Леонид Бердников

ДНЕВНИК

1964–1987

Предисловие

Возможно, нелепой выглядит сама попытка опубликовать в начале XXI века частный дневник человека, жизнь которого целиком уложилась в XX век. В российский XX век. Он, этот недавно ушедший от нас век, еще слишком реален, еще полностью в нас. Трудно ожидать, что, читая чьи-либо записки, мемуары или, тем более, дневники, мы чему-то удивимся или заинтересуемся всерьез. Столько еще помнится и прочитано нами самими, столько уже услышано от старших современников, что ко всякого рода подобным публикациям a priori относишься скептически: «Что уж такого нового мне могут рассказать? О репрессиях? О войне? О голоде?»

Да, это верно. И никогда я бы не рискнул предлагать вниманию посторонних глаз дневники моего отца, если бы они действительно касались упомянутых выше тем. Даже довод: «Это свидетельство очевидца, участника событий», — не убедил бы меня в необходимости делать это. Мало того, этот дневник, скорее всего, будет интересен достаточно ограниченному числу людей. Но в первую очередь он несомненно интересен тем, кто знаком с небольшой, но чрезвычайно емкой книжкой: Л. Н. Бердников. «Многообразие единого» (Изд-во СПбГУ, 1999, 34 с.; а также в журнале «Реальность и субъект», 2001, в. 5,? 1, с. 3–17).

Этот дневник сам по себе, без предварительного умысла, попадает в сферу действия той книги, об истории создания которой в нем и повествуется, в сферу действия основной идеи этой книги: «Все принадлежит Миру, а то, что ему принадлежит, — это его элементы». Духовные и философские искания автора дневника, приносившие ему столько мучений и радости, были (и он чувствовал это) выражением хода философской мысли во всем мире в середине XX века. Казалось бы, что в этом удивительного? Да, конечно. Но весь мир общался, обменивался идеями. Автор этого дневника и упомянутой книги (книга вышла более чем через десять лет после его смерти) жил в обстановке информационного вакуума, в котором пребывала вся наша страна многие годы, а высшим и последним достижением философии были труды Маркса, Энгельса, Ленина.

Леонид Николаевич Бердников в одиночку и до конца прошел сложнейший путь от разобщенности мира на идеализм и материализм к его единству. Это и есть подтверждение основной идеи книги о Единстве самой системы Мира и его подсистемы — системы идей. Можно, конечно сказать: «Это же ясно, свойства любой системы не исчерпываются свойствами входящих в нее элементов…» Можно! Но и в книге и, тем более, в дневнике поражает то, как человек лишенный доступа к «витающим» в мире идеям, не только приходит к тем же выводам о фантастичности идеализма и ущербности материализма, но и предлагает путь к решению этой проблемы. Мне кажется, что до сих пор еще никто кроме Л. Н. Бердникова не ввел в философский оборот понятие об относительности материи и не дал такой логически чистой формулировки самого определения материи, которое приведено в книге.

Уже после смерти отца, подготавливая к изданию его книгу, я обратился, естественно, и к этому дневнику. Реальная возможность издания книги возникла только в 1998 году. К этому времени информационная плотина была уже прорвана. На русский язык стали переводиться многие книги и статьи зарубежных (и западных, и восточных, и современных, и древних) философов. Стали появляться и книги русских философов начала XX века, и публикации современных моему отцу отечественных философов и филологов, которые не могли быть опубликованы до начала 90-х годов. Весь этот поток «новых» публикаций буквально гудел, как набат, одной главной проблемой: Мир, как единство, не вмещается ни в идеализм, ни в материализм. Например, в книге А. Ф. Лосева «Страсть к диалектике» (тоже вышедшей посмертно) приводятся такие слова: «Меня поражала ясность мысли Соловьева, когда он говорил, что если брать действительность в целом, то она превышает каждую отдельную вещь, хотя в то же самое время и не может не отражаться на каждой отдельной вещи. Это учение о всеединстве еще и теперь представляется мне азбучной истиной, без которой не могут обойтись ни идеалисты, ни материалисты.» (А. Ф. Лосев. «Страсть к диалектике», М., СП, 1990). Следует, кстати, заметить, что А. Ф. Лосев сам прошел путь от идеализма к материализму, но последнего шага к всеединству, который, как мне кажется, он уже чувствовал, он не сделал. Но гораздо раньше (у нас, правда, это стало достоянием широкой читающей публики только в 1993 году) о недостаточности как идеализма, так и материализма писал О. Шпенглер: «Обе стороны[1], отталкиваясь от каузального ряда, доказывают, что противники явно не видят или не желают видеть истинной взаимосвязи вещей, и кончают тем, что шельмуют друг друга как слепых, поверхностных, глупых, абсурдных или фривольных, забавных хрычей или плоских филистеров». (О. Шпенглер. «Закат Европы», М., «Мысль», 1993).

Л. Н. Бердникову удалось не столько и не только понять, идя в одиночку, суть единства окружающего его Мира, но и включить в это понятие единства и сами противоречия этого Мира, показав, что с точки зрения высшего Единства и сами противоречия становятся только частными случаями Единства, различными проявлениями процессов взаимодействия элементов Мира друг с другом, Мира с элементами, элементов с Миром и Мира с самим собой. О том, какой путь прошел Л. Н. Бердников для того, чтобы придти к такому осознанию Мира и себя в нем, и рассказывается в этом дневнике.

С. Бердников

Первая тетрадь

1964 год

2 января

Старикашка простудился и с 25 ноября по вчерашний день проболел воспалением легких. Сегодня первый день на работе. Через полчаса после начала работы — звонок из Москвы. Надо завтра быть там. Пытаюсь отговориться, т. к. не уверен в себе после болезни, а главное, не хочется ехать. Настаивают. Я говорю, что доложу начальству. И вот докладываю, а начальство чувствует себя уязвленным — почему обратились через его голову прямо ко мне, и… выносит решение — не ехать. Создается ситуация, не выгодная для меня. Медведев (Госкомитет), на которого, как мне передавали, я производил хорошее впечатление, сейчас испытает разочарование. Он, конечно, истолкует это как мой маневр: отговаривался, не хотел ехать и договорился со своим руководством, чтобы не пустили. А это ведь не так. И вот налицо коллизия — мелкая. Маленькая и поганая. Ехать мне все равно придется и меня, конечно, в Госкомитете спросят, почему приехал не вовремя. Если скажу, как было на самом деле, что начальство впало в амбицию — осложню их взаимоотношения, накапаю за спиной; противно. Если буду его выгораживать — заслужу (и несправедливо) дурную репутацию — я тут не при чем.

Вот так окунулся я сегодня в свои будни и это после целого месяца задушевной беседы с книгами!

Я к людям шел назад с таинственных высот,

Великие слова в мечтах моих звучали.

«Да… жизнь человеческая», — как говорил когда-то дядя Володя[2]. И я еду домой в трамвае, и мне неприятно. Понимаю, что все это мелочь: и сами чувства мои, и повод, а мне неприятно. Но тут появляется мысль, что задача имеет объективное решение. Правильно будет не осложнять взаимоотношения между Госкомитетом и институтом, потому что это будет мешать работе. И вот мне кажется, что так будет справедливо, и еду я дальше в трамвае успокоенный.

5 января. Сегодня выезжаю в Москву. Не хочется, поэтому и воскресенье испорчено.

6 января. Москва. Выехал я вчера из дома расстроенным. Перед дорогой я каждого поцеловал, и каждый ответил на мое прощание ласково. Кроме Маши[3]. Она это сделала, как отмахнулась, зная, что этим меня огорчает. Я не понимаю ее, потому что еще не могу поверить, что она меня не любит: неужели от всего детства, от всего прошлого ничего не осталось? Я не выдержал и сказал ей при всех: «Ты одна у нас такая». Наверно, не надо было этого говорить, хотя бы потому, что этим я огорчил Женю[4]. Она ангел-хранитель нашей семьи.

12 января.

Я все еще в Москве. Первые два дня жил в гостинице «Мотель». Проезжая мимо Кунцева[5], я ничего там не узнавал. За сорок с лишним лет все так изменилось, что просто стало совсем другим и совсем чужим для меня. Во мне ничто не шевельнулось при виде тех мест и ничто не дрогнуло — мы оказались чужими и даже не узнали друг друга. По-моему, сейчас в Кунцеве плохо, по крайней мере, там, где я проезжал, — это, правда, строящаяся, но окраина города. А какие там бывали чистые летние вечера на тихих дачах, в прошлом!

Но о том, что прошлое не возвращается, я не жалею, потому что это — движение жизни, хотя стариться грустно и иногда кое-что хочется повторить. Мне кажется, что я искренне за молодежь и с нею, но с той, которая ищет будущее, старается понять настоящее, ценит и любит лучшее в прошлом. Но жизнь, ее движение, понять трудно. Во время болезни, у Соловьева я читал о расправе Иоана IV с Новгородом, об ужасных жестокостях и в городе, и на Волхове, когда раненых, тонущих, неповинных били с лодок по головам. Надо быть таким, как Шекспир, чтобы вместить все это в себя, продолжая любить людей. Иногда от всего этого приходишь в отчаяние, теряешь надежду понять историю, особенно, когда видишь такое непостижимое единство стремительного движения вперед, прогресса и убийственного застоя человеческой природы: XVI век и XX век, наука и техника тогда и теперь, Иоанн Грозный в Новгороде и немцы в Киеве, Бабий Яр, вся эта война, все, что недавно совершилось. Но вот сегодня я побывал в Коломенском. Тот же XVI век, храм Вознесения. На снимке, который лежит сейчас передо мной, галерея-гульбище занимает страницу от одного края до другого и красота храма уже не та. Его обязательно надо смотреть на просторе. Он и построен так — вознесен на высоком берегу.

«Бе же церковь та вельми чудна высотою, красотою и светлостью, яко не бывало прежде сего в Руси».

Но все это в запустении. На куполе звонницы церкви Георгия растут кусты, кирпич разрушается. Храм Вознесения тоже много лет не реставрировался. Больно смотреть. Нашел директора заповедника (музея): говорит, что министерство культуры отпускает в год по 15 тысяч, а на 1964-й даже 12,5. Потом нам не простят этого. Если мы не опомнимся.

13 января.

Скучаю. Хочу домой. Это вечная история, когда я куда-нибудь уезжаю. Хотя в эту поездку мне повезло — живу в отдельном номере «Бухареста» и наслаждаюсь отсутствием обязательного общества, общества, которого не выбираешь.

Мне иногда снится сон один и тот же по настроению, хотя при этом события совершаются разные, но всегда незначительные. Сон этот в общем хороший, приятный. Обычно я куда-то иду, что-то происходит, но самое важное, именно то, что окрашивает такой сон в приятные цвета, это свобода воли, которую я испытываю на всем протяжении сновидения. А какое-то беспокойство, сопровождающее все это, мешает сну стать счастливым. Я часто думал: откуда эти сны берутся? Теперь догадался: мне снится мое душевное состояние, которое бывает у меня в командировках. В командировке я один; хожу, брожу, созерцаю, работаю столько, сколько нужно для дела, а не по звонку, думаю, не тороплюсь… И при всем при том я не люблю командировок — чувствую себя одиноким, тоскую, беспокоюсь…

14 января.

Заходил в «Детский мир». Хороший дедушка вместо того, чтобы покупать себе книги, купил бы на эти деньги игрушки внукам. Я знаю, что так надо было бы делать, но покупаю книги и потом терзаюсь.

Помнится мне, что в Евангелии Христос требует от своих последователей, чтобы они оставили своих отцов и матерей и следовали бы за ним. Я давно не перечитывал Евангелие и может быть, не точно передаю это место, но мысль там такая. Что же это значит? Это, очевидно, означает призыв жертвовать всем ради духовной жизни, причем ради своей духовной жизни. Требование эгоистичное. Но в этом эгоизме таится нечто и совсем ему противоположное. Такая жгучая жажда духовной жизни, если ради нее бросают все, есть, несомненно, проявление в человеке начала самого человеческого. Старик Толстой ушел из Ясной Поляны. Такие вот утешения приходят иногда мне на ум, но я им до конца поверить не могу. Я чувствую себя пустоцветом. Никому не нужна моя мятежная потребность в такой жизни. Умри я сейчас, и ничего ото всего этого не останется. Я поступал бы добрее, если бы вместо книг покупал бы внукам игрушки, а вместо того, чтобы волноваться над Шекспиром или Плутархом, помогал бы Жене. Но я не могу себя побороть.

16 января. Да, старость — это одиночество. Тут не требуется доказательств. Выйди на улицу и смотри: дети играют стайками, молодежь ходит парами, средний возраст — семьями, старики — одни. Я заметно старюсь.

17 января. Вот я и дома.

27 января.

«Пожалуй, ни один представитель той отрасли науки, которую мы именуем историей, с момента ее зарождения (то есть с Геродота) и до наших дней не пользовался такой славой и признанием, не заслуживал таких восторженных оценок, как Тойнби». Это я прочел в очерке С. Утченко («Новый мир»?7 за 1962 год). Прочел, конечно, с запозданием, но важно другое, — об Арнольде Жозефе Тойнби я услышал впервые! А ведь С. Утченко, говоря о популярности Тойнби, имеет в виду не только специалистов так наз. западного мира, а среднего читателя. После того, как я узнал о существовании Тойнби, я стал проверять — кто и что о нем слышал у нас. Проверял не у специалистов-историков, (они, надеюсь, знают), а у читающей публики. Аля[6], которая следит за литературой, его тоже не знает.

Это меня удручает.

28 января.

Меня удручает отсутствие свободы информации — это большое зло. Это несчастье.

2 февраля.

Снова в Москве (с 30 января). Сегодня, в воскресенье, был в Андрониковом монастыре — там музей древнерусского искусства.

Посередине монастыря стоит собор. Где-то у стен его похоронен Андрей Рублев. Музей носит его имя. Собор Андроникова монастыря — самое древнее здание Москвы, построен в 20-х годах XV века. Это изумительное сооружение. Когда на него смотришь со вниманием — заходится сердце — так оно волнует, это белокаменное, полное вдохновения здание. Замечательно здесь и другое. Музей — одно из самых живых учреждений. Я познакомился с двумя его сотрудницами. Одну из них зовут Ириной Александровной Ивановой, имя другой, к сожалению, не спросил. Обе они воспитанницы Наталии Алексеевны Деминой, автора книги «Троица». После их искреннейших и увлеченных рассказов о спасенных сотрудниками музея памятниках, о реставраторах и самих безымянных авторах, я был так взволнован, что даже сделал запись в книге отзывов, чем никогда не грешил. Я написал там следующее: «Вы делаете большое дело. Все, кому дорога русская культура, должны быть Вам глубоко признательны». Когда я благодарил Ирину Александровну, я делал это от всего сердца, и у нее выступили на глазах слезы. Вызвали их не столько мои слова, сколько наше общее волнение удивительным искусством русских людей.

Я там (в музее) узнал, что совсем недавно на Пленуме по идеологическим вопросам, кажется Михалков, выступил с предложением (предложение это будто бы не только его, а многих) создать добровольное общество по охране памятником старины. Оно, это предложение, было начисто отвергнуто.

А памятники гибнут. Одну икону «Успения Божией Матери» дивного письма работники музея нашли на зернохранилище одного колхоза. Она использовалась как доска. А сколько таких икон не найдено! Страшно думать об этих потерях и сознавать свое бессилие.

5 февраля.

Утром приехал в Ленинград. Меня всегда радует возвращение домой. Для меня это праздник. Хотя Москву я люблю — там я на Родине, в России.

Москву надо понять. Ее пестрота, подобно архитектурному «узорочью» старых русских церквей, для глаза, который привык к классическому лаконизму, приводит в замешательство. Но надо знать, и не только знать, но и чувствовать, что Москва — средоточие России, нашей России, сложнейшей, противоречивой, огромной страны с трудной, может быть даже трагической биографией, с величественной судьбой. В Москве все это перекрещивается. Результат скрещения всех этих сил, прошлого, настоящего и будущего — это и есть Москва.

10 февраля.

В августе прошлого года в Красноярске (когда я ездил туда на совещание по использованию энергоресурсов Ангары и Енисея) мне довелось купить книжку М. А. Ильина «Москва». Теперь она встречается мне довольно часто, а тогда она попалась мне на глаза второй раз. Первый раз я ее видел в Зеленогорске в июле, и денег купить ее у меня не было. Она доставила мне много радости, с тех пор и оказалась чрезвычайно полезной как путеводитель по памятникам художественной культуры Москвы.

Бродя по Москве в поисках этих памятников, рассматривая их, я пережил много счастливых минут. За несколько раз, что я там был, начиная с августа прошлого года, мне посчастливилось увидеть, в общем довольно много, если учесть, как мало времени у меня для этого было. Для памяти приведу здесь список виденного. Вот он. Кремль и собор Василия Блаженного я не считаю, к ним надо будет еще вернуться:

1. Церковь зачатия Анны.

2. Церковь Троицы в Никитниках.

3. Церковь Антипия.

4. Церковь Знамения на Шереметьевом дворе.

5. Дом боярина Троекурова.

6. Церковь Всех Святых на Кулишках.

7. Храм Введения в Барашах.

8. Палаты боярина Волкова.

9. Церковь Петра и Павла на Кулишках.

10. Церковь Никиты за Яузой.

11. Церковь Успения в Гончарах.

12. Церковь Николы на Болвановке.

13. Церковь Николы в Пыжах.

14. Церковь Воскресения в Кадашах.

15. Палаты думного дьяка Аверкия Кириллова.

16. Андроников монастырь (Соборный храм!).

17. Село Коломенское (церковь Вознесения!).

Здесь я перечисляю только древние памятники. К XVIII, XIX и XX векам я надеюсь обратиться позднее. Вспоминая историю и глядя на памятники старины, невольно думаешь: это то лучшее, светлое, возвышенное, что завещали нам наши предки. Было много страшного, жестокого и свирепого в прошлом. Но было также и добро, были чистые сердцем… Это они стоят сейчас среди новой Москвы и хотят говорить с нами. Но мы часто проходим мимо них, не слушая и не слыша.

17 февраля.

Читаю Вельфлина — «Искусство Италии и Германии эпохи Ренессанса». Так она, эта книга, названа в русском издании 1934 года. Точнее ее название «Искусство итальянского Ренессанса и германское чувство формы». Характер народа и его искусство — это интересная тема, которую Вельфлин во всем ее многообразии и не пытается раскрыть. Он формален. Но мне бы хотелось разобраться в этом. Особенно в отношении русского искусства и без всякого шовинизма. Искусство народа — это его дневник. Если он не будет в нем искренен — не будет искусства, а если есть у народа искусство, значит, он в нем себя выразил. Следовательно, чтобы понять народ, надо понять его искусство. Но как это сделать? Должен признаться, что, будучи на выставке немецкого и австрийского искусства в Москве, я не мог освободиться от одного тягостного чувства. Против своей воли я искал в их искусстве признаний в том, что привело немецкий народ к нечеловеческим преступлениям в этой последней войне. Это не преступления отдельных людей. Все это стало возможным, потому что это допустили многие. Потому что они позволили себе это приказать и выполняли эти приказания. За это несет ответственность народ, нация.

У нас, у русских, тоже есть свои грехи, свой характер. Так о чем же повествует нам наше искусство? Прав ли я был, когда 10 февраля записал, что в своем искусстве наши предки завещали нам только лучшее и светлое, что у них было? Наверно, нет. Наверно, в нем они признавались нам как на духу. Даже больше, потому что они говорили обо всем, о лучшем и худшем, о добром и злом.

24 февраля. За время, что я не садился за эту тетрадь, мне снова пришлось побывать в Москве — четыре дня с 18 по 22-е. Ездил с Е. П. Ракуцом. Надо дать себе отчет, почему с ним (и не только с ним, но даже при нем) мне так трудно работать. Он меня деморализует. Зато в обстановке внеслужебной мне удается легко его преодолевать. Речь идет о каком-то моральном, волевом единоборстве. Он принадлежит к той породе людей, которые с удовольствием ловят других на их слабостях и не упускают случая, чтобы, как можно больнее тот это почувствовал. Дело он знает лучше, чем я, и пользуется своим преимуществом во зло. В нем странно и противоречиво совмещаются хороший работник и человек неумного поведения. Глядя на него, приходишь к заключению, что есть разный ум и разная (не количественно, а качественно) глупость, и что в одном человеке все это может причудливо уживаться.

28 февраля.

Кажется, с 18 лет меня преследует, беспокоит, мучает чувство потерянного времени. Если я в свой досуг не читаю, не занимаюсь — я страдаю оттого, что время идет впустую. С возрастом это даже усиливается. Только тогда, когда я не работаю и, следовательно, могу уделить своим занятиям весь день, эта лихорадка проходит. Но что я делаю и зачем? И много ли я успел?

Человеку практическому мне на эти вопросы вразумительного ответа не дать. Я не могу иначе — это, пожалуй, первое, что мне придется сказать. Это удовлетворение какой-то сильной потребности. Но в чем состоят мои занятия? К сожалению, ничего весомого, зримого я не создаю. И дело в том, что я просто коплю знания. Скорее это похоже на другое — мне необходимо общение с божественным человеческим духом, присутствие которого я ищу в книгах, в сооружениях, в картинах, в музыке и… Но нет, почему я мало ищу его среди своих современников?

4 марта.

Мне казалось, что отныне никогда не будет такого, чтобы дома, где Женя так внимательна ко мне, всегда добра, ровна, заботлива, чтобы я был к своим любимым недобр, придирчив, несправедлив. Как это может быть и зачем?

С таким чувством я возвращался сегодня домой с работы.

Войдя, увидел, что Маша собирается в библиотеку, и попросил ее попытаться достать первый номер «Иностранной литературы». Там впервые у нас напечатан Кафка. Это событие, за которым стоит многое. Стрелка на приборе дрогнула. Но нужно знать, какие силы и явления пришли в движение, чтобы понять стрелку.

Но сейчас о другом. Я попросил Машу узнать, есть ли этот журнал, и если есть — взять. Он ей не интересен. А для меня она этого сделать не хотела, стала отговариваться. И вот этого оказалось достаточно, чтобы мое душевное равновесие, которое я нес домой, было потеряно. Хорошо, что внешне я почти этого не показал, но для меня было все испорчено. Позднее пришел Коляна[7], которого я всегда рад видеть и искренне ему рад. И я весь вечер в разговоре с ним раздражался. Тут инцидент с Машей наверно ни при чем. Я совсем не такой, каким хотел бы быть!

9 марта. Как просто доказать технический прогресс человечества! А прогресс моральный?

10 марта. Судьба сделала мне подарок: купил «Троицу» Деминой. Долго и безуспешно искал. В Третьяковке мне сказали, что она сама, автор, приходила спрашивать, и не было. Но в канун своего дня рождения[8] случайно нашел. «„Троица“ Андрея Рублева» Н. Демина. Гос. изд. «Искусство», Москва, 1963. Тираж 10 000 экз. Цена 1 р. 15 к.

12 марта. Сейчас, когда я пишу это, на меня смотрит Нефертити. В день моего рождения, вчера, мне подарила этот слепок Оля[9]. Помню, когда несколько лет назад увидел подлинник, мне показалось, что можно быть счастливым только оттого, что существует такое. Египтянка сейчас смотрит на меня, и я не пойму — улыбается она мне или нет.

22 марта.

С 17-го по 20-е включительно был в Москве. Очень устал. Освободиться от этого утомления не могу до сих пор. Но должен здесь признаться, что причина этому не работа. Мне хотелось все свободное время использовать наилучшим образом. Если бы я не был простужен, я бы обязательно продолжил бы свое паломничество к памятникам старой Москвы, но от этого пришлось отказаться. Значит, остались музеи. Я бы с удовольствием забирался так же в библиотеку им. Ленина, но в командировке мне, как правило, негде отдыхать и я, конечно бы, засыпал за книгой, т. к. всегда нахожусь в состоянии усталости.

За эти дни я был в Академии художеств на выставке Г. Г. Нисского и работ, отобранных на Ленинскую премию; в Музее изобразительных искусств и в Третьковской галерее.

Г. Г. Нисский родился в 1903 году, а находит себя, как мне кажется, только в 1956–1957 гг. С этого времени у него появляется свое лицо — лаконизм и геометричность восприятия. Это не формальный момент; не может быть самолета в стиле барокко, он просто не будет обладать современными летными качествами.

На выставке работ, отобранных на Ленинскую премию, видел иллюстрации к «Ромео и Джульетта» Д. А. Шмаринова. Понравились. Он сумел согреть их; они, эти двое влюбленных, стоят перед нами такими молодыми и пылкими, но настолько еще не знающими своих сердец, что нам, посвященным в драматизм их века, нельзя оставаться равнодушными, и судьба этих двух известных литературных героев вдруг повертывается к нам, как судьба наших детей — такой близкой оказывается она нам.

1 апреля.

Был с Коляной на могиле мамочки[10]. Уже прошло два года, но все еще страшно произносить эти два слова рядом — «могила» и «мама». День сегодня скверный — с утра моросит дождь вперемешку со снегом, который сразу тает. Коляна зяб. Я себе ясно представил, как, увидев нас там, мамочка сказала бы с раздражением:

— Да идите, вы, в самом деле, домой! — и погнала бы нас прочь, чтобы не простудились.

На могиле сухие стебли прошлогодних цветов. Усиленно чирикают воробьи. В отдалении серой дымкой стоят деревья. Весна. Жизнь идет, конечно, своим чередом.

5 апреля. Вчера, когда мы обедали, появилась Маша. Она пришла от парикмахера, сделав, для нас всех несколько неожиданно, прическу. Оказалось, что она идет к фотографу — сниматься для коллективной карточки их школьного выпуска. Вчера это прошло для меня малозаметно, я не выделил этот случай из других каждодневных событий. Но сегодня, ретроспективно, я понял его значимость, ощутил тоску, с которой я, быть может, когда-нибудь посмотрю на ее юное лицо, вспомню это время, этот год, год окончания школы, когда мы все были вместе! Что ждет каждого из нас, нашу семью? Мы старимся, дети уходят. Такой, какой она была вчера, школьницей, она останется на этой карточке на долгие годы, ее будут разглядывать внуки, ее внуки.

15 апреля. Не знаю, поймет ли Маша после вчерашнего разговора, что она должна стать другой. Иногда ее ответы, а чаще тон, жест, манера оскорбляют того, с кем она говорит. Вчера это случилось с Володей[11], который, к сожалению, с ней часто насмешлив и никогда не бывает ласков. Они поссорились. Мы, я и Женя, говорили с обоими, с каждым порознь. Женя защищает Машу, хотя терпит от нее больше других. С возрастом она все сильнее ее любит и даже перестает замечать, что прощает ей слишком много и, мне кажется, портит этим ее. В продолжение всего вчерашнего разговора (говорил я, Женя сказала два слова), Маша стояла и выслушивала меня молча. Проснулся я сегодня утром подавленным, с тяжестью на сердце, но люблю ее еще больше.

1 мая.

Вчера вернулся из Москвы, где провел 8 дней. Вот я уже не первый раз делаю такую запись, но ни разу не говорю о работе, о том, ради чего я туда езжу. Это знаменательно. К величайшей беде для меня мои служебные дела, моя работа не являются содержанием моей жизни. Это не мое увлечение, не мое призвание, не то, ради чего я живу, хотя, быть может, это единственное оправдание моего существования, так как в чем другом оно может состоять?

Сегодня, также как и в прошлые разы, мне не хочется говорить о работе. (Замечу в скобках: драматизм моего положения, или может быть правильнее сказать участи, кроме всего и главным образом в том, что работа моя, которой, как и все, я посвящаю большую часть времени и почти все силы, что она не оставляет во мне сознания своей полезности, так что пожалуй и тут, даже в этом нет для меня утешения.)

В эту свою поездку я снова побывал в Третьяковке, на выставке молодых художников в зале Академии художеств и в Загорске, в Троице-Сергиевом монастыре. В Третьяковке, кажется, первый раз, видел «Троицу» Рублева так хорошо освещенную дневным светом. Жаль, что не было солнца, но и так она дивно преображается и оставляет на душе чувство покоя, чистоты и, если можно так сказать, — светлости.

Среди молодых художников, выставленных в Академии, большинство надежно стреножены традицией. Вообще мы слишком много и слишком часто говорим о традициях. Боюсь, что это не случайно. Художница Иванова — способный человек. Некоторые ее портреты останавливают внимание, но она нам говорит о чем-то давно знакомом. Мне понравилась девочка-алтайка О. К. Комова. Комов выполнил ее из темного гранита. Она лаконична и выразительна. Автору присуще чувство формы, хотя его алтайка хорошо смотрится не со всех сторон (ее лучше смотреть анфас). Небольшие полотна М. А. Коротковой — «Пастухи на ферме», «Молоковоз», «Птичница», «Верочка» — очень жизнерадостны, но это не традиционная жизнерадостность наших сельскохозяйственных живописцев — подойников и коровьих задов, освещенных солнцем. Из художников и скульпторов этой выставки, наряду с Комовым и Коротковой, мне показались интересными И. В. Васильев (скульптуры «Н. Островский» и «Портрет з.д.и. Э. Мелхареса», В. М. Арапов («Дворник», «Карелия»), Н. В. Щеглов («Бахчисарай», «Старая Рига», графика — цикл «Спорт»), К. Б. Назаров (серия «Заполярье» — гуашь, темпера), М. Г. Григорьян («Новые горизонты»).

В Троице-Сергиеву лавру я отправился в воскресенье. Она, как известно, стоит на холме, отчего все сооружения за монастырской крепостной стеной кажутся сказочно высокими, а вся она неприступной. Она немножко пугает, когда подходишь к ней, нагромождением своих строений, высотою стен. Чувствуешь себя как во сне, на пороге надвигающегося кошмара. Не знаю, но так, по крайней мере, было со мной. Однако внутри, за стеною впечатление ото всего уже другое, хотя монументальность продолжает уничижать. Троицкий собор не…

4 мая. Тогда я не успел дописать, что хотел. Сегодня, может быть, закончу о Лавре. Но прежде, вот о чем: мне пришло на ум, что то, что проходит через мои руки по работе, в чем я так или иначе участвую, как ни как, есть все же, если не страницы, то строки истории отечественной целлюлозно-бумажной промышленности, а потому может быть надо было бы кое что для памяти записывать. Меня постоянно удручает, что в результате моего труда не появляются ценности, о которых я мог бы с уверенностью сказать, что они будут полезными людям: я не делаю ни гвоздей, ни космических кораблей. Я делаю и переделываю, составляю и пересоставляю план развития целлюлозно-бумажной промышленности. Но то, что мы нащупываем, те направления, которые начинают вырисовываться, если составить себе труд и разобраться в наших следах, все это часть истории нашего хозяйства, нашего планирования, нашей союзной промышленности, прежде всего русской. Даже если наша работа на поверку окажется бесполезным блужданием, ошибкой, то слов из песни не выбросишь — это все равно строчки истории нашей Отчизны. Может быть, надо это записывать? Может быть, такие записки потом оказались бы полезными, хотя бы в какой-нибудь доле будущему историку наших дней или нашей отрасли промышленности?

Теперь о Лавре. Но впечатления стерлись, и уже не хочется об этом писать. Вот почему дневники задним числом не пишутся, а только по горячему следу.

О Троицком соборе, ровеснике собора Андроникова монастыря, я хотел сказать, что верх его в том виде, в каком он сейчас находится, это, конечно, позднейшая перестройка. Видно, где кончается его белокаменная кладка и начинается кирпич. Этим кирпичом заложено пространство между килевидными закомарами, а верх храма выровнен и завершен четырехскатной крышей. Когда-то это, конечно, было не так и было лучше: тут должна быть не четырехскатная, гладкая крыша, а живописное покрытие по закомарам, из которых и посреди которых должен строго возвышаться подкупольный барабан.

Лавра — живой музей. По дорожкам монастырского сада время от времени проходят монахи в своем строгом, красивом облачении. Среди них есть и молодые. У этих последних лица особенно строги. Наверно среди них есть самобытные и сильные характеры. Поговорить, конечно, не пришлось. Лавра сейчас как малый остров прошлого стоит среди безбрежного океана новой жизни.

Когда я уже спустился с холма и шел к станции, там на этом острове, запели колокола. Звук их мне показался призывным — он грустен, как воспоминание.

За последнее время я дважды побывал в церквах во время богослужения. Во мне многое могло бы ожить, всколыхнуться после этих посещений, но каждый раз я уходил подавленным, как от чего-то убогого, чему я оказался свидетелем. В то же время я почти завидую тем, которые живут религиозным чувством — «блажен, кто верует, тепло ему на свете», но верить уже не могу; во многое уже не верю. Однако, уверенность, что истина не может быть беднее заблуждения, во мне жива, и я все еще надеюсь разбогатеть (духовно).

14 мая. Вернулась из больницы Нина[12]. Она сделала аборт. Дома ее не было сутки. Все, кажется, благополучно, если над этим не задумываться или, вернее, если не давать ходу воображению. На Володю и самою Нину операция не произвела будто бы тяжелого впечатления — она это делает не в первый раз. Но мне это тяжело. Мне жаль Нину, и угнетает мысль о насилии над тем, кто был бы всем нам дорог, если бы мы его не убили. Ночью я видел такой сон. Маленький черный лохматый щенок. Он принадлежит мужчине, который находится тут же, возле меня. Хозяин при мне на кровати перерезает щенку горло. Щенок не понимает, что с ним сделали, ему, очевидно, не больно, потому что он, глядя на нас, пробует вилять хвостом и даже делает попытку побегать, для чего прыгает с кровати, но тут же ноги его подкашиваются, и вот он лежит распластанный.

31 мая.

В легенде, рассказанной Анатолем Франсом, иранский шах (кажется, речь там идет о нем) не удосужился заняться историей, т. к. жизнь, ее сегодняшний день, заполнила собою все его время, и поглотило все его силы. Историю он хотел знать, чтобы понять современность, но в отличие от шаха, я ею занимался в ущерб сегодняшнему дню. Речь идет не о физическом времени, которое я посвящал этим занятиям, я говорю о центре тяжести своих интересов. Он лежал в прошлом. Со мною было так, как было бы с этим шахом, если бы он взялся читать те книги, которые ему привезли в первый раз — он не был бы живым участником современной жизни. Сегодня прошлого мне стало мало. Целый день меня тяготит какое-то новое чувство, мне не достает проникновенного, умного слова, которое было бы сказано о моем поколении, о моем времени. Мне не читалось и не смотрелось сегодня. Пошел в Русский музей. На площади Искусств стоит памятник Пушкину. Смотрю на него и не могу освободиться от ощущения — зачем Аникушин изъясняется с нами на языке наших прадедов?! Он говорит хорошим языком, но на нем всего не скажешь, и не скажешь как раз того, что надо сказать сегодня. Я перехватил через край: в залах музея мне не хотелось смотреть старых мастеров — мне остро не хватало современного слова. Портрет девушки с книгой Дейнеки немного успокоил меня. А дома начатый Светоний — я насилу его читал, хотя с таким нетерпением ждал встречи с ним.

_____________________

Сейчас вечер — полдвенадцатого. Дивный месяц Май прошел.

2 июня. Вчера у Маши первый день экзаменов — сочинение по литературе. Что-то будет? Думаю, от других экзаменов ее освободят по здоровью.

11 июня. Прошлый раз, когда я писал о Машиных экзаменах, то думал: странная вещь время; ведь вот результат всего этого — тот или другой — не может не быть, но почему-то он отделен от меня, от того меня, какой я есть, когда рука моя записывает «что-то будет?» и когда он мне так нужен. Что это за среда, которая для меня непроницаема, которая называется «время», и куда она потом исчезнет? Что мешало мне, например 2-го января 1964 года, прочесть этот дневник? Сегодня мы знаем — Маша окончила школу — но мы не знаем, что будет завтра, непроницаемая среда отделяет его от нас. Литературу Маша сдала на тройку, от остальных ее освободили. Чувствует она себя неважно, температура подымается до 370.

19 июня. Все последние дни я очень зол. Настолько, что не могу признаться, что несправедлив к Жене. Например, мне кажется, что она все время поддерживает наши отношения на каком-то будничном уровне (будто моя раздражительность делает их праздничными), и что это ее неумение, нежелание, неспособность вносить романтическое начало в супружескую жизнь и есть причина моей неудовлетворенности и раздражительности. Мне мало любящего человека, мне нужна любящая женщина. Полная иллюзия того, что это именно так, и что в этом корень зла. Моей раздраженности хватает на то, чтобы последнюю свою добродетель — мою верность Женьке — квалифицировать как проявление моего педантизма, узости натуры и ограниченности.

12 июля.

Почти месяц, как не касался я этой тетради. Первое время меня сковывала какая-то душевная вялость, и мне не о чем было говорить с самим собой. Я тогда подумал, что вести дневник все-таки надо, хотя бы затем, чтобы измерять этим свой духовный потенциал, следить за собой, за тем, о чем думаешь и думаешь ли вообще. Потом это состояние вялости прошло, и мне даже надо было что-то записать и не один раз, но я был занят вечерами — читал, точнее, жадно просматривал, Радхакришнана, его «Индийскую философию», которую мне достали на короткое время.

Тогда, в этот второй период моей почти месячной паузы, когда мне хотелось сесть за эту тетрадь, но я не мог потому, что читал, спеша, кроме Радхакришнана, еще и полученную на короткий срок автобиографию Б. Пастернака, в это время я догадался, что короткие свидания с этой тетрадью доставляют мне какое-то внутреннее удовлетворение, и что это удовлетворение творчеством, которого я сам себя лишил.

Сегодня воскресенье, а завтра первый день моего отпуска. Хочется прежде всего и больше всего сосредоточиться внутри себя, очиститься от суеты, собраться с духом, который разменивается в обычные дни на пустяки — самое страшное, что может испепелить человека. Получится ли это у меня — не знаю. Надо побыть одному.

15 июля. Собраться с мыслями, сосредоточиться — это, оказывается, не самое легкое даже тогда, когда человек ушел в отпуск. Пока из этого у меня ничего не получилось: напротив — был тяжелый разговор с Женей. Есть область, которая должна была бы сближать нас, но вместо этого она является причиной многих огорчений для обоих. Переходный возраст труден, и каждый из нас, кто перешагнул за пятьдесят, переживает его второй раз в жизни. Трудности возникают тогда, когда этот процесс перехода асинхронен, когда идущие вместе сбиваются с ноги. Но я не хочу здесь об этом думать. Мысль об этом раздражает. Это из тех мыслей, которые надо гнать — они туманят душу.

12 августа.

Завтра иду на работу. Отпуск кончился, прошел. Вот так же проходит и жизнь: она складывается иначе, чем думаешь в начале. Месяц тому назад, накануне отпуска, я записал: «Хочется, прежде всего, сосредоточиться внутри себя, очиститься от суеты …» Этого не получилось. Оказывается, наиболее счастливыми в этом отношении были те несколько вечеров, когда, приходя с работы, я садился на балкон и читал Радхакришнана, а потом как-то совершил прогулку через Броневую на Московский проспект. Очевидно, что устойчивое ощущение счастья зависит больше от того, как ты относишься к внешним событиям, а не от того, каковы эти события. Это трюизм, но когда переживаешь такое сам, старая, всем известная истина наполняется для тебя новым смыслом.

Так все же, что же мне дал отпуск — этот месяц относительной свободы и независимости. Начало его было совсем плохим: я был невыносим для других и для самого себя. Чувствовал себя плохо и физически и психически. Злился. Это был какой-то распад, энтропия. Наконец, меня почти что вытолкали в Кижи, общими усилиями. Раньше я туда очень хотел ехать, туда и вообще по родной России. Но в состоянии распада чувств и физических сил было трудно на это решиться. Может быть, я от плохого самочувствия не верил в свои силы и не надеялся на себя. Поехал с Олей. Теплоходом по Неве, через Ладожское озеро, по Свири, а затем по Онежскому озеру до Петрозаводска. Оттуда, уже на другом теплоходе, в Заонежье, на Кижский остров. Когда я брожу по Москве в поисках свиданий с памятниками старой культуры, когда их нахожу, притаившихся среди шума, суеты и делового лаконизма младого незнакомого им племени, я, в этой суете и шуме, легче обретаю самого себя, мне проще сосредоточиться тут, чем это оказалось возможным сделать там, в тихих Кижах. Думаю, что причина этому в том, что в Кижах я был не один. И не просто не один. Иногда твой спутник помогает тебе, но это тоже тогда, когда его настроенность подобна твоей, его стремления идут в том же, а не в противоположном направлении, когда налицо сложение сил. Здесь этого не было. Умная Оля в этих и, очевидно, в подобных условиях, для меня компаньон неподходящий. Она наслаждается своим самочувствием, она довольна, а мне этот туристский оптимизм мешает, рассеивает, отвлекает. Мне ни грустно, ни весело, а суетливо, и я не могу настроиться на прием.

17 августа. А все-таки эта поездка в Кижи была поучительна для меня, несмотря и вопреки моему состоянию рассеяния. Вот что я почувствовал самим нутром: соразмерность. Значение… нет, даже волшебство соразмерности форм. И почувствовал я это, прежде всего, не на таком сложном памятнике, как Преображенская церковь (это и понятно), а на часовне, что в Воробьеве и на церкви Лазаря Муромского. Здесь все в соотношении размеров и объемов. Это соотношение форм и делает простой деревянный сруб произведением задумчивого, грустного, чистого до глубины души искусства — душевного искусства.

21 августа. Вечером 17 августа, когда я уже лежал в постели, меня осчастливила такая мысль: помимо научного познания, опосредствованного, человек обладает непосредственным познанием — чувством: чувством самого себя, чувством окружающего его мира и чувством своего единства с миром (своей зависимости от него, своей связи с ним). Это последнее лежит в основе религиозного чувства. Почему эта мысль вызвала у меня радость найденного счастья? Почему я так боялся тогда потерять ее, заспать или разочароваться в ней? Она, как озарение, наполняет меня счастьем до сих пор. Отчего? Мне теперь тепло.

23 августа.

Я думаю, что душевное тепло, чувство примирения и счастья, которые появились у меня вечером 17 августа и сопутствуют мне и сейчас, что они потому возникли и оказались возможны, что найденная тогда мысль о непосредственном познании человеком своего единства с миром, что эта мысль включила в орбиту моего мировоззрения все богатство духовной жизни и культуры людей, живших и живущих религиозной жизнью. В мае я записал, что во мне живет уверенность в том, что истина не может быть беднее заблуждения. Я все время очень болезненно переносил утрату религиозного чувства, которое (я это знал по опыту) отвечает особой, сильной и глубокой человеческой потребности и есть нечто такое, что отличается и от искусства и от науки. Ни то, ни другое не способно заполнить вакуум, образующийся, когда человек теряет религиозное чувство. Теперь, кажется, я преодолел это. Но неужели же с 17 августа я стал верить в Бога? Ответить на это я, пожалуй, мог бы сейчас так:

— Мне стало понятно, что лежит в основе религиозного чувства, а главное то, что эта основа религиозного чувства — чувство своего единства с миром — может быть и моим достоянием. Бог — это наш образ мира как целостности, и содержание этого образа соответствует и соответствовало степени развития и обогащения чувства единства с миром. С развитием человечества обогащался и этот образ.

24 августа. Вчера я не успел сформулировать свой ответ о Боге, а сегодня я подожду это делать — надо, чтобы все это отстоялось, надо подумать. Сегодня меня точит сомнение — правильно ли я рассуждаю.

17 сентября.

Вот месяц, как я все снова и снова возвращаюсь к этим мыслям. На разных листках, которые лежат сейчас на моем столе, записаны они. Иногда, прочтя какую-нибудь такую запись, я пугаюсь: это мистика! Но страх перед такими вещами — малодушие. Он мешает нам свободно думать. Вспомнить только, сколько было на нашей памяти случаев, что мы объявляли идеалистической ересью и теорию относительности, и кибернетику, и телепатию. Что касается телепатии, то мы ее еще не признали, мы еще на нее косимся. Вообще плохо начинать с отрицания. Взять, например, и, толком не разобравшись, объявить религию суеверием и выкинуть ее вон, да так выкинуть, что потом бояться подходить к ней. Между тем подавляющее большинство атеистов просто верит, что Бога нет. А мне кажется, что вера в то, что Бога нет, ничем не лучше веры в то, что Бог есть. Надо было бы разобраться во всем этом, но мы боимся к религии подходить и думать даже на эту тему.

Мне хочется еще сказать, что пора понять и на деле, а не на словах, признать, что вся история человечества, все, над чем человек думал, во что верил, на что надеялся, что захватывало его и волновало, что имело большое значение в его развитии, что все это наша единая нераздельная биография, наша человеческая жизнь, общая и кровная. Пора перестать разрывать историю жизни людей на клочки, сортировать их по вкусу сегодняшнего дня, потому что завтра будут другие вкусы, на съедобные и несъедобные, изображать дело так, что идеалисты преднамеренно, грязно, корыстно обманывали так называемые массы, что идеализм — это ложь, а материализм — правда, и что человечество на протяжении веков только и делало, что, подобно маятнику, раскачивалось между истиной и ложью. Или так: эксплуататоры насаждали ложное, дурманили людям головы, эксплуатируемые говорили правду. Все это — изжившая себя вульгаризация. Пусть свои мысли об этом я записал сегодня плохо, но здесь, в этом дневнике, мне важно для памяти грубо обозначить то, над чем потом надо будет основательней и спокойней поразмыслить, что надо будет сформулировать. Здесь это все импрессионистично. Чтобы не потерять, я занесу сюда, в эту тетрадь и то, о чем в эти дни думал.

______________________________

Мне кажется, что мы будем ближе к истине, если предположим, что галактики и их системы, или может быть системы этих систем, или еще более сложные образования порождают нечто новое, качественно от них отличное. Я думаю, что мы меньше ошибемся, если будем думать так, чем, если мы станем это отрицать и настаивать на простом, монотонном повторении известных нам макросистем.

Если в маленьком уголке Вселенной, где мы обитаем, и в той ничтожной доле мира, которую мы в некоторой степени знаем, если даже тут микрочастицы (которые подобно макромирам тоже монотонно повторяются в пространстве) образуют сложные системы, из которых строятся нервные ткани, способные мыслить, то есть если они порождают нечто, обладающее новыми качествами, то почему бы этому не быть там, где действуют многосложные системы макромиров?

Если микрочастицы при определенных условиях образуют то, что обладает духовной жизнью, то почему макромиры не образуют такие качественно новые формы жизни, в сравнении с которыми то, что мы называем «разум» или «дух» выглядят так же, как электрон перед галактикой?

Думаю, что мы ошибемся меньше, если предположим, что это должно быть так или в этом роде, чем, если мы это будем отрицать.

История науки показывает, что модель еще неизвестного, построенная по аналогии с известным, по мере проникновения в истину, сменяется другой, более верной и богатой по своему содержанию, моделью. Но первая модель была все же нужна на путях к истине, хотя она и подлежит сносу, как временное сооружение.

Так вот и тут: аналогия, которая была приведена выше, не есть сама истина, но в ней есть, я надеюсь, доля правды и она, возможно, не останется бесплодной.

______________________________

Статуя. Что здесь основное — глина или выражаемый ею образ? Наверно, образ и чувство, хотя глина и является необходимым условием выражаемого. Почему же во Вселенной мы хотим замечать только глину?

______________________________

Так как чувство нашего единства с миром есть непосредственное познание — оно есть откровение.

23 сентября. Счастливая осень. Каждый день утром я иду на работу пешком. Выбираю путь через сады и по тихим улицам, где стоят желтеющие кустарники. Этот час принадлежит мне. Я иду и думаю. Я отрешаюсь от суеты. Мне хорошо. Это час созерцания.

29 сентября.

Прочел книжку Харпер Ли «Убить пересмешника».

«Почти все люди хорошие, глазастик, когда их в конце концов поймешь», — говорит Аттикус и, конечно, сама автор. Она говорит это всей своей книгой, хотя видит много зла на свете, но она превозмогает его своей добротой и гуманизмом. Спасибо ей — Харпер Ли.

Но я имел неосторожность взять в руки другую книгу сразу после «Пересмешника». Книгу по эстетике (Гос. изд. полит. литер. Москва, 1960 г.). Раскрыл главу «Искусство и его роль в жизни общества» § 1 «Сущность искусства». Вот ее фразеология: «…бичевал господствующие классы…»; «… разоблачал внутреннюю ложь…»; «…помогает трудящимся глубже познать гнилость и звериную суть…»; «… узнать лучше своих врагов…». О Боже, когда же мы поймем, что так писать нельзя! Что так нельзя учить и воспитывать, сеять клыки дракона.

А Харпер Ли? Она рассказала об ужасной несправедливости, которую белые учинили над черным. Но книга не страшная и не мрачная. Она не ложится камнем на сердце. Почему? Потому что Ли любит людей. Можно, видимо, любя ненавидеть и ненавидя любить, но в последнем случае любовь будет абстрактной, любовь вообще, к человечеству, а не к человеку.

20 октября.

Нехорошо, что я совсем забросил эти записи. Почти месяц не открывал тетради. Но на этот раз не потому, что погряз в суете. Скорее напротив. Часто мне хотелось записать какую-нибудь мысль, но она требовала формулировок, и я оставлял ее не выраженной, а она потом забывалась.

Все же, 17 августа было для меня необычным днем. Возросла емкость моего мировоззрения. В него вписалось то, что ранее не укладывалось, не вмещалось. Я стал счастливее.

Как правильнее об этом сказать? Как все это записать, чтобы потом, вернувшись когда-нибудь к этой тетради, понять самого себя? Вот я иду утром по осеннему саду. Иду на работу, но я весь полон счастливого созерцания. Тонкое золото ивы, щедрое — тополя, темная вода неподвижного пруда, кусочек голубого высокого неба и бескрайняя темная Вселенная, которая, я знаю, начинается за этой голубой сферой освещенного воздуха нашей планеты, весь этот ощутимый, зримый мир, вместе с миром незримых закономерностей, непознанной мудрости — все это со мной, со всем этим я душою и телом. Это то, что люди называли Богом, Миром, Вселенной, непознанным. Мне понятен молящийся индус, монгол, европеец.

1 ноября.

Вчера у Стрельцовых[13] познакомился и проговорил весь вечер с Тверетиновой Александрой Захаровной. Ей лет пятьдесят или под пятьдесят. Я ее ничего не читал, но Аля говорит, что она хорошо пишет. Теперь надо будет прочесть. Но сейчас я о другом. Вот, что я от нее услышал.

Александр Александрович Тверетинов, ее муж, был близким другом Эфрона — мужа Марины Цветаевой. Сама Тверетинова подруга дочери Цветаевой и Эфрона — Али.

Цветаева с Эфроном поженились, когда обоим было по 16 лет, так что дочь их, Аля, младше отца и матери только на 17 лет.

Тверетинова с детства жила в Париже. На родину вернулась только в 1947 году. В Париже она и встречалась с Мариной Ивановной Цветаевой.

— Это был трудный, очень трудный и своеобразный человек, — говорит она о ней. Жили они (Цветаева с Эфроном) по-богемному, как выразилась Тверетинова, «на ящиках». Однажды в Париж приехала делегация советских писателей. Тверетинова не помнит точно ее состава, но среди приехавших был Алексей Толстой. Где-то в кулуарах какого-то собрания Толстой встретился с Цветаевой. Горячо обнялись, расцеловались.

— Марина, тебе надо ехать на Родину, — сказал ей Толстой, а Цветаева ему ответила:

— Родина меня не принимает…

Тверетинова утверждает, что Цветаева страстно любила Родину и ничего не понимала в политике, и сама знала, что ничего не понимает. Такие люди, как она, думается мне, живут больше чувством. Родину она любила, и я уверен, что Тверетинова права — она страстно любила Родину, но не понимала ничего не только в политике, как видно, и в истории. Она была жертвой своего чувства и своего непонимания. Она как птица летела на свет, но разбилась о маяк. Эфрон тоже любил Россию, но не принял свершившегося в ней. Поэтому он белоэмигрант. Но Россия была для него дороже убеждений. Он был участником ледового похода, и у Цветаевой есть стихи об этом, ему посвященные. У нас они не печатались. Но Тверетинова рассказывает такой эпизод, связанный с этим. Однажды она с мужем пригласили Эфрона с Цветаевой на обед. Цветаева читала только что написанных «Челюскинцев» и те стихи о Ледовом походе, посвященные Эфрону. Тверетинов после чтения сказал ей: «Что же осталось от этого похода? Одни крестики». Это было так, это был исторический факт, но он противоречил чувству Цветаевой, а потому оскорблял ее. Цветаева все бросила, вышла из-за стола, и никакие уговоры не могли удержать ее — она ушла, Эфрон тоже. Обед был испорчен. Но важно здесь другое. Эфрон был участником белогвардейского похода. Цветаеву оскорбляло напоминание о гибели его участников, но оба они едут все же в Россию и, конечно, не для того чтобы вредить ей — они ее любят. Александр Иванович Тверетинов провожает их на Родину, а перед самой войной едет сюда сам. Александра Захаровна оказывается отрезанной войной. Сидит в немецком лагере и только после войны, в 1947 году, тоже возвращается в Россию. Что же она здесь находит? Эфрон и ее муж расстреляны. Цветаева — погибла. Аля — в лагере. Ей самой в Москве жить не разрешают, и она микробиологом едет в Киргизию.

Сейчас покойные реабилитированы из-за отсутствия состава преступления. Аля Эфрон, отсидев восемнадцать лет, живет в Москве. Но Цветаевой нет: Родина ее не приняла.

А ночью мне снился такой сон. Будто я в унылом и пустом месте, поросшем кустарником. Я не один — нас несколько. И вот начинается страшный ветер. Я смотрю на небо. Там стремительно летят темные, тревожные облака. Они становятся все темнее и темнее. Вдруг я замечаю, что облака эти не обычные, а что это земля тяжелыми слипшимися массами летит над нами, застилая небо. Я только успеваю подумать, что ведь так это продолжаться долго не может, что все это начнет скоро рушится на нас, как уже слышу глухой удар от первого падения. За ним следующий, потом еще и еще. Меня охватывает гнетущее чувство обреченности, беспомощности, бесцельности совершающегося зла. Когда я проснулся, я узнал это чувство — оно было у нас в эпоху репрессий.

14 декабря. Наконец-то я сдал эту работу — «Технико-экономический доклад о развитии целлюлозно-бумажной промышленности Северо-Западного крупного экономического района». Все вечера и воскресенья были убиты на это, т. к. это была «халтура» за двести рублей, из которых пока что я получил сорок. Такая жизнь — без времени для чтения, без возможности подумать на вольную тему — для меня пытка. Сегодня я блаженствую и сибаритничаю. После работы два часа спал. Сейчас, предвкушая вечерние досуги, ничего еще не начинаю, ни за что еще не берусь.

30 декабря. Год 1964-й идет к концу. Когда-то он будет далекой историей. О нас, обо мне, о миллионах моих современников забудут. Останется считанное число имен, которые через некоторое время тоже исчезнут. Эти тривиальные мысли все же лезут в голову. И о смерти, об этом тотальном исчезновении, нельзя не думать, как ни пыжься. Правда, я и не пыжусь — смешно закрывать на это глаза. Надо думать об этом, стараться спокойно понять. Надо быть, надо научиться быть счастливым не вопреки смерти (это состояние неустойчивого равновесия), а с учетом смерти.

Вторая тетрадь

1965 год

3 января.

Странно, эту цифру «1965» я ставил еще не так давно в перспективных планах — сейчас это действительность, сегодняшний день!

Вот год, как я делаю эти записи. Они с большой натяжкой могут сойти за дневник. В них меньше всего внешних событий, и это на меня похоже, это в моем духе. Помню, когда-то мама жаловалась на то, что из моих писем не узнаешь о том, как я живу, но она ошибалась — это и есть описание моей жизни. В этом, может быть, есть что-нибудь от Платона — если внешняя сторона жизни для меня только тени. Вот чувство потерянного времени (оно меня преследует с отрочества), когда я, вместо того чтобы размышлять, должен заниматься практическими вещами — это того же поля ягода! Это страшным образом несовременно. И неудивительно, что с таким складом характера я ничего не сделал и не сделаю. В Индии я был бы более уместен, хотя это, вообще говоря, глубоко русская черта.

9 января.

Суббота. Вечер. Досуг, но не безделие! Как я люблю эти часы, когда остаюсь один со своими мыслями и книгами. Это не одиночество — через стену доносятся голоса моих близких. Я знаю, что Женя рядом.

Сегодня опять читал Бунге (Марио Бунге. «Причинность. Место принципа причинности в современной науке» Изд. Иностранной литературы. Москва, 1962). Эти несколько дней, что я к нему прикладываюсь, были для меня счастливыми днями. Его понимание детерминации, как глубокий вдох, распрямляет грудь и оживляет сердце. Еще раз: истина не может быть беднее заблуждения! Я в этом твердо уверен. Чем больше мы будем познавать мир (оставаясь на почве самой строгой науки), тем нам просторнее в нем будет. И все, что ранее не помещалось в нем, а потому искало места за его пределами, нами самими очерченными, что помещалось над ним и противопоставлялось ему под именем Бога, — все это будет поглощено им. Мир будет равен Богу, Бог будет равен Миру, потому что так всегда было, и только неведение человека, который, не осознавая своих потребностей и своей природы, но подчиняясь им, молился раньше камню, потом иконе, потом абсолютному духу, только его неведение заставляло противопоставлять Бога — Миру и называть их по-разному.

Четверг, 21 января. С воскресенья сижу на больничном листе. Уже вчера настроение было плохим. Сегодня не лучше. Но зато в воскресенье, когда случился жар, и ломало, на душе было необыкновенно хорошо: покойно, светло, радостно. Это уже не первый раз. А в 1950 году, когда я оказался на краю могилы, душевное состояние было блаженным.

Воскресенье, 24 января. Все еще на больничном листе, сижу под домашним арестом. Душевная пустота. Вчера, кажется, был момент, когда я вдруг почувствовал, что меня ничего не интересует. Ужасное чувство: я заглянул в глаза дьяволу. Под вечер полегчало — помог Блок.

Понедельник, 2 февраля.

На днях, когда рабочее время было уже на исходе, зашел ко мне Ю. В. Его недавно приняли в партию. Сейчас он выполняет какую-то общественную работу в отделе международных связей (кажется, так это называется) райкома. Зашел и спрашивает: знаю ли я что-нибудь о Фрейде.

— А я, — говорит, — вот до вчерашнего дня ничего о нем не слышал, но зато вчера был на диспуте между нашими молодыми философами и американцами.

Оказалось, что таки действительно такой диспут был по инициативе обкома партии в кафе «Дружба». Как говорит Ю. В., после того, как американцы ушли, наши признались в открытую, что отстали от того, что делается на свете в этой области. Такое признание, высказанное вслух, возможность такого диспута — все это ново и очень отрадно. Сколько лет, десятилетий мы шли в шорах. Этот диспут, конечно, был для самого узкого круга и значение его не в свободном обмене мнениями, значение его, будем надеяться, в том, что это первый признак появляющегося сознания необходимости обмена мнениями.

Суббота, 6 февраля. Странно — выехал в Москву, чувствовал себя полубольным; очень напряженно жил там и уже через два дня всякое недомогание прошло. Неужели подавленность психическая и физическая, которую я по временам ощущаю, — следствие какого-то утомления однообразием, даже тогда, когда это однообразие доставляет мне удовольствие (каждый вечер после отдыха — чтение)? Впечатления — они, наверное, нужны, как разнообразие в пище. Сегодня я чувствую себя довольно бодро, несмотря на физическое утомление.

Воскресенье, 7 февраля.

Очевидно я на рубеже кризиса. Чувствую, что продолжать нельзя, а начинать, понимаю, что поздно. Нельзя продолжать жить без отдачи: читать, размышлять впустую. Но начинать в 54 года чрезвычайно трудно: осталось мало времени — не успеть, а, кроме того, в этом возрасте лучше, чем в молодости знаешь свои возможности, их границы. Что же делать? Всю жизнь мне не хватало досуга, чтобы в этот досуг работать не для заработка, а вот в 60 лет, если доживу, досуг будет, но бессмысленность всяких затей убьет на месте всякое начинание. И для чего же тогда он будет, этот досуг?

Можно спросить:

— Почему же не начал раньше?

— Считал себя неподготовленным.

— А теперь?

— Теперь тоже, но тогда все делалось, чтобы подготовиться к деятельности, а сейчас понятно, что не успею, и такая подготовка бессмысленна.

Понедельник, 1 марта. В детстве хочется на кого-нибудь походить: на героя прочитанной книги, виденного спектакля, фильма. Это бывает и позднее. Но герои вокруг тебя разные, и дело не в этом. Надо найти собственный алгоритм и решать по нему дни своей жизни, и чем последовательней, тем лучше.

* * *

Я как бегущий — стремлюсь вперед и вперед, а окружающего не вижу, не понимаю, не умею им насладиться. Так нельзя. Такое стремление не приведет ни к знанию, ни к счастью. И вот (это было недели две тому назад) я решил сделать опыт — остановиться и присмотреться, не боясь потери времени. Передо мной была фотография фрески Перуджино. Я не торопился, не читал что-нибудь нового, остановился на ней, чтобы дать себе отчет, почему она так хороша? И вот, что я в те дни записал:

Перуджино. Передача ключей. 1473 год. Сикстинская капелла в Ватикане, Рим.

Передо мной небольшая фотография этой фрески. Я всматриваюсь в нее, и чем дольше и внимательнее, тем более она меня покоряет. Но чем?

Вот я пытаюсь разобраться. Смотрю опять. Строю и опровергаю свои догадки. Наконец, решаюсь выразить словами увиденное, но без веры в свои силы.

Их две группы, идущих навстречу друг другу людей. Может быть, они уже остановились… Их разделяет небольшое пространство. Но оно достаточно, чтобы они не смешивались, чтобы были левые и правые, чтобы было это внешнее разделение и стало возможным его внутреннее преодоление. С изысканной убедительностью внушает нам Перуджино волнующее нас чувство внутреннего единства этих людей. Он их разделил, чтобы потом складками их одежд, положением рук, поворотом тел, наклоном голов изобретательно и многократно доказать нам, что они принадлежат к одному братству. Они единомышленники и единоверцы. Но их двенадцать — его учеников, — остальные горожане. Отличить их нетрудно — не только по головным уборам и платью, но и по духовному облику, по отношению к происходящему, по степени их участия в совершающемся.

Однако на фреске изображена не только передача ключей от Царства Небесного. Есть пейзаж, есть другие люди. Как и зачем они здесь?

Конечно, неслучайно — все подчинено основному и существует для его выражения. Сооружения, которые мы видим на заднем плане, строго симметричны: по бокам две одинаковых триумфальных арки, посередине — храм спокойно симметричной архитектуры. Они доказывают тот же тезис — единство двух групп людей, участвующих в церемонии передачи ключей. Храм даже как бы соединяет их своими боковыми арками, а одинаковые триумфальные ворота по бокам утверждают и закрепляют их единство. Холмы и деревья спасают композицию пейзажа от геометризма.

Единство этих людей — учеников Христа и сопровождающих их горожан, многократно доказанное нашему чувству, оттенено поведением людей на площади. Их маленькие фигурки противопоставлены стоящим на переднем плане: справа они рассыпались, играя, слева — собрались небольшими обособленными группами. И если фигура Христа, передающего ключи Петру, соединяет две группы переднего плана, то две стоящих вдали разъединяют тех, что на площади. Единство первых от этого убедительнее. Это светотень. А мера, масштаб, принятые для той и другой композиции таковы, что разобщенность людей на площади не может разрушить впечатление единства, получаемого от изображения в целом. Кроме того, они и особенно те, которые размещены совсем вдали, между храмом и триумфальной аркой, создают впечатление глубины, так же как большие плиты мостовой, квадраты которых уходят в перспективу. Благодаря этому фреска имеет несколько планов, и на первом, ближайшем к нам, совершается главное.

10–11 марта.

Сейчас пробило двенадцать. Мне пошел пятьдесят пятый год. Мои дорогие, зная мои пристрастия, подарили мне Плутарха и Лескова.

Весна, солнце, оживающий воздух каждый год помогает мне перевести дух после зимнего мрака и с новыми силами преодолевать время. Хорошо, что день рождения мой приходится на весну — раннюю, раннюю весну, когда все лучшее впереди.

19 апреля. Я совершенно забросил свой дневник. Больше месяца — ни одной строчки, а много раз хотел, но не мог собраться и сесть за него. Было так 1-го апреля, когда вернулся с кладбища от мамы; после прочтения, даже вернее после внимательного разглядывания и прочтения книги Алпатова, которую подарил мне 11 марта Коляна[14] («Памятники древнерусской живописи»); было так и вчера — после возвращения из Москвы, которая, что ни говори, для меня родной город. Этот раз был там два дня. Приехал утром, в шестом часу. Все еще чисто, на улицах почти безлюдно. Поехал к Новодевичьеву монастырю. Постоял против него, освещенного ранним солнцем, потом поехал к собору Рождественского монастыря, которому 460 лет, но который, несмотря на свой возраст, сохранил ясность мысли и, вопреки всему случившемуся, уверен в правоте своего благочестия. Но я могу потом самому себе показаться другим, чем я был на самом деле в 1965 году. Поэтому я должен сказать здесь, что я с радостью в сердце смотрел в это утро и на фасад гостиницы «Юность»: светло-серые горизонтальные полосы стен, темно-серые стекла окон и синие промежутки между ними — хорошо.

27 апреля. Весна в этом году действует на меня, как болезнь. Она все замутила во мне, разволновала, растревожила и бросила меня на съедение желаниям, которые, я думал, стали ручными, но оказались по ту сторону повиновения и сейчас готовы разорвать меня. Я раздражителен и без конца огорчаю мою Женю.

1 и 2 мая; суббота, воскресенье. Я задумал это пешее возвращение домой за день или за два до праздников. Я представлял себе, как будет хорошо, освободившись с работы пораньше, идти этой дорогой, имея два свободных дня впереди. И вот вчера, выйдя с работы без двадцати два, я пошел, медленно, не спеша, по Огородникова к Степана Разина и по ней к саду Тридцатилетия; затем через сад, через сквер, где круглое озерцо на Промышленную улицу, на Турбинную и через дворы на проспект Стачек; то есть так, как я часто по утрам, в обратном направлении, хожу на работу. Но тогда у меня впереди не радующий меня труд, а теперь — два дня любимых занятий. Но я не прошел и ста метров, как почувствовал, что мне бесконечно грустно. На улицах готовились к празднику, и стояла весна. Я старался не встречаться с людьми глазами, потому что чувствовал какое у меня тяжелое и безрадостное лицо. Мне было жаль, как детства, той поры, когда можно было верить в личное бессмертие. Так я шел до самого сада. Но когда вступил в него и поднял глаза к верхушкам деревьев, к небу — вспомнил вдруг свою собственную догадку, что есть не только чувство окружающего нас — вещей, самого себя, но и чувство своего единства с миром. И исстрадавшись от усилий понять свое место и свое назначение в этом мире, я сделал попытку шагнуть в это чувство. Это мне скоро удалось. На душе посветлело. Я пришел домой уравновешенный. Это шестое и лучшее наше чувство. Праздники прошли хорошо.

5 мая, среда. Сегодня было торжественное собрание по случаю приближающего двадцатилетия Победы. Почтили память погибших вставанием. Молодежи на собрании было мало — не пришла.

* * *

Все продолжаю думать о том же — что есть истина? Ни одно учение не выражает собой все истины, а там где часть истины выдается за всю, — там начинается догматизм.

22 мая, суббота.

Сижу перед окном в гостинице «Останкино». Идет дождь, который нарушил мои планы, и прогулка моя по роще ботанического сада не состоялась. Небо хмурое. Жду девяти часов, чтобы отправиться на вокзал и ехать домой.

Читаю Виктора Некрасова — «Месяц во Франции» («Новый мир»? 4, 1965 г.), где он кокетничает, а мне немножко скучно. Представил себе, что живу один в Москве (которую нежно люблю с детства), что у меня своя комната. Вот наступает вечер… Что делать? То, что всегда дома, — читать? Разбираться в спиритуализме древнерусской живописи? Но если я могу этим заниматься окруженный семьей, может быть, еще нужный ей, то в условиях одиночества это любительство и дилетантизм мне показались бессмысленными.

24 мая, понедельник. Уехал в Архангельск Володя. Грустно. Пусто. Беспокоюсь.

24 июня, четверг. Прошел ровно месяц, как я не видел Вовку. Сегодня он у меня был здесь, в Зеленогорске. Пробудет в Ленинграде несколько дней, потом опять в Архангельск.

25 июня, пятница, Зеленогорск.

Я очень не доволен собой. На Колянины заботы отвечаю раздражительностью. Раздражают не заботы, и раздражительностью я отвечаю, собственно, не на них. Но я нетерпим и слишком ко многому, почти ко всему, что нас с ним различает. А он хороший — терпеливо сносит.

______________________________

Это было 22 июня. Мы с Коляной пошли на озеро, которое за железной дорогой в пяти километрах от Зеленогорска. Он купался, я бродил между сосен. И вот вспомнил, как в последний раз прощаясь с мамочкой и поцеловав ее, когда она лежала в гробу, такая же, как при жизни, я был поражен прикосновением к ее ледяному лбу. И я тут понял, что передо мной только ее обличие, а ее уже нет. Иногда, давно известные вещи, став твоим личным опытом, постигаются впервые в их подлинном значении. Так и тут. А сейчас, при воспоминании об этом, мне стало до предела ясно, как велика разница между целостностью и суммой частей ее составляющих. Она так же огромна, как разница между холодными останками, которые тогда были передо мной, и тем, что было моей мамой, которая любила, тосковала, страдала, радовалась, жила. Я не знаю, как правильно назвать ту целостность, частями которой являются микромиры и галактики, и которая, конечно, неизмеримо больше, чем просто сумма этих своих частей! И так ли невежественны были те, которые, пытаясь всем своим существом понять эту целостность и приобщиться к ней, называли ее Богом?

Для того, чтобы познавать части этой целостности, достаточно обладать пятью чувствами, но для того, чтобы познать целостность как таковую — нужно шестое.

Те, кто сегодня именуют себя материалистами, полагают обойтись пятью.

30 июня, среда, Зеленогорск.

Чтение для меня это, пожалуй, прежде всего — поиск. Я ищу нужное мне слово. Но, может быть, его мне надо искать не у других, а у себя? Прочитанное похоже на стороны вписанных в окружность многоугольников. Их, многоугольников, много. Некоторые из них имеют три, четыре, пять сторон — они совсем похожи на то, что мне надо, а нужна окружность; другие имеют сто, двести, тысячу сторон и они, особенно некоторые из них, близки к тому, что мне надо. Но все они никогда не становятся окружностью круга и не утоляют меня…

Очевидно, нужное слово надо найти мне самому, а это не легко, потому что искомая окружность подобна орбите — я знаю, что она есть, но как ее увидеть?

12 июля, понедельник, Зеленогорск. 10-е, 11-е и 12-е июля были лучшими днями моего отпуска. Их не в силах был омрачить даже приближающийся конец моей вольности — часы служебного присутствия, которые должны начаться с 15 июля. Эти три дня с 10-го по 12-е были днями радостных размышлений, находок, душевного равновесия и душевного подъема. Я обретаю новое миросозерцание, более емкое, а потому более правильное, чем прежнее. Оно мучительно созревало год, два, а скорее всего, еще больше. Теперь многое проясняется. Я чувствую себя счастливым.

4 сентября, суббота, Ленинград.

Вчера вышел из больницы, где пролежал с 28 июля. Я не вел там этих записей, потому, что не был уверен в скромности соседей (некоторых из них), а делиться с ними своими мыслями не хотел.

Летом «ходячим» больным в больнице Мечникова хорошо, т. к. прогулки разрешены в течение всего дня, исключая часы обхода врачей, процедур и приема пищи. Я много бродил и очень любил эти уединения. Всякий раз, оставаясь один, я уходил мыслями в открывшийся мне мир, где мне счастливо и легко дышалось.

Кроме того, наблюдая больных и слушая их беседы, которые с маниакальной монотонностью возвращаются снова и снова к теме их болезней, видя этот проникающий эгоцентризм, часто, конечно, искупаемый страданиями, я очень ясно почувствовал, что счастье человеческое никогда не будет найдено тем, кто живет собою и для себя. Здесь человек подчинен закону конечных вещей и явлений, истина которых во взаимосвязи с окружающим их миром.

30 декабря.

Надо вернуться к дневнику. В этом году я его вел нерегулярно. Однако, появление основных мыслей, которые сейчас уже приобрели более или менее ясные контуры, оказалось замеченным и зафиксированным в этих записях. Это хорошо. Да и вообще, ведение дневника приносит мне какое-то удовлетворение, а иногда и утешение.

Предыдущую запись я сделал 4 сентября, сегодня — 30 декабря, прошло почти четыре месяца. За это время я кое-что сделал. Это время было временем напряженных размышлений, результатом которых, явились своего рода тезисы. Я их еще не кончил. Когда кончу — перепишу в дневник, чтобы сохранить. Здесь, в этой тетради, мне хочется, кроме того, оставить след того, как я оцениваю эти свои мысли, записанные в виде тезисов, сейчас, когда я ими занят, по горячему следу. Потом, если буду жив, через год, например, отрезвев, надо будет это все перечесть и оценить сызнова.

У меня такое чувство, что основные идеи, высказанные там, являются новым мировоззрением, точнее эскизом нового мировоззрения, которое шире и, что особенно для меня дорого, одухотвореннее господствующих взглядов. «Гипотеза несводимости» — может быть так можно назвать то, что там излагается. Записанное в этих тезисах — мое собственное. Если потом окажется, что кем-нибудь и где-нибудь высказано было что-либо подобное — тем лучше: ибо, когда два человека совершенно не зависимо друг от друга приходят к одному и тому же выводу, — есть надежда, что в их взглядах содержится истина.

1966 год

1 января.

Встречали Новый год у Коляны. Никого посторонних не было. Отсутствие интересных впечатлений и некоторое нездоровье — его и мое — обесцветили встречу, было скучновато. Днем сетовал на детей по разному поводу. Один не позвонил, чтобы поздравить с наступающим Новым годом; другой ведет какой-то неинтеллектуальный образ жизни; третья эгоистична. Одна Женя, как всегда, терпелива, ровна, заботлива, а я ипохондрик и несправедлив к людям, даже к любимым.

4 января.

Видел «Земляничную поляну» Бергмана. Очень хорошо. Молодому этот фильм, наверно, оценить труднее, а мне многое из того, о чем там говорится, знакомо по опыту. Когда я уезжаю из дому, когда я только переступаю порог, чтобы отправиться в командировку, я сразу и очень остро чувствую свое одиночество. Одиночество, как и все на этом белом свете, сложно. В нем то же есть хорошее, хотя оно очень горько. Вернее, и одинокому бывает хорошо и именно оттого, что он один. Вот эта горечь одиночества, овеянная лиризмом, иногда полная до краев хорошей грусти, которая оказывается вдруг и неожиданно для тебя самого рядом со страхом от того, что ты — пожилой человек один и нездоров — вот это Бергман в своем фильме показал нам, сумел это сделать.

9 января.

Мне бы хотелось скорее кончить свои тезисы, а потом написать по этим тезисам текст. Но к цели я иду с большими остановками и не потому что ленюсь, а просто надо, чтобы мысли отстоялись и прояснились. Так для меня основные идеи, высказанные там, принесли много радости, были спасительными, помогли освободиться от чувства неудовлетворенности, которое мучило меня, ибо господствующие взгляды не решают, по моему мнению, многих проблем, и не вмещают многих духовных ценностей, которыми жили и живут люди, по всему этому, мне кажется, что идеи, высказанные мною в тезисах, помогут и другим найти пути к необходимой широте мировоззрения. Мне жаль, если я не смогу изложить эти мысли достаточно убедительно или если не успею.

Очевидно, что опубликовать этот будущий текст я не смогу, поэтому мне бы хотелось сохранить его — может быть, потом публикация станет возможной, т. к. станет понятным, что кроме добра я ничего не хотел.

14 января. Сегодня целый день мучаюсь оттого, что раньше в этих записях дал такую преувеличенную оценку своим тезисам. В них очень много сырого и незрелого. Но основная мысль, высказанная там, мне и сейчас кажется правильной, она принесла мне облегчение и радость, и вот я увлекся и, наверно, переоценил все это. Только время может поставить все на свои места. Я просто сейчас не в силах дать своим мыслям правильную, объективную оценку. Подождем.

Принцип несводимости

Если хотите, любите женщину, но не забывайте поклоняться бесконечному.

Джордано Бруно

(Написано: сентябрь 1965 г. — январь 1966 г.)

______________________________

Я бы хотел, чтобы в случае моей смерти эти тезисы были бы сохранены и переданы в честные руки для возможного использования в будущем. Январь 1966 г.

______________________________

1. Ни одно учение не выражает всей истины, а там, где часть ее выдается за всю, — там начинается догматизм и произвол. Это подтверждает история народов, науки, философии и религии. Поэтому, мне кажется, нам следовало бы с бо́льшим уважением относиться к воззрениям друг друга и наших предшественников. Особенно это касается тех воззрений, которые либо оставили в жизни людей яркий след, либо значат для человека много в настоящее время. Внимательное и доброжелательное изучение мыслей и чувств человечества принесло бы нам куда больше пользы и счастья, чем приносит навязчивая уверенность в своей непогрешимости.

2. История философии — это история построения моделей мира. Частные знания о мире являются элементами, на основе которых создаются модели. Поскольку практика людей доказывает, что наши частные знания о мире уточняются, становятся правильнее, постольку, надо думать, и модель мира в целом приближается к своему оригиналу, хотя она всегда будет бесконечно далека от него.

3. Пока существуют люди, этому моделированию не будет конца. С одной стороны потому, что частные науки даже все вместе не способны создать правильную картину мира, так как целое более суммы своих частей и должна быть, следовательно, такая дисциплина, предметом которой было бы именно это целое. С другой — потому, что сами части, т. е. наши частные знания о мире, совершенствуются, а, следовательно, элементы модели меняются, что влечет за собой изменение и самой модели.

4. Первое впечатление от истории философии таково, что сменяющиеся модели мира отрицают друг друга, и что преемственности между ними нет. Однако, история философии соединяет в себе, говоря фигурально, как бы свойства частицы и волны, т. е. она прерывна потому, что одна модель, как целое, предлагается взамен другой или других, но она, одновременно, и непрерывна, потому что последующая модель создана из элементов (частных знаний), которые тесно связаны с предыдущими элементами, служившими «материалом» предшествующих моделей.

5. Если мы проследим за развитием частных знаний, то обнаружим, что одно понимание вещей и явлений (сменяемое) низводится другим (сменяющим) на степень частного случая; оно оказывается не просто неверным, справедливым, но лишь в ограниченной сфере (геометрия Эвклида, движение по Аристотелю и т. п.). Конструируемые на основе частных знаний общие картины мира должны быть в силу этого, все более и более емкими. Однако им, как моделям целого, присуще противоречие, лежащее в природе самого целого и выступающее известное время не в своем единстве, а в форме противостоящих друг другу противоположностей. Одни модели исходят из элементов систем, фиксируют и абсолютизируют их, считая подлинной реальностью только эти элементы мира, которые даны человеку в ощущениях. Другие модели фиксируют и абсолютизируют реалии, возникающие в системах, но делают это, абстрагируясь от элементов, составляющих эти системы. Так возникают материализм и идеализм.

6. Материализм. Основные вехи его развития. Стремясь понять единое через единичное, исходя из единичного, материализм постепенно абстрагируется от его (единичного) качественных определений (вода, огонь, атом, пространство и т. д.). В результате возникает понятие материи, которым подменяется понятие мира, как целостности. Однако понятие материи бессильно это сделать, так как оно полностью сохраняет признаки своего происхождения, т. е. остается понятием из мира конечного («объективная реальность, которая дана человеку в ощущениях»). Признаваемая множественность форм материи не спасает положения — материя от этого не становится внутри себя бесконечной, и как понятие оказывается неспособным отразить целостность мира, его бесконечную природу. Это ряд взаимодействующих элементов, но не целостность.

7. Идеализм. Основные вехи его развития. Здесь фиксируется другая сторона единого (целостности), а именно то, что отличает систему от составляющих ее элементов, причем таким образом, что то, чем отличается система, ее свойства или природа от свойств или природы всех ее частей, взятых вне системы, эти новые качества, а иногда лишь одно или некоторые из них — идеализмом абстрагируются от системы и ее элементов и им уготовляется самостоятельное бытие. Так у Пифагора появляется число, как сущность мира, у неосхоластиков — независимое от отдельных вещей существование общих идей (реализм), абсолютный дух — у Гегеля.

8. Я рассматриваю мир как целостность, а целостность как нечто, что не может быть сведено к свойствам его «частей», и что не исчерпывается этими свойствами, не является их суммой, но обладает сверх свойств и качеств присущих ее «частям» еще и другими свойствами и качествами присущими только целостности как таковой, только системе в целом. Они, эти свойства и качества системы, и обусловливают ее характер, ее природу.

9. Однако и сами «части» этой целостности не могут быть сведены к каким бы то ни было элементарным частицам из которых, якобы, они, а следовательно и весь мир, состоят. Целое реализует себя в своих «частях». Это процесс его самоопределения. Поэтому «части» есть моменты целого, они ему причастны и являют собой единство простого и сложного, единичного и всеобщего, элемента и системы. Именно эта, проникающая все несводимость, спасает мир от монотонной множественности, от бездушной предметности. Каждая из таких «частиц» есть в то же время система и ее нельзя анатомировать, разложить на простые «множители» или тем более на «слагаемые» без потери качества, и при том основного, обусловливающего ее природу. В этом и состоит сложность «простого», его причастность миру как целостности.

10. Это «простое», эти «части» мира по своей природе парадоксальны еще и в том отношении, что их бесконечные свойства ограничены. Но ограничены не вообще, а лишь в данной взаимосвязи. Любая часть целого или иначе все конечное условно и относительно.

Оно условно потому, что его свойства есть не что иное, как результат взаимодействия, т. е. они могут возникнуть и существовать при определенных условиях, при наличии другой части или других частей, взаимодействующих с этой; они принадлежат ей и той, другой.

Оно (конечное) относительно потому, что его свойства есть результат данного взаимодействия. При другом взаимодействии будут другие свойства. Так, например, предметность — это лишь один из бесчисленных аспектов мира.

Но такая условность и относительность свойств конечного, а, следовательно, и самого конечного, свидетельствует только о том, что оно есть момент бесконечного целого и ни в коей мере не наносит ущерба его подлинности, реальности, его, как принято сейчас говорить, объективности.

11. В свете сказанного должен решаться и вопрос о бытии Бога и его природе. Сегодня положительный ответ на первую часть этого вопроса требует смелости, и не только перед лицом своих современников, но и перед самим собой. Однако это не должно помешать правде.

До сих пор вопрос «Есть ли Бог?» чаще всего ставился в том смысле, что спрашивалось — «Есть ли высшее духовное начало, стоящее над миром?» Но что такое «духовное начало»? Это, ответим мы теперь, одна из форм несводимости; это качество, которым обладают некоторые системы, например, человек; это то новое, чем такие системы отличаются от составляющих их «частей»; это то, чем они превосходят, условно говоря, их сумму.

Но несводимость пронизывает весь мир и ее формы бесконечны. Поэтому считать Бога духовным началом, пусть даже высшим, это — значит абсолютизировать свойства одной из систем, толковать ее качества расширительно, а раз так, то это значит обеднять систему высшего порядка, ограничивая ее качествами системы низшего порядка.

Такого Бога, очевидно, нет. Но если Богом называть несводимость мира как целостности, то я не вижу сегодня, что опровергает такую гипотезу.

Бог в таком понимании не противостоит миру и не ограничен им, как чем-то таким, что не является Богом. Это монистическая точка зрения и не за счет усекновения антитезиса.

Важно понять, что разум, сознание, дух вовсе не являются единственной и высшей формой несводимости — это, повторяю, лишь одна из форм. Поэтому, не обнаруживая духовного начала в других системах, мы не имеем основания считать, что мир является простым скоплением мертвой материи. Если бы разум, сознание, дух были бы высшими формами несводимости, они не оказывались бы в роли постоянных учеников, берущих уроки мудрости у великого и малого, что их окружает.

Эта мудрость великого и малого реально существует. Более того, она обусловила существование самого разума, который не в состоянии понять до конца не только окружающую его действительность, но самого себя, ибо этого конца, этого предела нет, а его возможности ограничены. Почему же то малое, чем обладает эта мерцающая во вселенной человеческая жизнь, эта крохотная системка, должна быть эталоном мира? Почему мир — эта система систем — должен быть ограничен той формой несводимости, которой обладает лишь одна его малейшая часть?

Нет тому примера, чтобы форма несводимости какой-нибудь части повторялась бы формой несводимости самой системы. Нет поэтому, основания считать дух высшим началом. Но отсюда вовсе не следует, что нет этого начала. Конечно, понимать его надо не как нечто человекообразное, но как несводимость системы систем, мира как целостности. И если раньше знамением бога являлось чудо, т. е. нарушение закономерности, то теперь его знамением — постоянным и повсеместным — надо признать самою закономерность.

12. Человек — часть (см. п.п. 9 и 10) мира. Всей своею жизнью он принадлежит ему. Пять чувств человека далеко не исчерпывают всех форм связи его с окружающей средой. Она проявляется в потребностях, в инстинктах, в деятельности сознания, в социальных и прочих связях. Задолго до того, как человек начал понимать свои связи с миром, он их чувствовал всем своим существом. Он чувствовал свою зависимость, необходимость действия, результаты деятельности, чувствовал настоятельно, под угрозой уничтожения, под страхом смерти.

Это непосредственное знание мира предшествовало научному, опосредствованному знанию, но с появлением последнего оно не исчезло и никогда не исчезнет, пока существует человек. Однако, принадлежа миру, человек, как личность, себя противопоставляет ему, ощущая и сознавая свою самость. Он обладает чувством самого себя, чувством окружающей его среды и, наконец, чувством своего единства с миром. В большинстве случаев это последнее чувство принимало форму религии, но всякая религия есть его проявление (привести религиозные тексты).

13. Религия, следовательно, не является результатом опосредствованного знания. Она плод прямого воздействия на человека окружающего мира, плод непосредственного жизненного опыта и в этом смысле ее содержание является результатом откровения. Но религиозное чувство и религиозные представления имеют свою историю и нельзя от современного человека ожидать чтобы его религиозное чувство принимало бы формы и воплощалось бы в представления, соответствующие религиозному чувству и представлениям людей, живших в прошлом. Но нельзя также, преодолевая, отвергая устаревшие формы религии, отвергать само религиозное чувство. В нем человек сливается с самым возвышенным и великим, что есть на свете, и что можно именовать истиной мира или Богом, ибо, если множественность мира — это материя, то его единство — Бог.

Наука и философия приближают нас к пониманию того, что есть истина мира. Религия приближает нас к истине мира непосредственно и религиозное чувство — это чувство нашего слияния с нею.

16 января. Тезисы переписаны. Теперь написать бы по этим тезисам текст. Кроме того, мне хочется их продолжить — ближе рассмотреть религию как таковую, дать себе отчет о ее форме в сегодняшнем мире.

19 февраля.

Счастье и горе, борьба и победа, победа и поражение, нужда и довольство, призрак смерти, короче говоря, все испытанное и пережитое человеком, все это разные аспекты жизни и, строя свое миросозерцание под их ударами…

Я перечеркнул начатое потому, что эта мысль, высказанная в таком тоне, оказывается пошлым трюизмом. А мысль такая: мировоззрение, сложившееся у человека под влиянием тяжелой жизни, такое же закономерное дитя, как и мировоззрение, сложившееся под влиянием удач и успехов.

8 мая. После написанного в тезисах, я как-то не могу двинуться дальше — как будто бы я исчерпал то, что во мне было и нужно время, чтобы накопить новое.

Прочел несколько хороших стихов Ярослава Смелякова и среди них вот это:

Попытка завещания

Когда умру, мои останки

с печалью сдержанной, без слез

похорони на полустанке

под сенью слабою берез.

Мне это так необходимо,

чтоб поздним вечером тогда,

не останавливаясь, мимо

шли с ровным стуком поезда.

Ведь там лежать в земле глубокой

и одиноко, и темно.

Лети, светясь неподалеку

вагона дальнего окно.

Пусть этот отблеск жизни милой,

пускай щемящий проблеск тот

пройдет, мерцая, над могилой

и где-то дальше пропадет.

А я представил себе смерть последнего человека на старой Земле, которая, исчерпав себя, станет уже непригодной для жизни. Если не будет тотальной катастрофы, которая сразу погубит всех, то должно же наступить такое время, когда умрет последний. Каково ему будет? О чем будут последние мысли последнего человека? Но это о другом — стихи же очень хороши.

27 июня. Дело изображается так: тяжелые условия жизни, эксплуатация, подавленность, беспросветность — вот причины того, что люди, разочаровавшись в этой жизни, ищут утешения в религии. Напротив, полнота жизни и удовлетворенность земным направляют человечество на правильный путь, исключают всякую религиозность, как ненужное и вредное заблуждение. Это просто и имеет видимость убедительности, но это не так.

17 октября.

Начнем с самого простого, бесхитростного, доступного. Нас окружают предметы. Предметы имеют различные свойства. Своими свойствами они отличаются друг от друга.

Но что такое свойства предметов? Что означают все эти бесчисленные особенности вещей? Взаимосвязь. Нет свойств вне связи одного предмета с другим и одной вещи с другой. Самые коренные, глубинные качества вещей — это результат их отношения к другим вещам. Но где же тогда сама вещь? Как удержать и зафиксировать эту ускользающую единичность? Все как бы растворяется в другом, которое в свою очередь также неуловимо. Перед нами парадокс: вещь является вещью только потому, что обладает свойствами, но эти свойства, придающие ей определенность, не принадлежат ей, а все они обращены вовне и существуют как отношение к другому, в другом. Следовательно, природа единичной вещи — относительна, она обусловлена другим. А то, что сообщает миру дискретность, удерживает данные соотношения, а, следовательно, придает качественную определенность вещам — есть время (?)[15]. Нельзя понять вещи вне времени — она неуловимо растворится в целом. Время, следовательно, есть энергия, расходуемая на поддержание систем в равновесии. А если это так, то:

1. Каждая система обладает своим временем, своим запасом временной энергии.

2. Время данной системы не может быть обращено вспять, т. к. за счет запаса временной энергии этой системы уже произведена определенная работа по ее сохранению.

Это одна сторона дела. Другая состоит в том, что и человек, будучи системой среди других систем, не составляет исключения, когда речь идет о самых общих определениях единичного. Если природа единичного относительна в указанном смысле, т. е. если свойства всех вещей проявляются только в отношении к другим и являются, таким образом, чем-то общим для них, результатом их взаимодействия, а не замкнутым в себе качеством, то и человек в окружающей его среде не должен и не может противопоставляться ей. Эта, казалось бы, совершенно элементарная истина, между тем, не додумывается очень часто до конца. Если природа человека такова, то нельзя, очевидно, и противопоставлять объективное субъективному так, как это сплошь да рядом делается у нас. Объективный мир, такой, каким он окружает человека, это совершенно реальный мир, который существовал до человека и будет существовать и после его смерти, после гибели, распада этой системы, которая называется «человек».

Но нельзя забывать, что пока система существует, она взаимодействует с окружающей ее средой и то, что она есть для этой среды, с одной стороны, и то, что эта среда есть для нее с другой — это результат данного взаимодействия. Следовательно, свойства мира существуют не вообще, не безотносительно к чему-либо, а в данных взаимоотношениях. Можно поэтому сказать, что свойства мира меняются с распадом или появлением каждой качественно другой системы и человек не посторонний наблюдатель, а делатель свойств мира (как, впрочем, любая другая система) и эти рожденные, благодаря его существованию и деятельности свойства, принадлежащие столько же ему, сколько и взаимодействующей с ним среде, и осознаются им.

Но в познании мира человек прибегает, кроме того, к помощи посредников. Если перед ним объект «А», то изучая его, человек не ограничивается своим взаимодействием с ним. Он привлекает к себе на помощь посредника — объект «Б». С объектом «Б» он тоже взаимодействует, как и с объектом «А», но, кроме того, он создает условия, при которых возникает еще взаимодействие между «А» и «Б». Таким образом, человек, наблюдая над тем, как меняется его собственная взаимосвязь с объектом «Б», когда этот последний взаимодействует с объектом «А», рассматривает объект «А» как бы не только своими глазами, но и глазами объекта «Б». Вещи многозначны: сколько отношений, столько значений.

30 октября. Прочел «Процесс» Франца Кафки. Наверно, не только я, но и многие, бодрствуя, не переживали события с такой остротой, как во сне. Самое страшное, что я испытал — были кошмары, а в Финскую войну я видел сон, в котором не было никаких событий, но который открыл передо мною никогда не испытанное так ярко чувство счастья. Почему же писателю не воспользоваться всем этим: сдвигами реалий, накопившемся у каждого человека запасом ассоциаций, полученных им во сне, воспоминаниями чувств и опытом сновидений? То, что это можно, открыл, по-моему, Кафка. В «Процессе» он делает это с большим тактом. Арсенал переживаний, полученный каждым из нас в ту третью часть жизни, которую мы спим, но живем и чувствуем, Кафка берет на вооружение. Он этим пользуется вовсе не затем, чтобы рассказывать нам небылицы. Он это делает для того, чтобы мы острее, обнаженнее почувствовали свою реальную жизнь, ту ее сторону, которую так сильно чувствует он, и хочет научить нас, открыть ее нам.

6 ноября. Я читаю и, чаще всего, не насыщаюсь чтением, но в том смысле, что прочитанная книга не утоляет моих потребностей с достаточной полнотой. Автор оказывается по отношению ко мне как бы смещенным. Границы наших интересов, мыслей и того что и как мы чувствуем не совпадают полностью. Неужели надо писать самому, чтобы достичь удовлетворения?

20 ноября.

Вчера был в Филармонии на первом абонементном концерте этого года. Польская музыка:

• Монюшко (1812–1872). Увертюра к опере «Пария» (1869)

• Шимановский (1882–1937). Концерт для скрипки с оркестром? 1, соч. 35 (1916),

• Пендерецкий (род. в 1933). Элегия «Памяти жертв Хиросимы» (1959–1961)

• Лютославский (род. в 1913). Три постлюдии (1963–1965).

Во-первых, я убедился в том, что мои представления о современной музыке складывались в пределах очень небольшой амплитуды. Отсюда и степень ее понимания. Ничего подобного элегии Пендерецкого я не слышал. Претендовать на то, что я в ней разобрался, — не могу, но вот какие мысли она во мне возбудила.

Мы живем в эпоху, когда во всем мире, в обоих его лагерях, человек все более и более чувствует над собой власть некоей тотальной силы. Она вооружена всем тем, что человек создавал для себя, но на деле, в гораздо большей степени, — для нее. Силы войны — это ее силы. Это язык ее диктата. Государственная власть — это ее власть, ее рука, которая проникает все дальше и дальше. Она уже в доме каждого из нас, она уже комплектует наши библиотеки, пронизывает эфир, завладела экранами телевидения. Пора понять, что человеческое общество — это не люди, это уже нечто гораздо большее, чем каждый из нас, это самостоятельный организм, система, которая как и всякая иная система не может быть сведена к свойствам составляющих ее частей. Она живет своей жизнью, у нее есть свой возраст: детство, когда ее силы еще слабы, юность, когда черты ее приобретают определенность, гармоничность и кажутся красивыми, зрелость, когда она входит в силу и властвует.

Можно по-разному воспринимать эту силу и свое отношение к ней, но чаще она воспринимается трагически. Этим трагизмом, страхом перед ней проникнута элегия Пендерецкого — композитора второй половины нашего века.

Третья тетрадь

1967 год

1 января.

Если не обращать внимания на вещи второстепенные… Нет, так, пожалуй, сказать нельзя, надо иначе: если выделить из всего, что было в 1966 году решающим для меня, то этот год был счастливым. И вот что его сделало таким:

1. Дальнейшее углубление сформулированного в тезисах миропонимания. Мир, понятый и воспринимаемый как целостность, как система систем, вместил в себя и материю и Бога. Мир как система есть Бог, ее составляющие есть материя. Мы подбираемся к истине от знакомого — к неведомому и аналогия может котироваться как первое и самое грубое приближение — все это ясно. Поэтому аналогию, которую я привожу ниже, надо рассматривать скорее как сравнение, поясняющее мысль: материя — это человеческое тело, без которого нет, конечно, и человека; Бог — это сам человек, человек как система, несводимая к составляющим его органам, человек как личность, как homo sapiens. Разумеется, мир как систему нельзя приравнять к человеческому организму как к системе, т. е. приведенная аналогия ни в коей мере не должна наводить кого бы то ни было на мысль, будто я думаю, что мир обладает сознанием, подобным человеческому. Я считаю, что форма несводимости мира есть нечто несоизмеримо более сложное, чем форма несводимости человеческого организма, т. е. чем его разум или его сознание. Поэтому равенства ставить здесь нельзя. У меня складывается мнение, что состояние современных знаний, особенно успехи в изучении систем как целостей таковы, что они уже подготовили все к тому, чтобы отказаться от той формы материализма, которая возникла в прошлом веке, как обобщение, как модель мира, основанная на аналитическом, а не синтетическом уровне наук. Можно ли сводить мир к материи, как к чувственному множеству? Не остается ли за бортом такого мировоззрения самое существенное? Поистине, из-за деревьев мы не видим леса! Эти взгляды, раздвинувшие для меня мир, вдохнувшие в него жизнь, избавившие меня от монотонного понимания бесконечности только как бесконечности в пространстве и времени, как бесконечности множества, пусть как угодно разнообразного, а не как бесконечности целостности, реализующей себя в принципе несводимости — эти взгляды, сформировавшиеся в 1966 году — создали для меня ощущение счастья.

2. Другим обстоятельством счастливого мироощущения была Женя. Она поддерживает во мне это чувство вот уже 33 года.

8 апреля. Множественность мира — это материя, его единство — Бог.

29 апреля.

Читаю «Владимирские проселки» Солоухина. Сам он тоже владимирский, т. е. выходец из тех краев, из которых пошла и сама Россия, суздальская Русь.

Идя по этим проселкам, он возвращается на родину в прямом и переносном смысле. Он ее открывает для себя и для других читателей. Вот мост, от которого он начал свое паломничество. Вначале это, собственно, туризм и очерки носят еще несколько внешний характер. Хотя русскую природу он чувствует остро до боли, до слез. Он со своей спутницей, а позднее еще и со спутником идет и любопытствует. Он смотрит на все немножко со стороны, как журналист, как пришелец, и на него смотрят как на пришельца и даже требуют документы. Но вот он углубляется во Владимирские земли и по мере того, как он внедряется в их глубину, он начинает проникаться ими все более и более. Он идет к местам своего детства, к истокам. В повествование начинает вплетаться история: сельцо Вески, описанное его бывшим владельцем помещиком Калачевым, и сближенное с нашим временем в беседе с тамошним агрономом, коренным жителем этого сельца и потомком тех крестьян, о которых в 1853 году автор-помещик писал, что они «кротки и трудолюбивы, в разговорах вежливы, говорят владимирским наречием…». Затем Липецкое поле, на котором новгородцы бились с суздальцами и по которому бродит сейчас автор. Село Варварино с ссыльным Иваном Сергеевичем Аксаковым и Репиным, который приехал туда писать его портрет. Это история, но история кровно и прочно связанная с нами, это наша история, доказательством чему является та женщина с бельем, сегодняшняя, которая, не зная этой истории, пришла полоскать свое белье к тому самому месту реки, где полоскали его во времена Аксакова и Репина, где были мостки, которых давно уже нет. Доказательство талантливое, где-то в четвертом измерении связавшее нас с прошлым. Это не логика, это искусство, это пластика. А женщина, подобно птице, вернувшаяся к гнездовьям своих далеких предков, приводит нас к мысли об еще непознанных нами, но действенных силах, которые превращают нас, живущих на этой земле людей, в некое единство, в организм, в нацию, в народ.

Солоухин идет дальше к истокам реки Ворщи, к истокам детства, т. к. он где-то ниже по течению ее вырос и мальчишкой мечтал дойти до ее начала. Повествование становится многозначным: за реальными событиями его путешествия встает другой план, имеющий более глубокий и волнующий смысл: старая женщина, в доме которой они ночуют, останавливает на нем долгий, раньше вопросительный, а потом молящий и, наконец, страдальческий взгляд. Она думала поначалу, что это вернулся ее сын, пропавший без вести. Да, он действительно сын такой же крестьянки, живший на той же реке Ворще, которая тут берет свое начало. У них одно и то же начало, одна родина — Суздальская земля, Россия.

31 мая. Май в этом году дивный: тепло, солнечно, все цветет, а изредка — грозы. Но для меня он не плодотворен. Было так, что утренние мои хождения на работу оказывались часами интенсивных размышлений, — теперь иду и не могу ни на чем сосредоточиться. Мелькают отдельные мысли, которые так и остаются недодуманными. Например, истории народов… А так ли это? Может быть, говорить это все равно, что утверждать о человеческой жизни, что она есть история клеток. Ведь человеческое общество — это не только и не столько люди, сколько самостоятельная структура, свойства и качества которой несводимы к свойствам и качествам составляющих ее частей — к людям?

3 июля. Первый день отпуска… желанного и долгожданного. Вчера, в воскресенье, вместо сегодняшнего дня, отмечали Машин день рождения. А сегодня под вечер поехал один сюда, в Зеленогорск.

13 июля, Зеленогорск. Определение материи известно — это то, что дано в ощущениях, но тогда для материалиста не может существовать ни прошлого, ни будущего потому, что и то и другое не дано и не может быть дано в ощущениях. Проверить эту мысль.

14 июля, Зеленогорск.

Сегодня целый день был один — Женя в городе. Каждый раз, когда ее нет со мной, убеждаюсь, в какой степени она мне необходима. Я всегда без нее тоскую, не скучаю от нечего делать, а тоскую. Думаю, что она без меня обходится легче — я человек тяжелый, и иногда пожить в разлуке со мной для нее должно быть отдыхом.

Примерно пол-отпуска прошло. Я возлагал на него большие надежды, как на такое время, когда я смогу сосредоточиться на самом важном, углубиться… Не только обдумать многое, но и достичь того духовного состояния, когда внутри тебя все начинает светлеть. Но я оказался далек от этого. Несколько дней тому назад, точнее неделю тому назад, я оказался как раз в противоположной стороне от той, куда надеялся прийти. Из этого надо сделать выводы. Я еще не теряю надежды.

25 августа.

Перечел некоторые записи за 1964 и 1965 года — остался недоволен. Они, конечно, писались на ходу, наскоро, но дело не в этом — они отмечены неполноценностью.

Понятия — дети своего времени. Но они часто являются к нам из прошлого и самоуверенно претендуют на ту роль, которую они когда-то играли. Так обстоит дело с понятием «материя». Но сегодняшний день не то, что вчерашний.

17 ноября. Нечто, исследуемое на одном уровне, есть система, на другом — нет. Следовательно, качества, присущие системе существуют лишь для определенного уровня и не могут быть обнаружены на другом; причем не могут быть обнаружены не потому, что плохи методы исследования, а потому, что на этом другом уровне их действительно не существует, ибо не существует и той системы.

18 ноября.

Можно сказать, что системы разных уровней несоизмеримы. Качества, присущие системе одного уровня не могут быть обнаружены в ней, если рассмотрение ее ведется на другом уровне, и это потому, что их на этом уровне действительно нет. На этом другом уровне нет и той системы, а существуют системы, обладающие своими качествами, хотя и обуславливаемыми системой высшего уровня. Таким образом, нечто нельзя представлять себе так, как если бы оно просто состояло или складывалось из другого, хотя на уровне этого другого последнее будет обнаружено, так как действительно существует.

Именно эта несоизмеримость систем разных уровней делает возможным единство бесконечного и конечного. Мир неисчерпаемо содержателен. Когда нечто становится элементом системы — возникает различие уровней. Переходы от уровня к уровню дискретны, так как природа системы несводима к природе ее элементов. Тем более разняться система и элементы ее элементов. Но различные комбинации и сочетания элементов не создают еще новых уровней; эти изменения и соответствующие им различия в системах совершаются в пределах тех же уровней.

Нечто нельзя представлять себе так, как если бы оно просто состояло из другого. Это другое, будучи в системе, оказывается уже иным, чем вне системы. То новое, что его теперь отличает в ряду подобных, порождает границу.

Относительность единичного означает всеобщую обусловленность и, следовательно, единство мира.

1968 год

6 января.

Познание, очевидно, основывается на изоморфизме систем познаваемого и познающего. Отсюда сходство и различие объекта и его отражения. Но могут быть и неизоморфные системы, тогда адекватное познание невозможно — они иррациональны. Однако это вовсе не наносит ущерба человеческому разуму — это только говорит о неисчерпаемости мира.

Если есть две неизоморфные друг по отношению к другу системы, то может ли быть такая третья, которая была бы изоморфна одновременно и первой, и второй? Очевидно, что если бы этого не могло быть и не было бы в действительности, человек ничего бы не знал о наличии и отсутствии изоморфизма систем. В этом аспекте все системы были бы для него одинаковы. Но если какая-либо одна система может быть изоморфна одновременно двум или более неизоморфным друг по отношению к другу системам, это означает, что она отличается от них степенью изоморфизма. Чем выше степень изоморфизма, тем относительно развитее, совершеннее система, тем она жизнеспособнее, лучше информирована. Вообще объем информации, потенциально доступный для данной системы, есть показатель степени ее изоморфизма.

11 января, четверг. Теоретически я понимаю людей, посвящающих себя политике, особенно тех, которые это делают из гуманистических побуждений как, например, делали это русские революционеры. Но каждому — свое. Я совершенно к такой деятельности не гожусь. Более того, политика меня отталкивает. Человек созерцательного склада не может и не должен быть политическим деятелем пусть даже самого скромного диапазона. Он может приносить пользу людям иначе.

Воображение надо обуздывать. Последние дни я его распустил. Меня преследовали самые мрачные мысли — хуже, чем о смерти, — об одиночестве, о ненужной одинокой и беспомощной старости. Чувство мало совместимое с философским отношением к жизни. Я рисовал себе все это в подробностях: как я прихожу домой, а дома по существу-то и нет, есть укрытие, которое может спасти от дождя, от ветра, от снега, но не от сиротства; как я остаюсь с воспоминаниями один на один, как они ранят, терзают меня — и все уже позади. Я думал: вот я жду пенсии, чтобы иметь свободное время, жду как чего-то лучшего, что впереди, но ведь это безумие — в таком возрасте ждать впереди лучшего! Что там, на краю?

22 января, понедельник. Читаю роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Прочел еще только первую часть. Впечатление сильное. О целом судить пока что не берусь. Особенно понравились главы «Понтий Пилат» и «Явление героя».

27 января, суббота.

Вчера закончил «Мастера и Маргариту». Каждый в прочитанном видит что-то свое, прочитывает по-своему. Поэтому я боюсь настаивать на том, что сказанное ниже действительно входило в намерения Булгакова, но в его романе найти это можно.

Зачем автору понадобилось это смешение реалистического, сатирического, фантастического и мистического? Я бы сказал — смешение беспощадное! Может быть, для того, чтобы сильнее выразить все более и более постигаемое современным человеком различие между сущностью вещей и их внешним обликом. Наука начала с разоблачений фантастического и мистического, но сейчас у фантастов и мистиков не хватает воображения, чтобы следовать за наукой. На каждом шагу потрясающие опровержения так называемого здравого смысла, наших привычных представлений, укоренившихся взглядов! И не только обывательских взглядов и представлений — научных убеждений!

Но успехи научных знаний убеждают нас скорее в собственном невежестве, чем в могуществе нашей мысли. После короткого опьянения, когда человеку казалось, что он царь природы, наступило похмелье. Похмелье это выразил Кафка, о нем он рассказал нам, когда его герой почувствовал свою беспомощность в этом, оказавшемся столь странным, мире. Но похмелье — состояние болезненное. И подавленность кафковских героев, их зависимость, бессилие, угнетенность — это пройдет. Булгаков уже не угнетен сознанием того, что человек не царь природы. Он смеется над обывательской уверенностью в непреходящей ценности здравого смысла и практицизма. Самые непрактичные люди — Иешуа и Мастер ближе к истине. Может быть, они ее не знают, но чувствуют, и, может быть, знание это еще не все, надо иметь еще и сердце. Но зато посмотрите на людей мира сего! Как беспощадно они одурачены! И кем!? Не Сатаной, а всего лишь его подручными. Сатана у Булгакова — это не просто злое начало. Дальше больше того — это не злое начало, а диалектика жизни. Он говорит фанатичному Левию Матвею: «Не будешь ли ты так добр, подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? …Ты глуп».

Догматики глупы, и Булгаков в романе своем смеется над ними, так же как и над обывательским здравым смыслом, над его плоским материализмом.

11 февраля, воскресенье. Сегодня открылся мне Тютчев. Странно, что это произошло так поздно. Наверно, кристаллическая решетка должна повернуться под определенным углом к лучу, чтобы увидеть его волшебный свет. Иначе он в ней гаснет.

8 марта.

Скоро 11 марта — пятьдесят семь лет. Что я скажу в свое оправдание?

Я прихожу в Твой сад. Здесь слагаю я свои суетные заботы и мысли. Я останавливаюсь и слушаю. Я смотрю. Я стараюсь понять Тебя. Но я сознаю, что этого недостаточно и пробую почувствовать Тебя. Движутся соки в деревьях из земли к вершинам. Живут травы. Летят птицы — через час они будут далеко. Непостижимые для меня связи соединяют видимое и невидимое. Рождаются побуждения. Возникают законы. Я Твой. И нет для меня большего счастья, как постичь это.

12 марта.

Старость — это одиночество. Можно, конечно, хорохориться, лицемерить и кривляться, но истина состоит в том, что человек остается один. И все ведет к этому: твои сверстники умирают; друзей все меньше и меньше, новые связи возникают с трудом, и они не прочны. Человек хуже видит, хуже слышит, его веселость иссякает, общительность снижается. Он становится некрасив. А мужчина, если он живет дольше, чем может быть мужчиной, прижизненно оставляет свою жену вдовой. Хорошо, если разум угасает последним, и ты можешь продолжать интеллектуальную жизнь! Но не самым ли долговечным у человека оказывается религиозное чувство, если оно у него было?

И вот важно, пока ты можешь мыслить, пока есть еще время, — понять смысл этого отрицания: энтропию, как момент тотальной организации.

23 марта, суббота.

Наш атеизм вульгарен и примитивен и годится, разве что, только для того, чтобы воевать с религиозными представлениями, да и то двухтысячелетней давности.

Что же касается религиозного чувства, то оно подобно чувству первой любви, над которым не только легко посмеяться, но которое легко и уничтожить грубым прикосновением. Гораздо проще лишить человека этого чувства, чем воспитать его в нем.

Религиозное чувство и религиозные представления — это не одно и то же, хотя и то и другое имеет взаимообусловленную историю. Эйнштейн обладал религиозным чувством, которое он называл космическим религиозным чувством, и которое было свободно от антропоморфизма. Это предполагает другой уровень культуры, чем тот, который достаточен для атеизма, основанного в лучшем случае на научных представлениях прошлого века.

2 апреля, вторник. Тезисы мои были написаны более двух лет тому назад. За это время я получил многочисленные подтверждения правильности сформулированной там идеи. Она современна, ибо пути сегодняшней науки и философии — это понимание мира как целостности. Время разложения всего на простые множители, детищем которого является materialismus militans, прошло. Мы слишком долго из-за деревьев не видели леса, его несводимости к этим деревьям. Почти каждая прочитанная мною книга (я имею в виду, прежде всего те книги, где излагаются современные проблемы науки, их сегодняшний аспект) является подтверждением того, что я в основном, в главном — прав.

6 апреля.

Можно сказать, что всякое представление о Мире не адекватно ему. Так обстоит дело сейчас и будет обстоять всегда. И не только представление — всякая модель Мира не может быть ему адекватна. Аргументировать это можно, но не нужно. Однако степень приближения модели к оригиналу может быть разная, Очевидно, что при построении таких моделей невозможно избежать экстраполяций. Но ведь они же сослужили службу математикам при построении четырехмерного пространства.

Мир представляется мне обладающим структурой. То, что мы знаем о структуре Мира, лежит в пределах некоторой весьма ограниченной амплитуды уровней. Думаю, что Большая Вселенная представляет собой лишь один из элементов мировой структуры. Она (Большая Вселенная) — конечна, хотя и безгранична внутри своего закона. Конечность нашей Вселенной есть ее качественная определенность, противостоящая как один структурный элемент Мира другим. Большая Вселенная есть система, способная к взаимодействию с другими системами Мира. В пользу этого говорит то, что, несмотря на действие закона энтропии, Вселенная внутри себя дифференцирована, и, значит, обладает авторегуляцией, которая способна сохранить ей эту внутреннюю дифференциацию. Авторегуляция же, насколько нам известно, присуща системам.

17 мая, пятница.

Мне сейчас привиделся странный сон. Нахожусь в совершенно пустой комнате, но не один. В ней, кажется, нет даже окон, только в стене темное отверстие, как мусоропровод, а около него женщина. Кто она — сейчас не знаю, кажется, знакомая. Я стою к ней лицом, говорю с ней и знаю, что он уже здесь; я это знаю, а его не узнаю, как бы не вижу. Но тут произошло и узнавание. По диагонали этой комнаты, не торопясь, идет фигура в одеянии цвета охры, на голове капюшон. Когда я узнал в нем сатану каким-то внутренним чувством, — он повернулся ко мне. Оказалось, что у него пошлейшее лицо с усиками, но глаз не видно, — они под капюшоном. Повернувшись ко мне лицом, он медленно извлекает из под своего темно-желтого плаща великолепный стальной меч и, осторожно поддерживая его рукой, целует лезвие. Я делаю то же самое, но мимически, так как никакого меча у меня нет. Разыгрывая эту пантомиму, я говорю, как бы поясняя свои действия женщине, которая продолжает тут же стоять, что целую свой меч в знак того, что буду побежден. По легкой улыбке сатаны я вижу, что мой подхалимаж на него подействовал и принят им благосклонно. Тут я, опять обращаясь к женщине, предлагаю ей посмотреть, как я сейчас перечеркну сатану, и делаю это движением в воздухе одной и другой рукой крест-накрест. Но женщина показывает мне на мои руки и я вижу, что они по локоть мертвы. Однако сатана, как бы в награду за мое целование меча, которым я уже признал мое поражение, с улыбкой под усиками, легким мановением возвращает жизнь моим рукам. Тут открывается мне и цель появления здесь сатаны — он пришел за умершим мужем этой женщины, и вот на руках у него завернутое в плащ тело. Он направляется с ним к черному отверстию в стене, а я просыпаюсь.

Проснувшись, думаю, что в прежние времена человек, увидевший такой сон, обязательно бы отслужил молебен, но я в сатану не верю. А в Бога? Вера в сатану — суеверие и примитив, но не то же ли самое вера в Бога, хотя она может быть оснащена философией?

О! Сатанинское коварство! Он пошел на самоотрицание, чтобы лишить человека веры в Бога. Вот это — антирелигиозная пропаганда!

6 июня, четверг. У нас всем и каждому стараются внушить, что религиозность — признак невежества и многие, боясь оказаться невеждами, гонят от себя появляющееся чувство. Но какая религиозность — невежество? Сегодня придерживаться взглядов Птоломея тоже невежество. Парадоксально, но наука, которая на протяжении длительного времени была оружием против религии, сейчас, у истоков своей новой эры, когда период анализа, разделения на части, дифференциации, обнаружив недостаточность такого пути, стал уступать лидерство другому — периоду изучения целостностей, систем, структур, когда началось интегрирование частей и оказалось, что в изучаемых целостностях всегда и везде обнаруживается нечто большее, чем можно найти в составляющих их элементах, — в этот новый период, по существу, наука начинает скорее подтверждать, чем отрицать Бога[16].

29 сентября, воскресенье. Прошел отпуск, завтра на работу. Внешне провел его плохо: полотпуска болел и не брал больничного листа в надежде, что отдых поможет; потом двенадцать дней сидел на бюллетене; потом прихварывал (остальные дни). Возраст дает себя знать — стенокардия. Но все эти дни досуга, вернее свободы от обязательного и для меня опустошающего труда, были все же очень хороши. Я писал и читал. Еще до отпуска решил я в предстоящий свободный месяц взяться за «Критику способности суждения»[17]. Прочел больше половины (до критики телеологической способности суждения). В начале вчитывался с трудом; «Введение» пришлось прочесть дважды, теперь пошло легче. Но надо будет основное (чтобы осталось в памяти и стало приобретением) изложить на бумаге. Кроме чтения — писал. Делал еще и еще попытку изложить свои взгляды. Но это, как и следовало ожидать, оказалось трудно. Долго не мог найти достаточно гибкую форму, а когда такой оказался диалог (майевтика!) — выяснилось, что в тексте много сырых мест, недоработок, что дело до сих пор находится в самом начале своего пути. Сейчас чувствуется, что представлению середины XIX века противопоставить сегодняшние мои представления недостаточно. Нужны не две картины мира — так сказать — на выбор, а логический, диалектический вывод нового взгляда; показать самоотрицание старой точки зрения, «снять» ее утверждения. Это еще не найдено. Масса дела, а времени нет. Мешает та работа, которая в глазах остальных (почти всех остальных) считается моим основным делом. Примером трудности, которую надо осмыслить, является вывод биологов о том, что степень целостности организма выше, чем степень целостности вида, а вида — выше чем рода. Как в зависимости от этого меняется объем, качество и содержание того, что я называю несводимостью?

А вчера вдруг ни с того, ни с сего написал два четверостишья:

№ 1

В слезах осенняя пора,

Но такова, наверно, осень:

Мы у нее воспоминаний просим

И оправдания добра.

№ 2

Но этот камень теплоту

Ее руки хранит!

Нет, стынет камень на ветру,

Безмолвствует гранит.

Представляю себе, какими плохими они покажутся мне через очень короткое время! Без десяти двенадцать. Поздно. Завтра на работу. Тяжелый понедельник.

2 октября. Третий день работаю. Не хочется признаваться даже самому себе: не только острое нежелание делать все то, что я должен по долгу своей службы, держит меня в своих лапах, нет — пугающая апатия сковывает меня, апатия трудно преодолимая! Оживаю только тогда, когда возвращаюсь к любимым мыслям, да и то, как примятая ногой трава, — расправляюсь с трудом только к самому вечеру. Надо взять себя в руки — иначе просто выгонят и притом с позором.

3 октября. Иногда даешься диву на самого себя. Мои служебные обязанности никак не являются содержанием моей жизни. Я не считаю их моим призванием. Я не соперничаю в этой области ни с кем. Однако, ни с того ни с сего, вдруг меня уязвляют какие-то честолюбивые устремления, как правило тогда, когда я, сквозь туман служебных взаимоотношений, просматриваю дискриминирующие меня тенденции. Образумься, старик! И найди вещам свое место!

4 октября.

Идеализм основным началом считал дух, материализм — природу, под которой понимал и понимает движущуюся материю; и каждое из этих направлений, по существу, абсолютизирует свое. Материализм (я имею в виду диалектический) живет идеями, сформировавшимися на основе научных представлений, примерно середины прошлого века, а наука сегодняшнего дня, особенно кибернетика, уже многое сделала для того, чтобы снять противоречие между идеализмом и материализмом. Я имею в виду новое понимание систем, неаддитивность их свойств, несводимость их к элементам, из которых они «состоят». Мне кажется, кроме того, плодотворной мысль о том, что в зависимости от уровня, на котором рассматриваются вещи и мир в целом, мы будем получать разные ответы на вопрос о том, что они собою представляют. Особенно, если говорить о мире в целом. Многозначность результатов таких исследований сводит противоречие между материализмом и идеализмом в значительной степени к вопросу об уровнях, на которых мир рассматривается. Человек тоже может трактоваться как своего рода «атомная галактика». И на этом уровне его моральный облик или его интеллект обнаружен быть не может. Однако, эта «атомная галактика» характеризуется не атомами, а теми несводимыми к ним свойствами, которые и выступают как определяющие, коренные свойства homo sapiens’а. Дело в структуре, в системе, в организации и, что очень важно, в самоорганизации. У. Р. Эшби в своем докладе на симпозиуме, посвященном вопросам самоорганизации[18], высказал следующую мысль:

«В любой изолированной системе неизбежно развивается жизнь и разум…» и дело, как он говорил, не в углероде или в аминокислотах или каких-либо других конкретных вещах, а лишь в том, что динамические законы процесса должны быть неизменными, «…т. е. что система должна быть изолированной». Но что может быть более изолированной системой, чем мир в целом?

Сегодня утром, проснувшись и еще не вставая с постели, я некоторое время смотрел на небо. Не зря его населяли когда-то богами: своим простором, своей эмпирически данной беспредельностью оно несомненно способствует возникновению чувства единства человека с миром, и я начал свой день именно с этого переживания. Я вернулся и к мыслям, которые выше были мною изложены. Я целый день после такого начала чувствовал себя спокойным, пожалуй, даже счастливым.

7 октября. Вчера целое воскресенье занимался. Когда начинаешь записывать то, что хотел сказать, легче обнаруживаешь и свои и чужие промахи и недоделки (недодумки). Только все-таки сгоряча трудно дать себе отчет в том, насколько ты прав. Читая давно мне известные слова Энгельса о том, что «движение, рассматриваемое в самом общем смысле слова, т. е. понимаемое как форма бытия материи… обнимает собою все происходящие во вселенной изменения и процессы, начиная от простого перемещения и кончая мышлением»[19], я подумал: как же это современные диаматики продолжают повторять, что материя первична, а мышление вторично, если теперь всем известно, что m = E/c2, а, следовательно, E = mc2? Ведь энергия — мера движения, а масса — существенная характеристика материального тела, и они могут быть выражены одна через другую и ни одна из них не первична и не вторична?! Получается, что, признавая мышление, а следовательно, дух (хотя я склонен считать, что дух > мышления или дух? мышление) за одну из форм движения мы сегодня уже не можем его считать всегда вторичным (принципиально вторичным).

9 октября. Устаю. К величайшему своему сожалению вынужден упускать драгоценные вечера, т. к. после работы довольно-таки часто не могу заниматься всерьез. А это мне так надо!

13 октября, воскресенье.

Вчера работал. Это отняло у меня не только те семь-восемь часов, что я там провел, но и весь день, а может быть и больше. Я устаю. Занятия мои (не служебные) требуют напряжения, и после работы, которая тоже не дается мне даром, я все чаще и чаще вынужден делать паузы, перерывы иногда по нескольку дней.

Сегодня с утра поехал в Дом книги, просмотрел несколько тематических планов на 1969 год. Кое-что выписал. Какое несчастье — эта идея исключительности! И это в нашем характере — идея третьего Рима. Мы, и никто другой, обладатели истины. Особенно эта мания сказывается в той области, которая меня интересует, — в области философии, теории. Живем с заткнутыми ушами и с завязанными глазами: что делается в мире, о чем там думают, чего достигли?

Формировать свой взгляд на вещи в условиях духовной изоляции почти невозможно, и заранее можно сказать, что результат будет неудовлетворительный. Меня это угнетает.

20 октября, воскресенье. Был на выставке Андре Фужерона (Франция, г. рожд. 1913). Он очень активен в гражданском, социальном плане: тут и Испания, и война, и голод, и регби. А регби, хотя и игра на зеленом поле в ярких спортивных костюмах, но воспринимается как свалка современного человечества — все смешалось — руки, ноги, головы и тела, — борьба не на жизнь, а на смерть, но из-за чего? Я думаю, наши потомки, сравнивая искусство нашего времени и с искусством прошлого, поймут, что прогресс науки и техники не означал движения к счастью. У Фужерона почти нет природы самой по себе — всюду действующий человек или следы его деятельности. Но эта деятельность практическая и преследующая утилитарные цели — она не украшает природу, а использует ее, чаще всего, оставляя после себя грязь. Но он, Андре Фужерон, уставал иногда от всего этого и от самого себя, от своей публицистичности, от социального аспекта, от выворачивания изнанки, и тогда он совершал омовение: у него появляются тогда розовые и зеленые ванны, в которых моются женщины с детьми, а их молодые мужья тут же бреются. Свет этих комнат, где чувствуется мирная чистота, полон тихой живописности. И тогда оказывается, что в наше страшное время мы все-таки жили.

26 октября, пятница. Сейчас много работаю — все субботы, а в будни до шести вечера. Пока приедешь домой, пообедаешь, отдохнешь — и вот день кончился, потому что жалкий остаток его совершенно недостаточен, чтобы сосредоточиться, прийти в себя, переключиться. Такая вот жизнь выхолащивает меня настолько, что я уже ничего не могу сделать — уже нету сил, чтобы обдумать что-то или написать. Дни бегут безо всякой пользы, не принося удовлетворения. А тут еще, в довершение ко всему, испепеляющее сознание своей оторванности, строгой изоляции ото всего, о чем думают в мире. Кустарь-одиночка. И вдруг, среди этих невеселых мыслей и чувства беспомощности прочитаешь такие слова: «Напомним читателю, что совсем недавно, на XIII Международном философском конгрессе в Мексике…» — Напомним (Sic!) — о, лицемеры! Как будто бы мы можем следить за тем, что говорится на международных философских конгрессах!

17 ноября, воскресенье.

Осмотрел памятник на Комсомольской площади (в Ленинграде). Обошел его вокруг. При таком осмотре оказывается, что смысл (а быть может, и замысел) его многозначен. Он может быть прочтен, как история, вернее, как судьба революционной молодежи тех лет — комсомольцев двадцатых годов. Памятник повернут лицом к проспекту Стачек и с этой стороны, несмотря на традиционную трактовку порыва и движения, он все же передает искреннюю самоотверженность юношей первых лет революции. Это Н. Островский и его герои. Но если затем обойти памятник слева по направлению к пр. Маршала Говорова и смотреть сбоку, даже несколько сзади, то шинель, накинутая на голые плечи юноши в буденовке, на плечи, которых оттуда уже не видно (а то, что шинель у него надета на голое тело — хорошо, в этом тоже отрешенность, самоотверженность, пренебрежение к нужде и неустроенности), так вот, шинель сбоку и сзади, хотел этого автор или нет, уже не шинель, а памятник, — уже не памятник, а скульптура и при том в достаточной мере абстрактная. Шинель — это вещество, материя и эта грубая вещественность ее выражает катаклизм времени, а из этой, уже безликой материальной сущности, видна лишь одна воздетая вверх человеческая рука (единственно человеческое, что видно) погибающего человека, наверно, героически и преданно погибающего, как гибли многие в 1936–1938 годах.

Иногда я придумываю про себя разные истории, например, романтические или совсем другие. Появляется какой-нибудь диалог. Он говорит ей нежные слова, прямо на улице, она отвечает. Весна. Сегодня некто пришел навестить умирающего:

— Ты напрасно стараешься… — будто я не знаю, что скоро умру.

Гость (в замешательстве):

— Зачем ты так говоришь! Мало ли болезней, но люди поправляются.

— Слушай, я предпочитаю простоту в отношениях. Ты знаешь, что я умираю. Я тоже. Ты пришел меня навестить — давай поговорим. А потом, лежа тут в одиночестве и размышляя напоследок обо всем этом, я пришел к устойчивому убеждению, что смерти бояться нечего. Неприятен, собственно, только переход из одного состояния в другое. Но это продолжается очень недолго. Даже при раке. По-настоящему плохо человек чувствует себя несколько дней, а может быть даже несколько часов или при удаче несколько минут. А что это значит по сравнению со всей человеческой жизнью? Ко всему тому времени, что я прожил? Но еще важнее другое — это исчезающе малая величина, которой можно пренебречь, по отношению к вечности. Ведь впереди вечный покой, нирвана. Чего же ты тут передо мной разыгрываешь комедию?

3 декабря. Умерла Нелли[20] Сидя за столом, потеряла сознание, потом пришла в себя, сама перешла в свою комнату и села на диван. Разговаривала. Сказала, что даже неприятного дурнотного состояния не было. Потом снова потеряла сознание, и это был уже конец: в 16 часов 30 минут.

10 декабря. «О, наша жизнь, зачем ты непонятна!..» А. Блок, т. 1, с. 405.

1969 год

25 января, суббота.

Уже почти месяц живем в новом году. 1968 год ушел в историю переполненный событиями, от которых в памяти у людей будет оставаться все меньше и меньше. Нам трудно судить, кто и что останется надолго. На меня глубокое впечатление произвел облет (с 21 по 27 декабря) Луны тремя американцами. Это действует на воображение. Трудно поверить, что оказался современником этого фантастического путешествия с детства знакомого, притягательного своею тайной и недоступностью. Однако это свершилось при мне.

29 июня, воскресенье.

Полгода не раскрывал дневник! Ни на что не хватает времени. Но сегодня я должен кое-что записать. Мне кажется, что произошел новый сдвиг в моем мировоззрении. Может быть, не такой принципиальный, как 17 августа 1964 года, потому что это сдвиг в том же направлении, но этот для меня значителен, так как он преодолевает силу, которая, пожалуй, не только для меня, подобна силе земного притяжения. Эта сила — вещество, точнее материя в естественнонаучном значении этого слова. Стремление понять окружающий мир и императив вещества породили материализм, который начал свою историю не с отвлеченного понятия материи, а именно с вещества. Вся дальнейшая история материализма есть на деле история отрицания материи, а стремление сохранить ее во чтобы то ни стало привело к путанице и непоследовательности. Но сейчас не об этом.

Мысли, которые я собираюсь записать, пришли мне на ум 25 июня вечером. Вот они в первом приближении. Окружающий нас вещественный мир обладает для всего живого предельной достоверностью. Всякий, кто на деле пожелает его отрицать, погибнет. Трудно найти более популярный взгляд на вещи, как такого рода естественный материализм. И он верен. Но все же, что такое вещественный мир? Что такое вещь? Попытка найти первоначало, первовещество была плодотворна естественнонаучными открытиями, но доказала несостоятельность поставленной цели. Первоначало не только не было найдено, но стало ясно, что его вообще нет. Бесконечное разъятие вещей на части и все новое и новое обнаружение новых составляющих, должно, мне кажется, привести нас примерно к такому определению: вещь — это нечто состоящее из другого, организованного в определенную систему. Причем, то самое, из чего состоит данная вещь, будучи организованной иначе, оказывается уже другой вещью. Таким образом, мы фиксируем важное наблюдение, а именно: порядок, структура, правило, закон — существеннейшим образом влияют на природу вещей. Эта мысль формулируется так из осторожности, можно сказать иначе: раз вещь становится данной вещью из-за того или иного порядка расположения одних и тех же элементов, значит, есть все основания считать, что именно он, порядок, правило, обусловливает ее природу. Всё и на каждом шагу неоднократно и настойчиво подтверждает нам огромное значение организации, правила и порядка, закона данной вещи. Но, даже дожив до пожилого возраста, мы продолжаем отдавать предпочтение нашим непосредственным впечатлениям, их наивной убедительности, а не понятой нами сущности. Между тем, мы должны были бы уже знать, что нельзя полагаться на видимость вещей. Но тяжеловесный, непроницаемый предмет, вещь, под нашим пристальным умственным взором начинает как бы таять и даже не таять, а превращаться во что-то вообще нематериальное, в своего рода энтелехию. Однако не будем спешить. Мы должны понять еще раз хотя бы одну особенность, присущую природе вещей. Ведь в том определении, которое было приведено выше, сказано, что должен быть пусть другой, но все же носитель, а точнее, материальный носитель определенной организации. Следовательно, речь идет о том, что, всматриваясь пристально в природу вещей и обнаруживая, что вещь — это некая структура, некий порядок, нечто нематериальное, мы рассуждаем справедливо лишь в отношении одного уровня, на другом мы снова встречаем нечто материальное, а именно то, что приведено в порядок, что обладает данной структурой, данной организацией, что существует по данной программе. Материя, как феникс, возрождается из пепла. Но, материалисты, подождите радоваться! Возникая на наших глазах, материя вновь превращается в нематериальное начало, это опять оказывается структурой, порядком, законом существования другого начала. И так без конца. Мы никогда не распутаем эту нить, если не откажемся от такой, нам привычной, абсолютизации материи. Дело в том, что материальный носитель определенной организации действительно существует, он не вымысел, не плод воображения и не порождение наших ощущений, он существует, но не абсолютно, а только для определенного уровня. Для другого уровня, а именно для того, из элементов которых он состоит, он уже не материальный носитель, а некая программа, закон, которому эти элементы подчиняются.

Странная судьба у материи: после периода полной самостоятельности она вынуждена была отказаться от нее и снять свои пограничные посты, охранявшие старые рубежи, отделявшие ее от энергии. Теперь ей придется отказаться уже от последней границы, от границы с нематерией, с тем, что по старой привычке и склонности к антропоморфизму мы готовы назвать мировым разумом, но что в действительности много шире и богаче разума.

6 июля.

Многие из моих знакомых были бы, наверное, очень удивлены, узнав, что вот уже вторые сутки я по-настоящему страдаю, прочтя следующее: «Теория Гайзенберга, будучи нелинейной, учитывает самовоздействие поля на себя и, будучи спинорной, позволяет в основу положить некоторое спинорное поле, являющееся единой мировой средой, из которой возникают все различные поля и частицы»[21].

Кое-кто, наверно бы сказал: «Мне бы твои заботы!», — но, думаю, что, оказавшись в моей шкуре, он понял бы, что ошибся. То, что было написано неделю тому назад и под впечатлением чего я жил эти дни, оказывается в противоречии с обобщениями физиков, сделанными еще в 50-х годах. Эти обобщения тоже поиск и могут быть ошибочны, но, как горек яд сомнений, запавших мне в сердце! Обязательно надо подумать.

1971 год

31 марта.

Сегодня получил пенсионное удостоверение. Свершилось.

4 апреля.

Последние дни я «украсил» несколькими выходками в духе героев Достоевского:

Устроил скандал по поводу мнимой поломки электрофона, не только понимая все безобразие этого, но испытывая даже какое-то удовольствие оттого, что это так безобразно. В поломку я верил, но прекрасно сознавал, что такое унизительное цепляние за вещи, совершенно не свойственное нашему семейному укладу, постыдно и наносит мне в глазах моих близких трудно восстановимый ущерб. Но я уже катился вниз.

Сегодня новый номер. Заранее зная, что это глупо, разыграл обиду по поводу того, что со мной не согласовали время начала ремонта квартиры и объем электротехнических работ. Знал, что это глупо, а продолжал лезть в бутылку.

15 апреля.

Никак не могу сосредоточиться. Счастливое чувство созерцательного покоя все время ускользает от меня и я, зная и жаждая его, не могу никак настроиться на нужный лад. Сегодня, пожалуй, впервые, после большого перерыва, я ощутил прикосновение его благословенный крыльев. С работы я пошел пешком опять через сад Тридцатилетия. Как всегда вернулся мыслями к нерешенному. И постепенно состояние покоя и просветления, пусть малого, пришло…

Вот в самом сжатом виде то, о чем я думал:

Естественно, что, размышляя над сущностью вещей и явлений, человек пришел к мысли о том, что мир, в том виде, в котором мы его видим, слышим, осязаем, что этот мир — есть комплекс наших ощущений и что за этим комплексом ощущений есть нечто подлинное, абсолютное, поскольку мир, данный в ощущениях, относителен. Но очевидно также, человек не является в этом отношении исключением, т. е. для всех вещей другие вещи существуют по-своему. Вообще все свойства вещей есть результат взаимодействия одних (вещей) с другими, а это значит, что они относительны, — относительно друг друга. Но существуют уровни, в пределах данного уровня мир взаимодействующих вещей сходен, он варьируется здесь в пределах сравнительно небольшой амплитуды. Таков, например, макромир. На этом уровне и для человека, и для куска гранита металлическая плита непроницаема, через нее ни тот, ни другой пройти не могут. Тот и другой существуют во времени и пространстве определенного типа, для того и для другого определяющими силами взаимодействия являются электромагнитные силы и т. д. и т. п. Но для иного уровня этого мира уже не существует, существует другой мир, с другими законами, с другим типом пространства и времени, с другими, определяющими их поведение, силами взаимодействия. То есть утверждение, что мир — это наше представление, наше ощущение, есть доля или предчувствие истины. Но нельзя здесь ограничиваться человеком, не только для человека и по отношению к нему мир оборачивается по-своему для каждой вещи, причем в пределах одного уровня он оборачивается, пусть по-разному, но все же сходным образом. Вот этот объективно-субъективный аспект мира и есть материя, причем может быть он таков не вообще, а лишь в определенных пределах.

18 апреля.

Но все ли этим исчерпывается, и есть ли это сущность мира? Материализм останавливается на этом, утверждая, что все сводится к взаимодействию, и что помимо взаимодействия ничего нет (см. Энгельса) — это causa finalis вещей. Вещей? — да, но не мира, т. к. между миром и вещами нельзя ставить знак равенства. Вещный мир, — это «внутримировой», объективно-субъективный аспект мира. Но надо идти дальше — исследовать условия взаимодействия, то, без чего оно вообще невозможно.

Для того, чтобы существовало взаимодействие, мир, очевидно, должен обладать структурой; тогда между элементами этой структуры возможно взаимодействие. Строго говоря, взаимодействие и есть проявление структуры. Структура — это самореализация, самоопределение мира, а сущность структуры — ее алгоритм. Я употребляю это слово потому, что такие определения как «идея» и «разум» несут на себе бремя антропоморфизма и совершенно непригодны для того, чтобы выразить мою мысль. «Алгоритм» тоже слово слишком специфическое и недостаточно емкое. Вместо него можно было бы сказать — Бог, но исторические наслоения мешают пониманию и этого определения. Ведь мы, отрицая бытие Бога, отрицаем только свое понимание Бога, которое всегда есть и будет недостаточным.

Алгоритм (пока пусть будет это слово) это не «вещь в себе». Потому что это и наша собственная сущность. Точно также и так называемый объективный мир это не химера и не только комплекс наших ощущений. Это реальный мир, но мир относительности.

3 мая.

Электрофон, который в день шестидесятилетия я получил от сослуживцев, действует, хотя и обнаружил некоторые огорчающие дефекты. Но я не об этом. Я получил возможность слушать музыку и возвращаться к прослушанному столько раз, сколько мне надо. Недавно купил 1-й и 2-й концерты для фортепиано с оркестром Листа в исполнении Рихтера и Кондрашина. Слушая 1-й концерт, я восстановил однажды найденный, но потом позабытый или, может быть, оставленный до поры до времени в закромах памяти путь к пониманию музыки. Или это, может быть, один из его (понимания) аспектов, потому что возможен и другой, тоже мне известный. Этот второй аспект проще, менее глубок, а потому я о нем скажу сначала (запишу, чтобы не забыть ни первый, ни второй, ни третий, так как есть еще и третий).

Первый: давно, когда я был еще молодым, я научился следить за музыкальной фразой, за высказыванием композитора. Я вместе с ним вел — он в ее полном воплощении, а я мысленно — мелодию. И вот тут-то и обнаруживалось, что он делал это лучше меня — изобретательнее, богаче, изящнее, тоньше. Тогда я и стал слушать, внимательно следить за всеми этими повторами, переплетениями голосов, диалогами, за тем, как все это сказано и высказано. Тогда я оценил, например, изящество камерной музыки Шостаковича, что-то понял у Стравинского. Например, почему стало необходимым выражаться иначе, не как Моцарт или даже Чайковский, который ближе к нам. Нельзя повторять одно и то же. Необходим новый способ сказать о собственном достоянии. Поиск того, что ему, личному, своему, и потому и своеобразному в возможно большей степени адекватно. Но внимание, с которым я слушал их речи, не осталось безнаказанным. Я обнаружил, что вместе с автором начинаю грустить и радоваться. И здесь обнаружилось, что есть второй уровень…

9 мая. День Победы. Когда-то с таким нетерпением, с таким до предела напряженным желанием ожидаемый! А теперь для многих молодых это историческая дата — не более. Для нас — жизнь или смерть.

Такой дневник не может, конечно, претендовать на точность формулировок, но, как бы то ни было, надо все же писать так, чтобы потом, перечтя записанное, понять самого себя. Это не только дневник, но, может быть, в бо́льшей мере, записная книжка.

Вчера был в Старом Петергофе. Бродил в парке БНИИ. Одолевали мучительные сомнения. Надо признаться: история моего мировоззрения — это миллион терзаний. Вчера, во время этой прогулки, я вновь испытал тягостное, знакомое мне, чувство: я как птица с подрезанными крыльями бился в тоске и не мог подняться — плоский эмпиризм приковывал меня к вещному миру, все потускнело. Я готов был воскликнуть: «Боже мой, Боже мой! Для чего ты меня оставил?» Это продолжалось довольно долго. Нет Бога! — я ошибаюсь. Бесконечное время — это достаточный срок, чтобы бессмысленная, тупая материя случайно обрела бы порядок, который есть, но мог и не быть, а так как времени достаточно, то и не будет.

Я по-прежнему иду между высоких сосен и елей, все то же, но я начинаю понимать, что угнетающий меня примитив — мое собственное порождение, — бессилие моей мысли. Мне становится легче.

16 июня. Маша окончила институт. Защита диплома прошла благополучно. Дети выведены на орбиту. Если говорить о справедливости, наши обязанности по отношению к ним в основном выполнены, начинаются их обязанности по отношению к нам. Речь идет, конечно, не об отдаче долгов, не об их эквивалентах, а об их моральном долге, освободить от которого мы их не можем, потому что это не в нашей родительской власти.

17–29 июля, Ст. Петергоф.

Полтора месяца на пенсии, но еще ничего не утряслось, не образовалось, не наладилось. Быт стоит поперек горла. Нервничаю. Мучаю Женю. Несправедлив к внукам. Противен самому себе. Самое скверное то, что все сделанное, все рожденное в муках подвергается сейчас жесточайшему пересмотру. Нет, даже гораздо хуже — не пересмотру (потому что я лишен возможности планомерно работать) — это бы еще ничего, а жесточайшим сомнениям — часто беспочвенным, ни на чем серьезном не основанным, вздорным. Временами мне кажется, что все мое мировоззрение — сплошная ошибка, все планы — мыльный пузырь, что сам уход на пенсию, предпринятый ради сосредоточенного размышления и преодоления суеты (внешней и внутренней), ради того, чтобы, наконец, на старости лет сформулировать свое мировоззрение — все это чепуха и фантазия, трагическая ошибка, заблуждение.

Каждую свободную минуту я вновь возвращаюсь к своим мыслям о самом для меня важном: в чем сущность мира, а следовательно смысл и оправдание жизни? Современная физика, кибернетика, теория систем — эти пути-дороги, на которых, в частности, я ищу ответа — заводят меня в непроходимые дебри, в которых сами поводыри мои перестают понимать друг друга. А ведь все это надо осмыслить как единое целое. Мне ясно, что всякое законченное мировоззрение не адекватно миру и именно тем, что оно закончено. Мне ясно также, что наука никогда не скажет своего последнего слова и не только потому, что ее объект несоизмерим с ее возможностями, с нашими силами, но также и потому, что методом научного познания не может быть исчерпана истина. Временами, когда сложность задачи и чувство собственной бездарности загоняют меня в угол, и мне кажется, что мои усилия напрасны, в такие дни, вспоминая опыт других искателей, я спасаюсь тем, что стремлюсь просто переступить порог своего я, чтобы в чувстве непосредственного единства с миром преодолеть самого себя, этот разлад и достичь покоя. Но это трудно и не всегда удается. Вчера вечером, когда я уже лег в постель, меня охватило другое чувство — чувство заброшенности. Не той, конечно, заброшенности, которая касается бытовой стороны жизни, но космической: космической затерянности, никчемности, забытости — чувство, которое должно возникнуть у исчезающе малой величины, если ею можно пренебречь. Проснулось что-то вроде сожаления о давно пройденной и потерянной вере в личного Бога, который любит и заботится о своих детях. («Блажен, кто верует, — тепло ему на свете»!) Но тут я допросил самого себя: что же такое Бог и что такое религия, — если они помогают и столько веков помогали жить людям? Наверное, здесь, в этой тетради черновых и импровизированных записей мне не удастся сформулировать достаточно четко свои мысли и свое отношение к такой сложной проблеме. Ее сложность — это, пожалуй, первое, что я хочу по этому поводу сказать. Да, вопрос о том, что такое Бог (а это вопрос и о том — есть ли Бог) — сложнейший вопрос. И только не думающему об этом человеку может показаться, что с ним покончено как с предрассудком и суеверием. Конечно, есть люди верующие в Бога и верующие в то, что его нет, чаще всего они, особенно последние, просто не задумываются над всем этим, живя в мире, разъятом на части. Я так не могу. Здесь, может быть, если не лицемерить, я чувствую свое превосходство над ними — сановными и не сановными однодневками.

Так что же такое Бог? Первое и, мне думается, важное замечание: Бог это совсем не то, что существует в представлении верующих и неверующих. Последние отрицают именно свои представления о Боге или представления, бытующие вокруг них или, еще хуже, — представления далеких предков, а далее, не задумываясь, заявляют — Бога нет. Между тем, представить себе Бога вообще нельзя, принципиально невозможно, что косвенно подтверждается современной физикой, которая все более и более теряет наглядность. По мере проникновения в сущность вещей (а сущность мира это и есть Бог), физика становится все более и более абстрактной, а обычный язык уступает место формализованному, ибо обычный язык, описывающий мир макроявлений, таким, каким он предстает нам, людям, недостаточен, когда речь заходит о природе вещей других уровней, о мире иных аспектов. Но нам говорят, что единственно правильный взгляд на вещи — это материалистический, т. е. тот, который объявляет сущностью мира — материю. Значит, одни говорят, что сущность мира — Бог, другие — материя. Но какова тенденция этого спора?

Для того, чтобы разобраться, я хочу предпринять исследование развития понятия «материя» от Маркса и Энгельса и до наших дней. Эта работа еще далеко не выполнена, однако предварительное впечатление у меня уже складывается. Это впечатление таково: Энгельс, по существу, отождествляет понятие материи и понятие вещества, разумея под материей некую абстракцию, в основе которой лежит бесчисленное множество конкретных вещей. Он против поисков первоматерии, модификациями которой, будто бы, является все разнообразие мира. Это занятие он сравнивает с поисками плода как такового, вместо груш, яблок, вишен … (пишу это по памяти, под рукой сейчас нет текста). Здесь, мне кажется, все это выражено довольно наивно, на уровне, так называемого «здравого смысла». Есть бесконечно многоликое и меняющееся вещество, существующее во времени и пространстве, оно жестко детерминировано во всех своих проявлениях и является альфой и омегой всего на свете. Единство мира, говорит Энгельс, в его материальности, но что такое материальность, если материя — это абстракция, а реально существуют только бесконечно разнообразные разновидности вещества — материи.

[NB: материя как таковая — фикция (кажется, именно это слово и употребляет Энгельс)].

В чем же тогда единство? Создается впечатление, что эпоха, когда наука анатомировала действительность, анализировала и разымала ее на части — эта эпоха и определила такое понимание материи у Энгельса. Ставить ему в вину, что он не обобщил науку будущего, естественно, нельзя.

Ленин жил уже в другое время. Физика начала века сделала большой рывок вперед. Ленинское определение материи уже не отождествляет это понятие с понятием вещества. Уже был известен переход вещества в энергию и обратно. Материя, в ленинском определении, уже утратила свою вещественность. Она воспарила, сублимировала до некой объективной реальности, правда, сохранив одно важное ограничение — объективной реальности, данной нам в ощущении — следовательно, это может быть и вещество, и энергия.

В современной марксистской литературе процесс сублимации продолжается, хотя он сильно стеснен догматизмом.

Шептулин, например, отличает материю от материальных образований. Материя, как таковая, по Шептулину, это уже не фикция, не только понятие, это понятие, которому в объективной реальности соответствует мир как целое. Материальные же образования — его частные проявления, к которым он ни в коем случае не должен быть сведен, — это то и есть груши, яблоки и вишни… Но здесь вводится ограничение: мир, как некое единство, как целое — это, по Шептулину, только тот мир, который существует во времени и пространстве, обладает формой и содержанием и рядом других свойств и ограничений, присущих материальным образованьям, которые произвольно перенесены, распространены, экстраполированы на материю, на мир, как целое.

М. В. Мостепаненко старается избежать чисто эмпирического критерия, содержащегося в ленинском определении материи. Он не ограничивает объективную реальность только чувственным восприятием, он говорит и о том, объективное существование чего познается также и теоретически, т. е. признается, подтверждается, доказывается наукой. Это определение материи, если я только правильно воспроизвожу его смысл по памяти, вообще лишает нас возможности говорить о материи, как о сущности мира, потому что здесь говорится обо всем и все, смешано вместе, — и существенное и несущественное, и сущность и явление.

Итак, сугубо предварительное впечатление о развитии понятия материи:

Попытки дать определение материи в марксистской философии продолжаются, что, очевидно, свидетельствует о том, что понимание этой основной материалистической категории, которое в свое время было сформулировано основоположниками, не удовлетворяет их последователей. Сам этот факт нисколько не противоречит марксизму, который, как известно, всегда настаивал на учете движения и развития, но движение вперед на деле затруднено из-за догматического отношения к классикам.

Более поздние определения материи отличаются от более ранних а) устранением ряда ограничений, например, чисто эмпирического критерия и б) тенденцией к преодолению, связанного с этим критерием, понимания материи как множества единичных реальностей, хотя и связанных между собой взаимодействием, но не образующих подлинного единства, которое, прежде всего, характеризуется несводимостью к своим элементам.

Таким образом, если элементы есть материя, характеризуемая как объективная реальность, существующая в пространстве и во времени, обладающая формой и содержанием и т. д. (см. Шептулина), то единство этих элементов, мир как целостность, характеризуется уже совершенно иначе — другими, качественно новыми параметрами, а свойства, особенности и отношения его элементов продолжают существовать в нем лишь в снятом виде. То новое, что свойственно миру, как целостности и чего нет в его элементах, можно, очевидно, и считать сущностью мира, называя Богом, или как-то иначе, но не материей, потому что она то и есть снятое.

После всего сказанного уместно снова поставить заданный в начале вопрос, есть ли Бог. Бог, понимаемый так, как я здесь попытался это объяснить? Суть сказанного состоит в нижеследующей диалектике: если признавать реальное существование материи, как объективной реальности, как то, что нас окружает и что является нашей плотью (а я этого и не отрицаю), то сущностью мира материя быть не может, т. к. целое не сводимо к своим элементам и то, чт у эти элементы характеризуют, как элементы, не может характеризовать целое, в котором элементы существуют лишь в снятом виде. Сущность целого — это не материя, если материя — это объективная реальность, данная нам в ощущении, а нечто, содержащее материю в снятом виде. Это не личный Бог, который есть лишь одно из представлений сущности мира, это то, что принципиально не может быть представлением, что не является также идеей или разумом, потому что эти понятия антропоморфичны, это то, что не имеет имени и названия и должно (поскольку мы говорим о нем) обозначаться каким-нибудь символом. Чтобы не выдумывать нового, я называю его Богом, но понимаемым так, как я сказал выше.

Заканчивая эту чрезвычайно «неустроенную» запись, я вспомнил, чем завершился тот поздний вечер, когда я уже лежа в постели, почувствовал свою, как я назвал ее тогда — космическую заброшенность. Я тогда не понял, что именно тем, что все мое существование подчинено общим закономерностям (в том числе и вероятностным), именно этим и опровергается заброшенность. Бог оказался рядом.

13 августа, Ст. Петергоф.

Новый кризис. Снова терзания. Возвращаясь со станции домой, продолжал обдумывать свои «Письма к взрослым детям». Казалось, что нашел новый и интересный, а главное убедительный аргумент против сведения к материи всего сущего, против понимания сущности мира, как материи. Пришел домой, сел записать это. И как бы против своей воли, повинуясь тому, что мне казалось правильным, сформулировал нижеследующее понимание материи, которое является аргументом в пользу материализма. Вот оно:

Материя есть нечто существующее как единство единичного и единого. Это противоречивое в себе единство разрешается во взаимодействии, которое обусловливает свойства материи. Последние, таким образом, относительны, хотя и совершенно реальны.

Сегодня это определение является для меня сильным аргументом против моих же собственных взглядов. Подожду. Подумаю. Помучаюсь.

15 августа. Определение материи, как единства единичного и единого имеет, прежде всего, тот крупный недостаток, что в нем смазывается качественное отличие единого от единичного, хотя каждое единичное в свою очередь есть единое для своих элементов. Материализм, как миропонимание…

1972 год

15 декабря.

С 10 октября по 10 декабря работал — два полных месяца. За это время мало читал и много писал. Из стоящего прочел Марка Аврелия «Наедине с собой». Написать же ничего стоящего не сумел, а надо было — всего две главы пояснительной записки. Чувство разочарования и недовольства собой испортил мне первый день освобождения, который я ждал с нетерпением, чтобы, закончив служебные дела, вернуться к своим книгам, тетрадям и мыслям. Недовольство собой и ощущение своей бездарности перешло в чувство тревоги, которую я не мог преодолеть несколько дней и следы которой пожалуй что есть и сегодня. Ранимость и незащищенность человека — вот что преследовало меня по пятам эти последние дни. Уязвимость. Хрупкость благополучия. Неисчислимые возможности мгновенного перехода к несчастью. Но вот, однажды, заставив себя проснуться и таким образом избавиться от тяжелого сна, я подумал: я ушел от этого страшного и тягостного, что обступало меня со всех сторон в другое измерение, из сна в действительность, и такая возможность у человека всегда есть. Она есть и по отношению и к самой действительности. Это хорошо. Но можно ли назвать чувство полного удовлетворения тем, что так устроен мир — оптимистическим мироощущением? Ничто… Спокойная уверенность в бытии небытия. Оно (небытие), подобно иррациональным числам, вкраплено в числовой ряд нашей повседневности, оно тут, рядом.

23 декабря. Стоят самые темные дни. Сегодня проснулся в половину восьмого — все было окутано мраком и сыростью. На душе было тоже не весело. Я спросил самого себя — где же это чувство приподнятого, просветленного счастья, которое еще недавно посещало меня? Может быть, изменились мои взгляды на мир? В том-то и дело, что рациональная сторона моего мировоззрения сегодня открывает для того счастья, о котором я говорю, бо́льшие возможности, чем мировоззрение вчерашнего дня, которое было полно нерешенных вопросов, сомнений и мучений. Причина другая — я живу слишком рациональной жизнью. Меня окружает безвоздушное пространство абстракций. Приподнятость и просветленность духа — это не только мысль, но и обязательно чувство, — главным образом, чувство — то, что окрыляло создателей Ригведы и псалмов. Но это должно быть чувством человека конца XX столетия, который вчера по своему телевизору видел, как люди ходят по Луне.

28 декабря. Казалось бы, все благоприятствует мне: на работу ходить не надо, книги есть, своим временем я могу распоряжаться, как хочу, потому что даже Тани[22] днем дома не бывает. Но все это напрасно — ни одной мысли, ни одной строчки, полное душевное окостенение. Неужели это возраст? Читаю Лосского «Обоснование интуитивизма» — впечатление разочаровывающее.

Как-то шел по Владимирскому. Вижу, чугунная лестница ведет к двери, к той самой двери в бельэтаж, где в 1924 году был зоомагазин. Я его запомнил с той далекой поры, когда утром, вслед за рикшей, которая везла наши вещи, мы всей семьей — папа, мама, Коля и я — шли с Московского вокзала в район Аларчина моста, на Мастерскую улицу. Это был день нашего приезда из Москвы в Ленинград — 48 лет тому назад! И вот, вспомнил все это наполовину в шутку, наполовину всерьез, появилось такое четверостишие:

Я шел здесь мальчиком по мостовой,

По мостовой — за рикшей —

Теперь я тут с главой поникшей —

Круг жизни завершаю свой.

1973 год

30 января.

Занятия, пусть даже малопродуктивные, восстановили постепенно мое пошатнувшееся душевное равновесие. Я еще раз убедился в том, что причина подобных кризисов во мне самом — в нищете моих мыслей или моих чувств. Я также заметил, что особенно благотворно действуют на меня прикосновения к достижениям современной науки. Это обогащает и будит мысль. Я запишу здесь кое-что. Мне кажется, это интересно и может потом пригодиться.

1. Неизбежный регресс в бесконечность при обосновании всякого утверждения вынуждает математиков прибегать к аксиоматическому методу построения своей науки. Оказалось, что одна из аксиом в системе Цермело-Френкеля (в системе, которая пользуется в настоящее время наибольшим признанием), обладает независимостью от остальных. Это аксиома выбора, а доказал ее независимость Коэн. Что же это доказательство означает? Это значит, что в принципе может существовать две математики — одна упорядоченного мира, другая — мира, неподдающегося упорядочению.

2. Бесконечность обладает структурой и эта структура, вероятно, бесконечно богата своими определениями. Если это так, то определение самой бесконечности, такое, из которого вытекали бы ее свойства, невозможно. Но невозможность такого определения бесконечности следует и из теоремы Мостовского-Трахнброта (достать и познакомиться: Доклады АН СССР, 1950, т. LXX,? 4), что сильно повышает вероятность предыдущего высказывания о бесконечно богатой структуре бесконечности.

3. Пустое множество, как известно, является подмножеством любого множества. Последовательное раскрытие этого свойства на пустом же множестве, начиная с одноэлементного, приводит к построению таких множеств-степеней (причем, сколь угодно сложных), что каждое их них является чистой структурой, не эквивалентной первичному нулю (см. по этому поводу статью Г. М. Идлиса «Бесконечность Вселенной» в сб. «Бесконечность и Вселенная» М., 1969 г.). К аналогичному, по своей сути, результату приходит, если я правильно его понимаю, де-Ситтер, построивший такую космологическую модель, что пространство-время этой модели оказалось ненулевой римановской кривизны, а тензор материи-энергии-импульса — равным нулю, т. е. и здесь мы имеем чистую структуру, которая может быть интерпретирована как сущностная характеристика Вселенной.

1 февраля. Перефразируя известное изречение из «Дао дэ цзин», можно сказать: правило, которое может быть выражено словами, не есть настоящее Правило. Так можно сказать потому, что «настоящее Правило» — всеобъемлюще, а слова2 — нет. Мы не знаем его природу во всей его полноте — мы лишь узнаём ее и никогда не сможем дать его (Правила) исчерпывающего определения. Но мы поняли: Правило больше порядка, потому, что ему подчинен также и беспорядок. Не имея возможности привести строгого доказательства его существования, мы постулируем его в силу неизбежности. В самом деле, какое правило может быть достаточным основанием всеобъемлющего Правила? И вот, если его могущество, владеющее Вселенной, составляющее ее смысл и сущность, осознается нами с такой силой, что идея этого способна стать одухотворяющим началом всей нашей жизни, ее пафосом — тогда это правило мы называем Богом. Однако и здесь следует помнить, что, будучи названо, оно перестает быть самим собой, а только стремится к себе, как к своему пределу. А вот что касается нашего места на этом пути — то оно определяется нашей культурой.

2 февраля. Вчера вечером был в Союзе художников на выставке Л. Б. Янута. Интересны акварели. Работы маслом мне не понравились, среди акварельных работ много хороших интерьеров. Янут не новатор, но по-новому у него звучит акварель — ярко, сильно, чисто. Подойдешь — и только что сверкавшая перед тобою деталь — крышка рояля в гостиной или гладиолус — оказывается обычным акварельным пятном, которое блестит и сверкает не сам по себе, а в сочетании с соседними пятнами. Только что сказанное далеко не ново — однако, акварель у Янута звучит по-новому.

20 марта.

Не думать о смерти, увертываться от этой мысли — мне кажется, не серьезно. Простая арифметика вынуждает пожилого человека принимать ее в расчет при планировании своего времени. Если мне шестьдесят третий год, если у меня анацидный гастрит, спастический колит, скверное пищеварение, склеротические явления, расшатанные нервы и еще что-нибудь, чего я сейчас не знаю, — трудно и просто легкомысленно надеяться на долголетие. Гораздо более вероятно, что конец не заставит себя долго ждать.

И вот задаешь себе вопрос — что бы ты делал… или даже не так — что надо было бы делать, если бы ты знал, что жить осталось совсем не много, скажем, восемь — десять месяцев или пусть даже год. Читать Шеллинга, которого я сейчас читаю? Или срочно записывать свои мысли, которые, из-за неудачно сложившейся жизни и заурядных способностей до сих пор не имеют четкой и логически убедительной формы? Или все превратить в одно последнее усилие и постараться успеть понять сущность мира, Бога, бытия и небытия? Или слишком поздно, обнаружив неполноценность рационализма нашего времени, искать духовного созерцания и по этим путям добраться до просветленного понимания своей и общей нашей смертной участи? Или, может быть, наоборот — оставить все эти задачи нерешенными на том простом основании, что всей предшествующей жизни не хватило, чтобы их решить, то уж, конечно, за оставшиеся месяцы ты ничего не сделаешь, бросить их, и поступить куда-нибудь на работу, чтобы приносить хоть некоторую пользу, если уж «так сложились обстоятельства».

Да, трудно все это. А надо решать, потому что пора: восемь-десять месяцев или даже восемь-десять лет — это разница не так уж велика… Пора[23].

2 апреля. Язык для мысли — все равно, что крыло для полета.

16 апреля. Мне кажется, что именно чудо, т. е. нарушение закона, отрицание правила, было бы первым и самым убедительным доводом против бытия Бога. И еще: как важно условиться в том, что мы понимаем под словом «Бог»!

13 мая. Бродил по Летнему саду — все переполнено воспоминаниями. Здесь мы были молоды. Здесь так трудно, но так дружно жили мы своей семьей. Сейчас дети отпочковались, у них свои семьи — нашей, прежней семьи уже нет. Что-то сдвинулось и изменилось. Нас сменяют другие. Но в Летнем саду такой же вечер, как когда-то. Только мне очень грустно.

Косые тени. Летний сад.

Бесплодные и грустные терзанья…

Того, что было, не вернуть назад,

Тому, что будет, — нет названья.

Стихи беззастенчиво грустны и старомодны. Но они возникли под влиянием старого окружения — поэтому и напоминают позднего Тютчева. Писать такие стихи сейчас, конечно, невозможно, но появиться они в Летнем саду, у бормочущего про себя старого человека, — могут. Вот они и появились.

1974 год

31 мая.

Май кончился, а холодно; особенно ночью: +1, +3 °C. Листва только начинает появляться. Мы (Женя, я и Танюша) в деревне Дубочки. Перебрались сюда 23 мая. Мое заветное желание — сосредоточиться, найти в себе силы для прямого общения с тем, что составляет…

4 июня.

Вот это незаконченное предложение показывает:

Как все-таки мало у меня времени для спокойных размышлений.

Как трудно сформулировать приличным образом то, что тебя глубоко волнует, заботит, то, к чему ты не можешь быть равнодушным.

Талантливый человек от середняка отличается в частности и тем, что он способен найти удивительное, неповторимое равновесие между высоким волнением души и целомудренной сдержанностью; эта способность позволяет ему высказать самое сокровенное так, что читать эти признания не стыдно. Более того, они оказываются лучшим проводником его идей и умонастроений.

Прочел «Краткий трактат о Боге, человеке и его счастье» Бенедикта Спинозы. Связь этих трех начал мне кажется несомненной и сегодня. Спокойного, устойчивого и возвышенного счастья человек может достичь только после того, как разум и чувства его соединятся вместе, и точкой их пересечения будет Бог. Но Бог для человека разных столетий будет разным. Потому что в познании сущности мира он (homo sapiens) не стоит на месте, и многое из того, что триста лет тому назад казалось правильным, сейчас представляет лишь исторический интерес. Перемещается также и центр тяжести его подхода к вещам — есть эпохи, когда в центре всего — разум, в другие — чувство. Но счастливо то время, когда чувство и разум соединяются.

19 июля.

Я бы хотел прочесть самостоятельно исследование по дзэн-буддизму, но у нас очень об этом мало пишут, а памятников не издают вовсе. Из наших авторов интересен, кажется, Померанц. То, что я прочел у Завадской — посредственно. Недавно с дзэн я неожиданно для себя встретился в журнале «Москва» (? 1 за 1974 год). Там опубликованы «Воспоминания о Японии. 1945–1946 годы» Бориса Агапова. В них он упоминает о книге Дайсэцу Судзуки, которая вышла в начале 40-х годов во Франции в издательстве Albin Michel (перевод с японского в трех томах!) под заглавием: «Essais sur le bouddhismezen». Может, есть в Публичке?

Агапов приводит такой отрывок из одной сутры (достоверность на его совести):

«О, Шарипутра! … Здесь форма пуста, пустое есть форма; форма есть не что иное, как пустое; пустое есть не что иное, как форма: то, что есть форма, есть пустое: то, что есть пустое, есть форма … О, Шарипутра! Все вещи здесь, внизу, имеют характер пустого: они не рождены, не уничтожены, они не запятнаны, они не создаются и они не разрушаются. Отсюда следует, о, Шарипутра, что в пустом месте нет более формы, нет ощущения, нет мысли…» (стр.121).

Агапов пишет, что эту сутру о пустоте (а она большая) ученику надо выучить наизусть и размышлять о ней непрестанно.

Еще отрывок из сутры:

«В духе Бодхисаттвы, который существует на основании Прайны-Парамиты, исчезают все препятствия. И потому, что в нем нет более препятствий, он не имеет более страха» (с.122).

По свидетельству Агапова свой трехтомный труд о философии дзэн главный ее адепт — Дайсэцу Судзуки завершил такими словами:

«В этом мире борьбы и суеты,

В уголке, столь смиренном и кротком,

Можно подняться поверх обыденных забот

И даже увидеть облик вечности…» (с. 129).

27 и 28 августа.

Это, может быть, звучит парадоксально, но «духовное» начало в мире не следует искать (или усматривать) в мировом духе, также как «разумное» начало — в мировом разуме. Такие представления антропоморфичны и есть не что иное, как некорректная экстраполяция человеческих свойств и качеств на Вселенную. К этому убеждению я пришел давно. Но вывод, который мною был сделан из этого, не привел меня к отрицанию самого высшего начала мира, того, которое, с моей точки зрения, не верно и ущербно обозначалось «мировым духом» или «мировым разумом». Если сделать попытку сформулировать, что2 же я имею здесь в виду, можно, наверное, сказать: «Высшее начало — это то, чем мир, как целое, отличается от своих элементов». Человеческий дух — это тоже то, чем человек, как целое, как личность отличается от своих элементов — от клеток тканей и органов. Но мы недопустимо упростили бы понимание мира, как целостности, если бы отождествили или хотя бы уподобили бы его целостности человеческой. Нам еще предстоит много трудиться, чтобы в какой-то мере понять эту истину.

По всей вероятности, надо признать, что пространство и время, будучи порождением этой целостности, не могут быть распространены на нее самое. Нелепо, например, представлять себе, что мир находится в пространстве подобно тому, как в пространстве находится та или иная звезда. Упорядоченность мира означает упорядоченность его элементов, но это не значит, что мир, как целое, подчинен законам своего внутреннего строения. Не потому ли среди аксиом, на которых возводится математика, именно аксиома выбора, постулирующая упорядоченность объектов, обладает независимостью от остальных? И еще один вопрос: не говорит ли это о трансцендентности того, что можно обозначить как метацелостность мира? Метацелостность потому, что наше понятие целостности сформировано у нас на уровне конечных систем, а тут мы интегрируем бесконечность.

Если метацелостность мира содержит в себе упорядоченность, но лишь на межэлементном уровне, тогда к тому, что порождается сверх того самую метацелостностью — категории времени и пространства не приложимы. Вероятно, это начало и алогично…

29 августа. С первого памятного случая нашего действа и до последнего мгновения сознательного существования, мы воспринимаем себя как одну и ту же личность, как некое «я», которое, несмотря на все изменения, остается самим собой. Но ведь известно, что существует обмен веществ и энергии. Так что с точки зрения материи «я» постоянно обновляется и с течением времени происходит полная смена вещества и энергии. Что же остается и является, таким образом, сутью нашей личности? Не знаю, устраивает ли это материализм, но такой сутью материю (вещество, энергию), очевидно, считать нельзя. Остается и поэтому, наверно, является нашей сутью Правило, Закон, который обусловливает собою структуру данной системы событий или мировых точек, системы, которую мы воспринимаем как наше «я».

1975 год

19 августа.

С религией ведется борьба, а религиозное чувство истребляется. Существует убеждение, что все это зло. Счастливое будущее человечества (а подтверждает ли его история именно такую динамику?) будет антирелигиозным.

Так ли все это? И не совершается ли здесь роковая ошибка, чреватая для многих и многих потерей незаменимых и невосстановимых ценностей?

В этом надо было бы серьезно разобраться — без предубеждения. Стало обычным верить антирелигиозной аргументации. Пора ее проверить. Не здесь и не сейчас, конечно. Я это собираюсь сделать, но что бросается в глаза сразу? Оспариваются религиозные представления и, как правило, далекого прошлого. Между тем, сущность религии не в них. Представления — это как бы посуда, в которой хранится некий драгоценный напиток. Он, естественно, принимает ее форму; но это все еще не основание для отождествления напитка и посуды. Религиозные представления двухтысячелетней давности легко выставить на посмешище, но они…

1976 год

25 января.

Годы мелькают, как недописанные страницы, и я уже на самом деле стал старым… но не совсем: если вести счет по любознательности — я еще молод, моложе многих молодых. Впрочем, «любознательность» в данном случае — это совсем не то слово. Меня многое и горячо интересует, но не как та или иная частность, — я не коллекционирую сведения; я остро нуждаюсь в них — в информации, как в средстве построения своего мировоззрения. Речь идет, как мне кажется, об удовлетворении той общечеловеческой потребности, которая может быть описана следующим образом:

Жизнь, со стороны ее внешнего проявления, диссоциирует в небытие. Это происходит в каждое ее мгновение. И не только человеческая жизнь таит в себе свое отрицание. Все, что нас окружает, оказывается на поверку не тем, за что себя выдает, и все это временное. Но тогда, что же такое мир? В чем его суть? Есть ли эта суть? Есть ли всеобщий инвариант этих бесконечных перемен? Оглядываясь назад, видишь, как преуспела наука в содружестве с техникой. Но научно-технический прогресс не только утверждает себя, но и отрицает свои утверждения. Все низводится к частному случаю, и никогда не наступит день завершения. Тем более не достигну его я. Но значит ли это, что надо прекратить погоню за неуловимым?

Сегодня я отвечаю себе на этот вопрос так: нет, погоню прекращать не надо, но научное познание и техническое овладение природой должно быть дополнено религиозным отношением к миру — без этого счастье наше будет непрочным, тревожным и неполным, если вообще некоторым из нас оно дастся в руки. Но что значит «религиозное отношение к миру»?

Это значит многое.

Во-первых, это означает, что мы его (мир) признаем, как нечто существующее действительно, а не только в нашем воображении; что мы не считаем его иллюзией. Мало того, мы самих себя считаем его частью, его моментом.

Во-вторых, это означает признание того факта (факта, подтвержденного всей историей человечества, его культурой, наукой и техникой), что мы, люди, всегда были и будем только его учениками, исполнителями его законов, что вся наша мудрость, весь наш разум принадлежит ему и порождены им, что это его искра. Поэтому в равной степени смехотворны, как наша идея о существовании мирового разума, так и наша заносчивая уверенность в собственном превосходстве над «неживой и живой природой».

Идея мирового разума наивна: она следствие антропоморфизма, свойственного нашему мышлению; это глубокое заблуждение — будто миру в целом, его спонтанному могуществу, необходимо нечто подобное тому, чем обладает человеческий организм, развившийся в определенной среде и вынужденный к ней приспосабливаться, с ней взаимодействовать. Что же касается нашей инфантильной заносчивости, которая привела многих из нас к необоснованному и ложному чувству своего превосходства над природой, то подобная аберрация является следствием постоянного противопоставления себя природе, между тем, как все, чем можем мы гордиться, без всякого остатка принадлежит миру, порождено им и составляет лишь исчезающе малую долю его бесконечных возможностей и осуществлений.

28 января.

Нет, все это надо сказать проще и яснее. Попытка сформулировать мысль таким образом не удалась. Мне не удалось даже довести эту попытку до конца. Когда, бродя по улицам (теперь я перед сном выхожу на 20 минут), я об этом думал, у меня была иллюзия полной ясности. Изложение, однако, показало, что это не так. Вчера я опять вернулся на следы свои — попробую записать это иначе:

Есть Нечто, бесконечно превосходящее нас. Мы называем Его по-разному: Дао, Бог, Мир, Универсум… Исчерпывающего определения дать Ему невозможно, но Оно может быть предметом философского познания, научного исследования, практического освоения, эстетической интерпретации и, наконец, религиозного к себе отношения и поклонения. Разные аспекты познания не исключают друг друга — мы не можем нанести ущерба бесконечности и самим себе, как ее части, различными подходами к ней — узость и догматизм гораздо опаснее.

Я заметил также, что нашему пониманию Мира (назовем это условно так) и нашему правильному к Нему отношению наносит большой ущерб несчастная склонность людей к подмене целого его частью или его частями. Такое недостойное и одностороннее представительство и конструируемое на его основе мировоззрение объединяет наши представления о Мире и порождает острое разочарование.

1 февраля.

В свете сказанного, что же такое материя? Материя? Миру; точнее, материя < Мира. Тогда как же ее понимать? Свою мысль я попробую сформулировать так:

Материя — это один из аспектов Мира, а именно тот, который фиксирует его взаимодействующие друг с другом части. Поэтому можно сказать, что материя — это то, что, принадлежа Миру, выступает в качестве его различных по тому или иному признаку частей (мировых точек, событий, моментов), состоящих друг с другом во взаимодействии.

Ни сами части, ни их взаимодействие не исчерпывают природы Мира, как целостности. В этой связи можно, например, указать на то, что материя существует во времени и пространстве, тогда как Мир содержит пространство и время в себе, как свои определения. Бессмысленно говорить о Мире в целом, как о чем-то погруженном в какую-либо среду или как о чем-то, что предшествует или последует чему-либо другому.

Мир уникален, и он в одном экземпляре. Более того, он содержит в себе, поглощает собою бытие и небытие. Существует ли нечто? Это вопрос, который может быть адресован только к мировой точке, к событию, к моменту, но не к Миру в целом.

7 февраля.

Как это бросается в глаза: толстые стены, маленькие окна, низкие двери — так строили и в таких зданиях жили наши предки; огромные, иногда заменяющие собою стены, окна, высокие двери, легкие, открытые конструкции — это здания нашего времени. Первое впечатление такое — раньше человек отгораживался от других, замыкался, прятался, защищался — теперь общительность, открытость, искренность! Но можно ли сосредоточиться в себе, отфокусировать свои мысли и чувства на ту высокую степень внутренней взволнованности, которая приводит к духовному и творческому просветлению, если ты сидишь в витрине магазина?

Не свидетельствует ли эта открытость и доступность об отсутствии потребности к внутреннему сосредоточению? Жизнь на стадионе не имеет, конечно, ничего общего с жизнью в монастырской келье. Если я всю свою жизнь, все свои устремления посвящаю тому, чтобы поднять с помоста самый тяжелый груз, или пробежать 100 метров скорее всех, или, наконец, закинуть, вопреки всем чинимым мне препятствиям, кусок плотной резины в небольшие ворота соперника — тогда, конечно, мне нужен стадион, тогда мне совершенно бессмысленно стремиться к уединению — мне там нечего делать, я умру там со скуки.

Мне кажется, что я улавливаю некую внутреннюю связь между всеми этими, такими разными, проявлениями нашего времени: характер архитектуры, увлечение спортом по всему его диапазону — от спортсмена до «болельщика», конформизм в мыслях, чувствах и поведении. В этом находит свое объяснение и поведение тех пенсионеров, которые всю жизнь тяготились своей работой, потому что она была лишена творческого элемента, не соответствовала их складу и характеру, но получив, наконец, возможность оставить ее, боятся это сделать, потому что работа, как-никак, это времяпрепровождение, занятие, заполнение пустоты. Я не говорю о тех, которые работают по призванию и любят свое дело. Но если не лицемерить, многие просто боятся пустоты. А пустота, духовная пустота не требует, напротив, страшится уединения.

11–29 февраля.

С. Токарев в «Философской энциклопедии» (т. 1, с. 175) дает такое определение Бога: «Бог — фантастический образ, лежащий в основе религиозных верований и выражающий представление о сверхъестественном существе, которому якобы свойственно особое могущество».

Это крайне поверхностное определение. Оно имеет только видимость истинного; не проникая дальше внешней, бессодержательной оболочки фактов, оно скорее затрудняет, чем облегчает понимание существа дела.

Это как если бы я, говоря о художественной литературе, определил бы ее как нечто такое, в основе чего лежат небылицы. Суть дела не в этом, хотя это и правда.

Религия, как и искусство, есть отношение человека (или человечества) к миру, т. е. и религия, и искусство всегда предполагают субъекта и ту или иную взаимосвязь с объектом.

Наука, напротив, всячески стремится освободиться от всего субъективного.

Уже поэтому нельзя поверять утверждения искусства и религии, утверждениями науки.

Но между эстетическим отношением человека к миру и религиозным тоже есть разница, хотя в силу указанной общности, религии естественно говорить на языке искусства, а искусству проникаться религиозным содержанием.

Религиозное отношение к миру основывается, в конечном счете, на чувстве единства человека с миром, а это значит, что оно зависит и от природных условий, окружающих человека. Оно и начинается с простого чувства зависимости, даже порабощенности окружающей средой, но развивается до возвышенного восприятия своей причастности упорядоченному единству мира[24], своего слияния с устойчивым бесконечным основанием всех конечных вещей.

Но как само это чувство, так и его выражение не лежат в сфере абстрактных понятий. Чувство возникает от восприятия отдельных вещей, явлений и процессов и воплощается тоже в конечных образах и представлениях. История религий есть история развития этого чувства и его воплощения. Вот здесь-то и надо искать объяснение того, что антирелигиозное сознание осуждающе именует «фантастичностью».

Для того чтобы правильно истолковать природу этой «фантастичности», надо понять, что возникает она не по прихоти и не от стремления необузданного воображения к неправдоподобию, а, наоборот, в поисках возможно более полного и адекватного выражения бесконечного в конечном.

С одной стороны, ощущение безмерного величия и могущества мира, несоразмерность этой мощи человеку и вообще всему конечному, с другой — потребность воплощения этого ощущения, которое может быть (выражено) только через конечный, а часто еще и через чувственно доступный образ — вот, что порождает «фантастичность» и экспрессионизм так примитивно толкуемые атеизмом. Бесконечное содержание распирает конечную форму.

Это одно замечание.

Теперь второе. Выше я писал, что «религия, как и искусство, есть отношение человека к миру». Религиозный человек предпочел бы сказать, что религия — это отношение человека к Богу. Я это определение также принимаю, но по-моему не следует противопоставлять Бога — Миру и Мир — Богу. Противопоставление приводит к их взаимному ограничению, ибо, в этом случае, там, где начинается Мир — кончается Бог, и наоборот. У Канта есть такие слова: «…текст утверждает, что высшая сущность есть, а атеист — что высшей сущности нет …» (И. Кант. Соч. в 6 томах. Критика чистого разума. М., 1964, т. 3, стр. 618). Это, наверно, правильное разграничение. Но надо помнить, что долгое время дело обстояло так, как только что было сказано, а именно, что люди эту высшую сущность искали вне Мира, над Миром, изымали ее из Мира и противопоставляли ему.

Сейчас многое говорит о том, что это было только первым приближением к истине и мы, вероятно, сделаем к ней еще один шаг, если скажем, что высшая сущность есть, но что она принадлежит Миру, точнее, что сама сущность Мира и есть эта высшая сущность.

Заранее зная, что исчерпывающего определения дать ей невозможно[25], я хочу все же сделать попытку еще несколько пояснить свою мысль и, тем самым, отвести от себя подозрение в причастности к анимизму или пантеизму.

Высшая сущность Мира, которая и есть Бог, если рассматривать ее в религиозном аспекте, может быть понята как нечто такое, что отличает Мир в целом, Мир как целостность, от всех порождаемых им явлений, моментов, событий; эта целостность несводима к своим элементам, которые, вступая между собою в различные отношения, проявляют себя как материя, но сущность которых не в них самих и, следовательно, не в их материальности, а в том, моментом чего они являются, т. е. в целом, в законе этой целостности, в ее сверхпринципе[26], в том всеобщем инварианте, который есть правило и могущество Мира.

Высшую сущность, следовательно, можно понимать как истину вещей и явлений, как истину природы, которая (истина) была и будет целью научного познания, а в другом аспекте — предметом религиозного поклонения.

Но для того, чтобы стала возможным такая точка зрения, необходимо, чтобы сама верифицирующая наука достигла бы определенной зрелости; один из признаков этой зрелости я вижу в системном подходе к изучению природы и общества, а также в интеграции научного знания, в возникновении новых дисциплин на границах традиционных.

Что же касается религии, то здесь нужна не только веротерпимость, но и воспитание, развитие у современного человека религиозного космического чувства, погружение его в это чувство. «Самая глубокая философия, — пишет А. Швейцер, — становится религиозной, и самая глубокая религия становится мыслящей. Они обе выполняют свое назначение только в том случае, если побуждают людей становиться человечными в самом глубоком смысле этого слова» (А. Швейцер. Из письма к В. Петрицкому. Цитир. по кн. А. Швейцера «Культура и этика», М., 1973, стр. 9).

20 апреля. На вопрос о том, что такое материя, нельзя ответить, не указав систему, относительно которой эта задача решается.

Август.

«Внешний облик» — результат взаимодействия элементов целостности. Целостность, как таковая, для своих элементов не имеет внешнего облика.

Материализм считает материю субстанцией, основой всего сущего. Но что такое материя? До начала XX столетия материю отождествляли с веществом. Так понимали ее не только предшественники диалектического материализма, но и его основоположники, по крайней мере Энгельс.

Основное затруднение, которое приходилось преодолевать материалистам при толковании материи как субстанции, состояло, по-видимому, в том, чтобы понять самим и объяснить другим, как ее чувственное многообразие и полнейшая нестабильность, оборачиваются субстанцией.

Энгельс начал с того, что материю, как таковую, материю, лишенную качественной определенности, считал реально существующей, а кончил тем, что реальное существование признал только за множественным разнообразием различных видов материи, а материю, как таковую, признал абстракцией, чистым созданием мысли. Затруднение осталось неопределенным: множественное разнообразие различных видов материи не могло, не может быть ни сущностью, ни субстанцией этого разнообразия, т. е. самого себя.

17 августа.

«…Мудрость ищет причину видимого …» (Аристотель[27]).

Все развитие науки — это движение от множественности и изменчивости — к единству и постоянству, от пестрого многообразия факта — к инвариантности закона и принципа, от явления — к сущности. Философия же, которая утверждает, что субстанция и сущность мира — это материя, а материя — это объективная реальность, данная нам в ощущении и существующая «… только в бесчисленном множестве конкретных форм структурной организации…»[28] — эта философия предлагает нам само ю множественность и изменчивость считать сущностью и субстанцией множественности и изменчивости и, следовательно, двигаться в русле науки против ее течения.

19 августа — 11 сентября.

Предварительные тезисы

1. Целостность — это закон, правило, по которому нечто себя осуществляет.

2. Элемент целостности — это то, что принадлежит данной целостности a??A

3. Принадлежность к данной целостности означает, прежде всего, участие в реализации ее закона. Но участие (наряду с другими элементами) в реализации названного закона, предполагает соотношение или сопряжение элементов друг с другом. Это — второй аспект, характеризующий природу элемента. Третьим аспектом будет то, что представляет собою элемент данного уровня для его собственных элементов; здесь этот элемент сам отождествляется с целостностью, но уже на другом, подчиненном уровне.

4. Поскольку сказанное применимо к любому элементу, сделанные утверждения характеризуют мир как целостность, обладающую иерархической структурой, каждый элемент которой в другой системе отсчета есть целостность, но тотальная целостность только одна — Мир в целом.

5. Граница — это нечто такое, что является общим для сторон, которые она разделяет, а, следовательно, она не только разделяет, но и объединяет. Если же граница объединяет разделяемые стороны, то они оказываются элементами целостности. Таким образом, граница может существовать только между элементами целостности, но ее нет и не может быть между ними и самой целостностью, так как для этого нужно, чтобы там, где кончаются элементы, начиналась бы целостность, а это невозможно, потому что элементы принадлежат целостности.

6. Существует бесконечное множество соотношений (сопряжений) между элементами, но каждое из них, конечно, имеет границу, обладает определенностью, качеством.

7. Реальная материя, то есть та, что существует вне человеческого сознания, есть не более, чем результат соотношений (сопряжений) элементов друг с другом. Этим обусловливается относительность всех качественных и количественных характеристик материи, а стало быть, и самой природы материи. Из предыдущего (п. 6) также следует, что материя — это конечный аспект мира, при всем бесконечном множестве ее видов.

8. Отношения между элементами целостности имеют свой верхний и нижний пределы:

a) Мир, как целое, не может выступать в качестве элемента, соотносящегося с другим элементам, так как другого мира нет. Поэтому он не материален (п.п. 1, 5, 7).

b) Материя исчезает, если, следуя своему закону, Мир стянет все свои элементы в одну «точку», в один единственный элемент — тогда соотношения (сопряжения) между элементами станут невозможны. Из этого также следует, что бесконечно большое и бесконечно малое стремится к отождествлению.

9. Но нематерия обнаруживает себя не только в экстремальных случаях: сущность всякой целостности эмпирически запредельна и нематериальна для ее элементов — она закон, которому они подчинены и который обусловливает их свойства. Однако, эта целостность, на другом уровне, где она сама оказывается одним из элементов другой целостности, высшего порядка, обнаруживает себя уже как материя (п. 3). Таким образом, природа элементов Мира содержательнее их отношений друг к другу, результатом которых является материя — они и материя, и закон.

10. Мир как целостность не существует в пространстве и во времени — само пространство-время принадлежит Миру, как фундаментальная характеристика его межэлементных соотношений (сопряжений). Поэтому пространство-время не существует без материи, а материя не существует вне пространства-времени.

19 сентября.

В седьмом часу вечера лег отдохнуть. Лег лицом к окну, чтобы видеть небо. В жизни у меня было несколько таких дней, вечеров, когда что-то во мне происходило и край завесы, скрывающий новое (для меня) отношение к вещам, приподнимался. Наверно, если одержимо, страстно, все время о чем-то думать, к чему-то стремиться — такое должно происходить. Сидхартха из рода Гаутамы — не единственный пример. Я не равняюсь с ним, но мне такое переживание понятно.

Сегодня (попробую изложить это на бумаге), сегодня было так. Эти мгновения, когда передо мною светилось ленинградское вечернее небо, а я спокойно лежал у себя дома и смотрел на него, они, эти вот совершенно реальные, живые мгновения, одно за другим исчезали — и не только для меня — исчезали навеки для всей Вселенной, уходили в небытие. То, что мы ежесекундно умираем — мысль не новая, но она высказывается не в том смысле, как я ее сегодня чувствовал: несуществующее было рядом, и отделяла меня от него не смерть, а исчезающе малая величина. Вот оно — это странное реальное существование несуществующего! Можно говорить о вечном бытии, о переходе из одного состояния в иное, но ведь и о небытии тоже можно говорить с неменьшим основанием: данное-то нечто исчезает навсегда! Таким нечто сейчас являюсь я сам — некая временно устойчивая система.

Я лежал, смотрел на небо и чувствовал рядом с собой огромный, незримый и внемерный мир небытия. И (мне, наверно, было бы трудно растолковать это другому) мысль о том, что я непременно окунусь в него, сольюсь с ним, уйду туда — в этот великий покой, меня эта мысль успокаивала, радовала, и мне было тепло на свете, так как ничто не пугало. Правда, переход может быть связан со страданием, но на что только люди не идут ради освобождения, даже частичного, а ведь тут освобождение будет полным.

Но не надо думать, что мне надоело жить — нет, я благословляю мир, в котором можно жить, не боясь смерти.

Да, вот еще что важно — речь идет не о личном покое, не только о личном покое, а покое космическом — вся Вселенная каждое мгновение уходит в небытие, и мир настолько же существует, насколько его нет.

24 сентября.

Вот диалог, который возник у меня в мыслях вчера, когда я уже собирался повернуться на другой бок, чтобы заснуть:

— Вы утверждаете, что Бог не существует?

— Да…

— Хорошо, но если существует несуществующее, то Бог все-таки есть, а если несуществующего нет, то тем более.

Это, разумеется, шутка, но с понятием существования надо вести себя осторожно.

1 октября.

Тезисы, которые писались в августе-сентябре этого года нуждаются, конечно, в доработке и разработке. В частности, во всех случаях, где говорится о соотношении (сопряжении) элементов, лучше говорить просто об их отношении, это будет соответствовать и терминологии, принятой в абстрактной алгебре, а она может мне пригодиться.

Пункт 6 тезисов следует дополнить таким текстом:

Система отношений, которая остается инвариантной для элементов, существующих по закону целостности, есть их пространство-время.

Пример: если установлено для всех элементов данной целостности, что инвариантной оказывается для них система, состоящая из отношений транзитивности, рефлексивности и антисимметричности, то, значит, для этих элементов существует координата времени (поскольку они представляют собою упорядоченное множество).

1977 год

12 января.

Конец 1976 года был довольно продуктивным. Так мне казалось тогда. Мне удалось кое в чем разобраться и кое-что сформулировать. Но это была ловушка: я дошел до черты; почувствовал, что впадаю в пустую и произвольную спекуляцию, в область, где кончается дело и начинается «игра в бисер». Я остановился…

Как бы для того, чтобы доканать меня, появился грипп. С 3 января по 10-е я чувствовал себя отвратительно, а после 10-го оказался ни на что не способен. Бог покинул меня.

Думаю, что спасение мое — это деятельность. Попробую взяться за приведение в порядок главы о границе. Боюсь только, что в таком состоянии все испорчу, но все равно это лучше прострации.

Как хорошо, когда человек мог молиться!

13 января.

Сегодня немного лучше, чем вчера, хотя из рук все валится по-прежнему. А лучше — душевное состояние.

Когда мы хотим что-то понять, мы сводим неизвестное к известному, а когда этим неизвестным являются «последние основания бытия», то сведение их к известному выхолащивает, обедняет, вульгаризирует ответ. Как раз это случилось и со мной. Тяжелое душевное состояние и было результатом того, чту обнаружил я в своих руках после препарирования живого. Г. С. Сковорода избегал мелочного моделирования, он рассуждал просто (но, надо отдать ему справедливость, достаточно тонко): «Весь мир состоит из двух натур: одна — видимая, другая — невидимая. Видимая натура называется тварь, а невидимая — Бог. … Она весьма похожа на искуснейшую архитектурную симметрию или модель, которая по всему материалу, нечувствительно простираясь, делает весь состав крепким и спокойным…»[29]

Молитва верующего (но не молитва-просьба, а молитва-порыв, созерцание) хороша тем, что она, как на крыльях, переносит его через бездну величайших трудностей — эпистемологических, логических, математических, эмпирических — прямо к престолу тайны и делает его счастливым. Все мы — люди прошлого и нынешнего века — преклоняем колени перед наукой, и это хорошо. Но, преклоняясь перед наукой, мы забываем, что ее слова не тождественны истине в последней инстанции, что она не достигала и никогда не достигнет этой последней инстанции, что она всегда в пути. Мы конструируем свое мировоззрение, опираясь, в лучшем случае, на ее сегодняшний день, а чаще всего — на ее вчерашние достояния. Мы сооружаем из этих деталей то, что призвано объяснить все сущее, все явное и неявное, весь мир, но деталей не хватает, получается не то, однако мы утверждаем, что высшей сущности нет вообще, а есть лишь конструкция, на которую сегодня хватило у нас материала и умения, и которая совсем не похожа на высшую сущность. Глядя на конструкцию, мы чувствуем себя глубоко несчастными, но полны гордости, что все это сделано из кусочков науки, каждый из которых мы знаем как свои пять пальцев. В этой конструкции все нам понятно.

29 января.

Вчера я уже лежал в постели, и было половина первого ночи, когда мне пришла на ум такая формулировка критерия существования:

Нечто существует, если является причиной самого себя или элементом этой целостности.[30]

Быть элементом чего-либо — значит, так или иначе, принадлежать ему. Под это определение подпадают:

1. Объекты, существование которых может быть установлено эмпирически (простейший случай), т. к. взаимодействие их с другими объектами (наблюдателем, приборами) квалифицирует их как элементы целостности.

2. Объекты, существование которых может быть установлено теоретически, т. к. оно реализуется в рамках законов данной науки, следует из этих законов, хотя и не верифицируется эмпирически (например, объекты гравитационно-самозамыкающиеся), такие объекты принадлежат Миру как целостности.

3. Психологические и социально-экономические факторы и явления, т. к. они тоже принадлежат Миру.

4. Высшая сущность самого Мира, т. к. она причина самой себя.

Сформулированный критерий является критерием общефилософским, онтологическим, а не практическим. Практические критерии должны формулироваться в каждой научной области, но не противоречить онтологическому критерию, если последний правилен.

28 февраля.

Если Мир — это целостность, то почему он реализует себя в элементах? Почему он не пребывает в состоянии завершенной энтропии? На эти вопросы можно дать разные ответы и, в том числе, следующий:

Потому что он существует и по своей природе бесконечен. Состояние энтропии было бы его качественной границей. Если бы он не реализовывал себя в своих элементах, он был бы бессодержателен, его неразличенная тождественность самому себе была бы ни чем иным, как небытием. Но ведь и небытие без бытия быть не может.

11 марта.

Мне шестьдесят шесть лет, и вот мое завещание:

1. Сделайте, дети, так, чтобы ваша мама чувствовала бы себя любимой и независимой, в том числе и материально, т. е. имела бы свои деньги, достаточные для безбедной жизни.

2. Все нажитое нами вместе, например, все книги, принадлежат ей и она вправе ими распоряжаться.

3. Весь мой личный архив, все написанное мною, — передайте Сереже[31], а его прошу о следующем:

a) Привести в порядок и систематизировать мои рукописи[32]; если же сил и времени у него для этого не будет — обеспечить выполнение моей просьбы с помощью других добросовестных и благожелательных людей, способных выполнить такую работу.

b) Сохранить написанное мною, в том числе и некоторые заметки, разбросанные в конспекте и дневниках.

c) Если обстоятельства позволят, — напечатать из написанного мною то, что выражает мое мировоззрение и может быть, как мне кажется, полезным другим людям, для которых такие проблемы что-то значат.

d) Обеспечить беспрепятственный доступ к моим рукописям маме, Володе (Бердникову), Маше, Эмме, Тоне и Володе (Останкову), моим друзьям и внукам, а также всем тем, кто моими рукописями заинтересуется, если только интерес этот не будет направлен на ущемление достоинства человека и его свободы.

6 апреля.

4 апреля закончил вчерне раздел «О границе». Сегодня утром перечел — острое разочарование. Надо сделать перерыв, отойти на расстояние и взяться за него опять (если только не пойму, что эти размышления не стоят того).

4 июля, конец августа.

Вы, томимые духовной жаждой, тоскующие по Богу! Чаще повторяйте эти слова, проникая в их содержание, и вы почувствуете себя счастливее:

О Безграничный! Я здесь и теперь — Ты везде и всегда. Но каждое новое мгновение исполняет во мне Твой закон. Я пронизан и окружен Тобой. Я принадлежу Тебе. Мое последнее, истинное основание в этом единстве. Но я не могу постичь Тебя, хотя открываю во всем: в самом себе, в архитектуре растения, в смене цивилизаций, в строении Вселенной, в необходимости случая… Я счастлив Тобой!

1978 год

19 ноября.

Вот молитва, с которой я обратился бы к Богу, если бы подозревал, что он нуждается в моих советах:

«Господи! Открой мне тайну твою и наполни сердце мое восторгом».

20 ноября.

Сегодня, кажется, я нашел самое важное для ответа на этот трудный вопрос: что такое элемент для целостности? Этот ответ можно сформулировать так:

Элемент для целостности, которой он принадлежит, не материален, а функционален; он всегда выполняет для нее ту или другую, но определенную функцию, а поскольку функция определена, она ограничена, т. е. обладает качественной границей, но не с целостностью, а с другими элементами. Для целостности элемент может быть переменной, значения которой, в пределах данной функции, безразличны и случайны. Все, что способно выполнять для этой целостности эту функцию, годится ей в качестве элемента.

27 ноября. Инвариант — это пересечение множеств.

1979 год

14 апреля.

На днях закончил самый важный для меня раздел «Мир и его элементы» или просто «Мир». Но все время не покидает меня чувство неудовлетворенности исполнения задуманного. Как бы это ни было — основные мысли теперь записаны. Они не придуманы, а выстраданы мной, поэтому я думаю, что они настоящие. Я бы считал, что жил не напрасно, если бы эта рукопись помогла бы кому-нибудь преодолеть мучительный разлад между нашими самыми глубокими, самыми интимными потребностями духа в единстве и той разобщенностью, которая все еще властвует над нашим сознанием.

Самыми страшными последствиями для нас, живущих, оборачивалось всякий раз злосчастное убеждение некоторой части людей власть имущих в том, что только они обладают истиной. Но истина никогда не была и не будет чьей-либо собственностью.

23 июня. Миру принадлежит все — бытие и небытие. Их общий предел — это граница (качественная и количественная граница), порождающая определенность, информацию, дискретность, элементность. Определенностью обладает не только бытие, но и небытие — оно оказывается другим бытием или небытием данного бытия.

5 июля.

Схема весьма упрощает действительное положение вещей. Несколько смягчают этот недостаток стрелки, обращенные в обе стороны между «Поведением», «Переживанием» и «Мышлением». Они предполагают взаимосвязь и последующих позиций. Но именно благодаря упрощению, схема кое-что проясняет. Например, она способна дать нам понять о тех перекосах, которые последуют за увлечением рационализмом.

6 июля.

1. Личность и общество, элемент и его целостность.

24 июля. Продумать тему: мир как субъект. Мы все время говорим о мире, как об объекте нашего познания, но ведь он существует и сам для себя, т. е. как субъект и это — проявление сущности его единства, т. е. наиважнейшего.

25 июля.

2. К записи от 6 июля с.г.: подавление или тем более гибель элементов целостности лишит целостность ее бесконечной природы.

3. Вот еще (см. запись, сделанную в конце августа 1977 года) один гимн:

Вседержитель! Все принадлежит Тебе — бытие и небытие. Пределом бытия и небытия Ты положил границу, а вместе с нею — весь мир преходящего. Это он, в своем многообразии, сам противостоит себе, как одно — другому, обнаруживая себя силой, пространством и временем. Это им утверждаешь Ты свою бесконечность, поглощая его собой, как целое поглощает свою часть, нигде с ней не гранича. Пусть постоянная мысль о Тебе и переживание единства с Тобою возвысят меня и принесут мне счастье!

14 сентября. Надо, чтобы субъект понял бы себя, как объект, а в объекте различил бы субъекта.

21 сентября. Можно понять и пережить понятое; можно пережить, а затем понять пережитое; но можно переживать нечто, например, произведение искусства или, в еще большей степени, религиозное состояние восторга и не быть в силах понять его.

24 сентября. При изучении (а может быть, лучше сказать, при восприятии?) того или иного религиозного текста (религиозного памятника вообще) самое важное, наверно, это открыть для себя и других то, чту он, этот памятник, собою выражал, какие переживания он призван был вызвать у читающего или слушающего, или участвующего в обряде человека. Если мы откроем — мы его поймем. И не важно, говорит ли он о событиях исторических или лирических, реальных или вымышленных — важно, зачем он повествует об этом, что должен он разбудить в человеческом сердце.

25 сентября. Если сознание отражает мир, то мы знаем его отражение, и вопрос о том, как соотносится отражаемое к отраженному остается открытым. Даже аналогия с зеркалом показывает, что отраженное обладает некоторыми отличными от отражаемого свойствами («левизна» и «правизна»).

26 октября. Что такое культ, обряд, религиозное действо?

26 декабря. Религия делает Бога соизмеримым человеку.

Четвертая тетрадь

1980 год

23 мая.

Мир как целостность и последнее основание всех своих элементов, светит в каждом из них. Это свечение вечного в преходящем и учит нас видеть искусство.

26 мая. Если все принадлежит Миру (и человек тоже), и если всякий элемент Мира (в том числе и человек) свое последнее, истинное основание находит в целостности, к которой он принадлежит, в конечном счете — в целостности Мира, — то самым естественным для людей, как и для всего остального, будет существование или, лучше сказать, жизнь по закону целостности. Но жизнь — это поведение, это переживание, это мышление. И все это должно быть устремлено к одному — к целостности, к ее реализации, и только так мы можем быть счастливы.

25 июня. Сегодня врач подтвердил глаукому — пока правого глаза.

26 июня. Читаю Библию: прочел Пятикнижие, а сейчас заканчиваю книгу Иисуса Навина. О впечатлении говорить, конечно, рано, но оно уже начинает складываться. Уже совершенно ясно, что это — могучая книга. Мужественный, иногда даже беспощадный реализм этой летописи образует единый сплав с искренней, хотя и примитивной (а лучше сказать — наивной) религиозностью. История народа излагается здесь без прикрас — она драматична, жестока и в своей простоте величественна. Ее творит Бог, как некогда сотворил он небо и землю. Он наказует и милует свой народ. Конечно, идея воздаяния за грехи воспринимается современным читателем как элемент мифа; однако стоит задуматься над тем, что если ее же сформулировать другими словами, а именно — констатировать наличие обратной связи между действующим человеком и Миром, как единой системой, то в такой форме, эта идея покажется нам уже вполне приемлемой.

27 июня. Вот схема: Мир бесконечен потому, что конечное не противостоит, а принадлежит ему — оно его элемент и, как таковой, не имеет с ним границы. Но если конечное принадлежит бесконечному — последнее обладает структурой. Симметрия не исчерпывает возможностей структуры, но она одно из ее состояний. Каждому же типу симметрии соответствует свой закон сохранения. А законы сохранения — основа физического мира.

28 июня.

Определяющим значением для того или другого явления обладает система, элементом которой это явление выступает. Точнее им становятся целостные свойства системы, то, чем она, как целое, отличается от ее составляющих. Приписывать же определяющее значение одного элемента по отношению к другому элементу этой системы будет всегда вульгаризацией.

Для того, чтобы понять то или иное историческое явление (идеологическое или экономическое), следует исходить из целостных свойств общественной системы.

Нельзя сказать о том, что уже прошло, что его нет — оно существует в снятом виде в настоящем; нельзя также сказать о том, чего нет, что только будет, что оно есть, но будущее уже содержится в настоящем в закодированном виде. Настоящее — это предел прошлого и будущего, т. е. их граница. Но оно не только их граница, оно граница времени и пространства.

1июля. Если Мир — система с обратной связью, а Бог — ее сущность — то этим преодолевается, с такой болью и тоской воспринимаемое нами безразличие Бога к судьбе и поведению человека, безразличие, которое является логическим следствием и бичом некоторых метафизических конструкций.

7 августа. Смотри: даже деревья, корни которых в земле, и те возносят свои ветви к высокому небу!

30 августа. Для того, чтобы понять чту такое религия…

8 октября. Переживаю трудное время. Ищу и не нахожу. В довершение ко всему читаю Локка «Опыт о человеческом разуме». Конечно, Локк интеллектуально честен, добросовестен, прилежен, но его плоский сенсуализм меня удручает и наводит тоску. Глотком свежего воздуха стало стихотворение Рильке, которое оказалось под рукой:

Будда

Он словно внемлет зову дальней дали.

Мы замерли, но нам невнятен звук.

А он — звезда. Другие звезды встали

Вокруг него в ему лишь зримый круг.

Он — это всё. И мы напрасно ждем

его вниманья. В созерцанье света,

уйдя в себя, он нам не даст ответа,

когда мы здесь к ногам его падем.

Ведь всё, что повергает нас сейчас,

века веков, в его сознаньи скрыто.

Что мы познаем, будет им забыто.

Он познает минующее нас.

(Перевод В. Куприянова)

14 ноября.

Я бы хотел, чтобы после моей смерти посещали бы не могилу мою, а тетради, в которых записаны мои мысли.

1981 год

10 февраля.

Вот уже несколько месяцев пытаюсь понять: что такое религия? В разное время прочел: Гедфинга «Философия религии»; Эйкена «Основные проблемы современной философии религии», Канта «Грезы духовидца, пояснение грезами метафизики»; его же «Единственно возможное основание для доказательства бытия бога»; его же «Жизнь Иисуса, Дух христианства и его судьба», «Фрагмент системы 1800 г.»; дважды прочел «Введение в философию религии» и «Понятие религии» Гегеля из его «Лекций по философии религии»; Николая Кузанского «Об ученом незнании» и «О вершине созерцания»; ряд книжек по истории религии: Коростовцев «Религия древнего Египта»; Оля «Боги тропической Африки»; Окот и Бишок «Африканские традиционные религии»; Жуковская «Ламаизм и ранние формы религии»; Гусева «Индуизм»; Трофимова «Историко-философские вопросы гностицизма»; Топоров «Дхаммапада и буддийская литература»; сам памятник «Дхаммапада»; «Бхагаватгиту»; книгу Роузентала «Торжество знания»; Массэ «Ислам»; Sabatier «Les religions d’autorite et la religion de l’esprit»; Schuré «Les grands initiés»; Schneller «Courses d’apotre»; главы из курса Draper «Histoire du developpement intellectual de l’Europe», Ренана «Апостолы». Все это не помогло мне найти готовый, удовлетворяющий меня ответ. Надо думать самому, что, впрочем, я и делал, читая. Я верил и верю, что если много и постоянно думать в одном направлении, над одним и тем же, в конце концов, должно наступить озарение. Такое со мной бывало. Кажется, что случилось это и теперь. Возвращаясь вечером домой около девяти часов 7 февраля, я вдруг понял, что религия — это отношение, но не отношение человека, как элемента Мира к другим его элементам, а отношение его к Миру, как к целостности, как единству, то есть отношение к тому, чем Мир, как система, отличается, или, лучше сказать, — превосходит все составляющие его элементы. Но дело не только в этом. Это и раньше приходило в голову — новым было другое: если религия — это нечто такое, что возникает в результате отношения человека к целостному Миру, а люди разные (ведь это несомненно так — древний египтянин — это нечто другое, чем Кант, а Кант — это нечто другое, чем наш современник), то результат отношения одного человека к Миру будет обязательно отличаться от результата отношения к этому же Миру другого человека. Истинное значение этих отношений будет разным. Надо понять, что речь идет здесь не о разной психологии людей, не об их разном восприятии одного и того же, нет, — речь идет о разных истинных значениях этих отношений: Мир, как целостность, для разных людей не только кажется другим, а он на самом деле другой. Именно в этом все дело.

Столько, сколько истинных значений этих отношений — столько истинных религий. Если же вообще человек по тем или иным причинам, не чувствует, не осознает своего отношения к целостности Мира, истинное значение такого нулевого для него отношения есть атеизм. Наши материалисты с величайшим осуждением говорят о фантастичности религий, об обязательном присутствии во всякой религии веры в сверхъестественное. Убедительного же объяснения того, почему это так (насколько я знаю) не дается. А это надо понять. Понять изнутри. Дело в том, что в подобных случаях мы оцениваем отношения элемента (человека) к целостности (к Миру) с позиций отношений элемента (человека) к другим элементам (людям, вещам) и тогда все проявления первого класса отношений предстают перед нашим взором как фантастические и сверхъестественные. Так мы в религии ничего не поймем.

19 февраля.

То, что в аспекте отношения человека к Миру как к целостности полно глубокого смысла, может быть «фантастично» и «сверхъестественно» в аспекте межэлементных отношений, отношений человека к другим людям и вещам.

В этой связи обратить внимание на символ.

1982 год

11 марта.

Мне 71 год. Моим занятиям сильно мешает нездоровье. Вероятно, это спазматическое состояние сосудов головного мозга. Удивляться не приходится — многие до моего возраста вообще не дожили.

Пытаюсь соединить воедино разрозненные мысли и религии. Написал, но еще не закончил диалог на эту тему. Никаких художественных целей я в нем не преследовал — не до того. Лишь бы разобраться в существе вопроса. Это очень трудно, а я быстро устаю — глаза особенно.

12 марта. Именно так: умственное напряжение, без которого я не могу сдвинуться с места, вызывает это неприятное ощущение в глазах, будто я смотрю на все сквозь чужие очки. Но мне очень надо додумать это до конца. Во мне теплится вера, что может и даже должен наступить момент, когда все встанет на свои места, потому что найдет общее и убедительное решение. Это может и не наступить, если не смогу или не успею.

30 июня. Весь раздел о религии можно назвать «Метареализм». Отношение части к целому, элемента к системе существует даже тогда, когда не осознается этой частью или этим элементом. Надо привести примеры. Когда осознается — это религия. Власть целого над частью не является вещью, не является для нее и объектом, так как часть — это функция целого, а целое — ее собственный закон, по которому она живет.

4 июля, Карташевская. История религий — это история того, как отношение элемента к системе из отношения в себе становится отношением для себя. Все остальное, что наводняет сочинения многочисленных авторов, пишущих на эту тему, к делу не относится — оно принадлежит истории отношений людей друг к другу, а не истории отношений человека к Миру в целом.

31 июля, Карташевская. Недавно в газете «Советская Россия» была опубликована статья, в которой рассказывалось, что современные приборы и научные методы позволяют улавливать реакцию растений на настроение участвующего в эксперименте человека. Если это так, то Миру, в котором мы живем, вероятно не безразлично наше душевное состояние. Собственно, в более общей форме, это следует также из принципа дополнительности Н. Бора — неразрывность объекта и среды. Но тогда молитва находит в этом свое рациональное основание.

Когда атеистическая критика становится в ваших глазах убедительной, это означает лишь то, что ваше понимание Бога должно быть пересмотрено, что оно с одной ступени понимания должно перейти на следующую, высшую, ибо Бог — это бесконечность.

9 сентября, Ленинград. В религии человек реализует самую глубокую особенность своей природы — быть элементом Мира, или, иначе говоря, принадлежать Миру. Собственно элементом, принадлежащим Миру, он есть и будет независимо от наличия или отсутствия у него религиозных переживаний. Но если эти переживания отсутствуют, то отношения человека, как элемента Мира, к Миру, как к целостности, будут существовать «в себе», если же они имеются, то существование их будет «для себя». Отсюда можно сделать вывод, что задача религии состоит в том, чтобы средством такой сублимации…

1983 год

12 мая.

Еще одна пилюля: обнаружилось, что скромное розовое пятнышко у правого плеча — это какое-то «новообразование» злокачественного характера: подтверждено гистологически.

8 июня. Сегодня меня прооперировали. Чувствую себя хорошо. Диагноз — базалиома. Фамилия хирурга — Лефельман Ефим Иосифович. В пятницу к 10 часам на перевязку.

19 июня. Сняли швы, но результат повторного гистологического анализа еще не известен.

29 июля.

Если элемент принадлежит системе, а система является элементом другой системы, высшего уровня, — тогда Мир имеет иерархическую структуру.

Если религия, в самом общем виде, это отношение элемента (человека) к системе, а в развитом виде — к Миру в целом, причем такое отношение, которое из состояния «в себе» перешло в состояние «для себя» — тогда ее история должна быть иерархична — она не простая замена старых верований новыми, а восхождение на новый уровень религиозных представлений и переживаний с сохранением реликтовых форм. Примеров полно, в том числе — язычество в христианском мире.

13 декабря. За эти месяцы воды утекло много: появилась новая бляшка — новый след от когтя моей базалиомы; заметно ухудшилось зрение. Бляшка теперь на щеке. Я пациент Березовой аллеи. Но ко всему привыкают, и меня все это волнует теперь мало. Читаю (с трудом из-за глаз) прозу Пастернака — это сборник «Воздушные пути», изданный в Москве в «Советском писателе», в 1982 году. Получаю огромное удовольствие. Чего стоит, например, такая мысль, высказанная им об искусстве: «Неумение найти и сказать правду — недостаток, которого никаким умением говорить неправду не покрыть» («Несколько положений», п. 3, стр. 111). В сборнике есть перевод двух стихотворений Рильке. Пастернаку, как мне кажется, удалось преодолеть языковой барьер, и Рильке в его переводе доходит до сердца.

1984 год

3 января.

Сегодня на Песочной мне выжигали лазерным лучом базалиому щеки.

25 января.

Истинность знания и истинность поведения имеют разные основания: не обязательно истинное поведение людей предполагает в качестве своего основания истинное знание, но вера здесь нужна. Вера — это состояние элемента обусловленное его сверхзадачей — потребностью системы, элементом которой он является.

11–13 февраля.

Что такое вера?

Вера — это такое состояние человека, когда он, участвуя в реализации системы в качестве ее элемента, интуитивно воспринимает поставленную перед ним и решаемую им, но трансцендентную для него сверхзадачу в доступных ему формах. Именно эти формы, содержащие в себе момент истины, являются предметом веры и понуждают его к поведению, которое необходимо системе.

Такая вера никогда не может стать знанием, ибо знание есть не что иное, как достоверно понятая объективная реальность, в случае же веры, никакого противопоставления субъекта объекту нет, здесь налицо система и принадлежащий ей элемент, который участвует в ее реализации, и здесь важно поведение элемента, а не его рефлексия. Истинным же поведение будет тогда, когда оно на пользу системе.

19 февраля. Нет ничего невозможного в том, что мы принимаем за прогресс быстрый рост злокачественного новообразования, которое поразило наше человеческое общество, и что дни человечества уже сочтены.

Но если отношения между элементами и их системой так отличаются от межэлементных отношений, то правомерно ли говорить о тех и других на одном и том же языке, пользуясь одной и той же логикой?

28 февраля.

Что такое Мир?

Что такое Бог?

Если Бог противостоит Миру — между ними пролегает граница, тогда и Мир и Бог конечны.

Что такое бесконечность? Бесконечность — это то, что не имеет конца, границы, в том числе не имеет общей границы с конечным, чему конечное не противостоит, а принадлежит как элемент.

Но тогда Мир — это система принадлежащих ему элементов, а Бог — это системные свойства Мира, их интегральное единство, порожденное новое качество, присущее только ему.

К этому выводу можно также придти иначе.

Чем может быть Мир?

Мир может быть либо системой принадлежащих ему элементов; либо множеством элементов, лишенных системного единства; либо системой, лишенной элементов.

Но система, лишенная элементов — это пустое множество.

Пустым множеством является также и множество элементов, лишенных системного единства, если этого единства лишить последовательно все составляющие его элементы, тогда x ≠ x. Следовательно, наиболее сильным определением Мира будет первое, а именно:

«Мир — это система принадлежащих ему элементов, среди которых должны быть и пустые, так как множество всех подмножеств в составе своих элементов содержит также и пустые множества».

Конец марта.

Я принадлежу Миру. Я им порожден. Я понадобился ему. Если меня не было бы, Мир, пусть на самую малость, оказался бы другим. Я живу в нем. Мое поведение важнее моих представлений, и оно может быть истинным и ложным. Оно истинно, если обращено на пользу системе в целом; оно ложно, если действует во вред ей. Представления, которые приводят к истинному поведению, — истинны; представления, которые приводят к ложному поведению, — ложны, хотя они и могут содержать правильное понимание других элементов системы.

Раз я принадлежу Миру и включен в его систему, Мир не может быть для меня объектом, ибо объект противостоит субъекту и отчужден от него. Здесь налицо принадлежность и единство: я исполняю закон системы, который является законом моей жизни; система реализует себя во мне, как в своем элементе.

Я элемент системы, которая есть Мир. Мои представления о ней — результат отношений между мной и Миром, к которому я принадлежу.

Отношения зависят не только от Мира, который постоянен, как закон перемен, но и от меня, его элемента. Я живу, я меняюсь, а потому меняются и мои отношения к Миру, мои представления о нем. Они не постоянны и отличаются от представлений других людей. Но и те и другие могут быть истинными представлениями, если они порождены истинными отношениями. Сами же эти отношения, как и порожденные ими представления, хотя и принадлежат людям, реализуют собою Мир, потому что люди тоже принадлежат Миру.

10 июня. Иерархия систем — это форма, в которой существует единство Мира.

9 августа. По вечерам я сидел на балконе, читал или просто смотрел на небо. Высоко над домами к морю летели чайки, иногда со свистом проносились стрижи, голуби на карнизах вели неспешный разговор. Но стрижей в городе стало меньше.

Стриж

Лазурь, пронзенная крылами,

Его над нами вознесла —

Над всеми добрыми делами,

Над всею темной сетью зла.

Владея кривизной пространства,

Глядел он свысока на суетных людей,

Так собственное постоянство

Переживалось им острей.

24 сентября.

Религии не изобретают и не придумывают — их открывают.

26 сентября.

Я никому не показываю и не читаю своих рукописей (кроме двух человек, которые все же с ними ознакомлены), а мнение знатоков было бы мне очень ценно. Одному без общения с людьми одинаковых интересов плохо — это медленная смерть.

Участь

Готовые к полету крылья

Ты распластал на мостовой —

С тобою, птица, в небе был я,

С тобою я в земле сырой.

Все наши подвиги забыты,

Все устремления — мертвы,

Как пеплом, смертью мы покрыты,

Безмолвны оба — я и ты.

Иерархия систем содержит в себе оба вида бесконечности: внутри этой иерархии, ее подсистема не имеет границ с системой, к которой она принадлежит, являясь ее элементом — это один вид бесконечности; другой — так называемая «дурная бесконечность»: бесконечное повторение конечного — отдельных противостоящих подсистем Мира.

Мир — это шкатулка с двойным дном. Именно там, под этим вторым дном лежит разгадка его тайн.

Что такое реально существующее и нереально существующее? Если счастлив несуществующим, то реально оно или нет? NB: неопределенность…

1985 год

10 февраля.

Важный вывод: «…знания сколь угодно большого числа частных решений недостаточно для предсказания движения системы…» (А. В. Гапонов-Грехов, М. И. Рабинович. Нелинейная физика, стохастичность и структуры. В сб. Физика ХХ века. Развитие и перспективы. М., Наука, 1984, стр. 220).

NB: «нелинейное мышление».

1986 год

18 сентября.

Два или три года тому назад видел я сон, а спустя некоторое время его продолжение. Запомнились мне эти сновидения, главным образом, тем душевным состоянием, которое они во мне породили. Видел я себя в Москве, темным, поздним вечером. Иду я будто по незнакомой мне части города, где во мраке высятся огромные храмы древней постройки. Меня тянет войти в один из них, в любой, чтобы снять с себя суетность, преодолеть сковывающую меня приземленность. Но храмы заперты, окна их не светятся, а я бреду совершенно один по мостовой, вымощенной большими булыжниками, и почти что во мраке. Вдруг я замечаю, что одно из узких окон слегка освещено, как бы горящей внутри лампадой. Я нахожу незапертую дверь и по небольшой каменной лесенке, через боковой притвор, проникаю в огромную, почти пустую, центральную часть храма. Там, вдали от меня, при свете лампад и свечей, коленопреклоненно горячо молится небольшая группа людей. Они, эти люди, на меня не смотрят, меня не замечают …

И тут я просыпаюсь. Просыпаюсь глубоко взволнованным и, как ни странно, счастливым.

Через год-полтора я вижу продолжение этого сна. Я опять в той же части Москвы, но теперь тут полно народа. Опять поздний вечер, но временное освещение, которое переброшено от одной стены к другой, позволяет мне узнать те места, где я был в прошлый раз, и во сне я узнаю их. Вот и храм, куда я входил тогда. Сейчас все его двери раскрыты. Колонна молодых людей, может быть какой-нибудь стройотряд, проходит мимо меня внутрь — они участвуют в сносе строения. Я тоже вхожу в храм. В дверях замечаю фигуру, пожалуй лучше сказать, тело больного, перевязанное серыми, грязными бинтами. Это, наверное, нищий, который не смог уйти и поэтому лежит здесь. Молящихся нет, нет свечей, нет лампад, нет икон — только полуразрушенные стены. Я подхожу к краю такой стены и слышу голос пожилой женщины, который обращен к другой, молодой с ребенком на руках:

— Не ходите сюда, — говорит голос, — здесь девочка умирает от заразной болезни.

А мне вдруг становится страшно, что стена, на которую я облокачиваюсь, — рухнет…

Вот и все. Как я уже сказал, основное здесь это переживание самих созерцаний, образы которых многозначны и очень емки. Что же касается того, что породило эти сновидения, — не знаю.

3 ноября. Мы переживаем своего рода похмелье. Поняли, что вмешиваться в не нами упорядоченный мир надо с величайшей осторожностью, с благоговением. Но это наше понимание пока что не распространяется на общественные явления. Мы все еще воюем с религией, воюем, не зная, что она собою представляет, точнее, думая, что наше ошибочное представление о ее природе и есть ее природа. До какого же опустошения человеческого духа мы доведем дело, когда опомнимся?! Когда тайное станет явным?

9 ноября. Мы спешим, спешим, спешим… И чем больше мы торопимся, тем меньше успеваем. То, что мы делаем, не приносит нам счастья, потому что мы не умеем в себе сосредоточиться, живем внешней жизнью, лишаем себя духовности. Богатство, даже если оно будет создано для всех, обернется суетой сует, мещанскими интересами, мещанским довольством. Всё оказывается гораздо сложнее, чем мы думали раньше.

1987 год

19 января.

Смерти как полного небытия не существует, есть переход в иное.

19 февраля. Отношения между человеком и системой Мира в целом, к которой он принадлежит, событием которой он является, осознаются им только в небольшой своей части. Это похоже на то, что представляет видимая часть электромагнитных волн — незначительный участок всего диапазона. Но осознаваемая часть отношений человека к системе Мира, между тем, существует и проявляет себя в религии. Это ее иррациональная или сверхрациональная сфера.

27 марта.

Мысли о религии не есть религия[33].

Фрагмент первой страницы дневника (1964 год)

Фрагменты последней страницы дневника (1987 год)

Приложение

Многообразие единого

Тезисы[34]

Вместо предисловия

Причина появления всех этих мыслей сугубо личная. Случилось так, что ни одно из известных мне миропониманий не удовлетворяло меня полностью. Часть известных мне взглядов на мир была фантастична и не соответствовала, как мне казалось и кажется до сих пор, современному уровню знаний, другая из-за деревьев не давала мне увидеть лес и тяготила меня своим бескрылым отношением к миру, который она анатомировала. Мое положение становилось непереносимым, а поиски тщетными. Ничего другого не оставалось делать, как думать самому. Но здесь вот я и столкнулся, как и следовало ожидать, с огромными трудностями, потому что мне предстояло осмыслить мир и сделать это, по возможности опираясь на сегодняшний уровень знаний. Наш современник, пожелавший понять, что сделано и делается в науке, оказывается в положении человека, вознамерившегося сосчитать натуральный ряд чисел, а если помимо этой задачи он поставил себе и другую — например, обобщить свои знания и сделать из этого обобщения выводы, его цель кажется уже настолько несбыточной, что над ним впору смеяться. В таком вот положении я и нахожусь.

Должен признаться, что в этих условиях браться за перо трудно, а что касается своего отношения к такому намерению, то, ведь когда бы ты это не предпринял, всегда кажется, что писать еще преждевременно. Ты всегда не готов; всегда подготовительной работы остается больше, чем ты уже сделал, а взгляды, к которым ты пришел, хочется еще и еще раз проверить и развить. Ты находишься в положении бегущего за своей тенью, и помочь тебе может только изобретательность — ты должен что-то сделать, что-то придумать, например, повернуться лицом к солнцу, и тогда тень твоя окажется сзади. Ведь были же изобретены трансфинитные порядковые числа, и бесконечность последовательности натурального ряда оказалась позади.

Свое мировоззрение я строил по своей мерке, и если оно окажется кому-то не впору — не осудите меня, а эти слова не вздумайте толковать сами в обидном для себя смысле. О своей же мерке мне пришлось заговорить вот почему. Формулируя мировоззрение, каждый из нас акцентирует тот круг вопросов, который волнует его больше всего. Это могут быть вопросы и социальные, и этические, и гносеологические, и онтологические, и религиозные или антирелигиозные. Возможно, что вопросы, интересующие меня, вам будут не интересны. Возможно также, что ничего нового вы вообще здесь не прочтете, хотя идеи, высказанные в этих письмах[35], мною не списаны у других. Здесь я скажу так: если и окажется, что кто-нибудь, где-нибудь пришел к таким же выводам, к каким пришел я, меня это только порадует, потому, что будет служить указанием на то, что мы с ним, наверно, правы.

Вообще же я уверен, что истина не может быть беднее заблуждения и потому каждое научное открытие, которое является таковым само по себе или только оказалось таким для меня, я принимаю как бесценный дар даже тогда, когда оно не согласуется с моим миропониманием и грозит мне пересмотром самых дорогих мне взглядов. Такие потери, я уверен, всегда будут меньше будущих приобретений.

Итак, с этим все, и пора, наверно, переходить к делу.

Л. Н. Бердников, 1971 г.

1.0.0. Введение

1.1.0. Все принадлежит Миру, а то, что ему принадлежит — это его элементы.

W x ∈ Ω

все x принадлежат тому, что обозначено символом W, а x — это любое нечто и ничто, возможное и действительное; принадлежа Ω, x оказывается ее элементом. Между ∀x и Ω стоит знак принадлежности ∈, но не равнозначности или эквивалентности, так что если бы мы знали все x со всеми свойствами каждого из них, мы все равно не знали бы доподлинно, что такое Ω. Символ Ω стерилен и не обременен никакими традиционными понятиями — он будет наполняться содержанием по мере продвижения вперед наших рассуждений. И все же, несмотря на сказанное, я использую в тезисах слово «Мир», а не символ Ω, и делаю это потому, что помимо логического потенциала, оно несет в себе потенциал интуитивный, никакими логическими символами не передаваемый, но обогащающий наше мышление.

И еще одно предостережение: не пытайтесь сразу классифицировать. Читая, не спрашивайте себя — материализм это или идеализм? Ведь слово Мир можно наполнять разным содержанием, а я пока утверждаю только одно: «тому, что обозначено этим словом, принадлежит все».

Кроме того, сама классификация философских взглядов в зависимости от решения так называемого «основного вопроса философии» опирается только на западноевропейский опыт и мы сейчас знаем, что «бесконечные попытки определить с точки зрения основного вопроса философии сущность той или иной из восточных философских школ дали незначительные результаты, особенно в истории китайской мысли» [5, с.5]. «Великий квадрат не имеет углов». (Лао-цзы).

1.2.0. «Но мир не просто набор бесконечного множества принадлежащих ему элементов, он их система».

Существует множество определений понятия системы, вот некоторые из них:

1. Л. Фон Берталафни: «Система может быть определена как комплекс взаимодействующих элементов f 1, f 2, f 3 …, f n» [8, с. 93].

2. У. Росс Эшби: «Система — любая совокупность элементов, переменных, которую наблюдатель выбирает из числа переменных, свойственных реальной „машине“». [8, с. 93].

3. А. Холл, Р. Фейджин: «Система — множество объектов вместе с соотношениями между объектами и между их атрибутами». [8, с. 94].

4. А. Рапопорт: «Система — это не просто совокупность единиц (частиц, индивидов), когда каждая единица управляется законами причинной связи, действующими на нее, а совокупность отношений между этими единицами». [8, с. 96].

5. Сенгупта, Р. Акофф: «Мы представляем себе систему как множество действий (функций), связанных во времени и пространстве множеством практических задач по принятию решений и оценке поведения, т. е. задач управления». [8, с. 96].

6. О. Ланге: «Система — это множество связанных действующих элементов». [8, с. 97].

7. М. Тода, Э. Шуфорд: «Системой в самом широком смысле может быть решительно все, что можно рассматривать как отдельную сущность… Расчленимой системой является такая система, для которой существуют средства, позволяющие расчленить ее на части или подсистемы». [8, с. 96].

8. В. С. Тюхтин: «Система есть множество связанных между собой компонентов той или иной природы, упорядоченное по отношениям, обладающим вполне определенными свойствами; это множество характеризуется единством, которое выражается в интегральных свойствах и функциях множества». [8, с. 97].

9. А. Д. Урсул: «Система — это разнообразие отношений и связей элементов множества, составляющее целостное единство». [8, с. 97].

10. В. Н. Садовский: «Системой мы будем называть упорядоченное определенным образом множество элементов, взаимосвязанных между собой и образующих некоторое целостное единство». [8, с. 97].

Приведенных определений, мне думается, достаточно, чтобы выделить самые общие, но обязательные признаки системы. На мой взгляд, такими являются:

• Наличие элементов, которые так или иначе отличаются друг от друга;

• Наличие отношений и связей между элементами, которые образуют целостное единство.

Вся человеческая практика и наука с возрастающей убедительностью показывают нам, что оба эти признака присущи Миру.

Мы окружены и пронизаны бесконечным множеством элементов, которые так или иначе отличаются друг от друга; все эти элементы взаимосвязаны между собой.

Вывод, который я из этого делаю, утверждая, что Мир — это система, основан, правда, на экстраполяции известных фактов и не может быть строго обоснован, но сама эта экстраполяция находит оправдание в том, что новые открытия и их теоретическое осмысление лишь подтверждают сделанное обобщение и нигде ему не противоречат.

Последующие рассуждения должны расширить и углубить такое истолкование Мира.

1.3.0. Как система своих элементов Мир обладает не только всеми свойствами, которые обнаруживаются при взаимодействии этих элементов внутри системы, но, кроме того, еще и такими интегральными свойствами, которые принадлежат только Миру в целом, как их единству.

Сохранилось письмо естествоиспытателя Стеффенса, адресованное в сентябре 1800 года Шеллингу. Оно не только очень показательно своим настроением и мироощущением для представителя определенной среды той эпохи, но интересно нам еще тем, что, повинуясь требованиям науки своего времени, автор письма перестроил свое мировоззрение с синтетического на аналитическое, однако интуитивный протест против этого сделал его несчастным. Интуиция как бы сигнализировала ему о том, что, разбив целое на части и приравняв эти осколки к целому, он утратил нечто совсем невосполнимое.

Вот выписка их этого письма:

«…несчастное стремление к теоретичности, разлагающей все на части, заразило меня; дивное целое, с детства проникавшее всю мою душу, умерло у меня под руками и распалось на тысячу кусков, и я тщетно пытался склеить из отдельных частей разбитого бога нечто целое. Жизнерадостность моя исчезла, и я утратил внутренний мир и покой, и необычайное беспокойство охватило все мое разбитое существо». (Цитировано по [11, с. 84]).

Причина такого душевного состояния указана в письме точно — это разъятие целого на части и утрата, в силу этого, интегральных свойств целостности. К этому вел научный метод того времени и таким представлялся Мир человеку, который строил свое мировоззрение на научной основе той эпохи. Короче говоря, — это было научно, но… неверно.

Сейчас положение изменилось. Доказано, что системные свойства целостности вполне реальны, и что они качественно отличны от свойств всех входящих в систему элементов. Более того, эти свойства в определенном диапазоне не зависят даже от материала, в котором реализована система (ср. [7, с. 67]). Власть целостности такова, что нечто, ставшее элементом системы, меняет свои первоначальные свойства и не может быть уже отождествлено с тем, чем оно было до вхождения в систему (ср. [1, с. 77–78]).

Все это очень важно, особенно в плане мировоззренческом. Я бы даже сказал так: в открытии и исследовании интегральных свойств систем, в признании того факта, что они не сводимы к свойствам входящих в систему элементов, заложены возможности преодоления противостоящих друг другу идеализма и материализма.

Но теперь вопрос ставится так. Если интегральные свойства систем есть признак всякой частной системы — то правомочно ли распространять эту особенность на Мир в целом? Обладает ли Мир в целом интегральными свойствами сверх тех интегральных свойств, которые присущи его подсиситемам?

Предположим, что таких свойств он не имеет. Тогда нет и самого Мира, а существуют только частные системы, между которыми не должно быть и связей, объединяющих их в целостность. Но связи есть, есть и система, а стало быть, существует основание считать интегральные свойства Мира реальностью.

1.4.0. Системные свойства Мира как всеобщего единства элементов являются его сущностью; она по своей природе бесконечна, так как не противостоит конечному, а содержит его в себе, в качестве своего элемента.

То, что делает вещь данной вещью, в частности, отличая ее от других — это и есть ее сущность. «…существовать отдельно и быть определенным нечто, — утверждал Аристотель, — больше всего свойственно сущности…» [2, т. 1, с. 190]. Сущность — это интегральные свойства системы — они и делают ее тем, ЧТО она есть. Как утверждает группа французских математиков, пишущих под псевдонимом Н. Бурбаки, пустое подмножество есть x? x [2, с. 267]. Действительно, если нечто не тождественно самому себе, не обладает внутренним единством или, иначе говоря, лишено интегральных свойств — оно не существует, это уже не нечто, а ничто. Сущность Мира — в его системных свойствах. Каковы же эти свойства? — вопрос естественный, однако дать на него однозначный и при том исчерпывающий ответ принципиально невозможно. Это будет показано ниже.

Далее: в тезисе 1.4.0 я уже во второй раз (см. тезис 1.2.0) употребляю слово «бесконечность». С понятием бесконечности надо быть крайне осторожным, потому что именно тут подстерегают нас самые коварные парадоксы. Математика, например, испытала это на собственном опыте.

Так вот, из предосторожности, я хочу здесь сразу же обратить внимание читающего на то, что в предложениях «бесконечное множество элементов» (тезис 1.2.0) и «бесконечная сущность Мира, которая не противоречит конечному, а содержит его в себе» (тезис 1.4.0) — слово бесконечность понимается различно, можно сказать, что тут налицо как бы две разные бесконечности. В первом случае это бесконечное повторение конечного, пусть как угодно отличающегося друг от друга, во втором случае — это такая бесконечность, которая потому и бесконечна, что не ограничена конечным, не противостоит ему, а содержит его в себе, как система — элемент.

1.5.0. В системе элементов, как целостного единства, возможны четыре типа отношений:

отношения элементов друг к другу;

отношения элементов к системе в целом;

отношения системы, как единой целостности, к своим элементам,

отношение системы в целом к самой себе.

Итак, четыре типа отношений при двух соотносящихся сторонах. Соотносящиеся стороны у нас — это 1) система в целом и 2) элементы, которые ей принадлежат. Число же возможных отношений определяется выражением 2 n, где n — число соотносящихся сторон, в нашем случае n = 2. Отсюда следует, что, указав четыре типа отношений, мы исчерпали все имеющиеся возможности и дали полный их перечень, потому что 2 2 = 4. Теперь о самих отношениях. Каждая из них — это особая сфера бытия или, может быть, лучше сказать — особый аспект, ибо при многих и очень важных отличиях каждого аспекта от других, все они ни в коем случае не должны рассматриваться как независимые друг от друга миры: Мир един и единственен, а его четыре аспекта — это как бы его четыре ипостаси, но что истинно для одной из них, может оказаться ложным для других. Особенно парадоксальными должны быть результаты сравнения конечных межэлементных отношений с другими отношениями, выражающими непосредственно бесконечное начало Мира. Сказанное можно проиллюстрировать такими примерами, взятыми из области математики: если a конечно и больше 0, то

(+∞) + a= +∞, но a+ a= 2a

(— ∞) + a= — ∞, но — a+ a= 0

(+ ∞) a= + ∞, но a a= a2

и еще один пример:

Бесконечное множество имеет ту же мощность, что и его собственное подмножество: например, множество всех натуральных чисел и множество всех четных чисел. В случае же конечного множества такое утверждение будет ложным.

Ниже я попытаюсь показать особенности перечисленных отношений. Не упуская из вида общую для всех них тенденцию к единству.

1.6.0. Эти четыре типа отношений обнаруживают внутренне присущую им тенденцию перехода от множественности к единству: первый тип отношений строится на противопоставлении элементов друг другу; два других типа — на принадлежности элементов к системе и, наконец, четвертый тип — это отношение системы к самой себе, ее тождество, как высшая ступень единства.

Эта тенденция перехода от множественности к единству, содержащаяся в каждом типе отношений, является своего рода категорическим императивом Мира как целостности. Он может служить ориентиром истинности: если нечто или некто реализует своим поведением это требование, то такое его поведение, скорее всего, истинно.

2.0.0. Отношения элементов друг к другу

2.1.0. Исследуя отношения элементов друг к другу, мы вступаем в сферу бесконечного множества конечных состояний: это область разнообразнейших событий, неисчерпаемого богатства вещей и явлений, но это также область того, что не имеет основания в самом себе, не принадлежит себе, а принадлежит другому — целостности Мира, той уникальной системе, интегральные свойства которой не могут быть сведены к свойствам ее составляющих. Эта особенность элементов — принадлежать другому, находит здесь свое проявление в том, что их множественность и взаимное противостояние имеют своим основанием общие границы, а бесконечная смена событий — инвариантность и постоянство закона, по которому эти изменения совершаются.

Любой элемент или, скажем проще, любой предмет окружающей нас среды, представляется обыденному сознанию чем-то вроде кошелька или узелка, в котором связаны вместе все свойства этого предмета.

Достаточно запустить в этот узелок руку, чтобы вытащить то, что там заранее приготовлено.

Увы, такое простое и удобное представление ошибочно. В действительности дело обстоит иначе. Раскройте любой учебник физики. Каждое определение, с которым вы столкнетесь, предстанет перед вами как отношение. Попробуйте размотать клубок этих отношений до конца, чтобы найти первоначало всех вещей и явлений. Это вам не удастся. Самые фундаментальные понятия — это снова и снова отношения, образующие зачастую порочный круг или оперирующие с неизвестными. Релятивистская масса вещества, например, определяется через отношение полной энергии к квадрату скорости света m = E/c 2: одно неизвестное (масса) определяется отношением другого неизвестного (энергия) к константе (к квадрату скорости света). Но «…физике сегодняшнего дня, — писал Р. Фейнман, — неизвестно, что такое энергия» [9, т. 1, с. 7]. Однако знания отношений оказывается достаточно, чтобы решать самые сложные задачи, в том числе и сугубо практические. Итак, отношение элементов друг к другу — это первое и основное, что мы здесь отмечаем. Вне каких-либо отношений охарактеризовать предмет, частицу, элемент вообще невозможно.

Второе: все свойства элементов в сфере межэлементных отношений обнаруживаются при их взаимодействии, точнее, при их близкодействии, т. е. тогда, когда между ними возникает граница. Но границы не являются собственностью ни одного из противостоящих друг другу элементов — это их общий предел, общее достояние. Следовательно, как первое, так и второе наблюдение указывает нам одно направление, следуя которому мы только и можем надеяться найти основание всех вещей и явлений.

Это основание есть, по нашему мнению, сама система, к которой принадлежит элемент, а, в конечном счете, это — Мир в целом.

Таким основанием не может быть никакая элементарная или сверхэлементарная частица, потому что она, чтобы быть чем-то, должна отличаться от других частиц или вообще от всего того, что не является таким элементарным началом.

А если так, то она должна обладать своей собственной сущностью, которая и была бы таким основанием, но сущность, как мы видели (см. дополнение к тезису 1.4.0), есть не что иное, как интегральное свойство системы, т. е. свойства такой реальности, которая не является элементарным началом. Если же нечто не обладает сущностью, то оно лишено внутреннего единства, не тождественно самому себе (x??x) т. е. является пустым множеством — оно уже не нечто, а ничто.

Против существования элементарного первоначала может быть высказано еще и такое соображение. Если бы оно действительно существовало, оно было бы такой частицей, которая находится в начале всей иерархии систем, но сама не является системой. Однако по мере того как мы ведем поиск путем разъятия систем на элементы, мы утрачиваем одно за другим интегральные свойства систем и этот процесс должен быть продолжен до тех пор, пока не будут исчерпаны все системы, а когда это произойдет и мы, наконец, будем как будто у цели, то окажется, что самой частицы вообще нет и именно потому, что она только частица, а не система, и, следовательно, лишена всех системных или, иначе говоря, всех интегральных свойств, а вместе с этим и собственной сущности.

2.2.0. Действительно, порождаемые внутрисистемными отношениями границы противостоящих друг другу и взаимодействующих элементов, не становятся для них третьим промежуточным объектом, а принадлежат сторонам совместно, являясь их общим пределом. Математика определяет границу как «множество точек подпространства A данного топологического пространства x, обладающих тем свойством, что любая окрестность каждой из них содержит как точки из A, так и точки из x\A» [6, т. 1, с. 1095]. Очевидно, что утверждение, высказанное в тезисе 2.2.0, не противоречит приведенному здесь определению границы. Только здесь математика ведет речь о пространственной границе, я же говорю о границе вообще. Однако и тут и там отмечается одна, с моей точки зрения, важная особенность границы, на которую часто не обращают достаточного внимания. Эта особенность сформулирована в тезисе 2.3.0.

2.3.0. Будучи общим пределом элементов, границы не только разделяют их друг от друга, внося в них определенность, но в той же степени и объединяют их между собой. Именно здесь, на межэлементных границах, актуализируется бесконечное множество конечных свойств элементов, которые, строго говоря, не принадлежат ни одному из них, взятому отдельно, вне системы, а являются результатом их взаимного соотнесения.

Итак, граница снижает степень неопределенности пограничных элементов, а, следовательно, повышает количество информации о них. Например, границей трехмерного тела будет двумерная поверхность; границей поверхности будет линия, границей линии — точка. Вероятно, точка может рассматриваться как граница пространства и времени. Если точку обозначить как a0 (при a? 0)), одномерное пространство как a1, двумерное как a2, и трехмерное как a3, тогда степень их неопределенности H, выраженная в битах, будет: для точки H1 = — log2 a0; для одномерного пространства H2 = — log2 a1; для двумерного — H3 = — log2 a2. Эта закономерность может быть обобщена и на границу n-мерного пространства, степень неопределенности которого будет: Hn+1 = — log2 an. Все это подтверждает сказанное о том, что граница снижает степень неопределенности элемента или, что то же самое, — увеличивает количество информации о нем.

Что же касается мысли о том, что свойства элементов, которые актуализируются на их общих границах, не принадлежат единолично ни одному из них взятому отдельно, вне системы, то она, эта мысль в поэтической форме была высказана в древней Индии. Я имею в виду жемчужную сеть Индры, которая «…отражается в каждой жемчужине, а жемчужина, в свою очередь, вместе со всей отраженной сетью отражается в другой жемчужине». [12, с. 126].

2.4.0. Но граница, как предел, — не состояние, а процесс — внутренне движение элементов к взаимопроникновению, к единству. На этом пути возникает бесконечное множество различных композиций, обладающих разной степенью устойчивости или инвариантного повторения. Инварианты, которые пронизывают собой межэлементные отношения и цементируют их структуры, опираются на внутренние законы системы, которые обладают иерархическим строением. К числу наиболее фундаментальных инвариантов принадлежат различные виды симметрии и пространственно-временная упорядоченность элементов. Причем, место, занимаемое той или иной композицией межэлементных отношений на иерархической лестнице инвариантов, а, следовательно, и ее значение, определяется степенью их универсальности. Из двух названных выше инвариантов — симметрии и пространственно-временной упорядоченности, — большей универсальностью обладает симметрия, ибо межэлементные отношения, которые упорядочены в пространственно-временные композиции, обязательно содержат в себе симметричные элементы, а симметричные элементы могут и не быть упорядочены в пространственно-временные конструкции.

Математическая модель, освобождающая изучаемый нами объект или процесс от второстепенных, для данного случая, характеристик, значительно упрощает решение многих задач, которые ставит перед нами наша деятельность. Воспользуемся этим, чтобы установить здесь первородство некоторых фундаментальных признаков.

Прежде всего, вспомним о существовании следующих математических операций:

Таблица 2.4.1.

Знаком обозначен один внутренний закон множества, например, сложение; знаком обозначен другой внутренний закон множества, например, умножение.

Далее, прослеживая использование этих операций в формировании алгебраических структур, расположим эти структуры в том порядке, который поможет нам установить степень их инвариантности, а стало быть, и универсальности.

Таблица 2.4.2.

Оказывается, что наибольшей инвариантностью обладает закон ассоциативности (a), который пронизывает все названные структуры, а также те композиции, которые здесь не названы, но могут быть получены из упомянутых путем их дальнейшего усложнения. К таким усложненным композициям относятся, например, пространства.

Чтобы не быть голословным и показать их сложную структуру, приведу определение одного из них, а именно векторного пространства:

«Пусть даны: 1) тело K, элементы a, b… которого будут называться коэффициентами или скалярами; 2) модуль (т. е. аддитивная абелева группа) M, элементы x, y… которого будут называться векторами; 3) умножение x a векторов на скаляры, удовлетворяет следующим требованиям:

B1. x a лежит в M

B2. (x + y) a = x a + y a

B3. x (a + b) = x a + x b

B4. x (a b) = (x a) b

B5. x 1 = x

Если все это выполнено, то M называется векторным пространством над K…» [4, c. 82].

А если математическим абстракциям в действительном мире что-то соответствует, и математические модели, которые нашли столь широкое практическое применение в различных областях знания, моделируют реальные процессы, то, основываясь на приведенной выше иерархии инвариантов, можно утверждать, что есть обширная и вполне реальная область межэлементных отношений, которая существует вне или до пространства, потому что пространство представляет собой более сложную по сравнению с ними композицию. К таким элементарным допространственным отношениям и принадлежат все перечисленные в таблице 2.4.2 структуры.

Но тут мне могут возразить так: позвольте, вы утверждали раньше, что основанием элементов не могут быть элементарные частицы, а что ими являются системы. Теперь вы ведете речь об инвариантах и ищете атомарные отношения, которые инвариантны всему и все собой пронизывают. Не является ли это утверждением того, что раньше, правда, в другой форме отрицалось? Отвечаю: думаю, что нет, и вот почему: к универсальной элементарной частице сводилось все, предполагалось, что из нее состоит весь разнообразный мир, все частицы, все элементы; иерархия же инвариантов содержит различные отношения: каждый тип отношений не сводим к другому, они добавляются друг к другу, как бы нанизываются на воображаемый стержень.

Каждое из этих отношений порождено системой, ее интегральными законами, которые и обусловливают собой ту или иную структуру целостности.

Инварианты и вся их иерархия цементируют систему элементов, реализуют ее единство.

Теперь об универсальности приведенных выше структур. Она следует по убывающей в том порядке, в котором структуры расположены в таблице 2.4.2. Отсюда, в частности, следует, что симметрия, играющая столь важную роль в природе, универсальнее не только всех межэлементных отношений, которые описываются алгебраическими структурами, начиная с абелевой группы и ниже, но и такими еще более сложными отношениями, которые присущи различного рода пространствам.

2.5.0. Если в бесконечном множестве межэлементных отношений инвариантными оказываются такие структуры, которые упорядочены в пространственно-временной композиции, то для эмпирического и теоретического уровня нашего познания эти структуры существуют как материя. Материя, таким образом, — это то, чем одни элементы целостности становятся для других элементов, когда между ними возникают границы, а их отношения образуют композиции, которым присуща пространственно-временная упорядоченность.

Здесь, наверно, будет уместно сказать, чем, прежде всего, отличаются мои взгляды от ортодоксально материалистических.

Материалисты, признавая реальное, действительное бытие материи, утверждают, что она «…не существует иначе, как только в бесчисленном множестве конкретных форм структурной организации, каждая из которых обладает многообразием свойств и взаимодействий, сложным строением и является элементом некоторой, более общей системы». [10, с. 235]. Дальше этого материалисты не идут. Я же продолжаю и говорю, что самой общей системой или, если хотите, — сверхсистемой является Мир в целом, который именно как целостность, обладает только ему присущими интегральными свойствами; таких свойств нет и быть не может у его элементов. Эти системные, интегральные свойства Мира есть его сущность, а все остальное — это только моменты ее реализации.

В тезисе, к которому относятся эти замечания, делается попытка определить материю, исходя из такого понимания Мира. Я говорю, что материя — это то, чем одни элементы Мира становятся для других элементов, когда между ними возникают те или иные отношения, порождающие границы; и здесь не может быть речи о каком-либо субъективистском толковании материи. Скорее классическое противопоставление ее сознанию бросает на нее такую тень, ибо определять материю через сознание — значит, устанавливать, пусть даже негативную, но все же зависимость ее от сознания.

Итак, материя, это, прежде всего, межэлементные отношения, а в сфере этих отношений только то, что одни элементы представляют собою для других элементов. Такое истолкование материи освобождает ее от абсолютизации — она лишь один из возможных аспектов Мира. А принцип несводимости системы к ее элементам — это и есть творческое начало Мира.

В определении материи, которое сформулировано в тезисе 2.5.0, содержится еще одно условие, ограничивающее предмет определения — там говорится, что межэлементным отношениям для того, чтобы приобрести им статус материи, должна быть присуща пространственно-временная упорядоченность. Принципиально, Мир может быть и неупорядоченной системой или системой, которая упорядочена каким-либо другим образом. Возможно, что сингулярное состояние Вселенной, когда она, по нашим сегодняшним представлениям, имела огромную плотность, а пространство-время — огромную кривизну — так что все стягивалось как бы в одну точку, — возможно, что такое состояние Вселенной знаменовало собой переход от одного вида упорядоченности межэлементных отношений — к другому. Но это замечание я делаю между прочим и главным образом для того, чтобы показать эвристическое начало и потенциальную широту новой точки зрения.

2.6.0. Из сказанного с необходимостью следует, что отождествлять Мир и материю нельзя: Мир — всеобъемлющее единство всех принадлежащих ему элементов (функций, состояний) и всех четырех типов отношений, существующих в системе Мира; материя — это только один тип отношений — межэлементные, а внутри межэлементных отношений только такие, для которых инвариантны пространственно-временные композиции. К этому можно добавить следующее: если пространственно-временная упорядоченность межэлементных отношений является обязательным условием существования материи, то материя начинается там и тогда, где и когда появляются такие композиции. Все, что лежит за их пределами, или точнее, все, что предшествует по своей структуре и ее сложности пространственно-временным композициям, — все это существует, но еще не стало материей. Оно может стать материей, но для этого межэлементные отношения должны достичь определенной, высокой степени сложности, породить пространства (см. определение, например, векторного пространства).

2.7.0. Если все принадлежит Миру, то его обогащение может происходить только за счет конструирования новых элементов из уже имеющихся; математическую модель такого обогащения дает нам множество всех подмножеств. Обязательным элементом множества всех подмножеств, является пустое множество — ничто, которое оказывается, таким образом, конструктивным нечто в системе следующего, высшего иерархического уровня. В небытие уходит элемент только данного уровня, на другом уровне этот процесс может быть порождением. Но Мир в целом, как множество всех его подмножеств, есть система, элементами которой является бытие и небытие. Поэтому неправомерно ставить вопрос о существовании самой сущности Мира, всеобщего единства его элементов: — небытие лишь один из его элементов, в пределах одного или другого иерархического уровня. Мир же в целом есть единство бытия и небытия.

Н. Бурбаки так определяют множество всех подмножеств: «Множеством всех подмножеств множества ɛ называют множество (ɛ), элементами которого служат все подмножества множества ɛ. Имеем ϕ ×(ɛ), ɛ×(ɛ), и, каково бы ни было x×ɛ, {x}×(ɛ)» [3, 267]. Проиллюстрируем это определение примером. Пусть произвольное множество ɛ будет содержать только два элемента

ɛ = (a, b)

тогда множеством всех его подмножеств окажется (ɛ), которое будет состоять из 2n элементов, где n — число элементов множества ɛ, в данном случае n=2. Тогда (ɛ) будет:

(ɛ) = {ϕ},{a},{b},{a b}.

Если же мы пожелаем продолжить процесс обогащения первоначального множества и будем исходить теперь уже из множества всех его подмножеств, т. е. из (ɛ), то получим следующую, уже значительно более сложную конструкцию из 24 элементов, а именно:

(ɛ) = {ϕ}, {ϕ}, {a}, {b}, {a b}, {ϕ a}, {ϕ b},{ϕ a b}, {a b}, {a {a b}}, {b {a b}},

{ϕ, a, b}, {a, b, {a b}}, {ϕ, a, b, {a b}}, {b, {a b}, ϕ}, {{a b}, ϕ, b}

Усложнение может быть продолжено до бесконечности. Так в множестве всех подмножеств только что приведенного множества будет уже 216 элементов, а в следующем 265 536 элементов и т. д. Среди всех этих элементов обращают на себя внимание те, которые являются сами по себе пустыми множествами ϕ и которых, с усложнением системы, становится все больше. В пределе это бесконечное множество имеет ту же мощность, какую имеет и бесконечное множество всех элементов самообогощающейся системы Мира.

Мир — это единство бытия и небытия. Но есть еще одно обстоятельство, которое должно задержать нас на этой теме: таким обстоятельством является так называемая «дурная бесконечность», форму которой приобретает обогащение системы за счет конструирования ее новых элементов из уже имеющихся. Мы можем без конца усложнять такую систему путем перехода от множества к множеству всех его подмножеств, но каждый раз перед нами оказывается нечто конечное. Бесконечно только все новое и новое усложнение и рост числа элементов. Спрашивается: так неужели Мир обречен пребывать в тенетах «дурной бесконечности» и ему никогда не суждено из них вырваться? Обречен на это не Мир, как целостность, а только один его аспект — аспект межэлементных отношений, который и есть не что иное, как бесконечное множество конечных отношений. Подлинная же бесконечность Мира в несоизмеримости его межэлементных отношений с отношениями этих элементов в целом. Но «дурная бесконечность» как последовательное повторение конечного, становящегося все более и более сложным, само по себе есть упорядоченное множество, где исходное множество ɛ предшествует множеству всех его подмножеств ℜ(ɛ), а ℜ(ɛ) принятое за новое исходное множество, предшествует ℜ(ɛ1) и так далее до бесконечности:

ɛ ˂ ℜ(ɛ) ˂ ℜ(ɛ1) ˂ … ˂ ℜ(ɛ∞).

Такое множество, упорядоченное по принципу предшествования и возрастающего усложнения, представляет собою модель развития систем элементов во времени.

2.8.0. Когда межэлементные отношения из состояния «в себе» переходят в состояние «для себя», возникает рациональное познание, которое, достигнув определенного уровня и степени зрелости, становится наукой. Итак, наука есть рефлексия межэлементных отношений. Границы же научного познания определены его природой — сферой межэлементных отношений и их особенностями. И хотя наука — или лучше сказать — философия науки — это область самостоятельного исследования, которая далеко выходит за рамки настоящих тезисов, здесь все же надо сказать о том, что она не может быть единственным источником мировоззрения людей: при всей достоверности ее утверждений, она всегда была и будет отмечена неполнотой; кроме того, науке присущ моральный индифферентизм.

Но если наука — это рефлексия межэлементных отношений, то рассуждать научно можно только в пределах этих отношений. Даже тогда, когда предметом научного исследования становятся системы, элементами которых мы сами являемся (человеческое общество, ноосфера, Вселенная), научно мы изучаем их только опосредствовано — через принадлежащие им и противостоящие нам элементы, их сочетания и отношения. Наши непосредственные отношения к таким системам как к единому целому не могут быть областью научного исследования — это другая сфера, о которой речь пойдет впереди. Итак, если утверждения науки истинны (а в этом мы не сомневаемся), то не следует все же думать, что они содержат в себе всю истину, даже в пределах одной какой-либо проблемы. Науке, как уже сказано, присуща неполнота: Евклидова геометрия — одна из возможных геометрий, Ньютонова механика — одна из возможных механик. Когда на базе механики Ньютона было воздвигнуто здание механического мировоззрения — это была философия, основанная на науке своего времени, и в то же время это была философия, не способная удовлетворить нужды человеческого духа и объяснить Мир. В заслугу науке ставится ее объективизм. Действительно, он вполне соответствует природе межэлементных отношений, где каждый элемент противостоит всем остальным. Но объективизм выделяет только одну сторону, один тип отношений, только тот, который порождает между элементами границы. Другой тип отношений, тот, который основывается на принадлежности элементов целостности, на их единстве — остается вне поля его зрения.

3.0.0. Отношение элементов к своей системе и системы к своим элементам

3.1.0. В этой сфере отношений элементы не противостоят системе, как они противостоят друг другу в сфере межэлементных отношений (см. разд. 2.0.0.), а принадлежат ей. Нет системы без элементов, но поскольку существует система, ее элементы подчинены ей.

До сих пор сфера отношений между системой и ее элементами не исследовалась с достаточной полнотой. Случилось так, что изучались, главным образом, межэлементные отношения, и даже сами системы элементов рассматривались только в этом аспекте. Такое положение вещей может быть оправдано тем, что область научного знания как раз и лежит в сфере межэлементных отношений и наука, занимаясь ими, была, так сказать, у себя дома. Но кроме науки есть еще философия, которая позволяет себе смотреть на вещи шире, чем это делает наука, и, теряя в строгости, выигрывает в полноте, в той самой полноте знания, которой не хватает и никогда не будет хватать науке, чтобы построить здание научного мировоззрения. Наука знает много, и знание ее все время растет, но оно не может быть полным, если условием приобретения стоит верифицируемая достоверность. Верификации подвластны только отношения элементов друг к другу, но не их отношения к системе в целом. И чтобы нам не сбиться и не впасть в ошибку, соскользнув в более привычную для нас область межэлементных отношений, надо все время об этом помнить. Связь элемента с системой могущественна. Элемент, будучи изъят из системы, перестает быть самим собой. Система, лишенная элементов, становится пустым множеством. Наглядности ради приведу пример: возьмем такую систему, как автомобиль. Его можно рассматривать как единство трех основных элементов — кузова, двигателя и ходовой части. Изъятие каждого из этих элементов коренным образом меняет и самою систему, и изымаемый из нее элемент. Автомобиль без двигателя, например, перестает существовать как самодвижущееся устройство; двигатель, изъятый из автомобиля, теряет свое назначение — он уже не приводит в движение ходовую часть. Но автомобиль в целом, как система, не только механизм, это нечто значительно большее. Но об этом речь пойдет впереди.

3.1.1. Между элементами и системой, к которой они принадлежат, так же, как и в случае обратного отношения, границ не возникает. Граница — это общий предел двух или нескольких противостоящих друг другу элементов. Но в случае, о котором идет речь, элементы не противостоят, а принадлежат системе и общего предела у них нет. Однако отсутствие границ между системой и ее элементами не означает их тождества, ибо свойства системы не сводимы к свойствам ее элементов, помимо и сверх которых она обладает интегральными, целостными характеристиками, присущими ей только как их единству.

Сказанное в п. 3.1.1 можно уяснить на примере любой системы, хотя бы с тем же автомобилем. В самом деле, о какой границе может идти речь между автомобилем и его двигателем? Ведь в этом случае имеется в виду не отдельно взятый двигатель и противопоставленный ему автомобиль — тут граница была бы налицо, так как и двигатель и автомобиль в этом случае являются элементами какой-то другой системы, например, автохозяйства; в нашем же случае идет речь об автомобиле как системе своих элементов, одним из которых является двигатель. Вот тогда границы между ними не возникает, потому что нет такой области, такого предела, где кончался бы двигатель и начинался автомобиль, укомплектованный этим двигателем.

Точно также нет границ между человеком и обществом, между обществом людей и ноосферой, между ноосферой и Землей, между Землей и Солнечной системой, между Солнечной системой и нашей галактикой, между нашей галактикой и Вселенной.

О своеобразии и глубоком смысле такого рода отношений будет еще сказано; здесь же надо рассмотреть подстерегающее нас сомнение, а именно: как это может быть, чтобы нечто не имело бы ни количественных, ни качественных границ с иным и, вместе с тем, не было бы с ним тождественно? Все дело в том, что элемент для своей системы не есть что-то иное. Иными друг для друга являются только элементы, и если между элементами нет ни количественной, ни качественной границы, то тогда они действительно тождественны.

3.1.2. Элемент имманентен системе, система трансцендентна элементу.

Итак, элемент принадлежит системе и между ними нет ни границы, ни тождества. Отсутствие между элементом и системой границы говорит об их тесной связи, такой, что нечто, становясь элементом той или иной системы, меняет свои свойства в зависимости от системы, и происходит это потому, что он работает на нее или, по крайней мере, работает в ней. Там он взаимодействует с другими элементами, образуя различные композиции и подчиняясь общему закону.

Отсутствие между элементом и системой тождества проявляет себя в том, что система приобретает такие интегральные свойства, которые несводимы к свойствам ее элементов и трансцендентны им. Разве можно, например, оставаясь на межэлементном уровне, обнаружить в деталях автомашин социальные функции автотранспорта? Ясно, что сколько бы мы их не искали их там, мы их не найдем, просто потому, что их там нет. Как бы ни старалась живая клетка человека проникнуть в тайны поэтического творчества homo sapiens’а, она этого сделать не сможет. На молекулярном уровне нельзя также услышать и пенья птиц. Но, не обладая всеми этими свойствами систем, принадлежащие им элементы порождают их между тем своим коллективным поведением, а это поведение обусловлено системой как трансцендентной для элемента целостностью.

3.1.3. Конечное и бесконечное — это результат отношения. В межэлементных отношениях бесконечное существует как возможность, а именно как возможность неограниченного повторения конечного; в отношениях элемента к системе бесконечность существует, как действительность того, что не имеет границы с конечным, так как конечное — не что иное, как принадлежащий ему элемент. Итак, система бесконечна для своих элементов и конечна для своей системы, элементом которой она является. Только Мир в целом, как сверхсистема всех своих подсистем, абсолютно бесконечен, ибо все ему принадлежит.

Выше говорилось, что система трансцендентна своим элементам, то есть обладает такими системными, интегральными свойствами, которых не только нет ни в одном из ее элементов, но которые не могут быть вне системы из них выведены, например, социальные функции автомобиля — из свойств функционирования его деталей.

Спрашивается, может ли быть бесконечное трансцендентным? Да, если имеет место качественная бесконечность. Ведь латинское слово transcendere означает переступать.

3.2.0. Единство Мира обнаруживает себя в иерархическом строении уровней: любой его элемент представляет собой систему своих элементов, а любая его система является элементом другой системы, высшего по отношению к ней, уровня. Но иерархическое строение Мира не является механическим включением одной системы в другую. Система не аддитивна: каждый переход с низшего уровня на высший сопровождается приобретением системой новых свойств, отсутствующих у ее элементов (подсистем); всякое разъятие системы на принадлежащие ей элементы (подсистемы), сопровождается утратой системных свойств данного уровня. Кроме того, характеристики самих элементов не остаются безразличными к включению их (или систем, к которым они сами принадлежат) в новые системы: Мир полон творческого самоутверждения.

Может сложится впечатление, что иерархическое строение Мира причастно к так называемой «дурной бесконечности», т. е. к такой бесконечности, которая существует не как действительность, а как возможность все нового и нового присоединения конечного.

Это ложное впечатление основывается на том, что элемент и система воспринимаются в этом случае как конечные объекты, которые, сменяя друг друга, монотонно чередуются. На самом же деле, это совсем не так: здесь идет речь о бесконечности действительной, а не только возможной. Здесь нет чередования самостоятельно существующих объектов, так как одно принадлежит другому и замкнуто в нем. Все, чем элемент обладает, содержится в системе, и оно не противостоит ей, а реализует ее. Более того, как уже сказано, система обладает такими интегральными характеристиками, которые отсутствуют в элементах, если они взяты вне системы и потому трансцендентны им. Это, если позволить себе эмоциональный слог, сакральная власть целого над элементом в отличие от профанного характера отношений между элементами целого.

С риском впасть в упрощенчество, замкнутость можно проиллюстрировать следующим рисунком. Круг, который здесь изображен, выполнен из символов математической логики и означает отношения принадлежности элемента множеству:

Любой из этих символов содержится в других и содержит их в себе, в том числе и самого себя.

Замкнутость — это тождество, о котором в этом разделе говорить еще рано.

3.2.1. Элемент в совокупности с другими элементами, реализует своим поведением систему, которая благодаря этому существует актуально. Он может быть истолкован, как частное значение функции, а сама функция, как закон его бытия (или небытия). Аргументом же такой функции будет элемент следующего, более высокого уровня, который является единством всех элементов данного уровня.

Вернемся к уже знакомому примеру с автомашиной и ее элементами. Пред нами функция:

y = ƒ(x).

Частное значение y — это один из элементов автомашины, например ее двигатель. Сама функция ƒ — это система условий и программ, определяющих существование такого устройства, которое могло бы обеспечить движение автомобиля данного назначения; аргумент x — автомобиль данного назначения.

Эта иллюстрация может быть перенесена и на другой уровень, например: автомобиль данного назначения (y 1 ); система условий и программ, определяющих существование такого автомобиля (f 1 ); автотранспорт (x 1 ).

В реальных условиях эта схема сильно осложнена.

3.2.2. Если на одном из нескольких иерархических уровнях элементы соответствующих систем упорядочены в пространственно-временные композиции, то они друг для друга на этом уровне материальны или, говоря иначе, существуют объективно (противостоят друг другу) и обладают бесконечным набором конечных свойств. Однако эти же элементы, будучи системами своих собственных элементов, для них не материальны, они выступают здесь в своей другой ипостаси, а именно, как закон: как закон бытия или небытия каждого элемента и как единство этих частных законов, образуя систему. С иерархическим строением систем связана также и пространственно-временная упорядоченность элементов: если она имеется, то на каждом уровне существует свое пространство-время. Следует заметить, что «быть материей» означает, прежде всего, принадлежать к межэлементным отношениям, а «быть законом» значит существовать системой для своих элементов. Если мы говорим «материя подчинена закону», то это правильно, потому что элементы и все их отношения друг к другу подчинены системе, которая для элементов и есть закон. Законы, о которых сейчас идет речь, отличаются от законов, издаваемых людьми тем, что последние представляют собой только правила, и для того, чтобы стать действительным законом, нуждаются в силе, которая заставила бы эти правила выполнять. В нашем случае, в законе системы, правило и сила, вынуждающая его исполнять, едины — это императив.

3.3.0. Важным следствием установленного различия между отношениями противостояния элементов друг другу и отношениями принадлежности элементов системе, является то, что в последнем случае не существует ни объекта, ни субъекта — есть их единство. Ведь элемент — это событие, которое ведет к реализации системы, одно из значений функции, а сама функция — это закон, по которому живет элемент, собственный закон элемента.

Мы привыкли делить все на две противоположные друг другу категории вещей и явлений: на то, что существует вне нас, — на объективное и на то, что существует внутри нас, — на субъективное. Мы зачастую даже забываем о связи этих категорий друг с другом, и во имя простоты и мнимой ясности вульгаризируем их природу.

Но дело обстоит еще хуже тогда, когда мы вообще упускаем из вида существование третьей категории фактов, где объективное и субъективное не разделены, а существуют в своем единстве и существовать иначе не могут.

Это единство объективного и субъективного присуще отношениям элементов к их системам. Здесь элемент не противостоит своей системе. А принадлежит ей, а значит, участвует, совместно с другими элементами, в ее реализации. Здесь на первый план выступает поведение элемента, потому что именно оно, вкупе с поведением других элементов, образует единство, обладающее трансцендентными свойствами для всех и каждого элемента. Можно ли, например, считать субъективной деятельность русских революционеров конца прошлого века и начала этого? Не является ли она целиком, включая переживания участников, реализацией исторически сложившихся обстоятельств, реализацией системы — хозяйственной, социальной и политической? Считать их поведение субъективным, это все равно, что считать субъективным поведение того или иного электрона в системе атома. Только элементы и их системы в этих двух случаях принадлежат к разным иерархическим уровням с вытекающими из этого различиями.

Может сложиться мнение, что если все обстоит так, как изложено, то в мире должна существовать только необходимость, а случайности и дорогой нашему сердцу свободе места в нем нет. Но это не так. Случайность остается в выборе элемента, но роль, которую он должен сыграть, реализуя систему, необходима, она обязательна и сценарий ее уже написан системой. То же и со свободой. Состояние системы обуславливает собой поведение элементов, но существует для них, как их внутренняя необходимость, поскольку в этой сфере нет противостоящих друг другу субъекта и объекта. Эта внутренняя необходимость, переходя из состояния «в себе» в состояние «для себя» приобретает для них статус свободы, так как они, таким образом, реализуют не только систему, к которой принадлежат, но и самих себя.

3.3.1. Природа элемента в сфере его отношений к системе состоит в том, чтобы принадлежать этой системе, а его назначение — участвовать в ее реализации и, тем самым, в осуществлении закона собственного существования. Все, что ведет к этому — истинно. Но истинное значение такого отношения зависит от относящихся сторон. Поэтому универсальной или безразмерной истины нет. Однако, это нисколько не умаляет ее авторитета и значения, ибо для данного отношения истина абсолютна. В отличие от истины межэлементных отношений, которая состоит в том, чтобы субъективная рефлексия соответствовала бы объективному значению отношения, здесь истина состоит в поведении элемента, которое, если оно истинно, должно с максимальной полнотой реализовать систему.

Человек — элемент, принадлежащий Миру. Эта принадлежность Миру опосредствована целой иерархией промежуточных систем, в том числе таких, как семья, род, племя, государственная общность и т. д. и т. п. Но все это подсистемы Мира, повинующиеся его закону.

Истина для человека, как элемента Мира, в конечном счете состоит в том, чтобы придти к таким взглядам, убеждениям и верованиям, которые настоятельно побуждали бы его к поведению действительно нужному системе и, таким образом вели бы к решению его сверхзадачи. Скажу еще раз — важно усвоить, что истина, которая в межэлементном аспекте есть не что иное, как достоверно понятая объективная реальность, здесь, в сфере отношений элементов к системе, состоит в том, чтобы поведение элементов было бы способно с наибольшей полнотой реализовывать закон системы. Если человек, как элемент системы, действует так, что реализует ее закон, он действует истинно, даже в том случае, если его взгляды и верования примитивны или в межэлементном отношении ошибочны. Ведь задача, которую он призван решить, для него трансцендентна в любом случае. Важно, чтобы реализация системы совершалась бы с наибольшей полнотой — в этом здесь и состоит истина.

3.3.2. Переход из состояния «в себе» в состояние «для себя», в сфере отношений «элемент — система» совершается иначе, чем в сфере межэлементных отношений. Здесь вместо многообразного противопоставления объекта — субъекту, совершается слияние элемента с его системой, и чем это слияние глубже, тем совершеннее становится элемент. Но истинность такого рода отношения (см. 3.3.1.) не может быть верифицирована ни непосредственно, путем наблюдения и эксперимента, ни косвенно, путем логического вывода из непосредственно верифицируемых утверждений.

Почему же процесс становления истины «для себя» в сфере отношений «элемент — система» не может быть верифицирован?

1. Потому что, то, что совершает элемент, и то, что достигается благодаря этому системой, существует на различных уровнях. На одном уровне может быть пространственно-временная упорядоченность элементов, на другом нет, и даже тогда, когда она существует на обоих уровнях, пространство и время у них будут разными.

2. Потому что сущность системы, ради реализации которой действует элемент, трансцендентна ему.

3.3.3. Среди известных нам элементов, для которых состояние «в себе» наиболее полно перешло в состояние «для себя», является человек. Реализуя систему, в совокупности с другими элементами, он интуитивно воспринимает и в меру этого решает поставленную перед ним, но трансцендентную для него, сверхзадачу. Состояние, которое побуждает его действовать именно так, а не иначе, — это вера в истинность своего поведения. Все это происходит в формах и образах, доступных данному человеку. Именно они, эти формы и образы, становятся предметом его веры, служат мостом, по которому он из мира ему имманентного переходит в Мир для него трансцендентный, своим поведением участвует в реализации этого Мира.

Итак, вера — это состояние человека, интуитивно побуждаемого к реализации системы, которая по отношению к нему трансцендентна. Он принадлежит этой системе. И не только к системе природы, но и к системе общественной, которая реализует себя деятельностью людей, но для которых как целостность она трансцендентна. История повествует нам о том, как идеалы, в которые верили люди ее делающие, воплощались в жизнь: эти идеалы не находили себе места в реальном мире, но без них история не совершила бы своего поступательного шага.

Таким образом оказывается, что не только по своему проявлению, по своему жертвенному пылу борьба за социальные идеалы похожа на религиозное подвижничество, они, оказывается, имеют общие глубокие корни, которые уходят в сферу отношений элементов к их системе.

4.0.0. Классификация познания

4.1.0. Открытие людьми межэлементных отношений — это открытие науки; открытие ими отношений элементов (прежде всего самого человека) к системе Мира — это открытие религии; открытие отношений системы Мира к своим элементам — это искусство.

Принцип классификации, обозначенный в этом тезисе, требует обоснования, и оно должно быть дано в специальных курсах философии, а именно: в философии науки, в философии религии, в философии искусства. Только совокупность этих трех сфер жизнедеятельности способна обеспечить полноту миропонимания.

5.0.0. Отношение системы в целом к самой себе

5.1.0. Высшая степень единства — это тождество или отношение системы в целом к самой себе. Что такое Мир для самого себя — этого мы, люди, никогда не узнаем, потому что всякое исследование Мира сразу же переносит нас в другую сферу отношений элементов к системе или даже в сферу межэлементных отношений. Мир для самого себя — это тотальная замкнутость любой информации.

Человек гордится своим разумом, но разум — это только рефлексия подлинной мудрости, которая проявляет себя в миротворчестве.

Литература

Абрамова Н. Т. Диалектика части и целого. // В сб. Структура и формы материи. — М., 1967.

Аристотель. Сочинения: В 4-х т. — М., 1975.

Бурбаки Н. Общая топология. Основные структуры. — М., 1958.

Варден Б. Л., ван дер. Алгебра. — М., 1976.

Васильев Л. С. Предисловие. // Дао и даосизм в Китае. — М., 1992.

Математическая энциклопедия. — М., 1977.

Ракитов А. И. Курс лекций по логике науки. — М., 1971.

Садовский В. Н. Основания общей теории систем. — М., 1974.

Фейнман Р., Лейтон Р., Сэндс М. Фейнмановские лекции по физике. — М., 1976.

Философский словарь. / под ред. М. М. Розенталя. — М.,1972.

Циглер Т. Умственные и общественные течения XIX века. — СПб, 1901.

Янгутов Л. Е. Философское учение школы Хуаянь. — Новосибирск, 1982.

Несколько слов об авторе этой книги

Моя связь с миром порвалась, я был сам по себе, и мир был сам по себе, — и в этом мире смысла не было.

(В. Набоков. «Ужас»)

Свое краткое послесловие я начинаю эпиграфом из В. Набокова. Эти слова достаточно точно определяют душевное состояние моего отца (автора этих тезисов) в те, теперь уже далекие, годы, когда он, как ему казалось, окончательно отошел от религиозного идеалистического миропонимания и встал на материалистическую точку зрения. Все стало четко, логично, научно. Все было на своих местах, но… все было отдельно, все само по себе. Потребовалась целая жизнь, чтобы прийти к новому миропониманию. И жизнь эта оказалась сложной и тяжелой, как у каждого (особенно советского) человека, думающего о своем месте в этом мире, о том, что же такое этот окружающий его мир.

Отец мой родился… а впрочем, что же я буду писать за него? Вот отрывок из его «Краткой автобиографии», который сохранился в архиве. Он хранил это для того, чтобы при переходе с одной работы на другую, при заполнении анкеты, в разделе «Краткая автобиография» писать всегда буквально одно и тоже. Любая описка, неточность или случайное отличие от прошлой версии могли стоить, в лучшем случае вызова на «беседу», в худшем…

Итак: «Я родился 11 марта 1911 года в селе Белышево, бывшего Ветлужского уезда, Костромской губернии. Детство свое провел в Москве. В 1924 году отца из Москвы переводят на работу в Ленинград, куда он и переехал со всей семьей. В Ленинграде я окончил среднюю школу с промышленно-экономическим уклоном и поступил в Институт истории искусств на словесное отделение. Учебу мне приходилось совмещать с работой чернорабочего, и с этого времени, с 1928 года, началась моя трудовая деятельность. В 1930 году Биржа труда направила меня счетоводом в топливный отдел ЛСПО. Но занятия в институте дают мне вскоре возможность перейти на литературную работу. В течение приблизительно пяти лет, с 1931 по 1935 год, журнальная, газетная и редакционная работа являлась источником моего заработка. В 1935 году меня подвергают аресту как сына бывшего купца, однако, в силу отсутствия каких-либо обвинений, решением Особого Совещания НКВД СССР я был освобожден с прекращением дела. Меня снова восстанавливают во всех временно утраченных правах и в январе 1937 года возвращают в Ленинград…»

Восстановление «во всех временно утраченных правах» было только на бумаге. Фактически для моего отца оказались невозможными ни продолжение образования, ни продолжение литературной работы. В октябре 1937 года отец его, бывший купец, фабрикант, крупный лесопромышленник был арестован и в ноябре расстрелян (факт и дата расстрела были подтверждены официально только в 1992 году), а мать, как жена своего мужа и бывшая дворянка, — сослана. Основной «анкетной» специальностью становится работа экономиста. В различных учреждениях до самой пенсии он работает бухгалтером, главным бухгалтером, старшим экономистом, начальником планово-финансового отдела и т. п. Все эти годы, приходя домой, он садится по вечерам к письменному столу и занимается странной, казалось бы, работой, о которой знали только родные и самые близкие друзья. Он пытается понять Мир и себя в этом Мире. Переход в ранней юности (в конце 20-х годов) от религиозности к материализму не принес ему удовлетворения. Душевное равновесие не наступило. Внимательное изучение (по вечерам, после работы) трудов великих идеалистов и материалистов, сопоставление их точек зрения никак не позволяло окончательно полностью принять чью-либо идеологию. Неполнота картины Мира и тех и других не давала покоя. В 40-е, 50-е годы, судя по записям в его рабочих тетрадях, он пытается сформулировать мысль об ограниченности материалистического подхода, но в то же время «фантастичность» (это его слово) картины Мира, создаваемой идеализмом, его тоже не устраивает.

Как только ему исполняется 60 лет, он уходит на пенсию и целиком посвящает себя философии. Он начинает систематизировать и обобщать огромный материал, накопленный за годы вечерней «послерабочей» работы. Сначала были написаны несколько отдельных фрагментов: «О границе», «О материи», «О субъективизме», «О структуре», «Диалог о религии». Позже он пытается объединить все это и развить в одной работе под общим названием «Письма к взрослым детям». По мере продвижения вперед становится ясно, что работа необъятна. Да, время для работы теперь, после ухода на пенсию, было. Он работал ежедневно по много часов, но чувствовал, что не успевает. Тогда принимается смелое решение. Уже, увы, короткое будущее показало, что оно было правильно. Он бросает работу над «Письмами» и начинает все заново. Так появились эти «Тезисы». Именно тезисная форма и короткие схолии к ним дала ему возможность сжато, с достаточной степенью строгости и полнотой сформулировать свое мировоззрение. Главная мысль, высказанная уже в первых строчках, может показаться до банальности простой: «Все принадлежит Миру…» Но, как мы видим, строгое логическое (почти математическое) следование этой идее во всех дальнейших рассуждениях приводит к поразительным результатам. Использование в качестве иллюстрации своих идей примеров из теории систем и теории множеств делает рассуждения, по выражению самого автора, стерильными, не обремененными традиционными понятиями.

Не являясь профессиональным философом, я не могу взять на себя смелость оценить место этой работы в мировой философии. Но мне кажется, что автору этой книги впервые удалось снять с повестки дня философских дискуссий так называемый «основной вопрос философии», дать наиболее общее и логически чистое определение материи. В мировоззрении Л. Н. Бердникова бесконфликтно находят свои места наука, религия, искусство, они не противостоят друг другу, а являясь лишь частными случаями, разными сторонами, разными проявлениями единого Мира.

Заметки эти предваряют слова В. Набокова, которые отражают, на мой взгляд, душевное состояние моего отца в начале его пути, когда он пытался найти опору и смысл жизни. К концу жизни он обрел это… И снова вспоминается Набоков: «Я понял, что мир вовсе не борьба, не череда хищных случайностей, а мерцающая радость, благостное волнение, подарок, не оцененный нами…»

С. Л. Бердников, 1998 г.

Примечания

1

Имеются в виду материалисты и идеалисты (С. Б.)

2

Тесть Л. Н. Бердникова — Владимир Давыдович Вейцман.

3

Дочь — Мария Леонидовна Бердникова (в замужестве — Останкова).

4

Жена — Евгения Владимировна Бердникова (Вейцман).

5

«14 мая, среда. Сегодня я и наш класс ходили на экскурсию в Кунцево», — из записной книжки 1924 года.

6

Александра Львовна Андрес — член союза писателей, переводчик и редактор многих произведений французских писателей, издававшихся в России в 1950-е — 1980-е годы.

7

Брат — Николай Николаевич Бердников.

8

Л. Н. Бердников родился 11 марта 1911 года.

9

Двоюродная сестра Е. В. Бердниковой — Ольга Николаевна Элькин — геолог.

10

Мария Леонидовна Бердникова (Щербакова) умерла 1 апреля 1962 года.

11

Старший сын — Владимир Леонидович Бердников.

12

Невестка — жена старшего сына.

13

Семья Стрельцовых — Стрельцов Евгений Романович — инженер-архитектор, его жена Андрес Александра Львовна (см. сноску на стр. 13) и сын Владимир Евгеньевич Стрельцов — биолог.

14

См. сноску [*] на стр. 19.

15

Вопросительный знак поставлен карандашом на полях в рукописи автором дневника в более позднее время.

16

Эту же мысль (в несколько иной формулировке) о встречном движении в подходах к пониманию мира наукой и религией (прежде всего восточными религиями) высказал значительно позже физик-теоретик Фритьоф Капра в книге «Дао физики». (С. Б.)

17

И. Кант. Сочинения в шести томах.

18

Сб. «Принципы самоорганизации». Пер. с англ. Изд. «Мир», Москва, 1966 г.

19

Ф. Энгельс. Диалектика природы. Гос. изд. полит. лит. 1950 г.

20

Елена Николаевна Элькин — сестра О. Н. Элькин (см. сноску [***] на стр. 19) — музейный работник, в послевоенные годы была директором Летнего сада.

21

Э. П. Андреев. «Пространство микромира». Изд. «Наука», М., 1969 г.

22

Внучка — Татьяна Владимировна Останкова.

23

До смерти оставалось 15 лет, 7 месяцев и 4 дня. (С. Б.)

24

Сравни: «Основой всей научной работы служит убеждение, что мир представляет собой упорядоченную и познаваемую сущность. Это убеждение зиждется на религиозном чувстве. Мое религиозное чувство — это почтительное восхищение тем порядком, который царит в небольшой части реальности, доступной нашему разуму». (А. Эйнштейн. Собрание научных трудов. М., 1967, т. IV, стр. 142)

25

Вероятно, для доказательства этой неисчерпаемости можно сослаться на теорему Мостовского и Трахтенброта, «…которая утверждает, что не существует ни самого слабого, ни самого сильного определения конечного множества» (см. Э. М. Чудинов. Логические аспекты проблемы бесконечности Вселенной в релятивистской космологии. В сб. «Бесконечность и Вселенная», М., 1969, стр. 184). В математической логике формула А считается сильнее формулы В, если В следует из А, но А не следует из В. Далее Чудинов пишет: «…постановка вопроса об определении бесконечности совершенно аналогична тому, как ставится вопрос об определении конечного. Абсолютное определение бесконечности, из которого бы вытекали все свойства бесконечности, невозможно» (там же, стр. 185)

26

Сравним с высказыванием физика Е. Вигнера: «С весьма абстрактной точки зрения существует глубокая аналогия между отношением законов природы к явлениям, с одной стороны, и отношением принципов симметрии к законам природы — с другой» (Е. Вигнер. Симметрия и законы сохранения. См. его кн. «Этюды о симметрии», М., 1971, стр. 22). И далее: «Естественно, поэтому искать некий сверхпринцип, который относится к законам природы так же, как законы природы — к явлениям». (Е. Вигнер. Явления, законы природы и принципы инвариантности. Там же, стр. 50).

27

Аристотель. Метафизика (992а, 20–25). Соч. в 4-х т., М., 1976, т. 1, стр. 90.

28

«Философский словарь» под ред. М. М. Розенталя. Изд. 3-е, М., 1972, стр. 235 (подчеркнуто автором).

29

Г. Сковорода. Сочинения в 2-х томах, М., 1973, т. 1, стр. 113 и 114. (Подчеркнуто автором.)

30

В дневнике на полях рядом с этим определением существует более поздняя запись: «Это неверно (1984 г.)» (С. Б.)

31

Младший сын — Сергей Леонидович Бердников.

32

Я имею в виду прежде всего то, что написано после 1963 года.

33

Это последняя запись в дневнике Л. Н. Бердникова написана с большим трудом, сползающей строчкой и еле разбираемым почерком. Сильно развившиеся глаукома и болезнь Паркинсона практически лишили его возможности читать и писать — единственные занятия, без которых он не представлял себе жизни, которые наполняли его существование подлинным смыслом и приносили ему радость и счастье. До смерти оставалось полтора года и 24 дня.

34

Книга опубликована в 1999 году в издательстве Cанкт-Петербургского университета (тираж 500 экз.)

35

Эти вступительные слова были написаны Л. Н. Бердниковым в 1971 году, т. е. задолго до появления «Тезисов», окончательно завершенных в 1984 году (за четыре года до смерти автора). Вступление предназначалось для книги, замысел которой предполагал подробную разработку каждой идеи, сформулированной в «Тезисах». Предполагалось, что книга будет называться «Письма к взрослым детям». Однако работа над «Письмами» осталась незавершенной. Но предисловие, написанное к «Письмам», полностью может быть отнесено к «Тезисам». (С. Б.)

Content

Леонид Бердников
ДНЕВНИК
1964–1987

Предисловие

Первая тетрадь

1964 год

Вторая тетрадь

1965 год

1966 год

Третья тетрадь

1967 год

1968 год

1969 год

1971 год

1972 год

1973 год

1974 год

1975 год

1976 год

1977 год

1978 год

1979 год

Четвертая тетрадь

1980 год

1981 год

1982 год

1983 год

1984 год

1985 год

1986 год

1987 год

Приложение

Многообразие единого Тезисы

Вместо предисловия

1.0.0. Введение

2.0.0. Отношения элементов друг к другу

3.0.0. Отношение элементов к своей системе и системы к своим элементам

4.0.0. Классификация познания

5.0.0. Отношение системы в целом к самой себе

Литература

Несколько слов об авторе этой книги

Примечания