советской печати практически нет и не могло быть, иначе были бы искажены сусальные образы красноармейца и Красной армии. Однако такая деятельность ими проводилась и довольно часто, а местное население несло при этом тяжелые повинности.

Бывший член 2-й Государственой думы, член Турккомитета (правительства Львова и Керенского), Председатель Совета Министров автономии Туркестана, член «Алаш-Орды», Председатель комитета по оказанию помощи киргизам Семиреченской и Сырдарьинской областей, инженер путей сообщения Мухамеджан Тынышпаев доносил 16 апреля 1919 года из Семипалатинска Верховному правителю адмиралу А. В. Колчаку:

«Верненский областной совдеп в мае 1918 года послал карательную экспедицию во главе с известным в области Мамонтовым (убитым в бою в поселке Маканчи) и Ивановым. Карательная экспедиция по пути убивала и грабила киргиз Верненского, Капальского, Лепсинского уездов.

В июне 1918 года убито красными 8000 киргиз в Лепсинском уезде.

Перебиты все мужчины-киргизы старше 6 лет, зимовки, юрты и прочее имущество сожжены, весь скот угнан. Летом 1918 года только в Лепсинском уезде реквизировано большевиками 10 000 лучших киргизских лошадей, реквизировались и реквизируются они до сих пор для отрядов Сибирской армии. В январе месяце получено было распоряжение о сборе податей и производстве конной переписи. В 1918 году киргизские области, за исключением небольшой территории, провели в тисках большевиков, которые взяли у них все, что только можно было. Население ограблено дотла, теперь несет непомерные тяготы, значительный процент хозяйств совершенно не существует, переучет кибиток не сделан и делать его сейчас нельзя, ибо таковой в конечном счете окажется неверным… Один из самых энергичных деятелей Отунчи Альжанов, член „Алаш-Орды“, член Учредительного собрания, в поселке Маканчи (около Урджара) попал в руки большевиков и ими зверски сожжен, там же тяжело ранен другой член „Алаш-Орды“ и член Учредительного собрания Садык Аманжолов, дважды ранен член Семиреченского областного совета „Алаш-Орды“ Н. Ниязов»{258}.

Не щадили красные и пленных, особенно офицеров. Красный партизан И. П. Маздрин вспоминает: «В первые месяцы боев с белогвардейцами партизаны не щадили офицеров, захваченных в плен. Их тут же, на месте, расстреливали. Военный отдел установил награду в тысячу рублей за каждого взятого в плен офицера, доставленного партизаном в штаб своей части или соединения»{259}.

Анализ и оценку показаний свидетелей по семипалатинскому эпизоду дал защитник Борецкий.

— Один свидетель говорит, — докладывает он свои выводы суду, — что в Сергиополе он видел горы трупов, человек 150. В Сергиополе 160 дворов, станица казачья. Поэтому Анненкову не было никакой надобности расправляться со своими. Но откуда же трупы? Свидетель Назаренко говорит, что был бой под Енрекеем, может быть, сюда привезли убитых и раненых? Свидетель Горин показывает, что в Сергиополь пришла разбитая дутовская армия и оставила 600 тифозных больных, Может быть, что эти трупы и есть дутовские солдаты?

Свидетель Ситников показывает, что при наступлении 2-го Степного корпуса была разбита Шмидтовка и Троицкое. При чем же здесь Анненков?

Сличив показания первого свидетеля с показаниями второго, я сделал вывод, что карательные эксцессы производились до прихода Анненкова и после его ухода, так как он пришел 26 октября и ушел 27 ноября. И прав Анненков, который говорит, что во время его пребывания в Семипалатинске отряд не был использован в карательной экспедиции. Семипалатинская губерния, согласно приказу № 34 от 15 февраля, имела уполномоченных Степного корпуса в уездах. В Каркаралинском уезде был полковник Караев, в Усть-Каменогорском — Виноградский и так далее, а Анненков являлся уполномоченным 2-го корпуса на театре военных действий Семиречья, поэтому он не мог вторгаться в сферу действий хотя бы того же Караева. После ухода Анненкова, как видно из приказа № 236, штаб пополнения[120] считался прибывшим 1 марта в Семиречье. Свидетельские же показания как раз подстверждают, что карательная деятельность развилась, как я уже сказал, с марта девятнадцатого года. По документам, которые имеются в деле, все карательные действия нельзя принимать на баланс Анненкова, а что касается остальных штабов пополнения, то ясно, что, будучи за 700 верст, он не мог усмотреть за их действиями. Он протестовал против того, чтобы части, находящиеся в Семипалатинске и творившие там карательные экзекуции, носили имя Анненкова. Об этом свидетельствует приказ, помещенный в газете «За Родину!». По тракту на Урджар, — продолжает Борецкий, — в начале девятнадцатого года было спокойно. Летом произошло восстание Орлов, которые подходили к Сергиополю. Их отбивали сергиопольские казаки и Ярушинский полк, который в это время шел в Семиречье. Анненкова в это время в этих местах не было, так как он 14 июля вел наступление на Андреевку, а китайцы наступали на Герасимовку, и все действия, произведенные в районе Сергиополя, нужно отнести на баланс действовавших там частей, которые производили зверства — пилили пилой, бросали на борону и так далее. Анненкова там не было! Когда говорил прокурор, то он упустил из виду действия капитана Виноградова с июня по октябрь восемнадцатого года. Виноградов прошел с огнем и мечом с Урджара до Лепсинска, так что показания Логиновой и других о зверствах в восемнадцатом году в этом районе нужно отнести на счет отряда Виноградова.

Разгром села Сазы, как нам известно, произошел из-за национальной розни крестьян и казаков. Там произвел расправу командир самоохранной маканчинской сотник Арбузов.

Нельзя утверждать, что в Колпаковке уничтожено 580 человек и что Карабулак сметен с лица земли. Из свидетелей только Вордугин, который прошел весь путь с Анненковым, от Верхне-Уральска до Уч-Арала, дал некоторые ценные материалы. В его показаниях вы не увидите ни одного факта из тех ужасов, о которых говорили здесь сотни свидетелей. Вордугин впоследствии организовал восстание против Анненкова, и в настоящее время он бы сказал нам об этих ужасах, даже если бы он не видел их сам, то мог бы об этом слышать.

Константиновку жгли полковник Слюнин и Бычков. Вина Анненкова в том, что он не расстрелял этих полковников.

Остановился Борецкий и на показаниях свидетелей-киргиз. Он сказал, что, по их показаниям, анненковцы грабили и жгли их аулы.

— Но не нужно забывать, что по этому тракту (Сергиополь — Уржар, Сергиополь — Верный. — В. Г.) отступал как раз в это время Второй Степной корпус, а Анненков дальше 2-го пикета от Арката не был!

Я мог бы бесконечно долго оправдывать Анненкова, приводя все новые и новые аргументы необоснованности и предвзятости его обвинения. Но и сказанного, полагаю, достаточно, чтобы для читателя это было очевидно.

В феврале 2000 года казаки Семиреченской казачьей общины обратились в Главную Военную прокуратуру Российской Федерации с ходатайством о реабилитации Анненкова и Денисова. Не буду его пересказывать, а приведу полностью.

Главная военная прокуратура

Российской Федерации

Россия, 119021, г. Москва,

Переулок Хользунова, д. 14

Заявление о реабилитации

На основании статьи 3 Закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий», предусматривающей реабилитацию лиц, которые были осуждены по политическим мотивам за государственные и иные преступления, мы обращаемся к Вам с просьбой пересмотреть уголовное дело в отношении бывшего командующего Отдельной Семиреченской армии в 1919–1921 годах генерал-майора Анненкова Бориса Владимировича, 1889 года рождения и бывшего начальника штаба Отдельной Семиреченской армии генерал-майора Денисова Николая Александровича, 1891 года рождения. Атаман Б. В. Анненков и его начальник штаба Н. А. Денисов были кадровыми офицерами Российской армии, не изменившими своему долгу и присяге до конца. Б. В. Анненков с начала Первой мировой войны находился на Германском фронте, где за проявленный героизм и мужество был награжден Георгиевским оружием, орденом Св. Георгия 4 ст., французским орденом Почетного легиона и английской золотой медалью «За храбрость». После Октябрьского переворота Б. В. Анненков, оставаясь верен присяге и своим убеждениям, продолжил борьбу с узурпировавшими власть коммунистами, вплоть до мая 1920 года, когда под давлением обстоятельств вынужден был отступить в Китай с остатками своей армии. В 1926 году в отношении Анненкова и Денисова был совершен террористический акт на территории Китая, когда они были похищены и тайно вывезены в СССР.

Судебный процесс над Б. В. Анненковым и Н. А. Денисовым состоялся с 25 июля по 13 августа 1927 года в городе Семипалатинске. На основании полностью сфабрикованных данных выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР Б. В. Анненков и Н. А. Денисов были приговорены к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 24 августа 1927 гола.

Таким образом, по отношению к атаману Анненкову и Н. А. Денисову бывшим руководством СССР были применены меры государственного принуждения, сначала в виде лишения их свободы, а затем и жизни по политическим мотивам, т. е. политические репрессии, как к активным оппонентам советской власти.

На основании вышеизложенного просим Вас реабилитировать Анненкова Бориса Владимировича и Денисова Николая Александровича, восстановить их добрые имена, а уголовное дело в отношении их, как откровенно сфальсифицированное, прекратить

Атаман Семиреченской казачьей общины

Г. Ф. Беляков

Походный атаман СКО

М. И. Уланов

Товарищ атамана СКО

А. Г. Воронцов

Редактор «Семиреченского Казачьего Вестника»

Ю. А. Шустов

Член СКО

М. Н. Ивлев{260}.

Ответ Прокуратуры пришел неожиданно быстро и, конечно, отрицательный. Вот он:

Генеральная прокуратура

Семиреченская казачья община

Российской Федерации 480012, г. Алматы

Главная военная прокуратура

ул. Виноградова, д. 85

Пер. Хользунова, 14 Москва, Россия, К-160 Белякову Г.Ф, Щеглову А. А.,

24.84.02.№ 7уа-653-98

Воронцову А. Г., Шустову Ю. А., Ивлеву М. Н.

Ваше обращение от 22 февраля 2002 года, в котором Вы просите реабилитировать Анненкова Б. В. и Денисова Н. А., поступило в Главную военную прокуратуру и рассмотрено.

Сообщаю, что уголовное дело в отношении указанных лиц было изучено в ГВП РФ и с заключением направлено в Верховный суд РФ.

7 сентября 1999 Военной коллегией Верховного суда Российской Федерации Анненков и Денисов признаны не подлежащими реабилитации.

Оснований для вынесения протеста на отмену принятого решения не имеется.

Определение Военной коллегии Верховного суда РФ об отказе в реабилитации Анненкова и Денисова Вы можете обжаловать в Президиум Верховного суда Российской Федерации.

Врио начальника Управления реабилитации

жертв политических репрессий ГВП

Л. П. Копалин{261}.

Никакого определения об отказе в реабилитации казакам выслано не было. Опытнейшие юристы Прокуратуры или не знали, что Закон требует в таком случае направлять истцам свое решение, выраженное в форме определения, или умышленно не стали этого делать, а недостаточно грамотные в юридическом плане казаки определение не потребовали и не обжаловали. Зато они выразили свое отношение к факту отказа по-казачьи прямо, без экивоков:

«Ознакомившись с этим письмом, мы пришли к выводу, что оно больше походит не на ответ, а на отписку обюрократившихся чинуш. В своем послании ГВП РФ делает заявление, что Б. В. Анненков и Н.А Денисов признаны не подлежащими реабилитации, однако на основании чего было принять такое решение, там не посчитали нужным дать нам хоть какое-то объяснение.

Из этого следует однозначный вывод, что у них просто не нашлось сколько-нибудь достаточных оснований для отказа в реабилитации этих рыцарей Белой гвардии, мученически погибших за Святую Русь в застенках ЧК.

Ответ Главной Военной прокуратуры совершенно ясно указывает на то, что там сидят потомки тех красных палачей и садистов, которые устроили геноцид казачества и всего Русского народа, которые не могут ни поступать, ни мыслить иначе, чем их преступные отцы и деды, и поэтому не способны подойти к рассмотрению этого дела с объективной, непредвзятой точки зрения»{262}.

С тех пор многое изменилось. Ушла в прошлое старая власть, ушли со своих постов старые кадры, непримиримые в оценке деятелей Белого движения. Под звуки траурных маршей, с почетными караулами и салютами похоронены в центре Москвы на кладбище Донского монастыря генералы А. И. Деникин и В. О. Каппель, в память руководителей Белого движения возводятся монументы, приводятся в порядок могилы рядовых воинов. И это правильно: в той войне каждая из сторон билась за свое и каждая считала себя единственно правой. Люди уже давно простили друг друга. Пора уже замириться и юридически.

Я рад, что мне удалось на основе найденных документов снять с атамана ряд обвинений. Надеюсь, это поможет вернуть ему доброе имя.

О доблести и славе

Но человек рождается на страдание, как искры, чтоб устремиться вверх.

Иов 5:7

Отзвучал мягкий голос автора, завершен его неспешный и обстоятельный разговор с читателем, перевернута последняя страница яркой человеческой жизни, по лабиринтам которой с ее безднами и вершинами провел нас Вадим Алексеевич Гольцев.

Непростая вышла дорога — под стать личности главного героя, которому выпала столь заметная роль в известной российской драме под названием «Революция и Гражданская война».

События, даты, лица этой драмы — все промелькнуло перед нами, чтобы оставить след в душе и сознании. Каков же он, этот след?

* * *

В конце XIX столетия в России на белый свет пришел щедро одаренный человек, в котором счастливо соединились разносторонние способности — к языкам, к литературному творчеству, к работе с людьми. Способности эти еще и оказались увенчаны стратегическим, при этом неординарным, мышлением, слиты с великолепными личными качествами и отшлифованы прекрасной военной выучкой. Но… эта незаурядная личность действовала в сем мире в столь роковые минуты, что со всей своей человеческой мощью стала (или была сделана) воплощением злого гения на просторах Семиречья. Платой за это — по всем счетам, в том числе и чужим, — стала собственная жизнь…

Такова была в тот смутный момент неодолимая логика общественного бытия, что уготованные Б. В. Анненкову по дате рождения исторические перипетии в совокупности с выбранной воинской стезей не оставили ему, как и большинству его современников, возможности избежать этой гибельной участи. Не было в ту пору иного пути в охваченной великим пожаром России (для тех, кому она была дорога́), и невозможно было пройти белоснежным ангелом по одной-единственной дороге, грязной и кровавой…

В этом убеждает и масштабная панорама событий, развернутая в книге, и авторское радение о справедливости, и его стремление открыть читателю во всей полноте завидную доблесть своего героя и, сохранив объективность, все-таки развеять недобрую славу о нем.

Многолетние разыскания автора вызывают уважение к его трудам и наверняка заставят даже убежденных противников атамана более внимательно и непредвзято взглянуть на личность Бориса Владимировича Анненкова и его непростую судьбу, однако автор — при четко обозначенной его позиции — оставляет читателю право на собственное мнение, помочь составить которое призваны включенные в повествование многочисленные документы и свидетельства участников описываемых событий.

Нельзя не заметить на страницах книги рядом с атаманом еще одного главного героя, вернее антигероя, с которым всеми силами борется автор. Этим антигероем является ложь, развенчанию которой фактически и посвящена вся книга. Автор выбирает себе в помощники ПРАВДУ: только она и может одолеть ложь и сделать доблесть истинной, а славу — добрую ли, худую ли — заслуженной.

Это только кажется, что все прошло-минуло. Пепел войн — всегда горячий. Поворошишь — и вспыхнет. И не только в памяти, но и в жизни…

Валентина Благово

Анненковы

I

1. Константин Петрович Анненков, р. в 1801 г., ум. 3 декабря 1865 г. и погребен в Новгороде, на Тихвинском кладбище. (Русский провинциальный некрополь. Том 1. М., 1914. — С.36.

Из дворян Киевской губернии. 1817 г. — в службу вступил, 1858 г. — майор в отставке.

Жена 1-я Сведения не сохранились.

Жена 2-я Мария Андреевна Малахиева (?)

II

2/1 Митрофан Константинович, р. 22 декабря 1833 г.

3/1 Елизавета Константиновна, р. 26 февраля 1834 г.

4/1 Николай Константинович, р. 26 сентября 1835 г.

5/1 Виктор Константинович, р. 13 ноября 1840 г.

6/1 Владимир Константинович, р. 18 июня 1849 г. Отставной подполковник.

7/1 Андрей Константинович, р. 29 июня 1856 г.

(Ист.: Руммель, Голубцов. Том 1. — С. 72–73. Руммель и Голубцов пишут, что от 1-й жены у К. П. Анненкова были сын и дочь, Митрофан и Елизавета. А как же подряд родившийся Николай?

Я предполагаю, что от 1-й жены были первые четверо, а от 2-й жены Владимир и Андрей. Почему так? А вот следующий источник: Голицын П. П. Список дворянских родов Новгородской губернии, внесённых в дворянскую родословную книгу с 1787 г. по 1-е января 1910 года. Новгород. 1910. — С.23. Там говорится, что Мария Андреевна Анненкова с сыновьями Владимиром и Андреем по определению ДДС от 15 ноября 1866 г. внесены во 2-ю часть ДРК Новгородской губернии по Новгородскому уезду и утверждены указом Сената 21 декабря 1866 года за № 6238.)

III

8/6 Аркадий Владимирович.

9/6 Борис Владимирович, 1889–1927 гг. Известный атаман.

10/6 Николай Владимирович.

(Ист.: Голицын П. П. Список дворянских родов Новгородской губернии, внесённых в дворянскую родословную книгу с 1787 г. по 1-е января 1910 года. Новгород. 1910. — С.23.

Аркадий, Борис и Николай, дети Владимира, определением Новгородского ДДС от 18 ноября 1898 года внесены во 2-ю часть ДРК по Новгородскому уезду.)

Хохлов В. П.

Список использованной литературы

Проклятая фамилия

1. Павловский П. И. Анненковщина. По материалам судебного процесса в Семипалатинске 25/VII-12/VIII 1927 г. — М.-Л.: Госиздат, 1928. — С. 11, 15.

2. Менгалв К. Н. Дело атамана Анненкова и Денисова// Вестник Верховного Суда и Прокуратуры СССР. — П., 1927. — № 4. — С. 44.

3. Роспись государственным преступникам, Приговоры Верховного Уголовного суда осужденным к разным казням и наказаниям. Восстание декабристов. Документы. — М.: Наука, 1980. — Т. ХVII. — С. 230.

4. Брызгалова М. В. Иван Александрович Анненков // Декабристы в воспоминаниях современников. — М.: Издательство Московского университета, 1988. — С. 353–354.

5. Хохлов В. П. По странам рассеяния. Рецензия на работу дальневосточного краеведа Хисамутдинова В. А. «Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и в Южной Америке». // Библиографический словарь. — Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2000. — С. 324.

Портрет

6. Брызгалова М. В. Указ. соч. — С. 353–354.

7. Шалагинов В. К. Конец атамана Анненкова. — Новосибирск: Западно-Сибирское книжное издательство, 1969.

8. Шалагинов В. К. Указ. соч. — С. 15.

9. Шалагинов В. К. Указ. соч. — С. 17.

10. Куприн А. И. Юнкера. Избранные сочинения в 2 т. Т. 2. — Фрунзе: Кыргызстан,1982. — С. 130–131.

11. Кибовский А. В. Сибирский цирюльник. Правда и вымысел киноэпопеи. — М.: ООО «Издательский центр „Экспринт“», 2000.

12. А. Марков. Военно-учебные заведения России. Царская сотня. [Электронный ресурс] — Казачество. — http://blogs.privet.ru/commity/kasaki/39047450/.

13. Краснов П. Н. На рубеже Китая // Простор. Литературно-художественный и общественно-политический журнал. Издание Союза писателей Казахстана, 1988. — № 4. — С. 118.

14. Краснов П. Н. Кинематограф. Письмо с дороги. Город Верный // Простор, 2000. — № 10. — С. 98–99.

15. Краснов П. Н. Амазонка пустыни. У подножья божьего трона // Простор, 2001. — № 9. — С. 71–132.

16. Краснов П. Н. На рубеже Китая // Простор, 1988. — № 4. — С. 119.

17. Краснов П. Н. На рубеже Китая. — С. 119.

18. Краснов П. Н. Кинематограф, Письмо с дороги. Город Верный. — С. 98–99.

19. Краснов П. Н. На рубеже Китая. — С. 121.

20. Краснов П. Н. На рубеже Китая. — С. 117.

21. Мартьянов С., Мартьянова М. Дело Анненкова. Документальная повесть// Простор, 1970. — № 11. — С. 113.

22. Кучкин А. П. В боях и походах от Волги до Енисея. Записки военного комиссара. — М.: Наука, 1969. — С. 544.

23. Заика Л. М., Бобренев В. А. Атаман Анненков // Военно-исторический журнал (далее — ВИЖ), 1991. — № 11. — С. 82.

24. Заика Л. М., Бобренев В. А. Атаман Анненков // ВИЖ, 1990. — № 10. — С. 70.

25. Оленич-Гнетенко А. П. Суровые дни // Суровое время. Воспоминания. — Новосибирск: Омское книжное издательство,1959. — С. 177.

26. Алдан-Семенов А. И. Красные и белые. — М.: Советский писатель, 1979. — С. 477.

27. Алексеев Н. Атаман унес тайну в могилу // Караван. — 3 апреля 1998 года.

28. Балакшин П. П. Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение Белой Эмиграции на Дальнем Востоке. — Том 1. — Сан-Франциско — Париж — Нью-Йорк: Сириус, 1958. — С. 272–279.

29. ЦГА РК. Ф 1897. О. 1. Д. 450. Л. 54.

30. Григорьев В. Операция «Атаман» // Чекисты Казахстана. — Алма-Ата: Казахстан,1971. — С. 291.

31. Шалагинов В. П. Указ. соч. — С. 19.

32. Краснов П. Н. На рубеже Китая // Простор, 1998. — № 4. — С. 120.

33. Краснов П. Н. На рубеже Китая // Простор, 1998. — № 4. — С. 119.

Ермака Тимофеева полк

34. Казачьи войска. Хроника гвардейских казачьих частей. Справочная книжка Императорской Главной квартиры. По 1 апреля1912 года. — С. 276.

35. Симанов. Н.А. К истории Сибирского № 1-го Ермака Тимофеева полка. Составлена для нижних чинов, типография окружного штаба. Шишов А. В. Юденич. Генерал суворовской школы. — М.: Вече, 2004. — С. 187–188.

36. Ивлев М. Н. Певица доблести, скорби и неизбывного горя // Простор, 2000. — № 1. — С 47.

На Германском фронте

37. Заика Л. М., Бобренев В. А. Атаман Анненков // ВИЖ, 1991. — № 3. — С. 68–69.

38. Чайкина М. Убивая сотни людей, они считали, что спасают Родину // Алтайская правда. — 18 апреля 1997 г. — № 92.

39. Брусилов А. А. Мои воспоминания. — М.: Воениздат, 1963. — С. 166–168.

Омская кадриль

40. Вопросы истории Компартии Казахстана. — Выпуск 19. — Алма-Ата: Казахстан, 1988. — С. 69.

41. Вегман В. Д. Сибирские контрреволюционные организации в 1918 году // Сибирские огни, 1928. — Кн. 1. — Январь — февраль. — С. 140.

Белый дебют

42. Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. В 2 кн. Кн. 1. — М.: «Айрис-Пресс», 2004. — С. 146.

43. Петров И. Ф. В камне и бронзе. История Сибири в памятниках. — Омск: Омское книжное издательство,1991. — С. 215.

Верхне-Уральский фронт

44. Большая энциклопедия / проф. С. Н. Южакова, проф. П. Н. Милюкова. — 3 изд. — СПб.: типолитография Книгоиздательского товарищества «Просвещение». — Т. 4. — б.г. — С. 700.

45. Машин М. Д., Семьянинов В. С. Вооруженная борьба трудящихся Южного Урала против внутренней и внешней контрреволюции. — Иркутск: Издательство Иркутского университета, 1991. — С. 54.

46. Лисовский Н. К. Разгром дутовщины. 1917–1919 гг. — М.: Воениздат, 1964. — С. 68–69.

Черный Дол

47. Мирзоев В. Г. Партизанское движение в Западной Сибири. — Кемерово: Кемеровское книжное издательство, 1957. — С.18.

48. ЦХАФАК. Ф. 1061. О. 1. Д. 311. Л. 2.

49. Парфенов П. Сибирские эсеры и расстрел славгородских крестьян в августе 1918 года. (К процессу эсеров) // Пролетарская революция (исторический журнал Истпарта). — 1922. — С. 63.

50. Теребило Г. П. История организации ВКП(б) в Славгородском округе Сибирского края.1917. Рукопись. — ЦХАФ Алтайского края. Ф.1061. О. 3. Д. 52. Л. 5.

51. Шелестов Д. К. Борьба за власть Советов на Алтае. — М.: МГУ, 1956. — С. 97.

52. Мирзоев В. Г. Партизанское движение в Западной Сибири. — Кемерово: Кемеровское книжное изд., 1957. — С. 19–21.

53. Заика Л. М., Бобренев В. А. Атаман Анненков // ВИЖ, 1991. — № 3. — С.71.

54. История Сибири. — Т. 4. — Л.: Наука, 1968. — С. 107.

55. Теребило Г. П. Указ. Соч. — ЦХАФ АК. Ф. 1061. О. 3. Д. 52. Л. 3.

56. Пролетарская революция. — 1922. — № 7. — С. 70.

57. Пролетарская революция. — 1922. — № 7. — С. 72.

58. Мирзоев В. Г. Указ. соч. — С. 21–22.

59. История Сибири. — Указ. соч. — С. 107.

60. Заика Л. М., Бобренев В. А. — Указ. соч. // ВИЖ, 1991. — № 3. — С. 71.

61. Павловский П. И. Указ. соч. — С. 39–40.

62. Чуев Т. М. Чернодольское восстание // Сибирские огни, 1926. — № 5–6, сентябрь — декабрь. — С. 165–166.

63. ЦХАФ АК. Ф. 5876. О. 3. Д. 69. Л. 3.

64. Романенко И. И. Воспоминания о Чернодольско-Славгородском восстании и зверствах карательных экспедиций. — ЦХАФ АК. Ф. 5876. О. 1. Д. 224. Л. 10.

65. Заика Л. М., Бобренев В. А. Атаман Анненков // ВИЖ, 1991. — № 3. — С. 70–71.

66. Поляков Я. С. В степи кулундинской // Этих дней не смолкнет слава. Сборник воспоминаний. — Барнаул, 1967. — С. 160–161.

67. Стенографический отчет по процессу дела Анненкова // Архив ФСБ по Алтайскому краю. — Ф. 10. О. 1. Д. 5.

68. Мирзоев В. Г. Указ. соч. — С. 21.

69. Голинков Д. Л. Как каялся атаман Анненков // Крушение антисоветского подполья в СССР. 1917–1925. — М.: Госполитиздат, 1975. — С. 661.

70. Дрыгин С. Д. Новые материалы к Славгородскому восстанию. Алтайский сборник. Алтайское отделение Всероссийского фонда культуры. Алтайская краеведческая ассоциация. — Выпуск ХVI. — Барнаул, 1995. — С. 197.

71. Теребило Г. П. Указ. соч. — ЦХАФ АК. Ф. 1061. О. 3. Д. 52. Л. 5.

72. ЦХАФ АК. Ф. 5876. О. 1. Д. 17. Л. 2.

73. Романенко И. И. Указ. соч. — ЦХАВ АК. Ф. 5876. О. 1. Д. 226. О. 1. Л. 3.

Мятеж

74. История Казахской ССР. — Том 4. — Алма-Ата: Наука, 1977. — С. 100–101.

75. Митропольская Т. В. Из истории Семиреченского казачества. — Алматы: «Эдиэт Пресс», 1977. — С. 37.

76. Архив Президента РК. Ф. 811. О. 4. Д. 10. Л. 6, 17.

77. Алма-Ата в период Октября и в годы Гражданской войны 1917–1920 гг. Летопись событий. — Алма-Ата: Казахское объединенное государственное издательство, 1940. — С.144.

78. Затыльников Н. Н. К истории Семиреченского фронта // Казахстан в огне Гражданской войны. Сборник воспоминаний. Алма-Ата: Казахское государственное издательство, 1960. — С. 20.

79. Покровский С. Н. Победа Советской власти в Семиречье. — Алма-Ата: издательство АН. Каз. ССР, 1961. — С.177.

80. Бабурин Д. С. Из истории Гражданской войны в Семиречье. Труды Историко-архивного института. — Т. 3. — М.: Издательство Московского университета, 1947. — С. 222.

81. Родичкин И. Б. Незабываемые дни. — Алма-Ата: Казгосиздат, 1958. — С. 35.

82. Харченко Г. Т. 399 дней в огненном кольце. Воспоминания участника Черкасской обороны. — Алма-Ата: Казахстан, 1984. — С. 20.

83. Елагин А. С. Из истории героической борьбы партизан Семиречья. — Алма-Ата: издательство Академии наук Каз. ССР, 1957. — С. 10.

84. Харченко Т. Г. Указ. соч. — С. 20.

85. Покровский С. Н. Указ соч. — С. 178.

86. Харченко Т. Г. Указ. соч. — С. 20.

87. Фурманов Д. А. — Мятеж. — Йошкар-Ола: Марийское книжное издательство, 1972. — С. 100–101.

88. Фурманов Д. А. Указ. соч. — С. 101.

89. Фурманов Д. А. Указ. соч. — С. 102–103.

90. Харченко Т. Г. Указ. соч. — С. 212–213.

91. ЦГА РК. Ф.1454. О. 1. Д. 2. Л. 20.

92. ГААО. Ф. 468. О. 1. Д. 97. Л. 100.

93. Покровский С. Н. Указ. соч. — С. 182.

94. За советский Туркестан. Сборник воспоминаний. — Ташкент: Госиздат Уз. ССР, 1963. — С. 263.

95. Фурманов Д. А. Указ. соч. — С. 104.

96. Харченко Г. Т. Указ. соч. — С. 29–30.

97. ЦГА РК. Ф. 1454. О. 1. Д. 2. Л. 30, 32.

98. Борсук Ф. Черкасская оборона // «Большевик Казахстана». — 1940. — С. 9.

99. Тулекеева К. Б. Черкасская оборона. — Алма-Ата: Казахское государственное книжное издательство,1957. — С. 56–57.

100. Елагин А. С. Указ. соч. — С. 10.

101. Харченко Г. Т. Указ. соч. — С. 51.

102. Харченко Г. Т. Указ. соч. — С. 57.

Отряд — Дивизия — Армия

103. Клавинг В. В. Белая Гвардия. — СПб.: Ольга, 1999. — С. 228–229.

104. ЦГА РК. Ф.1897. О. 1. Д. 448. Л. 61–62.

105. Павловский П. И. Указ. соч. — С.25.

106. Павловский П. И. Указ. соч. — С. 27.

107. Павловский П. И. Указ. соч. — С. 28.

108. ГААО. Ф. 811. О. 4. Д. 35.

109. Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак: Поворотный момент русской истории1918–1920 гг.: Впечатления и мысли члена Омского правительства. — М.: Айрис-Пресс, 2008. — С. 379.

110. Герасимов М. Н. Пробуждение. — М.: Воениздат,1965. — С. 250.

111. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917–1920 гг. — М.: Наука, 1969. — С. 33.

112. Таблица «Дисциплинарные взыскания» // Большая энциклопедия / С. Н. Южаков, проф. П. Н. Милюков. — 4-е изд. — Т. 8. — СПб.: Типография Т-ва «Просвещение». — С. 497.

113. Обухов В. Г. Схватка шести империй. Битва за Синьцзян. — М.: Вече, 2007. — С. 123.

114. Болдырев В. Г. Директория. Колчак. Интервенты. — Новониколаевск: Сибкрайиздат, 1925. — С. 83.

115. Болдырев В. Г. Указ. соч. — С. 83.

116. Будберг А. П. Дневник белогвардейца. — Новосибирск: Новосибирское книжное издательство, 1991. — С. 237–238.

117. Будберг А. П. Дневник белогвардейца. Цитируется по: Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. — Кн. 2. — М: «Айрис Пресс», 2004. — С. 210.

118. Обухов В. Г. Указ. соч. — С. 123.

119. Громов И. За власть Советскую! Воспоминания командира партизанского корпуса. — Барнаул: Алтайское книжное издательство, 1966. — С. 77.

120. Будберг А. П. Указ. соч. — С. 250.

121. ЦГА РК. Ф.109. О. 1. Д. 7. Л. 36а.

Театр военных действий в Северном Семиречье

122. Межинский Н. А. В долине Алаколя // Новая жизнь (Уч-Арал). — 1971. — № 71–78.

На Семиречье

123. Черкасская оборона (июнь 1918 — октябрь 1919) Документы и материалы. — Алма-Ата: Казахстан, 1968. — С. 50.

124. Покровский С. Н. Указ. соч. — С. 266.

125. Елагин А. С. Указ. соч. — С. 30.

126. Черкасская оборона (июнь 1918 — октябрь 1919). — С. 86–87.

127. Елагин А. С. Указ. соч. — С. 37.

128. Покровский С. Н. Указ. соч. — С. 247.

129. Черкасская оборона (июнь 1918 — октябрь 1919). — С. 7.

130. Борсук Ф. Указ. соч. — С. 63.

Алаши

131. Алаш-Орда. Сборник документов. — Алма-Ата: Айкап, 1992. — С.142.

132. М. В. Фрунзе на фронтах Гражданской войны. Сборник документов. — М.: Воениздат Народного комиссара обороны Союза СССР, 1941. — С. 245–247.

133. ЦГА РК. Ф.109. О. 1. Д. 7. Л.14.

134. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 16. Л.19.

135. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 7. Л.13, 21.

Горные Орлы Тарбагатая

136. Фурманов Д. М. Указ. соч. — С. 102.

137. Елагин А. С. Красные горные орлы Тарбагатая. — Алма-Ата: Казгосиздат, 1961. — С. 17.

138. Алма-Ата в период Октября и в годы Гражданской войны. (1918–1920 гг.). — Алма-Ата: Казахское объединенное государственное издательство, 1940. — С. 202.

139. Пахмурный П. М. Коммунистическая партия — организатор партизанского движения в Казахстане. — Алма-Ата: 1965. — С. 359.

140. Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и в Казахстане. — Т. 2. — Алма-Ата: Наука. — С. 325.

141. Черкасская оборона (июнь1918 — октябрь 1919). Указ. соч. — С. 147.

Окопный сход. Падение обороны

142. Босяк Ф. Воспоминания о Черкасской обороне. — Архив Президента РК. Ф. 811. О. 4. Д.??? Л. 41–42.

143. Босяк Ф. Указ соч. — Ф. 811. О. 4. Д.??? Л. 46.

144. Босяк Ф. Указ. соч. Л. 47–48.

145. Подшивалов С. С. Рукопись: «Воспоминания о революционном движении в Лепсинском уезде. Памяти 10-летия Красной Армии и защитников революции». — Алматы: Национальная библиотека Республики Казахстан, редкий фонд. — С. 7.

146. Подшивалов С. С. Указ. соч. — С. 7.

147. Тулекеева К. Б. Указ. соч. — С. 97.

148. Харченко Г. Т. Указ. соч. — С. 90.

149. Пахмурный П. М. Указ. соч. — С. 350.

Ионов

150. Белая Россия. Альбом № 1. Составлен Ген. штаба ген.−лейт. С. В. Денисовым. — Нью-Йорк: Издание Главного управления зарубежного Союза русских инвалидов, 1937. — С. 106.

151. Митропольская Т. Б. Указ. соч. — С. 68–80.

152. Шалагинов В. К. Указ. соч. — С. 51.

153. Шалагинов В. К. Указ. соч. — С. 51–52.

Денисов

154. Мартьянов С., Мартьянова М. Дело Анненкова // Простор, 1970. — № 11. — С. 108.

Дутов

155. Воинов В. Жизнь и смерть атамана Дутова // Уральский следопыт. — 1993. — № 3. — С. 7.

156. Воинов В. Указ. соч. — С. 7.

157. Воинов В. Указ. соч. — С. 8.

158. Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. В 2 кн. Кн. 2. — М.: «Айрис-Пресс», 2004. — С. 454–455.

159. Белые в Китае // Сибирские огни, 1923. — № 1–2.

160. ЦГАОР. Ф. 5673. О. 1. Д. 6. С. 87.

161. Молоков И. Е. Разгром Бакича. — Омск: Западно-Сибирское книжное издательство, Омское отделение, 1979. — С. 10.

162. Молоков И. Е. Указ. соч. — С. 10.

163. Молоков И. Е. Указ. соч. — С. 10.

Интервенты — Колчак — Атаманы — Анненков

164. Болдырев В. Г. Директория. Колчак. Интервенты. С. 104.

165. Протоколы заседаний Чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака (стенографический отчет) // Колчак Александр Васильевич. Последние дни жизни. — Барнаул: Алтайское книжное издательство. — С. 204–205.

166. История Сибири. Указ. соч. — С. 113.

167. Семенов Г. М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. — М.: ОСТ, 2002. — С. 213.

168. Лившиц С. Г. Верховный правитель и атаман Семенов. (К истории «семеновского инцидента») // Из истории интервенции и Гражданской войны в Сибири и на Дальнем Востоке. 1917–1922. — Новосибирск: Наука. Сибирское отделение, 1985. — С. 177–189.

169. Иоффе Г. З. Колчаковская авантюра и ее крах. — М.: Мысль, 1983. — С. 222.

170. Эйхэ Г. Х. На главном направлении. Разгром Колчака. — М.: Воениздат, 1969. — С. 165, 222.

171. Зазубрин В. Я. Два мира. — М.: Воениздат, 1968. — С.177.

Агония

172. Пахмурный П. М. Указ соч. — С. 201.

173. Новая деревня. — 1927. — 8 июля.

174. Покровский А. С. Указ. соч. — С. 311.

175. ЦГА РК.Ф. 109. О. 1. Д. 3. Л. 82.

176. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 3. Л. 39, 40.

177. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 3. Л. 16.

178. ЦГА РК. Ф.109. О. 1. Д. 3. Л. 22.

179. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 3. Л. 50, 52, 59, 69, 72, 77, 79, 82, 88, 89, 90, 92, 97, 98, 100, 109, 114, 123, 129.

180. Красная конница. — 1933. — № 1. — С. 26–27.

181. ЦГА РК, Ф.109. О. 1. Д. 3. Л. 104–105.

Набег

182. Тюрин А. А. Боевой путь 54(59) стрелковой дивизии // Казахстан в огне Гражданской войны. Сборник воспоминаний. — Алма-Ата: Госполитиздат, 1960. — С. 224–225.

183. Мазин Д. В. Разгром банды Анненкова // В боях за Родину. — Алма-Ата: Госполитиздат, 1966. — С. 62–63.

184. ЦГА РК.Ф. 199. О. 1. Д. 3. Л. 96.

Отступ

185. Исторический архив. — 1958. — № 3. — С. 94.

Оговорщина

186. Шалагинов В. К. Указ соч. — С. 46–47.

187. Шалагинов В. К. Указ соч. — С. 45.

188. Анненков Б. В. Колчаковщина. Машинопись (копия). — Архив ДКНБ по г. Алматы. Д. 6900. Л. 242–254.

Джунгарская трагедия

189. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 12-а. Л. 39.

190. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 12-а. Л.120.

191. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 12-а. Л. 126–130.

Орлиное гнездо

192. ЦГА РК.Ф. 109. О. 1. Д. 3. Л. 60.

193. ЦГА РК.Ф. 109. О. 1. Д. 1. Л.16.

194. ЦГА РК.Ф. 109. О. 1. Д. 3. Л. 83.

195. ЦГА РК.Ф. 109. О. 1. Д. 3. Л. 83.

196. ЦГА РК.Ф. 109, о. 1. Д. 3. Л. 83.

197. ЦГА РК.Ф. 109. О. 1. Д. 3. Л.111.

198. ЦГА РК.Ф. 109. О. 1. Д. 7. Л. 47.

199. ЦГА РК. Ф.109. О. 1. Д. 3. Л. 111.

200. Огаров О. Агония белых в Синьцзянской провинции. Кн. 2 // Военная мысль. — Май — июнь 1921.

201. Анненков Б. В. Указ. соч. — Архив ДКНБ по г. Алматы. Д. 6900. Л. 242–254.

Возвращение блудных сынов

202. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 1. Л.15.

203. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 12. Л. 34–36.

204. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 12-а. Л. 32.

205. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 12-а. Л. 32.

206. ЦГА РК. Ф. 109. О. 1. Д. 1. Л. 11.

207. ЦГА РК.Ф. 109. О. 1. Д. 1. Л. 14.

208. ЦГА РК.Ф. 109. О. 1. Д. 1. Л. 19.

В клыках дракона

209. Иоффе Г. З. Указ. соч. — С. 263.

210. Огаров О. Указ. соч. — С. 329.

211. Протокол допроса Анненкова от 22 апреля 1926 года. — Архив ДКНБ по г. Алматы. Д. 16635. Л. 1.

212. Гладков Т. К., Зайцев Н. Г. И я ему не могу не верить. — М.: Политиздат, 1983. — С. 190.

213. Заика Л. М., Бобренев В. А. Атаман Анненков // ВИЖ, 1990. — № 10. — С. 67–68.

214. Заика Л. М., Бобренев В. А. Указ. соч. — С. 68.

215. Краснов П. Н. На рубеже Китая // Простор, 1988. — № 4. — С. 120.

Лавирование

216. Политический словарь. — Ленинград: Прибой, — б.г. — С. 626.

217. Мартьянов С., Мартьянова М. Указ. соч. — С. 105.

218. Мартьянов С., Мартьянова М. Указ. соч. — С. 105–106.

Красный капкан

219. Чекисты Казахстана // Казахстан. — Алма-Ата: Казахстан, 1971. — С. 197.

220. Простор, 1970. — № 10–11.

221. Голинков Д. Крушение антисоветского подполья в СССР. — М.: Издательство политической литературы. — С. 651–654.

222. Мартьянов С., Мартьянова М. Указ. соч. — С. 96.

223. Мартьянов С., Мартьянова М. Дело Анненкова // Простор, 1970. — № 11. — С. 99.

224. Мартьянов С., Мартьянова М. Дело Анненкова // Простор, 1970. — № 11. — С. 104–105.

225. Балакшин П. П. Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке. — Т. 1 // Сириус. — Сан-Франциско — Париж — Нью-Йорк, 1958.

226. Балакшин П. П. Указ. соч. — С. 276.

227. Балакшин П. П. Указ. соч. — С. 279.

228. Балакшин П. П. Указ. соч. — С. 277.

229. Балакшин П. П. Указ. соч. — С. 278.

230. Балакшин П. П. Указ. соч. — С. 278.

231. Балмасов С. С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. — М.: Центрполиграф, 2007. — С. 339.

232. Мартьянов С., Мартьянова М. Дело Анненкова // Простор, 1970. — № 11. — С. 107–108.

233. Дубинский И. В. Примаков. — М.: Молодая гвардия, 1968. — С. 17.

Реакция

234. Заика Л. М., Бобренев В. А. Указ. соч. — С. 71.

235. Мартьянов С., Мартьянова М. Дело Анненкова. Простор, 1970. — № 11.

236. Заика Л. М., Бобренев В. А. Указ. соч. — С. 71.

Последний марш

237. Вяткин Г. Черный атаман // Известия, 1927.

Судилище

238. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. В 55 т. — 5 изд. — Т. 44. — С. 11.

239. Мартьянов С., Мартьянова М. Дело Анненкова // Простор, 1970. — № 11. — С. 111.

240. Джетысуйская правда. — 1927. — 28 июля.

Напраслина

241. Мельгунов С. П. Красный террор. 1918–1923. — М.: PUICО, «PS», 1990. — С. 6.

242. Мельгунов С. П. Указ. соч. — С. 6–7.

243. Красный террор в годы Гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков / Ю. Г. Фельштинский. — Лондон: 1992. — С. 6.

244. Мельгунов С. П. Указ. соч. — С. 77.

245. Мельгунов С. П. Указ. соч. — С. 6.

246. Заика Л. М., Бобренев В. А. Атаман Анненков. Указ. соч. — С. 81.

247. Архив русской революции. В 12 т. — Т. 3–4. — М.: TERRA — TERRA * Политиздат, 1991. — С. 206.

248. Громов И. В. За власть Советскую. Воспоминания командира партизанского корпуса. — Барнаул: Алтайское книжное издательство, 1966. — С. 111.

249. Алтайская правда. — 15 августа 1992 г.

250. Алтайская правда. — 18 апреля 1992 г. — № 92.

251. ЦХАФ АК. Ф. 483. О. 1. Д. 67. Л. 27.

252. Худяков А. Гражданская война на Алтае. — Барнаул: Алтайское книжное издательство, 1952. С. 53.

253. Ивахин С. А. Тайна семипалатинского затона // Новая деревня, 1927. — 8 июля.

254. Кудинов Л. И. С огнем и мечом по Семиречью // Новая деревня. — 8 июня 1917 г.

255. Заика Л. М., Бобренев В. А. Указ. соч. — С. 82.

256. Простор, 2001. — № 1.

257. Кучин А. П. В боях и походах. Записки военного комиссара. — М.: Наука,1969. — С. 64.

258. Жугенбаева Г. Мухамеджан Тынышпаев и правительство Колчака // Мысль, 1998. — № 9. — С. 86–87.

259. Маздрин И. П. На пути к Советам // Этих дней не смолкнет слава. — Барнаул: Алтайское книжное издательство, 1967. — С. 144.

260. Заявление Семиреченской казачьей общины в Главную военную прокуратуру Российской Федерации о реабилитации Анненкова // Семиреченский казачий вестник, 2002. — № 1. — С. 2.

261. Отказ Главной военной прокуратуры Российской Федерации в реабилитации Анненкова // Семиреченский казачий вестник, 2002. — № 1. — С. 3.

262. Отзыв Семиреченской казачьей общины на отказ Главной военной прокуратуры Российской Федерации в реабилитации Анненкова // Семиреченский казачий вестник, 2002. — № 1. — С. 3.

Сокращения

ЦГА РК — Центральный государственный архив Республики Казахстан;

ГААО — Государственный архив Алматинской области;

ЦХАФ АК — Центр хранения архивных фондов Алтайского края.

Примечания

1

Позиция автора в отношении прямого происхождения атамана Анненкова от декабриста И. А. Анненкова разделяется не всеми исследователями. Так, М. Н. Ивлев утверждает, что отцом атамана был Владимир Константинович Анненков, отставной полковник, из потомственных дворян Новгородской губернии (Некоммерческое партнерство «Историко-культурное наследие Кубани» [Электронный ресурс] / Станица. Общеказачья газета. — Режим доступа: http://www.gipanis.ru/ — Загл. с экрана.). «Новгородцем» считает Б. В. Анненкова известный специалист по российскому офицерскому корпусу С. В. Волков (Энциклопедия Гражданской войны. Белое движение. СПб. — М.: 2002. — С. 20). К такому же выводу склонялся собиратель российских историко-генеалогических материалов ныне покойный А. Л. Сапожников.

Ни у кого при этом не вызывает сомнений принадлежность атамана Анненкова к роду потомственных дворян Анненковых. По сведениям В. В. Руммеля (Родословный сборник русских дворянских фамилий. — Т. I. — СПб., 1886. — С. 57–76), все выделенные им 6 ветвей дворянского рода Анненковых происходят из одного корня. Следовательно, Б. В. Анненков в любом случае состоит в родственных отношениях с известным декабристом. Степень же родства зависит от того, кого считать отцом атамана. Проблема выбора возникает здесь потому, что имя «Владимир» носили в момент рождения Бориса Владимировича одновременно несколько представителей старшего поколения Анненковых. Таковым, кроме упомянутых, может быть и новгородец Владимир Александрович, тоже военный, внук майора Бориса Петровича Анненкова, единственного Бориса в обширной анненковской родословной. Появление «второго» Бориса вполне вероятно именно в этой ветви родословной. Для обоснованного решения вопроса об отце Б. В. Анненкова требуется специальное генеалогическое исследование, далеко выходящее за рамки настоящего комментария. Отметим только, что 2 из перечисленных Владимиров внесены в родословные дворянские книги Новгородской губернии, что может облегчить будущие разыскания. (Примеч. ред.) См. в приложении генеалогическую роспись Анненковых В. П. Хохлова.

2

Роялист — приверженец королевской власти в период Французской буржуазной революции в XVIII в.

3

Десятина — русская мера земельной площади (2400 кв. саженей или 1,09 гектара).

4

Вакансия — свободная, никем не занятая должность.

5

Хорунжий — в казачьих войсках первоначально знаменосец (от хоругвь или хорогвь), затем — первый офицерский чин.

6

Табель о рангах — законодательный акт, утвержденный 24 января 1722 г. Петром Первым. Устанавливал систему военных, гражданских и придворных чинов, их соотношение и порядок прохождения государственной службы, а также последовательность чинопроизводства в Российской империи.

7

Имеется в виду полк с льготными условиями службы.

8

Фокс — собака английской породы для охоты на лис, отличающаяся резвостью и небольшим ростом.

9

Имеется в виду, по-видимому, один из тюркских языков. (Примеч. ред.)

10

Осипов К. П. — военком Туркестана. В ночь на 19 января 1919 г. поднял мятеж в Ташкенте. Мятеж подавлен 21 января.

11

Казаков — полковник, врач в дивизии Анненкова.

12

Одвуконь — на или при двух конях, с одним запасным, при этом всадник посменно ведет одну лошадь в поводу. (Примеч. ред.)

13

Белевые петлицы — особые украшения из серебряного галуна на воротниках мундиров и на обшлагах рукавов, введены в форму всех казачьих частей, кроме гвардейских, указом от 6 декабря 1908 г. «в награду за верную и ревностную службу, в ознаменование особого монаршего благоволения». (Примеч. ред.)

14

Брусилов А. А. (1853–1926) — генерал от кавалерии. С началом 1-й мировой войны командовал 8-й армией, с марта 1916 — Главком Юго-Западного фронта. Летом 1916 г. провел крупную наступательную операцию австро-германских позиций (Брусиловский прорыв). Служил в Красной армии на различных должностях.

15

Иванов Н. И. (1851–1919) — генерал от артиллерии. В 1-ю мировую войну, с июля 1914 по март 1916-го командовал войсками Юго-Западного фронта, затем состоял при Ставке. В октябре — ноябре 1916-го командовал белоказачьей южной армией. Умер от тифа.

16

Колпаковский Герасим Алексеевич (1819–1896) — генерал от инфантерии, генерал-губернатор Семипалатинской, Семиреченской областей, Степного края. Участвовал во взятии кокандских крепостей, руководил сражением в Узун-Агаче против кокандцев в 1860 г. Оказывал содействие экспедиции Пржевальского, был близко знаком с казахским ученым-просветителем Чоканом Валихановым.

17

Антанта — тройственное соглашение Франции, Англии и России, созданное в противовес Тройственному союзу Германии, Австро-Венгрии и Италии. Во время войны 1914–1918 гг. — военно-политический союз Англии, Франции, России, Италии и Бельгии (совместно с США) против коалиции Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии.

18

Иванов-Ринов П. П. — «Ринов» — подпольный псевдоним в эсеровской организации. Окончил Сибирский кадетский корпус, Павловское военное училище. До Гражданской войны — полицейский исправник в одном из городов Туркестана. Большой интриган, что помогло ему свергнуть военного министра Гришина-Алмазова и стать военным министром Директории. Восстановил погоны, ввел в армии царские порядки. При Колчаке командовал 2-м Сибирским Степным корпусом. Генерал-лейтенант. После падения Колчака — в Забайкалье, затем — в эмиграции в Китае. В 30-х гг. возвратился в СССР и был расстрелян.

19

Каширин Иван Дмитриевич (1890–1937) — командир 2-й бригады 30-й стрелковой дивизии, особой казачьей бригады (1919). С марта 1920-го — председатель горисполкома Верхнеуральского горсовета, затем — в органах ВЧК и на хозяйственной работе. Награжден орденом Красного знамени. В 1937 г. расстрелян как враг народа. Реабилитирован.

20

Сукин Николай Тимофеевич — из дворян. Офицер с 1878 г. Выпускник Академии Генштаба. Полковник Оренбургского казачьего войска. 24 декабря 1918 г. — командир 6-го Уральского корпуса, затем на других высших военных должностях. Генерал-майор. Награжден орденом Св. Владимира 3-й степени с мечами. В эмиграции в Китае. Вернулся в СССР. Умер после 1937 г.

21

Каширин Николай Дмитриевич — командарм 2-го ранга. Занимал в Красной армии высшие командные должности: командира дивизии, корпуса, помощника командующих ряда военных округов. С июня 1931 по июль 1937-го — командующий войсками Северо-Кавказского военного округа, член Военного Совета Народного комиссариата обороны. Расстрелян как враг народа 14 июня 1938 г. Реабилитирован.

22

Блюхер Василий Константинович (1890–1938) — в Красной Армии — начальник 4-й дивизии (с ноября 1918 г. — 30-я), помощник командующего 3-й армии (1919). Октябрь — ноябрь 1919 г. командовал Перекопской ударной группой. Июнь 1921 — июль 1922-го — военный министр и главнокомандующий Народно-Революционной армией Дальневосточной республики (ДВР). После Гражданской войны — на высших командных должностях. В 1924–1927 гг. — Главный военный советник в Китае. В 1929–1938 гг. командует 5-й Отдельной Дальневосточной Краснознаменной армией. Маршал Советского Союза. В 1938 г. арестован. Умер во время следствия. Реабилитирован.

23

Энборисов (Енборисов) Гавриил Васильевич — из казаков пос. Арсинского, станицы Верхнеуральской Оренбургского казачьего войска. В белых войсках Восточного фронта с января 1918 г., подъесаул, председатель военной комиссии войска, товарищ председателя войскового круга, командир 4-го отряда в Верхнеуральске. С лета 1918 г. — начальник Военного контроля, комендант штаба обороны и начальник отдела Государственной охраны 2-го округа. Войсковой старшина. Летом 1919 г. поступил рядовым в добровольческую Дружину Святого креста в Омске, но вскоре назначен начальником агитационно-вербовочного отдела в Семипалатинске. С 22 марта 1920 г. — дежурный генерал 3-го стрелкового корпуса и одновременно командир Добровольческого Егерского отряда своего имени, с 21 апреля помощник начальника личной охраны атамана Г. М. Семенова. Полковник (1919). В эмиграции с лета 1920 г. в Харбине. Умер 14 февраля 1946 г.

24

Гришин-Алмазов А. Н. — организатор офицерского подполья в Сибири и свержения большевиков в Новониколаевске. Командующий войсками Омского военного округа, Сибирской армией, одновременно — управляющий военным министерством. В сентябре 1918 г. убыл в Екатеринодар. Военный губернатор Одессы, командующий войсками Одесского военного района. В апреле 1919 г. направлен в Омск во главе делегации к Колчаку. Генерал-майор. Застрелился под угрозой плена (1919).

25

Крыленко Н. В. (1885–1938) — в 1917 г. — Верховный главнокомандующий. Народный комиссар по военным делам в первом cоветском правительстве. Расстрелян как враг народа. Реабилитирован.

26

Каменский — из города Камень-на Оби.

27

Болдырев Василий Георгиевич (1875–1933) — из крестьян. Генерал-лейтенант, командующий 5-й армией. Георгиевский кавалер, золотое георгиевское оружие. Хранил акт об отречении Николая Второго. В декабре 1917 — мае 1918-го — в тюрьме, содержался в «Крестах», Трубецком бастионе Петропавловской крепости (каземат № 7), затем в белых войсках Восточного фронта. Главнокомандующий войсками Уфимской Директории. Период колчаковщины провел в Японии. В 1920 г. вернулся, член правительства ДРВ, главком войсками Временного правительства Приморской областной земской управы во Владивостоке. Остался в СССР. В октябре 1922-го арестован, переведен в Новониколаевский местзак, освобожден летом 1923 г., служил в советских учреждениях. В 1933 г. вновь арестован и расстрелян.

28

Матковский Алексей Филиппович (17.3.1877–?.09.1919) — окончил кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище, академию Генштаба. В службе с 1894 г., офицером с 1897-го, генерал-майор (1918). Профессор академии Генштаба. Георгиевский кавалер. В Белом движении: командир 2-й Сибирской (кадровой) дивизии (10.–11.1918), командир Второго Степного Сибирского корпуса (12.1918–9.1919) и на других командных должностях. С замашками атаманщины и своеволия. Участник Омского переворота (18 ноября 1918 г.). Генерал-лейтенант. Командующий Сибирской армией. Пленен. Расстрелян большевиками в Омске.

29

Герасимовское, Колпаковское, Константиновское и Осиновка были основаны во второй половине ХIХ в., остальные — в 1905–1907 гг.

30

Саркандских — из станицы Саркандской.

31

Шаруа (каз.) — бедняки; исторически — крестьяне-скотоводы, кочевники, составлявшие в феодальном обществе категорию зависимых, юридически закрепощенных крестьян, скотоводов и земледельцев. (Примеч. ред.)

32

Долбежев Владимир Васильевич (1873–1958) — консул царской России в Чугучаке. Преданно выполнял обязанности по защите интересов России в Китае и ее граждан, оказавшихся на территории этого консульского округа. В период Гражданской войны оказывал дипломатическую, материальную, снабженческую, консультационную и иную помощь и поддержку Директории, Колчаку и другим руководителям Белого движения, в том числе атаману Анненкову и генералу Бакичу, затем эмигрантам. В ноябре 1920 г. уехал в Пекин, где занялся преподаванием китайского языка русским эмигрантам. Позже он поселился в Вермонте (США).

33

Ярушин Федор Гаврилович (17.06.1867–?) — полковник (1918), генерал-майор (1919). Окончил кадетский корпус и Павловское военное училище. Участник 1-й мировой войны. В казачьих войсках (1914–1917). На Семиреченском фронте с мая 1918-го по май 1920-го. В 1921 г. выведен в СССР. Другими данными автор не располагает.

34

Кихтенко Дмитрий Иванович отличился в боях за станицу Саркандскую, захваченную мятежными казаками. В бою за станицу Абакумовскую был смертельно ранен и скончался 20 ноября 1918 г. Похоронен в г. Верном (Алма-Ате). До развала СССР в Алма-Ате была улица его имени. Ныне переименована.

35

Емелев Лука (Лукиан Потапович) — с июня 1918 г. областной военный комиссар и командующий войсками Семиреченской области. В сентябре 1919 г. смертельно ранен в боях за станицу Аксу. До развала СССР — в Алма-Ате улица, бюст, мемориальная доска на доме, в котором жил. Ныне — ничего.

36

Об алашординцах см. главу «Алаши». (Примеч. ред.)

37

Пугасов — верненский купец, спиртозаводчик.

38

Подшивалов С. С. — председатель Лепсинского уисполкома Советов.

39

Лян — 37,3 г.

40

На с. 254 исследования Волкова С. В. «Трагедия русского офицерства» указывается, что отряд атамана Б. В. Анненкова в районе Семипалатинска в конце июня 1918 г. насчитывал не менее 10 тысяч человек. Следует отметить, Анненков прибыл в Семипалатинск 2–3 октября 1918 г.

41

Каптенармус (от франц. capitaine d’armes), должностное лицо в роте (батарее, эскадроне), отвечающее за учет и хранение оружия и имущества в ротном складе. В России должность каптенармуса была установлена в 1716-м и сохранялась до 1917 г. В Советской армии должность каптенармуса существовала с 1918-го до 1950-х гг.

42

Болдырев Василий Георгиевич (1875–1933) — из крестьян. Генерал-лейтенант, командующий 5-й армией. Георгиевский кавалер, золотое георгиевское оружие. Хранил акт об отречении Николая Второго. В декабре 1917 — мае 1918 г. — в тюрьме, содержался в «Крестах», Трубецком бастионе Петропавловской крепости (каземат № 7), затем в белых войсках Восточного фронта. Главнокомандующий войсками Уфимской Директории. Период колчаковщины провел в Японии. В 1920 г. вернулся, член правительства ДРВ, главком войсками Временного правительства Приморской областной земской управы во Владивостоке. Остался в СССР. В октябре 1922 г. арестован, переведен в Новониколаевский местзак, освобожден летом 1923 г., служил в советских учреждениях. В 1933 г. вновь арестован и расстрелян.

43

Будберг Александр Павлович (1869–1945) — генерал-лейтенант, командир 14-го армейского корпуса. Занимал ряд высших должностей в белых войсках Восточного фронта: главный начальник снабжения и инспекции при Верховном главнокомандующем, помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего и военного министра, исполняющий должность военного министра; в ноябре 1919-го — начальник штаба Приамурского военного округа. С 1921-го — в эмиграции в США (Сан-Франциско), начальник 1-го отдела РОВС, председатель общества ветеранов Великой войны.

44

Гулидов Владимир Платонович (1876–1920) — полковник (1917), генерал-майор (14.05.1919). Окончил Одесское юнкерское училище. Участник Русско-японской (1904–1905) и Великой войн. Дважды ранен. С июля 1918-го — командир 2-й Сибирской Степной дивизии, переименованной 26.08.1918 в 5-ю Сибирскую Степную стрелковую дивизию 2-го Степного корпуса, которой командовал в 1918 — первой половине 1919 г. По одной из версий, в мае 1920 г. убит при уходе в Китай. По другой — в 1922 г. захвачен в Китае чекистами, выведен на территорию России и расстрелян.

45

Щербаков Николай Петрович в 1900 г. командир Семиреченского полка, находившегося на усилении джаркентского гарнизона, полковник. С октября 1900 г. — генерал-майор. Участник похода в Китай 1900–1901 гг., Русско-японской 1904–1905 гг. и Первой мировой войн. Порученец при штабе Колчака. С осени 1919-го — представитель Второго Сибирского Степного корпуса при 5-й дивизии. В начале 1920 г. ушел в Китай. Начальник штаба у Дутова. Конфликтовал с китайскими военными и гражданскими властями. Умер от тифа по дороге на китайский Восток.

46

Бржезовский Григорий Афанасьевич (1875–1941) — генерал-лейтенант. Окончил Одесское пехотное юнкерское училище. При большевиках отказался принять командование 134-й дивизией и был приговорен к расстрелу. Бежал с помощью солдат и пробрался в Омск, а в декабре 1917 г. — в Усть-Каменогорск. С 20 июня — начальник 1-й Степной Сибирской дивизии, в дальнейшем командует соединенными армиями белых войск. Награжден орденом Святого Георгия 2-й степени и орденом Владимира 3-й степени. С 1922 г. — в эмиграции в Китае. Один из руководителей Русского Общевоинского Союза (РОВС), военной организации белоэмигрантов за границей.

47

Калашников Николай — командир красногвардейского кавалерийского отряда. Выразитель кулацкой стихии. Был склонен к анархии, неподчинению. Демагог, самодур, пьяница. Расстрелял летчика-большевика Шаврова. Расстрелян 23 декабря 1919 г. Его отряд переформирован в 5-й кавалерийский полк.

48

Емелев Лука (Лукиан) Потапович (1894–1919). Телеграфист в Верном. В 1915 г. призван в армию, курсант Ташкентской военной школы. После демобилизации вернулся в Верный. Большевик, член Семиреченского ВРК, командир 1-го социалистического красногвардейскоко полка, командующий войсками Семиреченской области.

49

Алаш — общеказахский уран (клич), происходящий от имени мифологического первопредка казахов — Алаша.

50

Букейханов Алихан Нурмухамед-улы (1866–1937) — депутат 1-й Государственной Думы. За деятельность против колониальной политики России сидел в тюрьмах в Семипалатинске и Павлодаре. Комиссар Временного правительства по Казахстану. После разгрома Колчака вошел в соглашение с большевиками, обещавшими сохранить автономию казахов. Отказался от активной политической и государственной деятельности. Работал в области культуры. Расстрелян в Москве.

51

Так на украинский манер крестьяне называли Анненкова.

52

Здесь и далее переписка цитируется по: «Иностранная военная интервенция и Гражданская война в Средней Азии и Казахстане. Документы и материалы». Т. 2, сентябрь 1919 — декабрь 1920. «Наука», Алма-Ата, 1964, сс. 335–336.

53

Обвиненный все-таки во вредительской деятельности во время Черкасской обороны, в 1937 г. Ф. Босяк был необоснованно репрессирован. Реабилитирован посмертно.

54

Ценз — командование, которое должен пройти офицер, прервавший службу на командных должностях (например, учеба и др.), перед назначением или переводе затем на более высокую должность.

55

РОВС — Российский общевоинский союз — организация белоэмигрантов за границей.

56

Машинная гимнастика — вид физкультурных занятий, разработанных Густавом Цандером (1835–1920), выполняемых с помощью специальных аппаратов. (Примеч. ред.)

57

Сокольская гимнастическая система — первая славянская система физического воспитания, получившая название «Сокол» (символ свободы, мужества, независимости). Была распространена в России в конце XIX в. Состояла из 4 групп упражнений. 2-я группа включала в себя снарядовые, в том числе легкоатлетические, занятия. Тесно связана с широкой культурно-просветительной работой. (Примеч. ред.)

58

Отдельная часть — тактическая единица в различных родах войск и в специальных войсках, содержащаяся по специальному штату и предназначенная для выполнения боевых и специальных задач и не входящая в состав соединения другой части.

59

Тонких — в 1919–1920 гг. представитель Анненкова в ставке забайкальского атамана Г. М. Семенова, генерал. В 1923 г. — советник при армии Фын Юйсяна. Перешел на сторону Советов.

60

В районе г. Чугучака разместилась часть армии Дутова — корпус генерала Бакича. Другая часть армии располагалась в районе г. Кульджи (Мазар, Курэ, Суйдун и др.).

61

КОМУЧ — Комитет Членов Учредительного собрания — правительство, созданное в Самаре 8 июня 1918 г. после захвата города чехами. Первоначально состоял из 5 членов Учредительного собрания (председатель — эсер В. К. Вольский), в начале августа — из 29, в сентябре — из 97. Объявил себя «временной властью» с законодательными, исполнительными, судебными и военными функциями на территории Самарской губернии, управлял также частью Симбирской, Казанской, Уфимской и частью Саратовской губерний до декабря 1918 г. (Примеч. ред.)

62

Директория — создана на Уфимском Государственном совещании контрреволюционного правительства Восточной Сибири в сентябре 1918 г. Должна была представлять собою Всероссийское временное правительство, на которое возлагалось объединение всех контрреволюционных сил России для борьбы с советской властью. 18 ноября 1918 г., после переезда в Омск, разгромлена офицерами Сибирского казачьего войска.

63

Белов (Вистенгоф) Георгий Андреевич (?—?). Из прибалтийских немцев. Окончил Николаевское кавалерийское училище, Николаевскую академию Генштаба. Участник Первой мировой войны. Генерал-майор. В Белом движении — на командных должностях. в Омском военном округе, Сибирской, Западной и Южной армий. Участник Сибирского восстания 1921 г.

64

Речь идет о Табынской иконе Божьей матери, покровительнице Оренбургского казачьего войска. Ежегодно 7 сентября икона выносилась в Оренбург, а 22 октября — для посещения других мест. Последний раз это произошло в 1919 г. Оставляя Оренбург, Дутов увез икону с собой. После его гибели она хранилась в одном из православных монастырей в Китае. С началом Культурной революции икону вывезли в Австралию, где ее следы теряются. Есть данные, что она находится в частной коллекции в США.

65

Нокс Альфред Уильям Фарьефью (1870–1964) — английский генерал. Военную службу начал в 1891 г. В 1911–1917 гг. был военным атташе в Петрограде. В 1918 г. — глава британской миссии в Сибири. С декабря 1918 г. — зам. главнокомандующего союзными войсками в Сибири по вопросам тыла, организации снабжения войск интервентов и армии Колчака. В 1919–1920 гг. — во главе английских войск в Сибири.

66

Жанен Пьер Морис — окончил французскую военную академию. Участник 1-й мировой войны. Начальник французской военной миссии в России. Генерал. Зимой 1918–1919 гг. правительствами стран Антанты был назначен главнокомандующим русскими и союзными войсками в Сибири, но в связи с протестом Колчака вопрос был пересмотрен, и М. Жанен стал главнокомандующим союзными войсками, включая чехословацкие.

67

Танака Гинши — генерал, во время Гражданской войны в России — военный министр Японии, вождь партии крупных и средних землевладельцев Сейюкай. В дальнейшем — премьер-министр и министр иностранных дел. Автор плана отторжения советского Дальнего Востока и Сибири.

68

А. Будберг отмечал: «Вместо сукна мы получали отвратительный японский суррогат, состоявший из разных отбросов, накатанных на бумажную основу и расползавшийся через три недели носки; наши же шинели, отбывшие всю германскую войну, держатся до сих пор». Дневник, с. 207.

69

Пепеляев В. Н. — бывший член IV Гос. Думы. Премьер-министр колчаковского правительства. Арестован и расстрелян вместе с Колчаком.

70

Ефтин Иван Степанович (1882–1922) — боевой генерал, участник Великой войны, Георгиевский кавалер и кавалер многих боевых орденов. Неоднократно ранен. Похоронен с воинскими почестями в Урге (Монголия).

71

Таранчи — одно из названий уйгуров. Переселенцы из Восточного Туркестана.

72

Белов Иван Панфилович (1893–1938) — из крестьян. Участник Первой мировой войны, унтер-офицер. В январе — июле 1920 г. — начальник 3-й Туркестанской стрелковой дивизии. В дальнейшем — на командных должностях, в том числе командующий войсками ряда военных округов. Командарм 3-го ранга. Награжден двумя орденами Красного Знамени. Репрессирован. Реабилитирован.

73

Бойко Семен Емельянович — войсковой старшина, уроженец г. Верный. Окончил Казанское пехотное училише. Участник Первой мировой войны, в Гражданской — командир Приилийского полка. Возглавлял оборону г. Капал, после его сдачи — концлагерь. Работник военкомата в г. Верном. В 1920 г. — один из организаторов антибольшевистского восстания 1920 г. Расстрелян 21 сентября 1921 г. Не реабилитирован.

74

Асанов Алексей Александрович — уроженец Акмолинской области, Кокчетава. Окончил Николаевское военное училище. Кавалерист старой русской армии. Служил в 1-й и 3-й Сибирских казачьих полках, уволен со службы по демобилизации. После захвата белыми власти в Кокчетаве, куда прибыл Асанов с фронта, его мобилизовали, и он получил назначение командиром 1-го Сибирского казачьего полка 2-го Степного корпуса. Был заподозрен в большевизме и смещен с должности. Затем был назначен командиром 1-го Семиреченского кавалерийского, но также был отстранен генералом Ионовым и перешел на службу в дивизию Анненкова.

75

Имеется в виду отступление в Белоруссии в 1916 г.

76

Блажевич Иосиф Францевич (1891–1938). Из крестьян. Участник Первой мировой войны. Полковник. В марте — июле 1920 г. — начальник 59-й стрелковой дивизии и одновременно — командующий Семипалатинской группы войск. За ликвидацию «белоказачьих банд атамана Анненкова» награжден вторым орденом Красного Знамени. В дальнейшем — на командных должностях. Комдив.

77

Ручной пулемет «Льюис» (США) — прицельная дальность 1850 м, темп стрельбы 500–660 выстрелов, скорострельность 150, емкость магазина — 47.

78

Правильно — Сельке.

79

Даотай — начальник округа.

80

Семья Луговских на сторону красных не переходила. Основанием утверждать о переходе явилось то, что, заблудившись, Луговские оказались в щели, ведущей на равнину, к красным.

81

Чирики — фонетически искаженное [от монгольского цирик (цырик)] наименование солдат из монгольского племени калмыков, населявших территорию Джунгарского ханства (ныне Синьцзян) и использовавшихся китайцами на военной службе.

82

Другие названия города — Боротала, Болэ.

83

Николай Николаевич (младший) (1856–1929) — Великий князь, двоюродный дядя Николая Второго. Верховный Главнокомандующий (1914–1915), командующий Кавказской армией и наместник царя на Кавказе (1915–1917). С марта 1919 г. — в эмиграции, с декабря 1924 г. — руководитель всех русских военных зарубежных организаций.

84

Остроухов — служащий посольства России в Китае. После революции — организатор различных эмигрантских организаций. Участник эмигрантского съезда в Париже, с которого вернулся представителем Великого князя Николая Николаевича.

85

Лукомский Александр Сергеевич (1868–1939) — окончил Михайловское артиллерийское училище, Михайловскую артиллерийскую академию. Участник 1-й мировой войны. Последние чин и должность — генерал-майор, нач. штаба Верховного Главнокомандующего. С сентября 1918 г. — нач. военного и морского управления при Деникине, с июля 1919 по январь 1920 г. — председатель Особого совещания. С марта 1920 г. — за границей.

86

Гоминьдан — основан в 1922 году как партия, объединяющая пролетариат, крестьянство, мелкую буржуазию с буржуазией средней и отчасти крупной. Вследствие классовых противоречий, в 1927 году буржуазия отошла от революции и сомкнулась с внешним империализмом и внутренним милитаризмом.

87

Лига Наций — международная организация, имевшая целью развитие сотрудничества между народами и гарантию их мира и безопасности. На деле — орудие империалистических держав, в первую очередь Великобритании и Франции. После выхода в 1939 г. из Лиги Наций СССР, ее деятельность фактически прекратилась. Была распущена в 1946 г. специально созванной Ассамблеей.

88

Михайлов Михаил Афанасьевич — бывший начальник штаба 5-й Сибирской дивизии, в эмиграции — начальник штаба белогвардейской группы при армии Чжан Цзолина.

89

Черкашин Федор Константинович — бывший начальник личного конвоя Анненкова, за личную храбрость произведенный Анненковым в офицеры.

90

Триллисер Михаил (Меер) Абрамович (1883–1940) — из семьи приказчика. В 1918 г. — председатель Иркутского Губчека, член Сибвоенкомата, комиссар Сибирского верховного командования, начальник штаба Прибайкальского фронта. Организатор подполья в Амурской области (1918), председатель Амурского обкома ВКП(б), член областного военно-революционного штаба (1919). Председатель областного ревкома, член Дальбюро ЦК ВКП(б) и госполитохраны ДРВ, с 1921 г. — в органах ВЧК-ОГПУ, член ЦКК, Президиума ЦК (1927–1934). Репрессирован. Реабилитирован посмертно.

91

Артузов (Фраучи) Артур Христианович (1891–1943). С декабря 1918 г. — в органах ВЧК, председатель Особого бюро при московском окружном военкомате, начальник Активного отделения и зам. начальника Особого отдела ВЧК, начальник контрразведки, иностранных отделов ВЧК и ГПУ, зам. начальника Управления ОГПУ. Участник разработок и проведения крупных операций по борьбе с иностранной агентурой, разгрому зарубежных эмигрантских центров (операции «Трест», «Синдикат» и др.) и контрреволюционных организаций на территории СССР. Затем — в штабе РККА. Репрессирован. Реабилитирован посмертно.

92

«Каппелевец» — военнослужащий армии белого генерала В. О. Каппеля.

93

Примаков Виталий Маркович (1897–1937). Из семьи учителя. В 1918–1920 гг. — командир полка, бригады, дивизии, корпуса Червоного казачества на Украине. Награжден тремя орденами Красного Знамени. Комкор. В описываемое время — руководитель аппарата советских советников при командующем Народно-Революционной армией Фын Юйсяне. До ареста 14 декабря 1936 г. — зам. командующего войсками Ленинградского военного округа, член Военного Совета при наркоме обороны. 11 июля 1937 г. приговорен к расстрелу. Реабилитирован в 1957 г.

94

Карахан Лев Михайлович (1889–1937) — на дипломатической работе с 1917 г. В 1923–1927 гг. — полпред СССР в Китае, одновременно — зам. наркома иностранных дел. В 1934–1937 гг. — полпред в Турции. Репрессирован. Расстрелян. Посмертно реабилитирован.

95

Дубанат — резиденция дубаня, орган местной власти.

96

Лин — псевдоним Примакова, под которым он работал в Китае.

97

Зюк Михаил Осипович — коммунист с 1912 г., участник январского (1913) восстания в Киеве. В годы Гражданской войны — начальник артиллерии в корпусе Примакова. После командировки в Китай командовал стрелковыми дивизиями в Забайкалье, Ленинграде, до августа 1936 г. возглавлял 25-ю Чапаевскую дивизию. В 1937 г. расстрелян как враг народа. Реабилитирован в 1957 г. Из письма Идрис, февраль, 1968: «Настоящая фамилия Зюка, как и моя девичья, — Нахамкин. С раннего детства брата стали звать Зюкой, так и в дальнейшем за ним укрепилось это имя. После революции брат официально принял фамилию Зюк и в последние годы жил под этой фамилией. Общежитие, в котором брат жил, находилось в доме № 5 на Пречистенке (угол Курсового переулка)».

98

Это предложение было обусловлено тем, что Чжан Цзолин, желая заменить командира своего отряда атамана Нечаева К. П., погрязшего в грабежах и разврате, остановил свой выбор на Анненкове, принимая во внимание его авторитет среди белых эмигрантов, особенно среди казаков. Ему было заманчиво заполучить к себе «черного атамана, чтобы привлечь на службу большее число русских». (Балмасов С. С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. М.: Центрополиграф, 2007. С. 302). Как мы помним, Анненков не отклонил предложение Чжана, но и не дал на него твердого согласия.

99

Иванов-Ринов.

100

Современное название провинции — Ганьсу.

101

Слащев Яков Михайлович (1885–1929). Окончил Павловское военное училище, Императорскую Николаевскую военную академию. С января 1915 г. — в Действующей армии. Награжден Георгиевским орденом, орденами Св. Анны 2-й и 3-й степеней с мечами, 4-й степени с надписью «За храбрость», Св. Станислава с мечами, а также мечами и бантами к этому ордену 3-й степени, Св. Владимира 3-й степени с мечами и 4-й степени с мечами и бантами. Генерал-лейтенант. Командир корпуса. С мая в эмиграции. В ноябре 1921 г. возвратился в СССР. Преподаватель тактики в Академии, затем — в Высшей тактической стрелковой школе командного состава («Выстрел»). Убит в Москве, на квартире.

102

Солдаты и офицеры полка имени генералав Л. Г. Корнилова.

103

Солдаты и офицеры полков имени генерал М. Г. Дроздовского.

104

Солдаты и офицеры полков имени генерала С. А. Маркова.

105

Солдаты и офицеры полков имени генерала М. В. Алексеева.

106

Духонин Николай Николаевич (1876–1917) — окончил Александровское военное училище, Академию Генерального штаба. Участник 1-й мировой войны: командир полка, генерал-квартирмейстер, нач. штаба Юго-Западного, Западного фронтов, нач. штаба при Верховном Главнокомандующем А. Ф. Керенском, после Октябрьской революции — Верховный Главнокомандующий. Генерал-лейтенант. Убит революционными солдатами и матросами за освобождение из Быховской тюрьмы генералов Алексеева, Корнилова, Деникина и др.

107

Каледин Алексей Максимович (1861–1918) — окончил Воронежскую военную гимназию, Михайловское артиллерийское училище, Академию Генштаба. Генерал от кавалерии. Командующий 8-й армией. С июня 1917 г. — войсковой атаман Донского казачьего войска. Покончил жизнь самоубийством.

108

Анненков обыгрывает фамилию Бия. «Бий» у киргиз, казахов — судья.

109

Нерон — римский император, 54–68 гг. н. э. Прославился убийствами родственников, противников, возбудил против себя всеобщее неудовольствие. Убит.

110

Калигула — римский император, 37–41 гг. н. э. Прославился мотовством, распутством, жестокостью. Заставил воздавать себе при жизни божественные почести. Убит.

111

Статья 2 устанавливала санкции за вооруженное восстание, статья 8 — за террор, направленный против работников государственных и общественных организаций.

112

Вышинский А. Я. (1883–1954) — государственный, политический деятель. В 1935–1939 гг. — прокурор СССР, с 1953 г. — министр иностранных дел, в 1954 г. — Полномочный представитель СССР в ООН. Автор работ по вопросам государства и права, в которых содержались серьезные ошибки, в частности, переоценка как доказательства признания обвиняемым своей вины и др.

113

Один из дальневосточных атаманов.

114

Ланьчжоусское, т. е. население провинции Ланьчжоу, в которой проживал в то время Анненков.

115

Реденс Станислав Францевич, 1892 г. р., уроженец Мозовецк (Польша), поляк, отец — сапожник, в партии с 1914 г., в ВЧК с 1918-го. После Гражданской войны — в Крыму, с 1924 г. — в Москве (аппарат ВСНХ), затем НК РКИ. В 1928–1931 гг. — полпред ГПУ в Закавказье, затем — председатель ГПУ Украины, в 1933 г. — полпред ГПУ в Московской области, начальник управления НКВД Московской области. Награжден орденом Ленина (1937). Весной 1938 г. — нарком Внутренних дел Казахской ССР. Арестован 21 ноября 1938 г., осужден 21 января 1940-го. Расстрелян 22 января 1940 г. в Москве.

116

Козлов и Ибрагим Сафарович — неустановленные лица.

117

Видимо, об их задержании.

118

Карнач — фамилия начальника караула.

119

Церетели Зиновий Филимонович — офицер лейб-гвардии конной артиллерии. Академия Генерального штаба. Полковник. Генерал-квартирмейстер при Верховном главнокомандующем Колчаке. С 20 апреля 1919 г. — генерал-майор. Убит в январе 1920 г. у станции Кемчуг.

120

Штаб пополнения — группа военнослужащих, занимающаяся мобилизацией призывников, набором добровольцев.

Content

Вадим Гольцев
СИБИРСКАЯ ВАНДЕЯ
Судьба атамана Анненкова

От автора

Проклятая фамилия

Портрет

Ермака Тимофеева полк

На германском фронте

Омская кадриль

Белый дебют

Верхне-уральский фронт

Черный Дол

Мятеж

Отряд — Дивизия — Армия

Театр военных действий в Северном Семиречье

На Семиречье

Алаши

Горные орлы Тарбагатая

Окопный сход. Падение обороны

Ионов

Денисов

Расстрел, которого не было

Дутов

Интервенты — Колчак — Атаманы — Анненков

Агония

Набег

Отступ

Оговорщина

Джунгарская трагедия

Орлиное гнездо

Возвращение блудных сынов

В клыках дракона

Лавирование

Красный капкан

Реакция

Последний марш

Судилище

Дни тревог и надежд

Напраслина

О доблести и славе

Анненковы

Список использованной литературы

Сокращения

Примечания