Сергей Донской

Туманный вирус

Прелюдия

Хотя солнце стояло уже высоко, было довольно прохладно. Пахло полынью, в небе сновали быстрокрылые ласточки. Им было хорошо. Лариса, свернувшись клубком, лежала на голой земле и дрожала. Ей было плохо. На ней были только короткая «вареная» юбка и майка — наряд проститутки, как говорил Абай. Он еще много чего говорил, но не это было самое страшное.

Шел 1994 год, стотысячные толпы русских беженцев валили из Казахстана, бросая дома, квартиры и рабочие места. Ограбленных, изнасилованных и зарезанных никто не считал, мародеров и убийц не преследовали, казахские милиционеры при случае сами были не прочь поживиться за счет тех, кто еще вчера были братьями навек , а теперь стали ненавистными оккупантами .

Мужа Ларисы повесили по приказу Абая на придорожном столбе, а ее вместе с десятилетним сыном вывезли в открытую степь.

— Мама, — спросил Стасик шепотом, — что с нами будет?

Под глазом у него расплывался синяк, губы были то ли искусаны, то ли разбиты до крови.

— Не знаю, — ответила Лариса, стараясь не клацать зубами.

Ей было холодно, и это был тот внутренний холод, от которого не спасают ни теплые одеяла, ни горячий чай. Да и кто бы тут дал ей одеяло, кто напоил бы чаем?

Стасик был уже взрослым мальчиком, но глядя на нее, вдруг скривил лицо, силясь подавить подступившие рыдания.

«Я не имею права его пугать, — подумала Лариса. — Кто угодно, только не я».

— Сыночек, — сказала она, — ты, главное, не бойся. Все будет хорошо.

— Здесь? — не поверил Стасик. — В этой стране? Они же не люди, мама.

— Они люди. В том-то и дело, сынок.

Подошел круглоголовый казах с перебитым носом, пнул Ларису в бок запыленным сапогом, замахнулся на Стасика нагайкой. Она называлась камча, к ее концу была привязана гайка.

— Заткнись, билять, — велел казах. — И ты, щенок, заткнись.

— За что вы с нами так? — спросил Стасик.

Ответом был хлесткий удар камчи.

Лариса закрыла глаза. Она ничем не могла помочь сыну. Ее щиколотки и запястья были стянуты грубой волосатой веревкой, врезавшейся в кожу. При малейшем движении натертые ссадины горели, как ошпаренные.

Она не задавала вопросов, она знала, за что им эта мука. За то, что она любила мужа и не давала жирному, похотливому Абаю. За то, что красива. За то, что родилась русской, в конце концов. И изменить что-либо было невозможно.

Все кончено, поняла она, когда очнулась в провонявшем бензином багажнике, связанная, беспомощная, отчаявшаяся. Дорога, занявшая полтора часа, показалась ей вечностью. Но лучше бы это путешествие никогда не кончалось. Потому что, вытащенная на свет божий, Лариса очутилась в совершенно ином мире, диком и первобытном. Здесь человеческая жизнь стоила немного, особенно если речь шла о таких бесправных существах, как русская мать и ее выкормыш.

Услышав взрыв хохота, Лариса открыла глаза. Абай стоял в окружении казахов в толстых полосатых халатах и что-то говорил им, указывая на нее. Мужчины выглядели оживленными. Один из них, одетый в желто-зеленый клетчатый пиджак и меховую шапку, направился к пленникам. Остальные, весело перекликаясь и задорно посвистывая, устремились к своим коням, пасущимся на пригорке.

Приблизившийся к Ларисе казах достал из-за пояса нож. Она похолодела. До сих пор она надеялась, что все закончится групповым изнасилованием, но, похоже, злопамятному Абаю было этого мало. Но почему он не прикончил пленницу в городе, как сделал это с ее мужем? Зачем привез в эту степь, где было бесполезно звать на помощь? В небе кружили коршуны, присматриваясь к происходящему на земле. Они чего-то ждали. Чего? Об этом не хотелось думать.

— Со мной делайте, что хотите, а мальчика отпустите, — быстро проговорила Лариса.

Клетчатый ничего не сказал. Взмахом ножа он разрезал путы на ее ногах. Подошел Абай, остановился над Ларисой, переговариваясь с Клетчатым по-казахски. На шее у него зачем-то висел детский красный свисток. О чем он беседовал с Клетчатым, было непонятно. Ларисе удавалось разобрать лишь отрывочные слова: «игра», «победа», «награда».

— Что со мной будет? — спросила она, отстраненно наблюдая за тем, как заискивающе звучит ее голос.

— С тобой будут играть, — ответил Абай. — Знаешь, что такое кокпар тарту ?

Она достаточно долго прожила в Казахстане, чтобы понять, о чем идет речь. Так назывались конные состязания здешних мужчин, проводившиеся по всем большим праздникам. В тонкости Лариса не вникала, но суть игры состояла в борьбе всадников за козлиную тушу. Для этого они делились на две команды по нескольку человек и принимались скакать по округе, стегая нагайками лошадей и друг друга. Туша, заброшенная в очерченный круг, засчитывалась как гол.

Лариса непонимающе посмотрела в сторону гарцующих на месте всадников. Некоторые из них обматывали колени грязными вафельными полотенцами, другие поплотнее натягивали на головы шапки и почему-то кожаные танкистские шлемы. Они явно готовились заняться своим излюбленным спортом, но козла нигде не было видно, ни живого, ни дохлого.

Чтобы лучше видеть, Лариса попыталась сесть, но Абай толкнул ее ногой в грудь, опрокидывая на спину.

— Помнишь, я предлагал тебе сто рублей? — спросил он. — И пятьсот предлагал. Но ты отказалась. Ты была гордая.

«Я и сейчас гордая», — хотела сказать Лариса, но не сказала. Сейчас она не была гордой. Она покорно слушала убийцу своего мужа и все еще надеялась на какое-то чудо. Но чуда, как обычно, не произошло. Планета под названием Земля создавалась не для того, чтобы здесь творились чудеса.

— Тогда я обижался, — продолжал Абай, — но теперь даже рад, что ты не согласилась. Потому что, вместо того чтобы тратить деньги, я их заработал. Вот. — Он вытащил из нагрудного кармана толстую стопку червонцев и спрятал их обратно. — А трахнуть тебя, я все равно трахну. Даже мертвую, слышишь меня, русская сука?

Клетчатый что-то крикнул, пятясь. Абай поднял взгляд и бросился наутек. Земля под Ларисой задрожала от топота копыт. Подняв голову, она обмерла: десять или пятнадцать всадников скакали прямо на нее, гикая и приподнимаясь на стременах.

— Хой, хой, хой! — вопил оскаленный юноша в кожаной ушанке, умудрившийся вырваться вперед.

Лариса вся сжалась, ожидая, что конские копыта пройдутся прямо по ней, превращая ее в мясной фарш. Но тут гурьба всадников разделилась, объезжая ее с двух сторон. Только юноша скакал прямо. Стиснув плетку зубами, он свесился с коня и, не сбавляя скорости, схватил Ларису и швырнул ее поперек седла.

«Туша — это я, — поняла она, ударяясь лицом о пыльный сапог. — Вот какая у нас будет игра».

Проскакав еще сотню метров, юноша натянул поводья, заставив коня резко остановиться. Приподняв Ларису за пояс юбки, он бросил ее на землю. Остальные разразились возгласами, напоминающими тявканье. Дул в свой свисток Абай. Где-то далеко-далеко кричал Стасик, зовя маму. Полуоглушенная, она посмотрела вокруг себя и уставилась на лес переступающих лошадиных ног, из-под которых летела пыль и травяная труха. Подняв глаза, Лариса увидела сияющие мужские лица — и кругло-гладкие, молодые, и почти старые, морщинистые. На всех этих лицах читалось одно радостное выражение: все они предвкушали забаву. «Улак, улак», — приговаривали они.

Пронзительно взвизгнул свисток. Хрипя и толкаясь, лошади дружно рванулись с места. Ближе всех к Ларисе оказался редкоусый дядька в танкистском шлеме. Он уже приготовился схватить ее за волосы, когда казах на маленькой белой лошадке стегнул его коня нагайкой, а сам вцепился в Ларисину майку. Материя порвалась, как мокрая бумага. Кто-то завыл волком при виде обнажившихся грудей.

Лошадиные копыта взрывали землю вокруг Ларисы, норовившей уползти из круга на четвереньках. Ее поймали за лодыжку, приподняли в воздух вниз головой и понесли дальше. Трава и комья летели ей в лицо. Пытаясь отбить ее у соперника, казахи вовсю махали своими плетками, и Лариса жалобно вскрикивала всякий раз, когда удары доставались ей. Потом ее ухватили за руку и стали тянуть в разные стороны, словно решили порвать на две части. Все это происходило на полном скаку, в глазах у Ларисы мутилось от жестокой тряски, ее внутренности ударялись друг о друга, норовя вывалиться из глотки. На степных колючках оставались пряди ее волос, волочащихся по земле.

Она не поняла, каким образом оказалась сидящей верхом — лицом к одноглазому всаднику с желтыми зубами. Чтобы не упасть, она была вынуждена держаться за его талию. За ними гнались, нахлестывая коней нагайками. Неожиданно Одноглазый заставил своего скакуна крутнуться волчком и погнал его галопом обратно. В его раздувающихся ноздрях пузырились сопли; держа поводья обеими руками, он больно кусал соски Ларисы.

Наслаждаться женским телом ему пришлось недолго. Участники игры окружили его и стали теснить, не переставая работать нагайками. В сумятице замелькало и приблизилось лицо юноши в ушанке. Изловчившись, он не только сдернул Ларису с коня, но поймал ее за юбку до того, как она свалилась под копыта.

Некоторое время она летела по воздуху с нелепо растопыренными руками и ногами, глядя на землю, проносящуюся под ней с головокружительной быстротой. Потом металлическая пуговица оторвалась, юбка сделалась свободной, Лариса выпала из нее и покатилась кувырком. Когда мир остановился, ее рот был полон крови, а надколотые зубы больно ранили язык. «Мама, мама!» — кричал сын. Она попыталась отыскать его взглядом и не сумела. Все плыло перед ее глазами. Копыто подскакавшей лошади ударило ее в бедро. Ларису подхватили под мышки, и она поволочилась за всадником, обдирая ступни до кровавого мяса.

Новому обладателю никак не удавалось затащить ее на седло. Тогда он намотал ее волосы себе на кулак, и она взмолилась о пощаде. Это было пустой тратой сил. Всадник обращался с ней так же бесцеремонно, как если бы она была обезглавленной тушей. Все казахи вели себя по отношению к ней с одинаковой жестокостью. С ней не собирались считаться. Она была для них русской сукой, жалеть которую было не только бессмысленно, но и позорно.

Чтобы не остаться без кожи, Лариса была вынуждена подтянуться и зацепиться ногой за стремя. Казах издал торжествующий вопль. Но радость была недолгой. Рядом оказался другой участник игры, который схватил Ларису за вторую ногу. Потеряв опору, она опрокинулась назад, и ее голова стала биться о землю. Оба всадника скакали параллельным курсом, яростно нахлестывая друг друга плетьми.

Ларисе казалось, что ее ноги сейчас оторвутся от туловища с такой же легкостью, как это происходит, когда разделывают зажаренную птицу. Но тут один из всадников отпустил ее, она почувствовала секундное облегчение, ударилась затылком о камень и потеряла сознание.

Очнувшись, Лариса обнаружила, что лежит на земле, а к ней приближаются два новых всадника: один постарше, другой помоложе. Она была уже не в состоянии бороться за жизнь и лишь желала одного — умереть. Оба коня проскакали совсем рядом, роняя на нее хлопья пены. Ни одному из двух всадников не удалось завладеть Ларисой, зато третий подхватил ее на всем скаку, уцепившись за веревку, связывающую ее запястья. Ее руки выскользнули из плечевых суставов, и она снова отключилась…

Все это время Стасик кричал, зовя мать или обзывая казахов всеми грязными словами, которые успел узнать в школе. Потом он умолк и зажмурился. Он понял, что мать не спасти, она сделалась вся неживая, как тряпичная кукла, и перестала реагировать на происходящее.

Изредка открывая глаза, мальчик видел, как всадники теснят друг друга конями и размахивают плетками. При этом они непрестанно вопили — вопили от боли и от избытка чувств. А мама молчала. Ее уже трижды бросали в круг, но она даже не стонала и не пыталась прикрыться, хотя осталась совсем голая. Никто не мешал вонючим казахам пялиться на нее и лапать своими грязными руками.

«Я убью их, убью всех, — думал Стасик, закрыв глаза. — Если не сейчас, то потом, когда вырасту. Этих и других. Поступлю с ними, как они поступили с нами. С папой и мамой… С соседями и знакомыми. Они вышвыривали русских из окон, а тех, кто не мог убежать, забивали палками и камнями. Этого нельзя простить. Этого нельзя забыть».

Услышав хор торжествующих голосов, он приоткрыл один глаз. Казахи успели спешиться и сгрудились вокруг матери Стасика. За мужскими ногами и согнутыми спинами ее видно не было, но он знал, что она там, знал, что с ней делают, и знал, что живой ее не выпустят. Подергав путы на лодыжках и запястьях, Стасик завыл, срываясь на жалобный щенячий скулеж.

Примерно через час мама умерла. Мальчик понял это по репликам расходящихся казахов. Только она не умерла, ее убили, замучили до смерти. «Лучше бы они убили и меня тоже», — подумал Стасик. Но его и пальцем не тронули. Перед отъездом казах в клетчатом пиджаке перерезал на нем веревки, поставил его на ноги и указал острием ножа на север.

— Уходи, — сказал он. — Домой иди. И не возвращайся больше. Никогда не возвращайся.

«Я вернусь», — возразил Стасик мысленно, сделал шаг и рухнул на землю. Затекшие ноги не слушались его. Трогая их, он вдруг отчетливо понял, каково это — быть мертвым.

— Уходи, — повторил Клетчатый, забрался в «Волгу» Абая и уехал.

Всадники тоже уносились прочь, оставляя пыльный след, разносимый ветром по степи. Стасик сел, потом поднялся на ноги и, шатаясь, как пьяный, пошел туда, где лежала мама. То, что еще недавно было мамой . По пути он поднял ее джинсовую юбку и палку, которой надеялся выкопать могилу.

Ничего из этой затеи не получилось. Лечь рядом с мамой и помереть не получилось тоже — помешали жажда, голод и ночной холод.

А ночь, как назло, выдалась просто прекрасная. Каждая звездочка была на виду. Те, что поменьше, шли россыпями, будто известь или меловое крошево. Большие — переливались красным, голубым и зеленым, тянулись к заплаканным глазам тоненькими лучиками. Изредка, словно специально для того, чтобы скрасить одиночество маленького мальчика, вдали проносился поезд, оставляя позади бодрый перестук колес. А мама этого не видела и не слышала.

Бросив ее в степи, дрожащий Стасик обнял себя ледяными руками и ушел в ту сторону, куда показал казах в клетчатом пиджаке. Он так и не простил себя за это. И убийц мамы не простил тоже.

Акт первый. В темпе адажио

I

Вертолет так долго летел сквозь туман, что казалось, будто он висит в молочной мгле, никуда не движется и так будет продолжаться вечно. Это был старый добрый Ми-8, правда, модернизированный: современнейшее бортовое оборудование, новехонькие топливные баки, могучие двигатели с электронно-цифровой системой управления, автономный комплекс обороны. Генерал армии Воротников мало смыслил в боевой технике, поэтому досадовал, полагая, что полет затягивается из-за устаревшей конструкции вертолета. Прерогативой генерала были интеллектуальные построения, а не технические конструкции. Под его руководством Антитеррористический Центр предотвратил бесчисленное множество массовых убийств на территории России и за рубежом. Когда же помешать теракту не удавалось, в действие вступало карательное подразделение — так называемые истребители, приводившие в исполнение смертные приговоры, негласно выносимые Кремлем.

Осознание своей ответственности наложило неизгладимый отпечаток на лицо и осанку Воротникова. Забывая контролировать себя, он часто хмурился и сутулился, словно атлант под тяжестью взваленной на него ноши. Сегодня это было заметно особенно. Генеральское лицо осунулось, под глазами набрякли мешки, плечи были опущены.

— Долго еще? — раздраженно спросил он у командующего Южным военным округом, сопровождавшего его в полете.

— Считайте, уже на месте, Петр Васильевич, — ответил Птицын.

— Когда сядем, тогда и буду считать, — осадил его Воротников.

Буквально через несколько минут вертолет прибыл в пункт назначения. По существу, этот военный объект не действовал со времен СССР, но охранялся по сей день, поскольку когда-то здесь размещался целый комплекс секретных лабораторий, в память о которых остались хранилища бактериологического оружия. Насколько было известно Воротникову, запасов хватило бы, чтобы уничтожить всю разумную жизнь на планете. Почему его до сих пор не уничтожили? Да просто потому, что разоружившаяся Россия сама подлежала уничтожению. «Да кому она нужна?» — взвоют либералы. И в самом деле. Кому нужна шестая часть суши, занимающая третье место в мире по запасам полезных ископаемых? Неужто американским империалистам? Да разве они когда-нибудь зарились на чужое добро…

Воротникову помогли выбраться из вертолета, и он стал оглядываться по сторонам, придерживая на голове большую генеральскую фуражку с лихо загнутой тульей.

Наземная часть сооружений состояла из нескольких приземистых зданий, обнесенных некогда зеленой оградой с облупившимися звездами и колючей проволокой по верху. В центре торчала сторожевая вышка, похожая на боевую машину марсиан из «Войны миров». Вокруг темнел дремучий лес, подпирающий вершинами низкое свинцовое небо.

— Показывайте, — скомандовал Воротников, ни на кого конкретно не глядя.

Свита немедленно пришла в движение, и Воротникова повели к зеленому кургану со входом в подземное хранилище.

Асфальтовые дорожки потрескались и поросли травой, на бывших газонах и клумбах рос бурьян, объект пришел в такое запустение, что мог бы послужить съемочной площадкой для фильма о конце света. На ржавых щитах с наглядной агитацией сидели вороны. Обстановка была до того зловещей, что видавшие виды офицеры в гиперболических зеленых фуражках невольно понижали голоса и бросали опасливые взгляды по сторонам.

Даже самому Воротникову, при виде которого тряслись и теряли дар речи грозные террористы, было не по себе. В бактериологическом оружии он разбирался еще хуже, чем в технике; знал только, что оно представляет собой всевозможные вирусы, токсины и грибки. Смертоносные. Настолько ядовитые, что достаточно было микроскопической дозы, чтобы посеять эпидемию и в считаные дни сделать безлюдным любой мегаполис.

Показывая дорогу, генерал Птицын спускался по лестнице первым, то и дело оборачиваясь, чтобы посмотреть на высокого гостя.

— СССР, а затем Россия разрабатывала бактериологическое оружие до девяносто второго года, — говорил он. — Но потом Борис Николаевич приказал свернуть все программы.

— Какой Борис Николаевич? — хмуро спросил Воротников.

— Ельцин, — ответил Птицын, не позволив себе выразить удивление по тому поводу, что кто-то мог не помнить этого. — Конечно, эту и другие лаборатории закрыли не сразу. Еще и сейчас кое-где… гм. Короче говоря, запасов бруцеллезы и туляремии у нас на века хватит.

— А также всевозможных разновидностей язвы, чумы, тифа и лихорадки, — вставил военный прокурор округа Раздолин.

Закончив долгий спуск, Воротников обернулся и смерил прокурора выразительным взглядом, отбивавшим всякую охоту хвастаться своей эрудицией. Потом посмотрел в глаза Птицыну.

— Что производили конкретно на данном объекте?

Командующий округом растерянно оглянулся на свиту.

— Ботулинический токсин КС усиленного действия, — подсказал коренастый полковник медицинской службы.

Они стояли в длинном низком коридоре с десятками труб и кабелей, протянувшихся вдоль стен. В неоновом свете лица военных выглядели мертвенно-голубыми. Суеверный человек мог бы принять их за мертвецов, собравшихся в склепе, чтобы обсудить свои тайны.

— Вдохнув воздух, содержащий КС, — говорил полковник, — вы не узнаете об этом. Лишь двенадцать часов спустя появятся первые симптомы отравления: нарушение зрения, рвота, затруднение дыхания. Через сутки наступает конец. Полный паралич мышц и дыхательной системы.

— А противоядие? — спросил Воротников.

— Против обычного ботулинического токсина существует вакцина, правда, действует она лишь в тех случаях, когда не произошли необратимые изменения мозга. А вот КС…

Полковник покачал головой.

— Расшифруйте, — потребовал Воротников.

— КС значит «Кровь Сатаны».

— Что еще за мистические бредни?

— Никак нет, товарищ генерал, — отважно возразил маленький полковник. — Все дело в бульоне.

— В бульоне, — машинально покивал Воротников, после чего вонзил в полковника раскаленный от бешенства взгляд. — Что-о? Вы издеваетесь?

— Никак нет, — повторил полковник, не отводя и не опуская глаз. — Я имею в виду так называемый мясопептонный бульон, в котором культивировались микроорганизмы для выведения токсина. Он был кроваво-красный. Вот разработчики и окрестили его «Кровь Сатаны».

— А, ну это понятно, — сказал Воротников, и вся свита с облегчением запыхтела, переводя дух. — Как фамилия?

— Ершов, — ответил маленький полковник, вытягиваясь во фрунт.

— Толково излагаешь, Ершов. Хочешь в Москву?

— Так точно, товарищ генерал армии!

— Будет тебе Москва, Ершов, — пообещал Воротников. — Я тебя обязательно разыщу.

Увы, через несколько секунд он напрочь позабыл про понравившегося ему полковника медицинской службы, потому что, пройдя до конца коридора и свернув за угол, увидел первый труп. Это был молоденький часовой с таким детским лицом, что его можно было принять за школьника, надевшего военную форму. Его стриженная под ноль голова влипла в лужу цвета загустевшего варенья. Рядом валялся автомат.

— Почему он не стрелял? — глухо спросил Воротников, отводя взгляд от несчастного мальчика. — Ответит мне кто-нибудь, черт подери?

В офицерской толпе произошла короткая возня, завершившаяся тем, что вперед был вытолкнут сверхъестественно румяный капитан в куцем зеленом плащике. Он был здесь единственным, носившим фуражку нормального размера, и явно страдал, терзаемый комплексом неполноценности. Представившись командиром части, несшей боевое дежурство на объекте, он замер, превратившись в бледную восковую фигуру с остекленевшими глазами. Переборов желание двинуть его кулаком в тупую физиономию, Воротников стал задавать вопросы и услышал, что, по всей видимости, часовой Дыбченко не открыл огонь по той причине, что видел перед собой хорошо знакомого человека.

Та же история появилась в самом хранилище № 5, где были обнаружены трупы двух солдат и одного сержанта. Их расстреляли в упор, о чем свидетельствовали обугленные пулевые отверстия на одежде. И до того, как прозвучала автоматная очередь, никто из троих не заподозрил неладного, потому что в руках убитых были ложки, банки тушенки и ломти хлеба.

— Старослужащие, — пролепетал капитан, словно это объясняло тот факт, что парней убили в тот момент, когда они перекусывали на вверенном им объекте.

— Много тут хранилось? — спросил Воротников, обводя взглядом пустые стеллажи, установленные вдоль стены небольшого помещения.

— Десять контейнеров, — ответил капитан

— Большие?

— Размером примерно с флягу.

Последнее слово вызвало у Воротникова определенные ассоциации.

— А ты где был, капитан? Пьянствовал, небось?

— Боже упаси! — ужаснулся капитан.

— Бог у тебя один, — наставительно изрек Воротников. — Главнокомандующий Вооруженными силами России. И херувимы иже с ним, то бишь непосредственное командование.

В свите зашептались, запоминая высказывание, чтобы впоследствии повторять его перед подчиненными. Сдерживая довольную улыбку, Воротников хотел было произнести еще одну крылатую фразу, когда тревожная мысль вспыхнула в его мозгу: «А что, если эти проклятые контейнеры с микробами перевернули или разбили? Что, если он сам и собравшиеся вокруг него офицеры уже получили смертельную дозу, и в их организмах идет необратимый процесс, который завершится летальным исходом?»

— Из чего сделаны эти фляги… контейнеры? — осведомился он.

— Сверхпрочный сплав, — сказал полковник, фамилия которого вылетела из головы Воротникова. — Внутри ампулы из специального стекла.

— А не могли ли злоумышленники распылить ботулин…

— Ботулинический токсин, — поправил командующий округом и запоздало прикусил язык.

— …распылить ботулин здесь? — закончил мысль Воротников, награждая подсказчика испепеляющим взглядом.

Сопровождающие удрученно переглянулись и стали незаметно принюхиваться.

— На всякий случай все помещения были обработаны специальным химсоставом и тщательно проветрены, — доложил капитан в плащике.

Хвалить его Воротников не стал. На объекте погибло семеро военнослужащих, а один бесследно исчез. Капитану светил трибунал, и выгораживать его Воротников не собирался. Трупы ему смотреть тоже расхотелось. На то имелись следователи военной прокуратуры и прочие специалисты. Его интересовало одно: кто расстрелял охранников хранилища и куда делись смертоносные контейнеры.

Устроив оперативное совещание на открытом воздухе под спешно натянутым тентом, Воротников пришел к неутешительным выводам. Скорее всего, преступление совершил Курбатов, командир роты, несшей караульную службу. Во всяком случае, старший лейтенант Курбатов не был обнаружен ни живым, ни мертвым. Между тем посторонний не сумел бы проникнуть в тщательно охраняемый бункер, открыть замки, снабженные секретными кодами, перестрелять часовых и беспрепятственно скрыться. Действовал свой. Хотя какой свой, к чертям собачьим! Это был враг! Коварный, расчетливый, безжалостный.

Старлей Курбатов? Почти наверняка он.

— Искать этого сукиного сына, — распорядился Воротников, завершая совещание. — Объявить перехват, подключить всех, кого можно, включая МВД. Прошерстить все связи до самых дальних родственников и случайных знакомых. Расследование провести в кратчайшие сроки, о выполнении докладывать мне ежедневно.

С этими словами, уставившись в пустоту воспаленными от недосыпания глазами, Воротников зашагал к вертолету. Почему-то он был уверен, что лейтенант Курбатов даст о себе знать раньше, чем его поиски увенчаются результатом. И, как обычно, глава Антитеррористического Центра оказался прав.

II

Президент Манарбек Султанбаев пробудился с первыми трелями соловьев, ощущая неприятный свинцовый привкус во рту. Ему приснилось, будто бы он ел дохлую рыбу, и он знал, что это не к добру.

Лидеру казахского народа, купающемуся в неописуемой роскоши и наслаждающемуся всеми радостями жизни, тоже бывало несладко. Человек, чьим именем были названы улицы в каждом городе Казахстана, не всегда просыпался с улыбкой и уверенностью в завтрашнем дне. Он был немолод, его здоровье ухудшалось с каждым прожитым днем, и он боялся смерти.

Взмахом отослав слугу, заглянувшего в спальню, Султанбаев поднялся самостоятельно, сунул ноги в мягкие туфли с загнутыми носами и вышел в двадцатиметровый коридор, отделанный мрамором, палисандром и слоновой костью. Его дворец являлся настоящим украшением Астаны, привлекая к себе восхищенные взгляды всех, кто оказывался поблизости от «Белой ставки», как была наречена главная резиденция страны площадью сорок без малого километров. Один только монумент Байтерек, символизирующий гнездо сказочной птицы Счастья Завтрашнего Дня, чего стоил! А стеклянный шар, венчающий сооружение и заключающий в себе музей поучительной истории Казахстана? А фасад, украшенный чистым золотом? Во все это великолепие Султанбаев вложил около двух миллиардов долларов и ни разу не пожалел об этом. Если он и жалел о чем-то, то о том, что годы безвозвратно уходят, так что рано или поздно великий казахский народ осиротеет, останется без своего президента, который всем как отец родной.

Не сразу он завоевал всеобщую любовь. Много нужных и важных дел пришлось сделать, прежде чем люди к нему потянулись. А ведь в юношестве Султанбаев считался нелюдимым, никуда не годным парнем. Рубаха у него была одна — прополощет в реке раз в месяц и наденет, пусть сохнет. Его изредка жалели, но чаще называли бестолковым лентяем. Друзей у него не было, замуж за него никто не хотел. Целыми днями просиживал он в полном одиночестве на холме за аулом, размышляя о жизни. И мудрые озарения приходили к нему, когда он смотрел на родную степь, медленно погружающуюся в сиреневые сумерки.

— Что он торчит на горе, полынь караулит, что ли? — смеялись люди.

Султанбаев не обращал на них внимания, сидел себе, обхватив колени руками, и смотрел вдаль задумчивым, невидящим взглядом, вслушивался в недоступные посторонним ушам звуки. И мир, огромный, необъятный мир раскрывался перед ним, как книга.

И ведь прочел Султанбаев эту книгу! Не зря просиживал на холме, пока другие в колхозе горбатились. Постепенно сам достаток приобрел и всю страну из нищеты поднял, пристроил к делу всех родственников и одноаульцев, женился, обеспечил любимых дочерей и внуков баснословными состояниями. Двум первым женам тоже кое-что перепало, чтобы не болтали лишнего. Но любил по-настоящему Султанбаев последнюю, третью, усладу своих глаз и души, луноподобную Айзаду.

Вспомнив о ней, своей ненаглядной певунье, он улыбнулся и зашаркал туфлями энергичнее. Миновав благоухающий зимний сад, проник в спальню супруги, сооруженную в виде юрты. Зная, как любит он предаваться любви на рассвете, Айзада уже не спала и была готова к приходу своего господина. В шароварах и тунике из воздушной лиловой ткани она казалась еще более соблазнительной, чем без одежды. Ее иссиня-черные распущенные волосы падали назад до самой талии. На пальцах сверкали драгоценные камни, а уши были украшены великолепными рубиновыми серьгами. Видно было, что она с особой тщательностью накрасила глаза, и от этого они казались огромными и загадочными.

— Здравствуй, радость моя, — сказал Султанбаев, переступая через атласные подушки, разбросанные по пушистому ковру.

— Здравствуй, господин мой.

Айзада опустилась на колени, склонив голову. Султанбаев поднял ее и поцеловал. Она тут же вернула ему поцелуй, нежно прильнув к его груди. Аромат, исходящий от нее, пьянил. Стоило положить руку на ее вздымающуюся грудь, как она вздрогнула и сладострастно застонала, изгибая спину, как кошка. «Вот какой я замечательный мужчина, — отметил про себя Султанбаев. — Стоит мне чуть-чуть приласкать любую женщину, как она истекает соком, будто спелый персик».

При таком умении было даже не обязательно обладать фантастической потенцией. Достаточно было небольшой утренней эрекции. Главная сила Султанбаева крылась в его сильных, опытных руках с холеными толстыми пальцами.

— Хорошо ли тебе со мной? — ласково спросил Султанбаев.

Айзада, успевшая сбросить одежду, сумела лишь закатить глаза и простонать:

— О, как хорошо!

Нет, было ничуть не жаль пятнадцати миллионов, отданных предыдущей жене за развод. И не зря, не зря Айзада получила титул «Мисс Казахстан». Распаляясь все сильнее, Султанбаев опрокинул ее на ковер. Его неутомимые руки заставляли красавицу вскрикивать и трепетать, то дразня умелыми прикосновениями, то замирая, чтобы возбудить еще сильнее. Волны желания перекатывались по обнаженной фигуре Айзады. Султанбаев зорко наблюдал за ней, чтобы угадать приближающийся пик наслаждения и навалиться на нее всем своим еще не старым, чувственным телом. И он был готов, он был уже готов испытать бурю оргазма, когда телефон заиграл вступление к его любимой песне:

За-ачем на белом свете е-есть безответная любо-овь?

Если до сих пор лицо Султанбаева было просто красным, то теперь оно приобрело свекольный оттенок от резкого прилива крови. Звонил министр внутренних дел Мухамбеков. Звонил, несмотря на строжайший приказ никогда не тревожить господина до десяти часов утра. Только в самом экстренном случае! Неужто такой случай настал?

«Если нет, — решил Султанбаев, — то не сносить Мухамбекову головы».

Голову на плечах министр сохранил. Выслушав его, Султанбаев поднялся с пола и направился к двери.

— Но, господин… — подала голос разрумянившаяся Айзада.

— Отстань!

Использовав вместо этого слова хлесткое, русское, матерное, Султанбаев удалился.

— Старый козел, — прошипела Айзада и отправилась в туалет.

III

Для того чтобы собрать ближайших соратников, времени много не потребовалось. Вся власть страны была сосредоточена вокруг «Белой ставки»: Парламент, Дом правительства, Верховный суд, министерства. Но еще до того, как объявить общую сходку, Султанбаев переговорил с министром внутренних дел без свидетелей.

В отличие от большинства восточных сановников Касим Нурмухамбекович Мухамбеков был сухощав, подтянут и энергичен. Его можно было назвать красивым мужчиной в полном рассвете сил, а близко поставленные, узкие глаза его, почти лишенные ресниц, сверкали магнетическим угольным блеском. Само же смуглое лицо оставалось непроницаемым, даже когда он волновался, а не волноваться этим утром он не мог.

— Беда, господин президент, — произнес он.

— Я согласен с тобой, уважаемый, — сказал Султанбаев. — Беда пришла в наш дом. Нельзя терять ни минуты, поэтому буду краток…

После такого вступления последовала длинная, витиеватая речь:

— Сейчас, — говорил Султанбаев, — век непростой, век термоядерный. Человечество живет под угрозой глобальной войны. Миллионы людей не могут спокойно спать по ночам, опасаясь, что будут уничтожены вражескими ракетами. — Он сделал небольшой глоток чая и отвел пиалу ото рта, держа ее на трех растопыренных пальцах. — Но я и мой народ избавлены от страха перед чужими ядерными боеголовками. Я сплю безмятежно. Слышу о русских ракетах и улыбаюсь. Слушаю американцев, хвалящихся своими ракетами, и тоже улыбаюсь. Никто и никогда не осмелится напасть на мою страну, потому что я принял меры. Помнишь, генерал, сколько ракет у нас осталось после распада СССР? Мы имели тогда четвертый по мощности ядерный потенциал в мире. Было, конечно, разоружение, был подписан Лиссабонский договор, а в девяносто пятом уран и боеголовки были вывезены в Россию и Америку. Но в полном ли объеме?

Не зная, какого ответа ждет от него Султанбаев, министр МВД состроил многозначительную мину и подвигал бровями.

— Этого никто не знает, — продолжал Султанбаев, облизывая липкие после шербета пальцы. — Мировое сообщество подозревает, что некоторое количество бомб и ракет мы припрятали. И очень хорошо, что подозревает. Потому что никто не отважится напасть на нас, рискуя получить ядерный удар в отместку. — Хихикнув, он прищурился так, что его глаза превратились в две хитрые щелочки. — Таким образом, мы стоим на одном уровне со сверхдержавами. И не позволяем совать нос в наши дела. Ни Америка, ни Россия нам не указчики.

— Это благодаря вашей мудрой политике, господин президент, — молвил Мухамбеков, слегка наклонив голову.

Возражать Султанбаев не стал, напротив, кивнул, как бы в такт собственным мыслям. Но лицо его помрачнело.

— К сожалению, — сказал он, — в мире существует другое, гораздо более выгодное оружие. Бак-те-ри-о-ло-ги-чес-кое. — Это не вполне привычное слово было произнесено по слогам. — А у нас его нет. И нам угрожают этим бак… бактериологическим оружием. — Расстроенный Султанбаев отодвинул вазу со сладостями так резко, что едва не опрокинул ее со стола. — Я правильно тебя понимаю, Касим?

— Правильно, господин президент, — уныло подтвердил Мухамбеков.

— И нас шантажируют…

— Еще как шантажируют, господин президент.

— Если бы они хотели денег, я бы их понял, — сказал Султанбаев. — Но требовать моей отставки! Они безумцы! Разве я могу бросить свой народ?

— Мы бы почувствовали себя осиротевшими, — заметил Мухамбеков.

— Они не просто безумцы, они подлые негодяи. Или ухожу я, или будут уничтожены жители Казахстана. Мыслимо ли это?

— Нет, господин президент, немыслимо.

Султанбаев встал и, поплотнее запахнувшись в халат, прошелся по комнате, как стратег, обдумывающий план решающего сражения.

— Я хочу… Нет, я требую, чтобы шантажисты были найдены и уничтожены. — Он остановился, тяжело дыша. — Нет, но какие наглецы! Чтобы я добровольно сложил полномочия! Ни стыда, ни совести нет у этих шакалов!

Мухамбеков тоже встал, одергивая ладно сидящий мундир с орденскими планками.

— Вы совершенно правы, господин президент. Ни стыда, ни совести.

— Должны ли мы объявить о полученном ультиматуме? — задумчиво спросил Султанбаев.

Ход его мыслей был ясен. Он предвкушал, как все станут уговаривать его остаться, если послание шантажистов будет опубликовано. Имея несколько иную точку зрения на сей счет, Мухамбеков поспешил возразить:

— Ни в коем случае, господин президент.

— Но почему? — воскликнул Султанбаев, ожидавший другого ответа.

— Шантажисты только и ждут, чтобы мы предали дело огласке, — пояснил Мухамбеков. — Так им будет легче оказывать на вас давление.

— Но почему? — повторил Султанбаев.

— Они хотят посеять панику.

— Панику? Зачем?

Мухамбеков откашлялся. Он чувствовал себя так, словно готовился ступить на тонкий, предательский лед.

— А вдруг народ испугается и поддержит требования этих мерзавцев? — заговорил он, тщательно подбирая слова. — Вдруг начнется разброд, волнения…

— А армия? — спросил Султанбаев, лицо которого приобрело восковой оттенок.

— У наших ближних и дальних соседей тоже были армии, — напомнил Мухамбеков. — И чем там закончилось?

Побледнев еще сильнее, Султанбаев снова заходил по комнате. Она была настолько обширна, что, удаляясь, его фигура становилась совсем маленькой.

— Сколько у нас времени на раздумье? — спросил он из дальнего угла, когда голос его был уже еле слышен.

— Пять суток. — Министр внутренних дел взглянул на часы. — Уже меньше. Сто восемнадцать часов.

Султанбаев быстро зашагал в обратном направлении. Пояс на его животе распустился, и полы халата развевались на ходу, словно от порывов ветра.

— Своими силами справишься, Касим?

— Конечно, — с достоинством ответил Мухамбеков. — Но мне понадобится помощь.

Только настоящий азиат мог дать столь хитрый ответ, соединив воедино два противоречия. Силясь сообразить, что его смутило в словах министра, Султанбаев наморщил лоб, однако так ничего и не понял.

— Хорошо, — сказал он. — Какую помощь ты имеешь в виду?

Генерал Мухамбеков объяснил. Через десять минут Султанбаев прижимал к уху трубку телефона правительственной связи.

IV

Вызванный к начальнику исполнительного отдела лейтенант Олег Белов прибыл на три минуты раньше и, к превеликому удовольствию секретарши, задержался в приемной. Секретаршу звали Зинуля, ей было сорок два года, но она все еще интересовалась молодыми людьми и верила, что они могут всерьез интересоваться ею. Белов, по ее мнению, был идеалом мужской красоты — весь такой утонченный, голубоглазый, опрятный. Даже не верилось, что он убийца. Ну, не убийца, а, как бы это поделикатнее выразиться, исполнитель . Ведь отдел числился исполнительным только на бумагах. Люди компетентные называли его истребительным. Это было гораздо ближе к истине.

Поглядывая на Белова, застывшего напротив каменным изваянием, Зинуля достала помаду и принялась подкрашивать губы, которые, в общем-то, в этом не нуждались. Гримасничая ртом, она сочла нужным предупредить:

— Будьте поосторожнее. Харон на взводе.

Хароном сотрудники прозвали начальника отдела, носившего прозаическую фамилию Харитонов. Души умерших он через Стикс не перевозил, а если бы и довелось ему оказаться с ними в одной лодке, то, скорее всего, Харон перетопил бы их к чертовой матери. Потому что вверенное ему подразделение Антитеррористического Центра имело дело с самыми гнусными представителями человечества, по которым веревка плакала. Но смертная казнь была отменена, вот и приходилось разбираться с террористами по-своему. Их судьбы решались самым кардинальным образом: без проволочек, юридических ухищрений и бумажной волокиты.

— Неприятности? — спросил Белов, кивнув на дверь.

Не далее как месяц назад он вернулся из Африки и все еще ходил с великолепным загаром. Пребывая в Уганде, Белов привел в исполнение смертный приговор, вынесенный двум грузинам, устроившим бойню в детском лагере. После этой поездки его синие глаза приобрели синий оттенок ранней ночи, а улыбка — прежде открытая, во все зубы — сделалась кривоватой и не такой сияющей. Краем уха Зинуля слышала, что в Уганде Белов прикончил не только грузин, но и нескольких их сообщников. Это наложило на его внешность определенный отпечаток. И перемены, как казалось Зинуле, были не в худшую сторону.

Украдкой полюбовавшись Беловым, она сказала:

— Харитона Христофоровича вызывал к себе Воротников.

— Да?

Реплика была, скорее, скучной, чем удивленной. Зинуле моментально захотелось проявить свою осведомленность.

— Сам, — она возвела взгляд вверх, подразумевая при этом не господа бога, обитающего где-то выше потолка, а главу Антитеррористического Центра, — побывал до этого у президента. — Она снова посмотрела на потолок. — Так что сам понимаешь, каша заварилась нешуточная.

— Да? — снова произнес Белов, взглянул на часы и открыл дверь в кабинет Харитонова.

Его мало волновала закулисная возня сильных мира сего. Он окончательно решил для себя, что его дело — искоренение нечисти на планете, и с нетерпением ожидал нового задания. Куда подевались сомнения, с которыми он совсем недавно летел в Уганду, где ему предстояла ликвидация братьев Беридзе. Вся жизнь его разделилась на до и после. Вернувшийся из африканского вояжа Олег Белов больше не задавался гамлетовскими вопросами. На Земле существовало зло, и кто-то должен был с ним бороться. Судьба распорядилась так, чтобы в числе прочих эту миссию взял на себя Белов. Он не возражал. Он сделал свой выбор.

V

Полковник Харитонов встретил его коротким, пристальным взглядом, похожим на выстрел в упор. Глаза его казались красными из-за обильных прожилок, проступивших в результате повышенного давления.

— Садись, — буркнул он, кивая на стул возле приставного стола.

Белов молча подчинился.

— Бывал в Казахстане? — спросил Харитонов, перебирая бумаги на столе.

— Чувствую, что вскоре побываю, — ответил Белов.

— Правильно чувствуешь. На, читай.

Харитонов протянул ксерокопию какого-то письма и прикинулся поглощенным изучением других документов.

— Что скажешь? — спросил он по прошествии пяти минут.

— Писал военный, — ответил Белов.

— Откуда такая уверенность?

— Специфические обороты речи, товарищ полковник.

— Например?

Белов хмыкнул.

— Все эти «сроки проведения операции», «уничтожения мирного населения». Лексикон человека армейского, привыкшего выражаться суконным языком.

— Правильно мыслишь.

— Спасибо, товарищ полковник. Есть какие-то зацепки?

— Зацепок немного, — сказал Харитонов. — Но, судя по всему, тут действительно приложил руку военный. — Вкратце рассказав о происшествии в хранилище бактериологического оружия, он заключил: — В похищении «Крови Сатаны» подозревается старший лейтенант Курбатов.

— Если это так, — медленно произнес Белов, — то письмо написал он.

— Или кто-то под его диктовку.

— И почти наверняка сейчас он находится на территории Казахстана.

— Дружественного нам Казахстана. — Сделав это уточнение, полковник поморщился. — С десятью контейнерами, содержащими смертоносные бактерии. В том случае, если президент Казахстана откажется сложить полномочия…

— А он откажется, — вставил Белов.

— Уже отказался, — подтвердил Харитонов.

— «Кровь Сатаны», — как ни в чем не бывало продолжал Белов, — будет растворена в воде, а вода эта распылена над Астаной. Погибнут сотни тысяч соотечественников Султанбаева. Но он останется у власти. Вцепился в нее, как коршун в добычу.

— Давай без поэтических метафор, лейтенант.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

После значительной паузы Харитонов продолжил:

— Султанбаев опасается, что имеет место заговор военных, желающих отстранить его от власти. — Он опять принялся перебирать бумаги. — Короче говоря, первое лицо Казахстана обратилось к нашему президенту с просьбой оказать содействие. Похоже, своим силовикам он не слишком доверяет. Воротников распорядился подключить тебя. Ты как? В норме?

— Готов оправдать высокое доверие, товарищ полковник.

— Ерничаешь?

— Никак нет.

— Ерничаешь. — Харитонов устало вздохнул. — А зря. Султанбаев — это так, хрен с ним. Но на кону сотни тысяч человеческих жизней.

— Я понимаю, — сказал Белов, хмурясь.

— Надеюсь, — проворчал Харитонов. — Тебя там встретят по высшему разряду. Всем силам МВД приказано оказывать тебе полное содействие.

— Злоумышленник и его сообщники аресту не подлежат?

— Иначе зачем было задействовать отдел ИС?

— Понял, — кивнул Белов.

Харитонов протянул ему флешку:

— Здесь все материалы, которые могут тебе пригодиться. Пока нарыть больше не удалось. Но там есть одна интересная деталь.

— Какая?

— Курбатов Станислав Степанович — уроженец Казахской ССР. В лихие девяностые его родители были убиты местным населением. Воспитывался в подмосковном детском доме, позже состоял в бандитской группировке, а потом вдруг взял да и поступил в военное училище.

— Неожиданный поворот судьбы, — заметил Белов.

— А может быть, закономерный? — сказал Харитонов. — Окончил училище, попал на секретный объект, похитил там эти распроклятые бактерии, после чего вернулся в государство, о котором у него самые плохие воспоминания.

— Н-да, не ностальгия же его туда заманила.

— Вот и я так думаю. Похоже на далеко идущие планы. Допустим, в Казахстане существует заговор военных, решивших сместить Султанбаева. Лейтенант Курбатов лишь пешка в их руках. Исполнитель.

— Не совсем с вами согласен, товарищ полковник, — сказал Белов.

— Вот как?

Харитонов не то чтобы насупился, но сделал недовольную мину. Какое начальство любит, когда подчиненные с ним не соглашаются? Однако Белов полагал, что служит в Антитеррористическом Центре вовсе не для того, чтобы ублажать полковника Харитонова. Даже если тот носит зловещее прозвище Харон.

— Вы сказали, — заговорил он, — что родителей Курбатова убили казахи. А не руководит ли им чувство мести?

Харитонов усмехнулся с нескрываемым чувством превосходства.

— Разумеется. Потому-то его и могли использовать люди в военных фуражках. Допустим, заговор возглавляет какой-нибудь влиятельный генерал. У него сохранились в России связи с нашими армейскими. Следишь за мыслью?

Белов кивнул с задумчивым видом.

— А что, очень может быть. Казахский генерал мог попросить нашего генерала посодействовать своему племяннику или совсем уж дальнему родственнику. Таким образом, Курбатов получил назначение на тот самый объект и провернул там кровавое дельце.

— Именно! — оживился Харитонов. — Именно, Олег. А теперь давай помозгуем дальше.

Белов кивнул. Забыв обо всем, в том числе и о времени, они приступили к детальной проработке возможных вариантов.

VI

Варианты прорабатывались и далеко от Москвы, на реке Нура, протекающей неподалеку от Астаны. Совещались трое — два дородных казахских генерала и один бывший старший лейтенант российской армии. Все были одеты в штатское и совмещали приятное с полезным, а именно: удили рыбу.

Улов не обещал быть богатым. В бытность СССР химический завод «Карбид», расположенный в Темиртау, сбросил в Нуру около тысячи тонн ртути, использовавшейся как катализатор. Долгое время здешнюю рыбу вообще нельзя было употреблять в пищу, даже самые голодные бродячие коты воротили от нее нос. Но потом правительство наняло китайцев, австрияков, набрало кредитов во Всемирном банке и занялось очисткой речных вод. Процесс, ко всеобщему удовольствию, был очень долгим, трудоемким и, главное, дорогостоящим. Невозможно подсчитать, сколько казахских чиновников сделали себе состояние на этом проекте, не говоря уже о Султанбаеве и его приближенных, допущенных к бюджетной кормушке. А кроме того, Нура действительно сделалась чище, и в ней появилась вполне съедобная рыба.

Место для вечерней рыбалки было выбрано не случайно. В паре километров размещалось подразделение ПВО, которое якобы прибыл инспектировать генерал-лейтенант Умурзаков. А за рекой простирался небольшой военный аэродром, куда прибыл с проверкой генерал-майор авиации Омаров. Старлей Курбатов тоже соблюдал инкогнито и, по существу, находился в стране на нелегальном положении. Если бы президент Султанбаев проведал об этой встрече и подслушал бы, о чем велись разговоры, всем троим не сносить бы головы. Возможно, в буквальном смысле этого слова.

Правда, застать заговорщиков врасплох было непростой задачей. Их охраняли вооруженные офицеры на вездеходах и целая рота автоматчиков, оцепивших степь по периметру. Эфир над рыболовами контролировался локаторами. На тот случай, если бы пришлось срочно покидать место у реки, неподалеку дежурил военный вертолет.

Однако, несмотря на такие меры предосторожности, поначалу на берегу Нуры все трое были заняты не столько секретными разговорами, сколько обсуждением фидерных снастей, привезенных Омаровым. Весь фокус заключался в том, что к удилищу крепилась специальная клетушка с кормом для рыб. Курбатов, никогда особо не увлекавшийся рыбалкой, слушал знатока с несколько скучающей физиономией. Зато Умурзаков, тот прямо-таки приплясывал от нетерпения. Кто-то сравнил бы его с мальчишкой, которому не терпится завладеть вожделенным спиннингом. Но в голове Курбатова таких ассоциаций не возникало. У него были свои счеты с казахами. Он не позволял себе ни единой доброй мысли об этом народе, расправившемся с его родителями и тысячами других русских. Его отца повесили на столбе. Его мать использовали в качестве бессловесной козлиной туши в молодецкой национальной забаве. Курбатов имел все основания ненавидеть всех казахов поголовно, и Умурзаков с Омаровым не являлись исключением. Но дело есть дело, и, скрывая свои истинные чувства, он терпеливо внимал узкоглазому генералу, размахивающему удочкой.

— Глядите, — говорил он на чистом русском языке, — вон та коса не даст течению сносить кормушку. Да и рыбка там наверняка кормится, хе-хе. Теперь крепим леску и пропускаем ее сквозь кольца, вот так. — Беспричинно похохатывая, он стал показывать. — И не забудьте про поводок для грузила…

Наконец забросили снасти и расселись на полевые брезентовые стулья, уставившись на поплавки. Перезабрасывать приходилось часто, что все сильнее раздражало Курбатова. Но лицо его сохраняло нейтральное выражение, а приборов для чтения мыслей пока не изобрели.

— Тише, — шипел Омаров, когда сетчатые кормушки товарищей плюхались в воду неудачно.

Порой начиналась мелкая поклевка, и тогда генерал Умурзаков выпрямлялся на своих пощелкивающих коленях и, выпучив глаза, резко вздергивал удочку. Подсекать он не умел. У Курбатова это получалось лучше, хотя ему тоже не везло. Таскал карасиков и окуньков только Омаров. Рыбалка была завершена, когда он выловил пузатого двухкилограммового язя, оказавшего бешеное сопротивление.

— Ну все, — пропыхтел он, вытирая пот со лба, — дело сделано.

Умурзаков, не поймавший даже жалкой плотвички, бросил на него взгляд, наполненный желчью.

— Дело еще и не начиналось, — процедил он, брезгливо кривя губы.

Курбатов молча смотал удочку, отцепил кормушку, наполненную раскисшей кукурузой, и закурил, отмахиваясь от докучавших комаров.

— Больше полусуток прошло, а Бабуин молчит, — продолжал нервничать Умурзаков.

Бабуином на самых верхах звали Султанбаева. За глаза, конечно. Бабуина Султанбаев не простил бы даже любимым внукам.

— Думает, — предположил Омаров, любуясь язем.

Умурзаков тоже посмотрел на рыбу.

— Долго он думает. — Ища, на ком бы выместить раздражение, он перевел взгляд на Курбатова. — Эй, лейтенант! Когда контейнеры привезешь?

Курбатов посмотрел на него тусклыми, ничего не выражающими глазами.

— Когда надо, — сказал он, — тогда и привезу.

Умурзакову захотелось достать пистолет и начать стрелять в тупую башку этого русского, пока в обойме не закончатся патроны. Стыдно было признать, но Курбатов переиграл его, навязав собственные правила игры. Поначалу предполагалось избавиться от русского летехи, как только он раздобудет контейнеры со смертоносным оружием. Однако Курбатов оказался не прост, ох, не прост. Припрятав добычу, привезенную из России, он заявил, что намерен присоединиться к двум заговорщикам на равных правах. То, что они заслуженные военачальники, его не смущало. Его вообще ничего не смущало, этого жилистого, желтоглазого парня с жестким лицом и свинцовыми глазами. Его можно было убить, но переубедить — нет. Пришлось соглашаться на его условия, потому что иначе долгие годы подготовки шли псу под хвост.

Конечно, Умурзаков с Омаровым давно обсудили и решили между собой судьбу дерзкого лейтенанта. Жить тому оставалось лишь до тех пор, пока Султанбаев не примет ультиматум. В том, что это случится, генералы не сомневались. Если бы по его вине погибли десятки тысяч соотечественников, его песенка была бы все равно спета. Хоть так, хоть этак, а Султанбаев должен был уйти со своего поста. После этого на телеэкранах появлялся идейный предводитель заговорщиков — председатель Комитета Национальной Безопасности Шухарбаев, — вводил в стране чрезвычайное положение, возлагал на себя полномочия временного правителя Казахстана и становился им пожизненно. Непосредственные организаторы переворота — генералы Омаров и Умурзаков — получали министерские портфели и кучу других хлебных должностей. Если какой-то безродный лейтенантик рассчитывал, что ему тоже что-нибудь перепадет, то он глубоко заблуждался.

Умурзаков посмотрел на Курбатова с легкой жалостью, как смотрят на без пяти минут покойника.

— Ты нам не доверяешь? — спросил он.

— Нет, — ответил Курбатов.

— Почему?

— А вы сами-то друг другу доверяете?

Генералы быстро посмотрели друг на друга и тут же отвели взгляды, словно боясь, что по глазам будут разгаданы их тайные замыслы.

— Не доверяете, — заключил за них Курбатов.

— Стыдно, Стас, — упрекнул Омаров, который уже забыл, когда в последний раз испытывал душевное стеснение. — Мы тебя в люди вывели, а ты…

— В люди я без вас вышел. Самостоятельно. — Резкие черты Курбатова обострились еще сильнее.

— Без нас ты в бандиты вышел, — подключился Умурзаков. — А благодаря нам офицером стал.

— Ты нам как сын родной, — соврал, не моргнув глазом, Омаров.

Лицо Курбатова перекосило внезапной судорогой, он резко отвернулся и глухо произнес:

— Давайте без лирики. У меня условие.

— Как? — воскликнули генералы слаженным дуэтом.

— Еще одно? — закончил общую мысль Омаров.

— Распылять «Кровь Сатаны» буду я, — заявил Курбатов.

— Ты когда-нибудь управлял самолетом? — недоверчиво поинтересовался Умурзаков.

— Самолет для распыления устроен чуть сложнее мотоцикла. Я закончил курсы и получил удостоверение пилота-любителя. — Говоря это, Курбатов по-прежнему не оборачивался. — Это будет несложно. Ведь силы ПВО не станут атаковать мой самолет, верно?

— Верно-то верно, — буркнул Умурзаков. — Но мы не собираемся распылять бактерии над Астаной.

Курбатов пожал плечами. Он уже подавил вспышку ярости, ослепившую его, когда казахи сравнили его со своим родным сыном. Он повернулся к генералам.

— Я убежден, что Султанбаев будет упорствовать, — сказал он. — В этом случае придется прибегнуть к крайним мерам. Когда передохнет половина населения столицы, деваться ему будет некуда. Уйдет, как миленький.

— А если нет? — нарушил повисшую тишину Омаров.

— Тогда повторим удар. Толпы выживших растерзают Султанбаева на мелкие клочки.

Генералы обменялись испуганными взглядами. Им вовсе не хотелось заходить так далеко, но русский лейтенант был прав. Более того, на военном аэродроме стоял сельскохозяйственный самолетик, ожидавший своего часа. Курбатов повторил, что пилотировать его будет он сам, произведя заправку распылительных емкостей непосредственно перед вылетом. Генералы возражать не стали. Честно говоря, ни одному, ни второму не хотелось прикасаться к опасным контейнерам. Отдавать приказ об уничтожении мирного населения им не хотелось тоже. Так почему бы не выполнить грязную работу чужими руками? Руками старшего лейтенанта Курбатова? Избавиться от него можно будет позже. Когда операция благополучно завершится.

Поразмыслив немного, генералы опять переглянулись и одновременно кивнули.

Но Курбатов на них не смотрел. Его взгляд был направлен на быстро удаляющегося капитана Рахымбекова из оцепления. Переведя глаза в сторону, он увидел раскачивающиеся камыши там, где, надо полагать, таился капитан, подслушивая разговор.

Выругавшись, Курбатов заорал:

— Стой!

Воровато оглянувшись через плечо, капитан побежал.

VII

Всю жизнь капитан Рахымбеков страдал от того, что его продвижение по службе было долгим и трудным. Награды, чины и должности всегда доставались другим, так же как и лучшие, жирные куски. И вот пробил его звездный час. Рахымбеков сразу заподозрил неладное, когда получил приказ обеспечить охрану столь незначительного мероприятия, как рыбалка на обмелевшей речке. Слишком большие силы были задействованы. Слишком много таинственного тумана напустили вокруг себя генералы.

И чутье не подвело капитана. Услышав, о чем беседуют с русским лейтенантом Омаров и Умурзаков, он решил воспользоваться счастливым шансом. Требовалось лишь поскорее добраться до дворца и напроситься на прием к президенту. Далее маячили столь фантастические перспективы, что Рахымбеков мог лишь щуриться, словно от ослепительного света, направленного прямо в лицо.

Но теперь он не щурился, его узкие от природы глаза округлились и смотрели под ноги, чтобы не оступиться. Услышав окрик, Рахымбеков только поднажал, торопясь добраться до вершины пригорка, где были оставлены автомобили. Опасаясь зацепиться ногой за камень или стебли, он не оглядывался, но чувствовал спиной, что его преследуют. «Ничего, ничего, — думал капитан, ловя воздух прокуренными легкими, — я проворный, я легкий, я успею». Он всеми силами старался подавить страх, парализующий волю, заставлял себя надеяться на лучшее.

А на что же еще ему было надеяться?

Поднявшись на холм, Рахымбеков всхлипывал и постанывал от изнеможения, но опережал Курбатова шагов на сто. Полные генералы вообще плелись мелкой рысью далеко внизу. Солдаты с автоматами тупо смотрели на командиров и не понимали, что происходит. Будучи молодыми, они не знали ни слова по-русски, а потому крики Курбатова ни о чем им не говорили. Может быть, офицеры решили немножко размяться? Или устроили марш-бросок, поспорив на бутылку? Не стрелять же в знакомого капитана, не получив четкого приказа?

Пользуясь растерянностью автоматчиков, Рахымбеков успокаивающе помахал им рукой и, задыхаясь, ввалился в генеральский джип. Ключи торчали в замке зажигания; завестись и тронуться удалось сразу.

«Ушел! — пронеслось в голове капитана. — Слава Аллаху!»

Проводив его взглядами, солдаты уставились на незнакомого молодого мужчину в штатском. Они понятия не имели, кто он такой и как попал в компанию высшего командования. При этом Курбатов был русским, что настраивало казахских воинов против него.

— Эй, постой! — крикнул солдат по имени Жамал, сдергивая с плеча автомат Калашникова.

— Остановись, ты! — поддержал товарища Мансур.

Жамала Курбатов ткнул растопыренными пальцами в глаза, совершенно не заботясь о том, чтобы смягчить удар. Мансура схватил за уши и трижды шарахнул лицом о свое приподнятое колено. Парень сразу перенесся в царство грез, где звонкий девичий голосок запел о том, что будет ждать своего любимого у источника, пока кувшин ее не рассыплется и не обратится в глину.

Курбатов, который этой песни не слышал, запрыгнул в выданную ему «Ниву», сунул трофейный автомат между сиденьями и рванул с места так стремительно, что зад автомобиля еще долго водило из стороны в сторону.

Огромный черный джип выскочил на проселочную дорогу и запылил по ней, торопясь добраться до Астаны. Прямая накатанная колея уходила к горизонту по абсолютно плоской равнине под таким же плоским оранжевым небом. Мелкие облака походили на кусочки бараньего сала, плавающего в наваристой сорпе. Ни деревца, ни кустика вокруг. Только степь и два автомобиля. Рев их моторов разносился в чистом вечернем воздухе на многие километры.

Выехав на асфальт, Рахымбеков оглянулся и с удовольствием обнаружил, что темно-зеленая «Нива» по-прежнему отстает от мощного внедорожника. Расстояние между машинами не сокращалось, а даже увеличивалось. Сменяя руки на руле, Рахымбеков поочередно вытер потные ладони о велюровое сиденье и захохотал. Давало себя знать пережитое нервное напряжение. Все то время, пока он сидел в камышах, а потом бежал к машине, его жизнь висела на волоске. Но теперь опасность была позади. У русского придурка на жалкой «Ниве» не было ни малейшего шанса догнать резвый «Лендровер».

Пустынная дорога нырнула в узкую низину между двумя крутыми холмами. И тут у Рахымбекова от неожиданности сжалось в желудке. Поднимающаяся в гору асфальтовая полоса исчезала под массой овец!

Замедляя ход, «Лендровер» приблизился к отаре вплотную. Овцы блеяли, сталкивались друг с другом, шарахались из стороны в сторону, уворачиваясь от джипа, как мутная горная река обтекает скалу. Стаду не было конца, оно растянулось на добрую сотню метров.

Тут было несколько тысяч овец, грязных и голодных. Они двигались не только по дороге, но и по обочинам. Чтобы переждать этот поток лохматых тел, потребовалось бы не менее получаса!

Вне себя от ужаса капитан Рахымбеков принялся колотить ладонью по клаксону, но сигналы тонули в неумолчном блеянии. Пастухи, гонящие стадо, не торопились к застрявшему джипу. Да и чем они могли помочь?

Чувствуя, как его лицо и шея становятся мокрыми от пота, Рахымбеков оглянулся. «Нива», окруженная овцами, находилась в каких-нибудь сорока метрах от него. Курбатов уже приоткрыл дверцу, прикидывая, а не проще ли будет продолжить погоню пешком.

Понимая, что больше нельзя терять ни одной драгоценной секунды, Рахымбеков включил первую скорость и нажал на газ. «Лендровер» рванулся вперед. Изнутри казалось, что он рассекает шерстяные волны. Бампер опрокидывал овец, колеса переезжали их, проворачиваясь на лопнувших внутренностях. Капитана бросало то вверх, то вниз, он машинально щурился, когда кровавые брызги летели в стекла. Пастухи вопили что-то, потрясая посохами, но ничего поделать не могли. Овцы совсем потеряли голову от страха.

Пока джип, дергаясь и буксуя, прокладывал дорогу через стадо, «Нива» двигалась в фарватере. Когда расстояние между машинами сократилось до двадцати метров, Курбатов нажал на тормоз, бросил руль и потянулся за автоматом.

— Давай, давай, давай! — орал капитан Рахымбеков, которому казалось, что его джип ползет медленно, как черепаха.

Он был готов своими руками задушить каждую встречную овцу, каждого барана, включая тех двуногих, которые пустили стадо на дорогу. Неожиданно поток лохматых тел поредел. Рахымбеков ударил по газам одновременно с автоматной очередью, раскрошившей заднее стекло. В следующее мгновение «Лендровер» унесся далеко вперед, сделавшись слишком сложной мишенью.

Рахымбеков все прибавлял и прибавлял газу, зеленая «Нива» отставала все сильнее и сильнее. Угроза отдалялась, а потом и вовсе пропала где-то за очередным поворотом шоссе. Сколько ни смотрел Рахымбеков в зеркало заднего обзора, отражение «Нивы» там больше не появлялось.

— Ушел, — пробормотал он, а потом радостно загорланил во всю силу голосовых связок: — Ушел, уше-ол!!!

В следующее мгновение, бросив взгляд вправо, Рахымбеков больно прикусил язык и почувствовал соленый вкус крови во рту. По верху гребня, вплотную подступающему к дороге, мчалась проклятая «Нива», окутанная клубами пыли. До нее оставалось тридцать… двадцать… десять метров.

Рахымбеков не успел поразиться дьявольской интуиции русского, сумевшего сократить путь и нагнать «Лендровер» по прямой. Мысли вылетели из его головы, сделавшейся звонкой и пустой, как выеденная дыня. Действуя автоматически, он притормозил, надеясь пропустить мимо машину русского, идущего на таран.

Избежать удара не удалось, и он был страшен. Протараненный «Нивой» джип вынесло на обочину, Рахымбеков вышиб плечом дверцу и вывалился на землю. Падая, он приложился затылком о камень, в глазах у него потемнело, там, во мраке, рассыпался разноцветный салют, а когда зрение прояснилось, он увидел склонившийся над ним мужской силуэт. Секунды две ушло на то, чтобы сообразить, кто это такой и как он здесь очутился.

— Ты ответишь, — хотел сказать Рахымбеков, но изо рта вырвалось лишь неразборчивое шамканье.

Столкновение стоило ему нескольких передних зубов.

Он попытался повторить фразу внятнее, но не успел. Прямо в лицо его летела гигантская рифленая подошва с засохшими стебельками, налипшими на каблук.

Чвяк! Рахымбеков услышал, как хрустит его переносица и лопаются губы.

— Не надо, — попросил он, царапая язык об осколки зубов.

Ничего не говоря, Курбатов исчез из поля зрения. «Ушел», — подумал Рахымбеков с облегчением. Курбатов появился снова, держа на уровне груди большой плоский камень. «Вернулся», — тоскливо подумал Рахымбеков.

Камень обрушился на его ладони, прикрывшие голову. Так повторилось несколько раз, а потом перебитые пальцы онемели, и Рахымбеков обнаружил, что не в состоянии шевелить руками.

— Закрой глаза, — посоветовал Курбатов.

Потом поднял камень и обрушил его на череп казахского капитана, будто давил жабу или крысу. Ноги Рахымбекова взлетели в воздух, упали и остались лежать на земле с неестественно вывернутыми ступнями. Курбатов провел по лицу тыльной стороной ладони и увидел на ней размазанные капельки крови. Чертыхнувшись, он полез в джип, чтобы поискать там воду, тряпку и привести себя в порядок.

VIII

Больше всех своих наград, полученных за долгие годы службы отечеству, Шухарбаев Нуртай Шухарбаевич любил эту картину в простенькой рамке. Она была ему дороже ордена «Парасат» и даже двух орденов «Данк» первой и второй степени. Картину нарисовал он сам в шестнадцать лет, когда свято верил, что будет знаменитым художником. Аллах же распорядился так, что Шухарбаев стал председателем Комитета Национальной Безопасности Казахстана. И это был не конец его карьеры. В самом ближайшем времени он рассчитывал сесть на государственный трон и не вставать оттуда, пока его не вынесут в мавзолей.

В свои шестьдесят четыре года Шухарбаев выглядел глубоким стариком. Причиной тому были нездоровые привычки, болезненная худоба и пергаментная кожа. Хотя, если разобраться, худоба и цвет кожи были результатом все тех же нездоровых привычек. Особенно одной.

Приторно острый запах гашиша пропитал все поры небольшой, но уютной комнаты, где Шухарбаев проводил большую часть свободного времени. Сидя на полу и привычно скрестив ноги, он набивал специальную трубку с дополнительным отверстием, позволяющим втягивать дым вместе с воздухом. Это избавляло от надсадного кашля, раздирающего легкие. Набив трубку, Шухарбаев прикурил от ароматной свечи, затянулся и застонал от удовольствия. Его охватила такая нега, что было лень выплюнуть крошку дурмана, попавшую в рот, и все же он это сделал. После нескольких затяжек Шухарбаев, похожий на высохшую мумию с молодо блестящими глазами, легко встал и, шурша по ковру мозолистыми желтыми пятками, подошел к своей картине.

По центру было изображено голубое весеннее небо. Ветер гнал над далекой холмистой грядой белые облака, похожие на кудлатых ягнят. На переднем плане серела полынная степь. Ее прорезала черная, еще не просохшая после дождей дорога. Вдоль размытой колеи тянулись следы босых ног. Чем дальше, тем слабее проступали они на дороге, уходя к горизонту. Это были следы юного Шухарбаева, покинувшего отчий дом…

Хлопок в ладоши, и в комнату вбежали две девушки с заварочным чайником, пиалами и подносом, на котором были разложены засахаренные фрукты, баурсаки и свежие лепешки. Подождав, пока ему нальют терпкого байхового чаю и добавят туда сливок, Шухарбаев махнул рукой. Девушки испарились, как по мановению волшебной палочки.

Не спеша потягивая чай, чтобы не ослабить действие гашиша, Шухарбаев приблизил лицо к полотну картины. Ах, если бы можно было нырнуть туда и окунуться в счастливое детство, когда не было болезней, страхов, сомнений! «За это можно все отдать», — как пелось в одной хорошей полузабытой песне. И свой нынешний пост, и сотни миллионов долларов, и дворцы, и даже возможность стать лидером нации. Но назад пути не было. Маленький Нуртай Шухарбаев ушел из дому и скрылся за горизонтом.

Слезы умиления выступили на глазах председателя Комитета Национальной Безопасности. Бережно проведя пальцем по шершавому холсту, покрытому мазками засохшей краски, он вернулся на прежнее место и принялся набивать трубку новой порцией конопли. Вспоминались горячие деньки жатвы, когда он с братьями и сестрами дни и ночи пропадал на току или в пути на станцию, куда свозили зерно. Степь была раскаленной, земля дышала жаром, натруженные руки горели от мозолей. Тем приятнее было вернуться домой и прилечь в тени высаженных отцом тополей…

Долго он сидел так, не открывая глаз, и перед ним возникали знакомые, родные с детства картины: то проплывали над юртами журавли, то проносились с топотом и ржанием табуны, то ползли к горизонту отары овец, то срывался со скал кипящий водопад, то вставало над землей рубиновое солнце, такое огромное, такое близкое, что, казалось, его можно было потрогать рукой.

Веки Шухарбаева сомкнулись окончательно, подбородок коснулся груди, из полуоткрытого рта вытекла ниточка слюны. Но отдохнуть сегодня ему было не суждено. В комнату заглянул адъютант, протягивая на ладони мобильный телефон.

— Что тебе? — спросил Шухарбаев, не сразу понявший, кого видит перед собой и кто такой он сам.

Адъютант сделал два робких шажочка вперед.

— Очень срочно, Нуртай Шухарбаевич. Прошу простить за беспокойство, Нуртай Шухарбаевич.

Шухарбаев протянул руку, требовательно шевеля пальцами. Он снова был тем, кем стал несколько лет назад — главой нацбезопасности державы. «Покой нам только снится, — подумал он со вздохом. — Кто это сказал? Неужели я сам? Нужно будет распорядиться, чтобы записали и сохранили для потомков. Такое сильное высказывание, такое мужественное».

— Слушаю, — тихо произнес он в трубку.

Повышать голос не было никакой необходимости. Люди, удостаивавшиеся внимания Шухарбаева, ловили каждое его слово. Он редко кричал на подчиненных. Вполголоса получалось даже убедительнее.

— Здоровья вам и вашим близким, уважаемый Нуртай Шухарбаевич, — затараторил мужской голос, готовясь разливаться все в новых и новых любезностях.

— Ты кто? — спросил Шухарбаев.

— Водитель господина Султанбаева, Хафиз.

— Хафиз, Хафиз… А, припоминаю…

Прежде чем приступить к операции по смещению президента, предусмотрительный председатель Комитета Национальной Безопасности создал целую сеть осведомителей во дворце. Все они, от первого главы администрации до последней уборщицы, исправно информировали Шухарбаева о каждом шаге президента. Нынешнего президента. Которому осталось править страной совсем недолго.

— Что у тебя? — тихо спросил Шухарбаев, кашлянув в кулак.

— Завтра рано утром московским рейсом прибывает какая-то большая шишка из Антитеррористического Центра, — заговорил Хафиз. — Бабуин возлагает на него большие надежды. Послал Багилу встречать этого типа. Она вызвала меня на пять часов утра.

— Та-ак, — протянул Шухарбаев.

Багила Жунзакова служила в Службе охраны президента. Шутили, что она умеет все, что должен уметь настоящий мужчина, и даже больше, потому что помимо прочего владеет различными женскими хитростями, а также прелестями, которыми Аллах не наградил сильный пол. Шухарбаев несколько раз сталкивался с Багилой в «Белой ставке», и, надо признаться, она произвела на него сильное, почти неизгладимое впечатление. Прекрасно сложенная, очень красивая, с умными глазами под идеально ровной челкой. Холодное, непроницаемое лицо Багилы казалось неживым, но тем заманчивее было представлять себе это лицо, искаженное пароксизмом страсти. Ее оперативная кличка была Багира. Был бы Шухарбаев, он бы занялся этой пантерой.

— Это все, — сказал Хафиз, не дождавшись реакции на свое сообщение.

— Нет, не все. — Шухарбаев закашлялся. — Зачем присылают человека из Москвы?

— Я не понял, Нуртай Шухарбаевич.

— У тебя мозгов нет?

— Мозги есть, — похвастался Хафиз. — Но, когда я вез Бабуина и Багилу, они от меня отгородились. Я успел услышать только про какую-то кровь шайтана…

— Сатаны? — уточнил Шухарбаев, давясь кашлем.

— Да, да, вы совершенно правы.

— Я всегда совершенно прав, кхе-кхе.

Горло сушило, очень хотелось пить, но приходилось терпеть. Шухарбаев уже понял, о чем идет речь. Султанбаев и его цепная пантера не зря секретничали в салоне бронированного лимузина, подняв стекло, отгораживающее их от шофера. Приезд сотрудника Антитеррористического Центра означал, что президент намерен бороться за свое кресло. Значит, началась контроперация. Что ж, без борьбы не бывает истинного удовольствия от победы.

— Когда у тебя день рождения, мой мальчик? — ласково поинтересовался Шухарбаев.

— Первого декабря, — ответил Хафиз.

— Я подарю тебе «Мерседес». Хочешь новый «Мерседес»? Черный, блестящий…

— О, господин!

— Ты его получишь, — пообещал Шухарбаев, полоща горло остывшим чаем.

— Но что я должен буду делать?

Было слышно, что Хафиз вне себя от радости. Шухарбаев улыбнулся.

— Ничего, — сказал он. — Вернее, выполняй все, что тебе прикажут на службе.

— И все?

— Пока все.

— Даже не знаю, как вас благодарить, Нуртай Шухарбаевич!

— Тогда не благодари. — Шухарбаев поднес пламя свечи к трубке.

— Как можно, что вы! Огромное вам спасибо.

— Не за что, мой мальчик.

Отключив телефон, Шухарбаев хрипло засмеялся, срываясь на кашель. Гашиш попался веселый, бодрящий.

— Не за что, — повторял он, пуская дым изо рта, — не за что.

Это-то и было самое смешное. Потому что бедняге Хафизу действительно было не за что благодарить своего негласного шефа. Чтобы дожить до следующего дня рождения, ему пришлось бы очень и очень постараться.

Хорошо понимая весь комизм ситуации, Шухарбаев смеялся и курил, курил и смеялся.

IX

Аэропорт Астаны приятно удивлял чистотой, порядком и масштабами. Пройдя паспортный контроль, Белов взглянул на часы. Срок, установленный террористами, сократился до четырех суток. Это напрягало. Когда время поджимает, лучше о нем не думать, иначе будешь суетиться и наделаешь массу глупостей. Решив так, Белов подхватил с транспортной ленты свою сумку и услышал хрипловатый женский голос, окликнувший его по имени.

Обернувшись, он увидел довольно высокую брюнетку с восточным разрезом глаз и густыми бровями, почти соединяющимися на переносице. Ей было лет тридцать или около того. Несмотря на жару, она была одета в черный деловой костюм, и мрачный цвет был ей к лицу. Ее смоляные волосы были уложены в строгую прическу в японском стиле.

— Я Жунзакова, — представилась она с едва уловимым акцентом.

— Багира? — уточнил Белов.

— Багила, — возразила она. — С ударением на последнем слоге.

— Рад знакомству, Багила с ударением на последнем слоге.

— А я не очень. Мне не нравится, что вы настроены на шутливый лад.

— На самый серьезный, — заверил Багилу Белов.

— Непохоже. У нас мало времени и очень много дел.

— Лучше бы наоборот.

— Мы думали, из Москвы пришлют настоящего специалиста, — сказала Багила, хмуря густые брови.

— Я настоящий, — сказал Белов. — Хотите потрогать?

Казашка фыркнула и отвернулась. Напрасно она злилась на Белова. Дурачась, он не забывал о работе. Его наметанный взгляд уже определил, что среди пассажиров и встречающе-провожающих крутятся типы, интересующиеся конкретно ими двоими.

— Скажите, — произнес он, — преследуют ли вас ревнивые ухажеры?

— Вынуждена вас огорчить, — ответила она, — жених у меня есть.

— Я имею в виду сразу нескольких ухажеров, — сказал Белов. — Троих… Нет, даже четверых. — Он безмятежно улыбнулся. — За нами следят, милая Багила. Только не вертите головой слишком наглядно.

Она демонстративно посмотрела по сторонам.

— Во-первых, я вам не милая, в чем, надеюсь, вы очень скоро убедитесь. Во-вторых, за мной не следят, меня сопровождают. Три человека из личной охраны президента, как вы верно заметили.

— Я сказал — четыре, — возразил Белов.

— А вот тут вы ошиблись, — высокомерно улыбнулась Багила. — Что, у страха глаза велики?

Это было обидно. Это было оскорбительно. Каким бы опытным ни считал себя Белов, а все же он был еще совсем молод, и насмешка красивой женщины больно задела его самолюбие. Еще никто не обвинял его в трусости. Он никому не давал поводов поступать так.

– Немилая Багила с ударением на последнем слоге, — сказал Белов, глядя в агатовые глаза казашки, — в таких вопросах я не ошибаюсь. За нами ведут наблюдение четверо. Один в костюме начинающего банковского служащего. Второй в матерчатой белой кепочке, сейчас он давится сникерсом, который ему явно в горло не лезет. Третий крутится возле кофейного автомата, у него приметные шорты редкого свекольного цвета. И последний, в майке с листочком конопли, вылитый хиппи… — Белов поискал глазами человека, о котором говорил. — Гм, куда же он подевался?

— А был ли мальчик? — усмехнулась Багила, демонстрируя знание русской классической литературы.

— Был, — буркнул Белов.

— Троих мужчин вы описали правильно. А вот с хиппи промахнулись.

Сопровождающие перетаптывались на местах, дожидаясь, пока Багила и Белов тронутся с места. Наблюдение они вели пристально, но непрофессионально. Становилось понятным, почему Султанбаев обратился в Центр Антитеррора с просьбой прислать специалиста.

После развала Советского Союза в Казахстане при формировании собственных спецслужб была взята структура КГБ, но уволены все русские, а на их место приняты «нацкадры». Кроме того финансирование силовиков урезали чуть ли не до нулевой отметки, зато дали им негласное разрешение «подрабатывать» на стороне, чем те с радостью и занялись. Ознакомившись с досье по Комитету Нацбезопасности, Белов обнаружил, что эта организация долгое время была чем-то вроде домашней разведки президента, заодно собирая компромат на самого Султанбаева и его семью. По мнению экспертов ФСБ России, самой серьезной силовой структурой являлась Служба охраны президента, СОП. О том, что представляют собой ее сотрудники, Белов успел получить представление, и было оно нелестным. Не вызывали у него доверия ни бестолковые топтуны, ни заносчивая Багила-Багира.

— Вам приказано меня сопровождать? — сухо осведомился Белов, выделив слово приказано интонацией и глядя поверх головы казашки.

— Меня прислали вас встретить и доставить по назначению, — произнесла она таким же неприязненным тоном.

— Так доставляйте.

— Прошу.

Последовал вежливый, но не слишком гостеприимный жест.

Идя рядом, но на некотором расстоянии друг от друга, чтобы случайно не соприкоснуться плечами, Белов и казашка покинули здание аэропорта.

«Скорей бы обратно, — думал он на ходу. — Не очень-то мне здесь рады. Да и я чувствую себя не в своей тарелке. Зачем ко мне приставили эту высокомерную красотку? У страха, говорит, глаза велики. Дура! Ведь четвертый, в майке с листочком конопли, был, точно был, я его срисовал. Темнят казахи. Не доверяют. Ну и шут с ними. Несколько дней как-нибудь перетерплю».

Задумавшись, Белов забыл пропустить спутницу в двери первой, за что заработал недовольный взгляд и очередной минус на свой счет. Плевать! Снаружи Белова встретило яркое утреннее солнце, от которого все мрачные мысли мигом вылетели из головы. Оглянувшись, он полюбовался зданием аэропорта, центральная часть которого представляла собой гигантский купол, горделиво возвышающийся над терминалами.

— А ведь красиво, — сказал он.

— Мне все это говорят, — ответила Багила, вскинув точеный носик. — Вы не оригинальны.

Оказывается, ей послышалось, будто он назвал ее красивой. Можно было ее поправить, но Белов не стал. В конце концов, она действительно была хороша собой. Ничуть не хуже купола аэропорта.

X

Белову было обещано, что дорога до города займет минут десять-пятнадцать в зависимости от интенсивности движения. Ехали в черном правительственном «Мерседесе» с дымчатыми бронированными стеклами. Статный шофер носил униформу и револьверную кобуру, прикрепленную на милицейский манер сзади. Его звали Хафизом. Укладывая в багажник сумку Белова, он поинтересовался погодой в Москве и сказал, что переписывается с русскими девушками. Вообще парень показался Белову чересчур общительным, даже навязчивым, поэтому, усевшись в лимузин, он первым делом поднял толстое, слегка затемненное стекло, отделяющее пассажиров от водителя.

Оглянувшись, Хафиз подмигнул, мол, все в порядке, я не в претензии, и взялся за руль.

— Он и с президентом так болтает? — спросил Белов, кивнув на его спину за стеклом.

— Манарбек Султанбаевич его даже за стол с собой иногда сажает, — ответила Багила. — Хафиза все в администрации любят. Хороший парень. Веселый, отзывчивый.

— Хороший шофер должен быть угрюмым и молчаливым.

— Это, может быть, у вас в России все угрюмые и молчаливые. А у нас принято проявлять дружелюбие.

— А, — воскликнул Белов, — теперь я понял, что меня в вас подкупает. Дружелюбие.

Багила замкнулась и уставилась в окно, за которым проносились шеренги молодых деревьев. Хафиз говорил по телефону, однако сквозь прозрачный бронированный лист в салон не проникало ни звука. Оглянувшись, Белов увидел, что позади их «Мерседеса» следует еще один, с охраной. Должно быть, Хафиз поддерживал связь с ними. Или просто выказывал им пресловутое казахское дружелюбие.

Астана появилась впереди, как макет сказочного города на подставке. Над белой россыпью зданий маячили причудливые очертания небоскребов, похожих на заточенные карандаши.

— Хороший город, — отметил Белов, на этот раз не решившийся употребить определение «красивый».

Багила польщенно улыбнулась.

— Вот увидите Астану поближе, так сразу влюбитесь.

— В кого?

На упругих скулах Багилы проступил румянец.

— В Астану, — ответила она. — Это самый замечательный город на свете.

— Да-а? — удивился Белов.

— Конечно.

В подтверждение ее слов над дорогой проплыла растяжка, гласившая:

«АСТАНА — ОЛИЦЕТВОРЕНИЕ НОВОГО, ДИНАМИЧНО РАЗВИВАЮЩЕГОСЯ КАЗАХСТАНА, СИМВОЛ ОБНОВЛЕНИЯ, СИМВОЛ НЕЗАВИСИМОСТИ НАШЕЙ РЕСПУБЛИКИ».

— Народ и партия едины, — пробормотал Белов. — Да здравствует великий и могучий Советский Союз, оплот братских республик.

Багила подозрительно покосилась на него.

— Что вы сказали?

— Мысли вслух.

— Мне кажется, это плохие мысли. И они направлены против моей страны, против моего народа.

Патриотка? Идиотка? Или просто запуганная режимом женщина, которая разучилась прямо говорить то, что думает? Ведь при Султанбаеве, как при Сталине, жить становится все лучше, жить становится все веселее. В Казахстане уже отмечают День лидера нации, которого лизоблюды (вообще-то Белов применил другое, более емкое слово: «жополизы») сравнивают с Джорджем Вашингтоном (не в пользу для последнего) и называют отцом-основателем казахской государственности. Усомнившихся в мудрости отца народа ждет скамья подсудимых или как минимум увольнение с работы, а то и выселение из квартиры. Султанбаева называют бриллиантом во плоти и говорят, будто у него бьются одновременно два сердца — одно в груди, второе в мозгу (Белов мысленно указал еще одно местечко, где могло бы биться третье сердце самого великого из величайших).

— Признайтесь, Багила, — сказал он, — у вас ведь вовсю процветает культ личности?

— С чего вы взяли? — надулась казашка.

— Ну как же… — Белов хмыкнул. — Я читал, что Султанбаев не исчезает с телеэкранов, про него снимаются фильмы, его именем называются улицы и пароходы.

— Прежде чем критиковать других, на себя посмотрите, — парировала Багила. — Ваш, вон, спортом занимается с утра до ночи, тигров за усы дергает, на медведя с рогатиной ходит. А потом собирает журналистов и несколько часов подряд рассказывает, какой он хороший.

Белов почувствовал себя так, словно его ударили ниже пояса.

— Вы преувеличиваете, — только и смог пробормотать он. — Передергиваете факты.

— А вы тем более, — отрезала Багила.

Не стоило втягивать ее в этот глупый диспут. Все-таки она служила в охране президента, а салон лимузина вполне мог прослушиваться. Если так, то, дав волю языку, Олег Белов восстановил против себя Султанбаева или его приближенных. Нет, не зря говорят, что язык мой — враг мой, а молчание — золото. Торопясь сменить тему, он сказал, глядя по сторонам:

— А ведь вы были правы, Багила.

— В чем? — подозрительно спросила она.

— В том, что я влюблюсь.

— Что-о? В кого?

Багила смотрела на него так, словно он был псом, не только обнаружившим дар речи, но и по-свойски заговорившим с хозяйкой.

— В Астану, — ответил Белов. — Как вы и обещали. Действительно замечательный город.

Казашка просияла.

— Вот видите! — торжествующе воскликнула она. — Я бывала в Москве, в Лондоне, в Париже… Но Астана мне милее всех столиц на свете. Жаль, что мы не сможем проехать по улице Орынбор. Она такая широкая, такая светлая.

— Почему же по ней нельзя проехать? — удивился Белов, обративший внимание, что «Мерседес» давно свернул с главной магистрали и теперь движется по каким-то закоулкам промзоны со складами и цехами.

— Это вопрос совести нашего президента, — сказала Багила.

— При чем тут совесть, не понял?

— Выступая недавно по телевидению, Султанбаев подверг резкой критике чиновников, разъезжающих на дорогих иномарках. У нас производятся свои автомобили, а им «Мерседесы» подавай, сказал он. Мол, это полное бескультурье, необразованность и низкопоклонство перед Западом.

— Народу, конечно, понравилось, — догадался Белов.

— Очень, — подтвердила Багила. — Но оппозиционеры, эти подстрекатели, предложили президенту подать пример остальным и самому пересесть на «Ниву» или «Ладу», которые собираются в стране.

— И что президент?

— Он пообещал, что на центральных улицах Астаны больше не будет никаких «Мерседесов», и держит слово.

— Но от «мерса» все же не отказался, а?

— А он этого и не обещал, — сказала Багила с такой убежденностью в правоте Султанбаева, что рот Белова сам собой разъехался до ушей.

Примерно полминуты он от души смеялся, а потом просто сидел в своем углу, вытянув ноги и наслаждаясь комфортом.

Легкая пикировка с чернобровой казашкой, сознание важности своей миссии и азартное предвкушение новых приключений — все это соединилось в нем в общее радостное ощущение жизни. Чувство это было так сильно, что хотелось двигаться, действовать, дышать полной грудью.

Никогда еще Белов не любил жизнь и себя в этой жизни так сильно. Приятно было даже испытывать легкий голод и давление в ушах, сохранившееся после перелета. Дышалось и то как-то по-особенному. Обычный солнечный день и безликий пейзаж за стеклами казались ему преисполненными очарования. Было приятно чувствовать запах своего одеколона, духов Багилы и ароматов дорогого лимузина. Все, что он видел в затемненное окно «Мерседеса», все в этом искусственном сумеречном освещении было таинственно и маняще: и рифленые выпуклости складских модулей, и резкие очертания производственных зданий, и фигуры изредка встречающихся прохожих, и косые утренние тени, отбрасываемые на рыжий асфальт.

Все виделось, как в первый раз… как в последний раз…

Поймав себя на этой мысли, Белов похолодел. Неожиданно он понял, что состояние, испытываемое им, называется предчувствием смертельной опасности. До того близкой, что от ее леденящего дыхания волосы на макушке и затылке становились дыбом.

Акт второй. В темпе модерато

I

Визжа тормозами, из-за ограды, покрытой разноцветными граффити, вылетел большой продуктовый фургон с надписью «Азык-Тулик».

«Тупик» — прочитали глаза Олега Белова. Столь стремительная смена окружающей действительности подействовала на него, как легкий наркотик.

Скользя по корявому асфальту, фургон развернулся поперек дороги и остановился. Внутри что-то грохнуло. С заднего колеса, наскочившего на бордюр, соскочил диск и покатился прочь, неприятно дребезжа.

Хафиз ударил по тормозам, «Мерседес» пошел юзом с таким звуком, будто под его шинами подыхали, визжа, десятки крыс.

Из кабины фургона выпрыгнул мужчина в серых шортах и синей футболке с цифрой «10» на спине. Потеряв на ходу сандалию, он проворно бросился бежать. Протрещала экономная, патронов на шесть, автоматная очередь. Потеряв вторую сандалию, мужчина упал, возможно, так и не успев понять, что его убрали свои же — убрали, как лишнего свидетеля.

Все это время Багила кричала, оттягивая пальцами кожу щек. В этот момент она уже не казалась ни красивой, ни гордой. Видел бы ее Султанбаев, он ни за что не принял бы ее в свою личную гвардию.

— Заткнись, — велел Белов, хватая ее за затылок, чтобы уложить на пол.

Отчаянно сопротивляясь, она продолжала вопить.

К счастью, Хафиз за прозрачной перегородкой ее не слышал, поэтому вопли за спиной никак не отразились на его реакции. Вращая баранку, он дал задний ход, чтобы развернуться на сто восемьдесят градусов.

Багила не унималась. Слушать ее было невыносимо.

— Да заткнешься ты?

Убрав ту руку, которой Багила держалась за лицо, Белов отвесил ей пощечину. Крик оборвался, но тут же раздался другой звук, глухой и басовитый: бо-ом! Многотонный «Мерседес» встряхнуло.

Что-то пробило пуленепробиваемое окно, и голова Хафиза попросту исчезла, оставив после себя бесформенное розовое облако. Потом бронированная перегородка утратила прозрачность и приобрела такой вид, будто в нее плеснули красной краской. Багила машинально отшатнулась и снова крикнула, но на этот раз коротко и отрывисто, поэтому приводить ее в чувство больше не пришлось.

— Стреляли сверху, слева, — сказал Белов. — Значит, выходим через левую дверь.

— Что? — спросила Багила, глаза которой были бессмысленными, как у трехмесячного младенца.

Не тратя время на объяснения, Белов открыл свою дверцу и выкатился на асфальт, увлекая казашку за собой. Мгновением позже прозвучало повторное бом , гораздо более громкое, в крыше «Мерседеса» возникла дыра, а сиденье, только что покинутое Багилой, ярко вспыхнуло и загорелось.

Били бронебойно-зажигательными пулями. Калибра 14,5 миллиметра, как определил Белов. Это означало, что в одном из окон заброшенного цеха установлено противотанковое ружье, интервал стрельбы которого четыре-пять секунд.

— Сразу после следующего выстрела, — сказал Белов, — беги за угол.

Багила кивнула. Она сидела на корточках, раздвинув ноги так, что можно было увидеть, какого цвета у нее нижнее белье, но не замечала этого. В одной руке у нее была сумочка. Пальцы второй находились во рту, прикушенные зубами.

Бронебойное орудие бабахнуло опять и снесло машине прикрытия половину капота. Но двигатель каким-то чудом не заглох, и автомобиль, отчаянно дымя, стал удаляться задним ходом, покидая опасное место. Вслед ему били короткими автоматными очередями. Потом лобовое стекло обрушилось, и автомобиль замер, работая на холостых оборотах. Оттуда выскочили двое охранников и, пригибаясь, побежали к цеху. Один был в костюме, второй носил кепку, примеченную Беловым еще в аэропорту. Пистолеты в их руках наперебой палили по оконным проемам, откуда велся огонь. Они что-то кричали по-казахски.

Снова громыхнул крупнокалиберный заряд. Охранника в костюме взметнуло в воздух, перевернуло параллельно земле и отбросило на добрых три метра. Из его продырявленной груди валил дым. Его пистолет откатился под подбитый «Мерседес».

Рывком поставив Багилу на ноги, Белов встряхнул ее и заорал:

— Шевелись! Бегом!!!

Она повиновалась и кинулась наутек, хромая на подламывающихся каблуках. Нырнув под «Мерседес», Белов достал еще теплый, пахнущий порохом пистолет. Обойма оказалась наполовину пуста, один патрон был загнан в боевую камеру.

Выскакивая из своего укрытия, Белов надеялся, что уцелевшего охранника не учили палить по любой движущейся цели. Так оно, по счастью, и было. Завидев Белова, казах в матерчатой кепке опустился на колено и принялся методично опустошать магазин своего пистолета, направляя ствол в окна цеха, но, скорее, наугад, чем прицельно.

— Жугир! — крикнул он. — Каш, каш!

Наверное, советовал Белову убегать.

— Сам каш, — откликнулся Белов, укрывшийся за забором. — А еще лучше — прикрывай. Патроны есть?

Казах понял.

— Есть жездер, — закивал он. — Много патрон.

— Так действуй.

Держа пистолет зубами, Белов перемахнул забор и ринулся ко входу в здание. Прежде чем он оказался в мертвой зоне, бронебойщик умудрился наклонить ствол и выстрелить. В асфальте образовалась дыра величиной с кулак, по ногам бегущего Белова хлестнуло гудроновым крошевом и щебенкой. В следующую секунду он уже прижимался к стене, а сверху, нелепо дрыгая ногами, падал бронебойщик, подстреленный охранником в кепке. Врезавшись головой в асфальт, он осел бесформенной кучей, а ружье, теряя сошки, со звоном покатилось в сторону.

Если Белов не ошибался, то наверху оставался только один, тот, что поливал машины скупыми автоматными очередями. Решив применить древний, как сама война, трюк, он ворвался в цех, горланя во всю ивановскую:

— Двое остаются у входа! Остальные за мной!

Его голос раскатился по пустынному зданию, отражаясь гулким эхом от голых стен и лестничных пролетов. Наверху раздались бегущие шаги — автоматчик пустился в бегство. Этого Белов и добивался. Очень уж не хотелось напороться на пулю в начале славных дел.

Вместо того чтобы подниматься по лестнице, он, стараясь ступать бесшумно, пересек захламленный первый этаж и выглянул из проема наружу. Расчет оказался правильным. Автоматчик как раз сиганул сверху на кучу песка, поросшую бурьяном. По-видимому, этот путь отхода был намечен заранее. К превеликому удовольствию Белова.

— Не двигайся, — скомандовал он, когда автоматчик шумно приземлился в песок.

Вместо того чтобы подчиниться, тот выпустил веер пуль, ориентируясь по голосу. Пустая затея. Догадываясь, какой будет реакция киллера, Белов давно спрятался за бетонный блок. Плевки раскаленного металла в бессильной злобе забарабанили по стене. С таким же успехом ее могли жалить разъяренные осы.

II

Когда стало тихо, Белов пригнулся и высунул голову из укрытия. Автоматчик, не разбирая дороги, бежал по двору. Отстреливаться он больше не пытался. Наверняка его охватила паника, и он уже видел, как район оцепляют грозные спецназовцы в касках и бронежилетах.

Держа пистолет на уровне плеча стволом вверх, Белов бросился в погоню. Флажок предохранителя был предусмотрительно сдвинут. Оставалось улучить момент и прострелить беглецу ногу. Дело нехитрое. Тем более что разряженный автомат был брошен на ходу за ненадобностью.

Площадка, загроможденная ржавыми бочками и развалившимися ящиками, заканчивалась глухой стеной, в которой имелся только один выход — там, где была повалена (скорее всего, умышленно) бетонная плита. Не слишком торопясь, Белов некоторое время следовал за бегущим, а когда тот приготовился юркнуть в провал, резко опустил ствол и произвел серию беглых выстрелов.

Ноги беглеца подкосились, по инерции он сделал еще несколько шагов и рухнул лицом вниз.

Приблизившись, Белов увидел то, что и ожидал увидеть: обе штанины лежащего быстро пропитывались кровью.

«Слишком быстро, — дал справку внутренний голос. — Прямо-таки стремительно».

Выругавшись, Белов присел и перевернул раненого на спину. Ему не было и тридцати, на верхней губе чернели реденькие, как у китайца, усы. Преисполненные страдания глаза печально смотрели на Белова. Белков не было видно, так расширились зрачки. Боль или наркотики. Или же сочетание одного и другого.

— Мен енжарландым, — жалобно произнес парень.

— Ага, — сказал Белов, — екалэмэнэ. Только я по-вашему не понимаю. Русский знаешь?

— Я не хотел, — прозвучало в ответ. — Приказали.

— Кто?

Ответа не последовало.

Пока что не настаивая, Белов стащил с раненого штаны и огорченно присвистнул. Доставшийся ему пистолет был не пристрелян и бил намного выше цели. Помимо продырявленной ляжки левой ноги, парень получил пулю в бедренную артерию. Кровь хлестала оттуда, как из поливального шланга. Жить с такой дырой бедолаге оставалось минуты две-три, не больше.

Скомкав штаны, Белов протянул их со словами:

— Прижми к паху… вот здесь… и не отпускай.

Парень часто задышал, его глаза полузакрылись.

— Мен елемин? — спросил он.

Перевода не потребовалось. Белов понимал, что волнует раненого. Он хотел знать, умирает ли он. Убивать людей не так страшно, как погибать самому, — давно проверенная и не нуждающаяся в доказательствах истина.

— Все будет хорошо, — соврал Белов.

Зачем портить человеку настроение перед отходом в мир иной? Особенно если никакого иного мира не окажется, а вместо него поджидает лишь полная темнота.

— Дакелер, — пробормотал парень. — Первя… перевяжи меня.

— Перевяжут, — пообещал Белов. — Но сперва ты должен сказать, кто тебя послал убить меня. Понимаешь меня? Кто? Тебя? Послал?

Парень наклонил голову набок, давая понять, что не намерен отвечать. Он был еще совсем сопляк, мечтающий отрастить полноценные усы, чтобы его таковым не считали. Ему бы этим ограничиться. Но вместо этого он спрятался в засаде и укокошил из автомата одного или двух взрослых мужчин, у которых могли быть жены, дети. Скорее всего, нападение было не первым в его короткой биографии, иначе сопляка не послали бы на столь ответственное задание. Одним словом, церемониться с ним было нечего.

Поискав глазами на земле, Белов поднял погнутый ржавый электрод, распрямил его и приставил к глазу парня.

— Имя заказчика, или я выколю тебе сначала этот, потом другой.

Почувствовав, как железо надавливает на веко, парень всхлипнул и пролепетал:

— Полковник Хакимов. Дал денег… Сказал: русский не должен доехать…

Его язык еле ворочался, как у пьяного. Неудивительно при такой потере крови.

Белов отбросил электрод, осторожно похлопал парня по щекам. Они были холоднее льда. Молоденький киллер умирал.

— Мама, — позвал он шепотом.

Белов начал его тормошить.

— Где полковник сейчас? Как его найти?

Парень не отвечал, косо уставившись в небо. Провожал взглядом свою отлетевшую душу? А была ли она у него? Люди склонны приписывать себе свойства и достоинства, которыми не обладают.

Белов хотел в последний раз потормошить парня, но не успел. За его спиной хрустнул под чьей-то ногой камешек или осколок стекла. У Белова возникло ощущение, что вдоль его хребта прошелся сквозняк.

Дальше следовало ожидать выстрела в затылок или удара ножом в спину.

Ни того, ни другого не последовало.

Схватив валяющийся на земле пистолет, Белов упал ничком, по-кошачьи извернулся, выбросил вооруженную руку вперед и дважды нажал на спусковой крючок.

Клац, клац. Патронов в пистолете не осталось.

III

— Дурак, да? — спросил охранник в матерчатой кепке, глядя на ствол, направленный ему в живот. — А если бы был заряжен?

То еще одним казахом стало бы на свете меньше.

Белов не стал высказывать свою мысль вслух, а молча перевел взгляд на Багилу, стоящую рядом с охранником. Правое колено у нее было ободрано, прическа пришла в полнейший беспорядок. Она смотрела на Белова, как на последнего изверга.

— Какого хрена вы сзади подкрадываетесь? — буркнул он, вставая.

— Мы просто подошли, — сказал охранник. — Только незаметно.

— Ко мне не надо подходить незаметно.

— А ты не позволяй этого делать.

В принципе охранник был прав и хорошо владел русским языком. Кроме того, он проявил себя храбрым мужчиной и метким стрелком. В общем, Белову он импонировал. Продолжать препираться он не стал.

— Олег, — сказал он и хотел протянуть руку, но, взглянув на нее, удержался.

Багила покивала растрепанной головой:

— Она у тебя в крови. — Казашка выставила вперед указательный палец. — В крови этого несчастного мальчика. Ты его пытал перед смертью.

— Мальчик убил капитана Шарипова, — заступился охранник в кепке. — А второй мальчик еще двоих наших ребят. Будь моя воля, я бы этому скоту так просто умереть не дал. Не просто попугал бы железкой, а кожу с него живьем содрал.

— Садисты, — процедила Багила. — Как вы мне все надоели.

Повернувшись к мужчинам спиной, она пошла прочь, оступаясь на высоких каблуках.

— Я капитан Ертаев, — сказал охранник и, сняв свою дурацкую кепчонку, чтобы вытереть перепачканную физиономию, превратился во вполне симпатичного дядьку. — Идите с ней, за вами сейчас подъедут. — А мне тут нужно прибраться немного.

Он протянул пятерню. Не для того, чтобы пожать Белову руку. Показал глазами на пистолет, являвшийся теперь вещественной уликой.

— Про отпечатки не забудь, — сказал Белов.

— Учи ученого, — ухмыльнулся Ертаев.

Не сговариваясь, они одновременно взглянули на покойника. По его губам ползала пчела, а он равнодушно пялился в небо.

— Что-то сладкое съел, наверное, — поделился своими наблюдениями Белов.

— Пацан еще, — пожал плечами Ертаев. — Новое поколение как выбрало пепси, так все никак не остановится.

— До встречи, — сказал Белов и побежал догонять Багилу.

— Увидимся, — отозвался Ертаев.

Ничего особенного сказано не было, а все равно знакомство оставило приятное, теплое чувство.

— Ты меня здорово прикрыл, — крикнул Белов, прежде чем скрыться в цехе.

— Ты правильно сориентировался, — крикнул Ертаев в ответ.

Синхронно ухмыльнувшись, мужчины потеряли друг друга из виду.

IV

Мы часто расслабляемся слишком рано. Решаем, что опасность миновала, а она тут как тут. Словно кошка, подстерегающая чирикающих воробышков. Зазевался — пропал.

Примерно такие мысли пронеслись в голове Белова, когда, выйдя на недавнее поле боя, он увидел высокий, элегантный микроавтобус белого цвета, притормозивший вплотную к Багиле. Хотя, конечно, мысли не были стройными и состояли не из гладких фраз. Какие-то отрывочные слова (преимущественно маты), секундные образы.

До Багилы было три шага. Стремительно делая их, Белов успел заметить марку микроавтобуса. «Еще один «мерс», — машинально определил он, дернув казашку на себя.

— Что вы… — вырвалось у нее.

Белов толкнул Багилу себе за спину, заслоняя ее корпусом. Чего он этим добивался? Почетного права схлопотать пулю в сердце и геройски погибнуть на чужбине? Ни оружия, ни бронежилета… И все же Белов поступил так, как поступил, и менять что-либо было поздно.

— …делаете?! — завершила возмущенную реплику Багила, после чего сделала два шажка на каблуках, оступилась и с размаху села на асфальт.

Едва передняя дверца успела приоткрыться, как Белов распахнул ее настежь, ухватил за воротник сидящего внутри водителя, рванул на себя и, убрав руку, захлопнул дверцу.

Раздался глухой удар и болезненный возглас. Конечно, противник был выведен из строя ненадолго, да и оружия у Белова не было, однако он сделал хоть что-то, дабы повысить собственные шансы на выживание. И Багила, если бы не была раззявой, давно бы успела сбежать. Но нет, она сидела на месте, неприлично широко разбросав ноги по асфальту. Черная прядь растрепавшихся волос падала ей на лицо, полностью закрывая правый глаз.

— Ты просто псих, — сказала она, сдувая прядь в сторону.

Начиная догадываться, что он натворил, Белов почувствовал, как его шея, лицо и, главное, уши наливаются нестерпимым жаром.

— А в чем дело? — спросил он задиристо, не желая признавать, что свалял дурака.

— Одних людей пытаешь, других лупишь ни за что ни про что, — произнесла Багила, поднимаясь на ноги и, морщась, ощупывая ягодицы. — Синяки будут, — пожаловалась она.

— Да кто их там увидит, — брякнул Белов и покраснел еще сильнее.

Надо же такое сморозить! Своей фразой он словно ставил под сомнение наличие у Багилы любимого мужчины. Она и в самом деле оскорбилась, холодно обронив:

— Кому надо, тот увидит!

Дверца «Мерседеса» снова приоткрылась. На этот раз опасливо.

— Успокоился? — спросил изнутри мужской голос.

— А я и не волновался, — заявил Белов.

Ему по-прежнему было чертовски стыдно, и именно поэтому он вел себя развязно, если не сказать по-хамски.

Из кабины выглянул водитель, лоб которого уже начал приобретать синюшный оттенок, а нос сочился кровавой юшкой.

— Меня за вами послали, — буркнул он.

— Представляться надо, — сказал Белов.

— Да ты же сразу драться полез! — возмутился водитель.

— Представился бы — не полез.

Пока они так препирались, на улицу с двух сторон съехалось превеликое множество всевозможных автомобилей, с мигалками и без, оглашающих воздух сиренами и просто рычащих моторами. Зевак скоренько оттеснили на задний план, а там и вовсе разогнали. Появились носилки, забегали санитары и полицейские. На Белова и Багилу поглядывали с любопытством, но подходить к ним не спешили. Вероятно, она высоко котировалась среди местных силовиков и подала полицаям незаметный знак, чтобы их не беспокоили.

Зато Ертаев приблизился к ним совершенно по-свойски.

— Порядок, — доложил он. — Парнишку и его автомат пришлось наверх оттащить. — Он подмигнул. — Оттуда стрелял, там и погиб, так оно лучше будет.

Белова подмывало спросить про полковника Рахимова, но он прикусил язык. Не следовало открываться перед малознакомыми людьми. В Африке Белова предал и подставил человек, который должен был его прикрывать и защищать. Ошибиться может любой, а повторяют ошибки лишь кретины. Не хотелось Белову ходить в дураках, хотя после инцидента с водителем он чувствовал себя все еще глупо.

— Ну залезайте, залезайте, — поторопил Ертаев. — Незачем тут светиться, а то ненароком какой-нибудь независимый журналист заснимет.

— А что, — спросил Белов, — водятся у вас еще такие?

— Попадаются. — Ертаев галантно открыл дверцу перед Багилой. — Прошу, мадам.

— Мадам, — сердито обронила она, забираясь в микроавтобус. — Я, наверное, теперь на чучело похожа. Из-за него… — Она наградила испепеляющим взглядом Белова, последовавшего за ней. — Такой костюм испортил!

Вот она, женская признательность за профессиональную заботу.

Белов вздохнул.

Присоединившийся к ним Ертаев протянул сумку, предусмотрительно прихваченную из подбитого лимузина.

— Ваши вещи, — бодро произнес он, подмигивая.

— Спасибо, — сказал Белов, осматриваясь.

Было такое впечатление, что они очутились в секретной лаборатории на колесах. В салоне было тесновато, зато обставлен он был по последнему слову техники: тут тебе и подслушивающая аппаратура, и радары, и компьютеры, и много всякой другой всячины.

Мягко тронувшись с места, чудо-автобус покатил прочь, провожаемый многозначительными полицейскими взглядами. Двигатель работал на удивление тихо, рессоры были отрегулированы так, что тряска почти не ощущалась.

— Знатная колесница, — одобрил Белов.

— Шагаем в ногу с техническим прогрессом, — прогундосил водитель, шмыгая носом. — Вернее, едем.

Нормальный парень, хоть и жертва тоталитарного режима.

— Ты не сердись, — сказал ему Белов. — Зря я погорячился.

— Да ладно, — буркнул водитель. — Союзники как-никак.

— А вот я вам не прощу, — заявила Багила, оттирая коленку наслюнявленным пальцем. — Никогда в жизни.

— Хотите, я куплю вам новый костюм? — спросил Белов, надеясь, что казашка откажется.

Так и вышло.

— Не хочу, — сказала она. — Мне от вас ничего не нужно. Только и можете, что с женщинами и детьми воевать.

Повернув голову так, чтобы Багила его не видела, Ертаев скорчил комичную мину: ну, ты попал, брат!

— Да не собирался я убивать этого сопляка, — в сердцах сказал Белов. — В ногу целил. А у вашего сотрудника ствол ни хрена не пристрелян.

— Выбирайте выражения, когда находитесь в присутствии дам, — холодно произнесла Багила.

Ертаев украдкой закатил глаза.

— Да я вообще могу молчать! — заявил Белов, после чего совершенно непоследовательно поинтересовался:

— Куда едем? К месту новой засады?

Ертаев фыркнул, а Багила достала мобильник и с кем-то коротко переговорила по-казахски. Потом смерила Белова изучающим взглядом.

— Что такое? — спросил он.

— У вас есть костюм? — спросила она в свою очередь, с сомнением покосившись на сумку Белова.

— Хоронить будете? — пошутил он.

Ертаев захихикал, а Багила даже не улыбнулась.

— Насколько я понимаю, костюма нет, — сказала она.

— Я, между прочим, не по театрам ходить приехал, — напомнил Белов.

Если он надеялся быть услышанным, то напрасно.

— По пути заедем в «Сарыарку», — сказала Багила.

— Какая еще «Сарыарка»? — возмутился Белов.

— Торговый центр. Отличный шопинг.

— Мне не нужен шопинг!

— Может быть, — сухо согласилась Багила. — Но костюм вам просто необходим. Вас примет сам господин Султанбаев.

Усмешка сползла с физиономии Ертаева, словно ему сделали парализующий укол. Спина водителя сделалась прямой и напряженной, как доска.

— Сначала вас хотел видеть министр внутренних дел, господин Мухамбеков, — деловито продолжала Багила. — Но, узнав о покушении, наш президент решил лично разобраться в случившемся. Не явитесь же вы к нему в этом наряде. — Она покосилась на перепачканные джинсы Белова, потом осмотрела себя. — Да и мне не мешает переодеться. Скорее всего, сопровождать вас во дворец буду я.

Водитель оглянулся, забыв следить за дорогой. Ертаев присвистнул. Белов изо всех сил старался почувствовать себя польщенным.

V

Костюм сидел, как влитой, и обошелся в тридцать тысяч тенге, что равнялось двумстам долларам. На туфли, рубашку и галстук ушло чуть меньше. Покупки оплатила Багила, заявив, что ей выдали специальную карточку на расходы.

В таком случае казна Казахстана понесла немалые убытки, потому что для себя Багила приобрела умопомрачительный светло-серый костюм «Хьюго Босс». На этот раз — брючный. Видимо, ей не давала покоя коленка, потерявшая товарный вид.

В придачу к костюму Багила купила новые туфли, блузку, сумочку и немалое количество бижутерии. Когда Белов поинтересовался, стоило ли растрачивать государственные средства на всю эту ерунду, она заявила, что он сует нос не в свое дело. Пожав плечами, он умолк и стал смотреть в окно на проплывающие мимо виды Астаны. Через пару минут Багила деликатно тронула его за рукав.

— Что? — спросил он, решив разговаривать с ней таким же тоном, который избрала она.

— У меня к вам просьба, — мило улыбнулась Багила.

— Какая?

— Маленькая. — С помощью большого и указательного пальца она показала, насколько маленькая.

— Слушаю, — буркнул Белов, отметив про себя, что будет трудновато не попасть под чары этой восточной красавицы.

— Не говорите господину Султанбаеву, что я… — Багила замялась, подбирая слова. — Что я немножко растерялась во время перестрелки.

Ертаев куда-то исчез, а водитель повернул голову таким образом, чтобы лучше слышать разговор за своей спиной.

— Уши отрежу, — сказала казашка.

В ее голосе прозвучал металл.

Лопоча что-то по своему, водитель сосредоточил внимание на дороге. По-видимому, воспринял угрозу всерьез. Белов с новым интересом поглядел на Багилу, невероятно элегантную в своих обновках. «Гм, — подумал он, — она в самом деле пожалела бронебойщика или притворялась?»

— Разве вы растерялись? — произнес Белов. — Лично я не заметил. Не до того было.

— Вот и умница, — заулыбалась Багила, накрыв его ладонь своей. — Со своей стороны я тоже обещаю помалкивать.

Это было произнесено почти интимным шепотом.

— О чем? — спросил Белов, тоже перейдя на шепот.

— О разных ваших сомнительных высказываниях, шуточках. — Багила перестала улыбаться. — У нас так не принято.

— Но я не гражданин Казахстана.

— Однако некоторое время собираетесь провести здесь, не так ли? И хотели бы, чтобы ваше пребывание в нашей стране было максимально комфортным. Я не ошибаюсь?

— Всего четверо суток, — сказал Белов. — Даже меньше.

– Целых четверо суток, — поправила Багила. — Так что давайте не будем ссориться, договорились?

Она протянула руку. Оставалось только пожать ее. Но разве Белов о чем-то договаривался? Он просто выслушал поступившее предложение, вот и все.

VI

Шпиль над куполом «Белой ставки» вызывал ассоциации с вашингтонским Капитолием или питерским Адмиралтейством. Резиденция была расположена на левом берегу реки Ишим, в самом начале Водно-Зеленого бульвара с его фантастическими зданиями и таким обилием цветов, что от многообразия красок и ароматов голова шла кругом.

— Высота резиденции восемьдесят метров, — сообщила Багила, когда, чинно шагая плечом к плечу, они шли к помпезному входу.

— Со шпилем? — спросил Белов.

Он вовсе не хотел приуменьшить этим достоинства грандиозного строения, однако казашка оскорбилась, будто речь шла о скрытых недостатках ее фигуры.

— Между прочим, — сказала она, задирая свой нос с узкими полумесяцами ноздрей, — у здания есть еще пять подземных этажей.

— Да-а? — преувеличенно восхитился Белов. — И что там?

— Гаражи, технические службы, столовая.

— А еще?

— Ты очень хочешь узнать?

Это было произнесено с такой интонацией, что, поразмыслив, Белов решил: нет, не очень.

— И правильно, — одобрила Багила. — Гораздо интереснее, где нас примут.

Слово «нас» она произнесла так, словно они с Беловым были не разлей вода.

— В кабинете, наверное, — пожал он плечами.

— Не думаю. Для посещения «Белой ставки» есть одно важное условие: если президент на месте, то сюда не попасть, если только ты не министр или не глава другого государства.

— Но мы же попали.

— В том-то и дело.

Они поднялись по ступеням, где их встретили двое мужчин в штатском, один из которых открыл дверь, а второй сделал приглашающий жест: «Прошу».

Пока в исполинском холле с гранитным полом шло согласование визита, Багила продолжала шепотом посвящать Белова в особенности национального пиетета:

— Раз уж президент решил оказать нам такую большую честь, то аудиенция, скорее всего, состоится в одном из залов: Мраморном, Золотом, Овальном либо Купольном. — Багила мечтательно улыбнулась. — Или, по крайней мере, в гостевой комнате.

— Всего лишь? — притворился разочарованным Белов.

Багила приняла это за чистую монету.

— Гостевая комната этой резиденции обставлена и оформлена не хуже Грановитой палаты вашего Кремля.

Белов тихонько присвистнул. Удивляла его не роскошь дворца, а то, что простые люди не только оплачивали все эти резиденции, личные самолеты и яхты, но и гордились этим, как личной собственностью. Содержание царей и царьков влетало народам в копеечку, однако никто не роптал. Хотя не очень-то поропщешь, когда тебе садятся на шею и нещадно эксплуатируют, нахлестывая плетью.

Он продолжал размышлять об этом в лифте, напоминающем жилую комнату, отделанную красным деревом и мрамором.

— Зимний сад, — объявил сопровождающий на третьем этаже.

Войдя туда, Белов подумал, что слухи о великолепии «Белой ставки» весьма преувеличены. Это было не слишком просторное помещение, заставленное обычными белыми кадками с растительностью. В центре торчала довольно убогая бронзовая колонна со львами и орлами. Правда, пахло здесь здорово. А из окна открывался изумительный вид на Байтерек — главный монумент столицы, увенчанный двадцатиметровым стеклянным шаром.

Белов хотел поинтересоваться, что означает сие сооружение, когда прозвучал торжественный голос: «Господин президент республики Казахстан!» — и в помещение зимнего сада вошел немолодой, полный мужчина маленького роста, в котором угадывался тот самый Султанбаев, портреты которого украшали все улицы города. Его сопровождали двое мужчин — один изможденный, с нездоровым цветом кожи и отеками под равнодушными глазами, второй — крепкий, бодрый, с румяными щеками и правильными чертами лица. Когда все трое расселись на трех креслах, установленных у стены, напрягшаяся Багила представила их Белову.

Человек, похожий на Султанбаева, именно им и оказался. Худой старик с морщинистым лицом был председателем Комитета Национальной Безопасности господином Шухарбаевым. Румяного красавца звали Касимом Нурмухамбековичем Мухамбековым, он возглавлял казахское МВД.

Когда Багила представила их Белову, никто не выдавил из себя ни словечка и не расщедрился на приветливый кивок. Сесть ему тоже не предложили, да и не на что было: кроме занятых кресел в зимнем саду никакой мебели не было.

Вообще-то Белов не устал, но терпеть такое высокомерное к себе отношение было не слишком приятно. Приходилось стоять, перетаптываясь с ноги на ногу, под скрещенными взглядами первых лиц государства и чувствовать себя полным ничтожеством. На что, впрочем, и был рассчитан этот маленький домашний спектакль.

Некоторое время Султанбаев разглядывал его своими непроницаемыми черными глазами, блестящими, как маслины, а потом спросил:

— Скажите, уважаемый, вы уже принимали участие в операциях подобного рода?

— Да, — ответил Белов. И добавил, не моргнув глазом: — Неоднократно.

— Хорошо, — кивнул Султанбаев.

Его соратники глубокомысленно закивали тоже. Все три головы замерли и повернулись к Багиле, выступившей вперед в своем изысканном наряде.

— Сегодня, во время нападения, господин Белов проявил себя с самой лучшей стороны, — сказала она. — С его помощью, — она покосилась на Белова, — мы ликвидировали банду террористов. Наверное, они думали, что в машине ехали вы, господин президент. — Она слегка поклонилась в сторону Султанбаева. — Какое счастье, что это были не вы, Манарбек Султанбаевич.

Белов заметил, что во время этой тирады пергаментное лицо комитетчика напряглось, а потом расслабилось. Словно он опасался услышать нечто неприятное, но под конец успокоился. А вот министр МВД реагировал иначе: слушал речь Багилы с саркастической усмешкой.

Белов подумал, что самое время внести ясность в простое дело, вокруг которого зачем-то было напущено столько тумана.

— Прошу простить, — сказал он, — но я вынужден поправить многоуважаемую госпожу Жунзакову. — Произнося эту фразу, он подумал, что очень быстро обучился восточному искусству льстить собеседникам по поводу и без. — Еще в аэропорту я заметил слежку…

— Это были наши люди из Службы Охраны Президента, — поспешно вставила Багила.

Троица государственных мужей слушала обоих со все возрастающим интересом.

— Плюс неизвестный длинноволосый хиппарь, который следил за сотрудниками СОП, — перебил казашку Белов. — Думаю, он предупредил сообщников, уже находившихся в засаде. Покушения на президента не было. Убить хотели меня.

Похоже, Султанбаев почувствовал себя задетым.

— Почему не меня? — запальчиво спросил он.

— Мне сказал об этом один из террористов, — ответил Белов. — Перед смертью.

Султанбаев недовольно засопел и отвернулся. Вопреки здравому смыслу, ему казалось невероятным, чтобы кто-то хоть в чем-то оказался более важным, чем он сам.

Комитетчик и министр допускали такую возможность.

— Кто его убил? — осведомился Мухамбеков.

— Он умер от потери крови, — сказал Белов.

Как будто кровотечение у бронебойщика началось само собой, а не от пули, перебившей артерию.

— Успел что-нибудь сказать перед смертью? — спросил Шухарбаев, переведя взгляд с Белова на Багилу.

Она кивнула:

— Лейтенант Белов его допрашивал.

— И что?

Глаза всех присутствующих уставились на Белова. Поколебавшись, он покачал головой:

— Ничего конкретного. Так, бессвязный бред.

Шухарбаев откинулся на спинку кресла. Мухамбеков досадливо крякнул. Султанбаев поморщился.

— Вы его плохо допрашивали.

— Господин Белов угрожал выколоть ему глаза, — доложила Багила.

— И это не принесло результата? — удивился Султанбаев.

— Парень чувствовал приближение смерти, — пояснил Белов. — И ему было уже все равно, слепым он умрет или зрячим. Было бы неплохо выяснить его личность.

— Мы работаем над этим, — сказал министр МВД.

— Мы тоже, — вставил Председатель Комитета Нацбезопасности.

— А что намереваетесь предпринять лично вы? — спросил Султанбаев, глядя на стоящего Белова.

— Буду думать, господин президент.

Ответ Султанбаеву не понравился.

— Не думать нужно, а действовать, — веско произнес он. — Действовать, действовать и еще раз действовать! — Его взгляд опустился на наручные часы. — Времени у нас совсем мало. Каких-то девяносто с лишним часов. Мы должны срочно отыскать этих мерзавцев.

— Мне понадобится оружие, — сказал Белов.

Султанбаев вопросительно посмотрел на министра МВД. Тот кивнул и посмотрел на Багилу. Она тоже кивнула и обратилась к Белову:

— Оружие будет.

— Это все? — спросил Султанбаев.

— Пока все, господин президент.

Покряхтывая, Султанбаев встал. Его соратники поторопились тоже принять вертикальное положение.

— Все силы Комитета и Министерства внутренних дел в вашем распоряжении, — произнес Султанбаев, уставившись на Белова. — Своей властью я наделяю вас чрезвычайными полномочиями, господин Белов. Оружие вам выделят. Помощники нужны?

— Я…

Белов приготовился сказать, что привык работать не один, но не успел. Президент Казахстана, привыкший, что он все и всегда знает лучше других, ткнул пальцем в Багилу.

— Госпожа Жунзакова передается в ваше полное распоряжение.

Рот Белова беззвучно открылся и закрылся.

— Благодарю за доверие, — воскликнула Багила.

Султанбаев не обратил на нее внимания, глядя Белову в глаза.

— Принимайте все необходимые меры, считайте, что у вас в кармане ордер на любые аресты, обыски и допросы. Понадобится применять оружие, применяйте. — Он взмахнул сжатым кулаком. — Патронов не жалейте и врагов казахского народа не жалейте тоже. В случае успеха никто не потребует у вас отчитываться за свои действия.

— А в случае неудачи? — тихо спросил Белов.

— Неудача исключается, — отрезал Султанбаев, отвернулся и направился к выходу.

Ни он, ни его сопровождающие не сочли нужным попрощаться. Но Белов нахмурился не поэтому. Он вдруг понял, что чувствовали бегущие в атаку солдаты, позади которых выставлялись отряды заграждения.

VII

— По-моему, ты мне не доверяешь, — сказала Багила, когда завтрак подошел к концу.

Угощали их в подземной столовой, угощали как самых дорогих гостей. Выставляя на стол то свежие лепешки, то горячие казахские пончики бурсаки, официант низко кланялся и произносил: «Ауыз тию». Оказалось, это просьба отведать угощение — классическая просьба не обидеть хозяина дома отказом разделить с ним трапезу. А когда Белов пытался отказаться надкусить каждую из традиционных семи лепешек «жети нан», Багила погрозила ему замаслившимся пальчиком:

— Завтрака не оставляй, а ужина не жди, так говорят в народе. Ешь, Олег, ешь. Тебе теперь много сил понадобится.

В последней фразе, как и в неожиданном переходе к общению на «ты», чудилось нечто многообещающее. Тем более что, завтракая, Багила не сводила с Белова загадочного взгляда и ухаживала за ним, как за любимым мужем.

— Да хватит мне подливать, — занервничал Белов, когда его чашка была наполнена в очередной раз.

— Пять-семь пиал за завтраком — это нормально, — сказала Багила. — Привыкай.

— Я-то привыкну, а вот мой…

— Ты о чем?

Белов не ответил, мрачно жуя сухофрукты, поданные на стол. Не мог же он обсуждать с женщиной вместимость своего мочевого пузыря?

Вот тогда-то Багила и упрекнула:

— Ты мне не доверяешь.

— Доверяю, — буркнул Белов.

— Тогда почему молчишь?

Пожав плечами, он признался:

— Надуюсь чаю, в туалет потянет. А вдруг поблизости не окажется?

— Фи, как пошло! — Багила наморщила нос. — Зачем ты посвящаешь меня в эти подробности?

— Но ты же сама…

— Что — сама?

— Обвинила меня в том, что я что-то умалчиваю, — ответил Белов.

Вздохнув, как учительница, вынужденная общаться с бестолковым учеником, Багила сказала:

— Я совсем не это имела в виду.

— А что ты имела в виду? — спросил Белов и, скрывая смущение, стал шарить по карманам в поисках сигарет и зажигалки.

— Ведь тот мальчик тебе что-то сказал, — напомнила Багила, деликатно делая маленькие глотки чая.

— Где ты видела мальчика? — вскипел Белов. — Что это за мальчики такие двадцатипятилетние? С автоматами да пушками!

Официант и три посторонних посетителя столовой повернулись на шум и вытянули шеи, сделавшись похожими на обеспокоенных степных хомячков.

Или на сусликов — Белов их никогда не различал.

Он понизил голос:

— Говорю же, я не хотел его убивать. И пытать не собирался. Так, шуганул слегка.

— Шуганул? — переспросила Багила.

— Припугнул.

— И он тебе назвал заказчика.

Белов посмотрел ей в глаза. Они смотрели твердо и решительно. Белов перевел взгляд на зажигалку и сунул сигарету в губы.

— Здесь не курят! — вскрикнули слаженным дуэтом официант и невесть откуда взявшаяся официантка. Оба казались перепуганными, словно увидели, как кто-то собирается взорвать гранату.

Белов спрятал сигареты. В неудачное время он начал курить. По всему миру разворачивались антиникотиновые кампании. Забавно, но с курением в общественных местах боролись даже в тех странах, где процветали коррупция и беззаконие. Преступники запросто расхаживали на свободе, тогда как человека с сигаретой ожидало суровое возмездие. Народ травили несъедобными продуктами, фальшивыми лекарствами, паленой водкой и наркотиками, зато этот же самый народ оберегали от табачного дыма. Это было все равно, что обрызгивать дезодорантом скотину, обреченную на убой.

Задумавшийся Белов не сразу понял, что Багила опять подливает ему чая.

— Почему на самое донышко? — буркнул он. — Лила бы сразу до краев.

— У нас это считается невежливым, — пояснила Багила, — ведь настоящий чай должен быть горячим. Так как насчет заказчика? — спросила она без перехода. — Я слышала, что тот… юноша его назвал. И капитан Ертаев слышал.

— Тогда зачем спрашиваешь? — ушел от прямого ответа Белов.

— Я разобрала только, что это полковник, — призналась Багила. — Фамилия трехсложная, заканчивается на «имов». Я сделала запрос, для меня проанализировали все казахские фамилии и выдали семь возможных вариантов.

— Всего-то?

— Вполне достаточно. Итак, это Ашимов… Есимов… Каримов… Касымов… Керимов… Рахимов… или Хакимов…

Перечисляя фамилии, Багила не сводила внимательного взгляда с Белова.

— У тебя отличная память, — сказал он, продолжая тянуть время.

Довериться казашке или нет? Если нет, то как искать этого загадочного полковника? И потом, Белову вряд ли позволят перемещаться по Казахстану самостоятельно. Госпожа Жунзакова приставлена к нему не столько в качестве помощницы, сколько в роли соглядатая. Во всяком случае, боевой опыт у нее отсутствовал… Или наоборот? Может быть, Багила искала возможность смыться, поскольку наверняка знала, что компанию, ехавшую в лимузине, собираются уничтожить?

— Да, память у меня что надо, — сказала Багила. — Все остальное тоже. — Она продолжала смотреть на Белова. — Хочешь убедиться?

Торг становился предельно откровенным. Но не поэтому Белов решил уступить. Как он выйдет на полковника Хакимова без помощи местных спецслужб? Обращаться в полицию? В Комитет безопасности? Но там гораздо больше вероятности напороться на стукача, который сливает информацию террористам. Что касается Багилы, то она хотя бы на виду. Правда, оставался еще симпатяга Ертаев… Мог ли он слышать последние слова умирающего парня? Вполне. Сам услышал, а сотруднице не сказал.

— Ну, выкладывай же, — поторопила казашка. — Мы в одной команде.

— Это так, — медленно произнес Белов, — но тут у вас, похоже, других команд тоже хватает. Кто-то знал о моем приезде. Знал заранее. Не зря в аэропорту торчал тот патлатый шпик. И потом эта засада… Им был известен маршрут, понимаешь?

— Понимаю, — произнесла Багила серьезно.

— Все это означает, что у заговорщиков свои люди на самой вершине власти. Вернее так, — поправился Белов, — заговорщики находятся на вершине и имеют в своем распоряжении неограниченное количество исполнителей.

— Тем скорее нужно вычислить этих скорпионов и вырвать у них жало!

В глазах Багилы загорелись фанатичные огоньки. В принципе изображать патриотизм или порядочность не труднее, чем симулировать оргазм в постели. Белов был уверен, что казашка прекрасно справляется и с первым, и со вторым, и с третьим. Тем не менее пришлось открыться.

— Хакимов, — сказал Белов. — Полковник Хакимов. Мы можем его отыскать?

— Запросто, — ответила повеселевшая Багила, открывая сумочку. — Сейчас позвоню и…

Позвонила не она , позвонили ей . Выслушав невидимого собеседника, она произнесла несколько отрывистых слов на своем языке.

Выругалась, понял Белов, причем грязно.

— Что случилось? — спросил он.

— В морге произошел пожар, — ответила Багила, вставая.

— В каком морге? — не понял Белов.

Рысью подбежал официант, получил деньги и так же проворно удалился.

— В морге судебной экспертизы, — обронила Багила, направляясь к выходу. — Тела обоих террористов полностью обезображены. Теперь их личность не установишь.

— Пожар в морге? — пробормотал Белов. — Там же кафель повсюду, железо. Чему там гореть?

— Взорвалась большая емкость метилового спирта, который используют для изготовления формалина. Наверное, погибший санитар курил, когда наливал себе дозу. Загорелись простыни, пластиковые носилки. Остальное следствие установит. — Помолчав, Багила заключила: — Только нам от этого не легче.

Выйдя из здания «Белой ставки», они стояли на большой пустынной площади и щурились от яркого солнца.

— Что будем делать? — спросил Белов.

— Для начала устроим тебя в гостиницу, — сказала Багила. — Пока то да се, мне выдадут всю информацию по Хакимову. Ну и поедем к нему, если не возражаешь.

— Не возражаю, — сказал Белов и посмотрел на часы.

Назначенный террористами срок неумолимо сокращался.

VIII

«Королевский отель» находился в самом центре Астаны, в десяти минутах ходьбы от резиденции. Войдя в темно-синий холл, Белов понял, что ему здесь нравится. Благородный синий цвет был повсюду. Эстет заметил бы, что полосатые красно-желтые обои номера неважно сочетаются с мягкой мебелью и ковром синего цвета, однако Белова это вполне устраивало.

— Мне нравится, — сказал он, пройдясь по комнате.

— Мне тоже, — отозвалась Багила из ванной комнаты.

Что-то в ее тоне настораживало. Окинув номер взглядом, Белов обнаружил, что кровать здесь двуспальная и застелена на двоих.

— Я приму душ первой, не возражаешь? — крикнула Багила.

— Что значит — первой? — забеспокоился Белов.

— Это значит всего лишь, что ты второй, глупый.

За дверью полилась вода и раздался смех, который в литературе принято называть заливистым. Белову он показался вызывающим. И ему категорически не понравилось обращение «глупый». Не то чтобы он обиделся, нет. Просто этим Багила как бы предъявляла на него права. Приучала Белова к мысли, что он временно переходит в ее собственность.

— Тоже мне, Шахерезада, — буркнул он, плюхнувшись в кресло с айфоном в руке.

Самоуверенность, с которой казашка обосновалась в его номере, раздражала, однако куда сильнее беспокоил Белова пожар в морге. Он знал, что метиловый спирт относится к легко воспламеняющимся жидкостям, но сильно сомневался в том, что пожар произошел случайно. Слишком много случайностей.

Решив, что пора познакомиться с Багилой Жунзаковой поближе, Белов подключился к Интернету, вошел в закрытый банк данных ФСБ России и ввел данные своей напарницы. Поиск занял две минуты. Наконец, на экранчике айфона появился электронный текст.

Багила состояла в Службе Охраны Президента Республики Казахстан с 2007 года и успела обзавестись звездочками капитана, что снова неприятно задело Белова, ходившего в старших лейтенантах. Характеристика Багилы была самой лестной. Там говорилось, что она добровольно берется за выполнение заданий, сопряженных с потенциальным риском, умеет мобилизовать физические и психические возможности, безупречно владеет многими видами оружия и приемами рукопашного боя. Безупречное состояние здоровья, высокий уровень интеллекта и отсутствие семьи сулили ей блестящее будущее. Она показывала довольно высокие результаты в состязаниях по легкой атлетике, имела спортивный разряд по плаванию и некоторое время состояла в сборной по волейболу. В общем, как говорилось в одном старом добром фильме, «студентка, комсомолка, спортсменка, наконец, просто красавица».

Компромата на Жунзакову в архиве не оказалось. В общем: не состояла… не привлекалась… не отбывала…

Белов выключил айфон. Что-то здесь было не так. Он ведь помнил, как эта супервумен верещала не своим голосом, оттягивая пальцами кожу щек. Какая из нее телохранительница! Или просто растерялась от неожиданности?

Надо проверить, решил Белов.

— Эй, — крикнул он, — я ведь удовлетворил твое любопытство, теперь твоя очередь…

— Кто кого должен удовлетворять, не слышу? — отозвалась Багила. — Какая очередь?

Тихонько выругавшись, Белов встал и подошел к двери ванной комнаты, за которой продолжала шипеть вода, проливаемая так щедро, словно казашка решила уморить жаждой жителей любимой столицы.

— У меня к тебе вопрос, — сказал Белов.

Коротко и ясно. Не оставляя места для разного рода двусмысленностей.

— Какой? — осведомилась Багила, прекратив мурлыкать под нос незатейливую казахскую песенку.

— У тебя есть темные очки? — спросил Белов.

— Нет, я ими не пользуюсь. А что?

— Что же ты тогда за телохранитель? По-моему, они все поголовно в черных очках.

Багила снисходительно засмеялась:

— Так это же в кино, глупый.

Нет, глупым Белов не был. А вот госпожа Жунзакова проявила себя полной дурой и профанкой. Она не знала такой простой вещи, что охранники президентов почти всегда работают в черных очках на каких-либо массовых мероприятиях. Во-первых, затемненные стекла снижают усталость и напряжение глаз при многочасовой работе. Во-вторых, помогают скрывать направление взгляда, так что окружающие не видят, куда в настоящее время смотрит охранник. И, в-третьих, в солнечную погоду они позволяют быстрее обнаружить блики оптики или оружия.

Конечно, Багила Жунзакова могла и не пользоваться очками, выполняя какие-то другие функции. Но знать , зачем их носят сотрудники, она была просто обязана. Ведь, судя по служебной характеристике, ее чему-то учили, к чему-то готовили.

Белов горько усмехнулся. С ней было все ясно, она была подсадной уткой и, возможно, шпионкой. Если его худшие опасения верны, то не стоило с ней откровенничать. Ни в коем случае.

Дверь резко распахнулась, застав его врасплох. Прямо перед ним стояла окутанная паром Багила. Приняв душ, она набросила белый махровый халат, висевший в ванной. Увы, запахнуться она не успела, пояс висел у нее в руке, подобно причудливой белой змее.

— И что мы здесь делаем? — спросила она, заводя пояс за спину, чтобы затянуть его на талии.

Полы халата разъехались сильнее. Белов поспешно поднял взгляд чуть ли не до потолка.

— Ты ведь не слышала, — пробормотал он. — Пришлось подойти поближе.

— Теперь я тебя прекрасно слышу, — заверила его Багила.

Чувствуя, что его уши становятся горячими, Белов ушел в глубь номера и там, не оборачиваясь, отчетливо произнес:

— Ты должна уйти.

За спиной прозвучал торжествующий смешок:

— Я тебя смущаю?

— Хуже, — сказал Белов. — Я тебе не верю. В Службе Охраны Президента ты нужна, как пятое колесо. У тебя нет ни боевого опыта, ни хотя бы учебных навыков. Ты попросту шпионишь за мной. И почти наверняка ты ведешь двойную игру.

— Ошибаешься, Олег, — тихо произнесла Багила. — Я не предательница.

— Тогда убеди меня или убирайся. У тебя есть ровно пять минут.

Вытащив пачку сигарет, Белов шагнул в сторону балкона.

— Ты хочешь, чтобы я с тобой переспала? — прозвучало за его спиной. — Я согласна.

— Дура! — бросил он и отправился курить, довольный, что наконец-то представилась возможность отквитаться за то, что казашке вздумалось называть его «глупым».

Иных поводов для радости не было. Разоблачение Багилы ничего не давало Белову. Наверное, следовало хотя бы подождать, пока она сообщит сведения о полковнике Хакимове. Но сделанного не воротишь. А жаль, жаль…

Затянувшись, Белов посмотрел на часы. В его распоряжении было трое с половиной суток.

IX

С высоты девятого этажа Астана казалась игрушечной. Не настоящий город, а макет, построенный в подражание мировым стандартам. Все здания были новенькими, чистенькими, аккуратненькими, но больше ничего хорошего сказать о них было нельзя. Просто нагромождение стандартных спальных многоэтажек, среди которых там и сям торчали такие же типичные небоскребики, не впечатляющие ни размахом, ни архитектурными очертаниями. И все же что-то милое, трогательное было в этом городе, представлявшем собой заново отстроенный Целиноград. А еще здесь проживали более семисот тысяч человек, которым грозила страшная, неумолимая смерть. И времени, чтобы их спасти, было очень, очень мало.

При мысли об этом Белов опять взглянул на часы. С того момента, как он закурил, прошло сорок пять секунд. Сигарета сгорела до половины.

Видимо, Багила тоже следила за временем. Она не хотела терять и пяти минут.

— Иди сюда, — позвала она. — Не хочу говорить на балконе, там могут услышать.

Белов подчинился не раньше, чем сделал еще несколько злых, отрывистых затяжек. Погасив сигарету, он вернулся в номер. Багила сидела на краю кровати, сложив ладони между плотно сжатыми ногами. На Белова она не глядела. Опустив голову, смотрела в пол, устланный синим ковром.

— Я действительно только числюсь в Службе Охраны Президента, — тихо заговорила она. — Очень большая зарплата, много льгот, высокое положение. Полтора года назад мне присвоили капитанское звание. Для молодой одинокой женщины это блестящая карьера. Мне помог ее сделать начальник СОП, один генерал-майор, фамилию которого называть не обязательно.

— Не называй, — сказал Белов.

— Он был моим любовником. Долго. Устроил меня в свою службу, договаривался, чтобы у меня принимали все экзамены и зачеты, позаботился о моих анкетных данных. Я привыкла чувствовать себя под его опекой, а потом вдруг все кончилось. — Багила подняла голову, давая возможность полюбоваться своим прекрасным, но слегка осунувшимся лицом. — Он завел себе другую, а меня бросил. Я умоляла его, валялась у него в ногах. Все было напрасно, мои слезы не смогли смягчить его сердца. И тогда я отступилась.

«Она много читает любовных романов, — предположил Белов. — Или рассказывает мне заученную легенду?»

— А недавно, — вздохнула Багила, — я обратилась к нему с последней просьбой. Это была унизительная сцена, но со дня на день меня должны были уволить. Так что выхода у меня не было.

«Был, раз ты его нашла», — подумал Белов.

— Продолжай, — произнес он вслух.

— Я попросила бывшего любовника приставить меня к тебе, Олег.

— Зачем?

— Чтобы принять участие в этой операции, — ответила Багила. — Прежде я лишь крутилась возле президента, но никто меня всерьез не воспринимал, потому что видели во мне лишь любимую игрушку генерала Садык…

Она осеклась.

— Неважно, — отмахнулся Белов. — Меня не интересуют ваши дворцовые интриги. И участвовать в них я не собираюсь.

— Короче говоря, — сказала Багила, — эта операция необходима мне, чтобы поднять свой профессиональный статус. Сам президент наблюдает за нами. И если мы справимся, то меня не уволят, а повысят в должности и наградят.

Что ж, это походило на правду. Белов почувствовал, как его сомнения рассеиваются, будто туча гнуса на свежем ветру. Ему стало легче.

— Ясно, — сказал он.

— Теперь моя судьба в твоих руках, — патетически воскликнула Багила и встала.

Так порывисто, что пояс ее халата распустился.

— Пора заняться делом.

— Как скажешь. — Она приготовилась раздеться.

— Прекрати это! — свирепо рявкнул Белов. — И не строй тут из себя Клеопатру. Делом — это значит делом. Что там по Рахимову?

— Сейчас.

Открыв сумку, Багила достала оттуда раскладной планшет, включила его и вернулась на кровать. Белов осторожно обернулся. Убедившись, что поясок халата на месте, то есть на осиной талии казашки, он приблизился. Не глядя на него, она призывно похлопала по матрасу рядом с собой. Белов остался стоять. И независимо скрестил руки на груди.

— Мне прислали досье на трех полковников, — сказала Багила. — Первый служит в погранвойсках на границе с Китаем.

— Далековато отсюда, — решил Белов.

— Второй полковник из дорожной полиции…

— Отпадает.

— Третий из военно-воздушных сил, руководит военным аэродромом в сорока километрах от Астаны.

Белов, заподозривший, что молоденький киллер его попросту обманул, перевел дух.

— А вот это наш клиент, — сказал он.

— Аэродром совсем маленький. — Багила подняла глаза на Белова. — Способен принимать только самолеты третьего класса. Небольшие «аны», «яки», вертолеты…

— То, что нужно.

— Полковник Кадыр Хакимов замещает погибшего командира базы. Кроме того, он является депутатом маслихата.

— Это что за х… — Вовремя остановившись, Белов закончил: —…за хренотень такая?

— Местные советы, — пояснила Багила.

— Как при социализме?

— Сейчас жизнь лучше, чем при социализме. Справедливей, осознанней.

Белов поморщился, как от кислого. Не хотелось ему выслушивать лекции о достоинствах политического устройства Казахстана. Особенно от особы, которая даром ела хлеб, который мог бы получать кто-то другой. После того, как Белов узнал подноготную Багилы, он больше ни разу не назвал ее мысленно Багирой. Кошкой она была, а не пантерой. Обыкновенной домашней кошкой, ленивой, хитрой и избалованной.

— Ладно, — решил Белов, — самое время повидать этого депутата мюсли-хаты.

— Маслихата, — поправила Багила. — Может, сначала отдохнем перед дорогой?

Давая понять, насколько заманчиво ее предложение, она упала на кровать, раскинув руки.

— Собирайся, — велел Белов. — У тебя десять минут.

Багила с сожалением встала.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин, — сказала она. — Но мне понадобится полчаса.

— Тогда я поеду один.

— На чем? — лукаво осведомилась Багила. — Машина моя.

Белов почувствовал себя припертым к стенке.

— Двадцать минут, — сказал Белов. — И ни секундой больше.

Он успел выскочить на балкон до того, как коварная напарница избавилась от халата.

X

Спустя полчаса они катили по асфальтовой полосе, проложенной через бурую степь. У Багилы был маленькая, проворная «Хонда-джаз» жизнерадостной розовой расцветки. Мордаха у этой малютки была глазастая и симпатичная, как у стрекозы. Назначив спутницу своим штурманом, Белов сел за руль.

Сзади за поясом брюк у него торчал девятимиллиметровый «Глок», доставленный Багиле и торжественно врученный Белову. Пистолет, сделанный из сверхпрочной пластмассы, был непривычно легок, зато сидел в руке как влитой и мог стрелять очередями. Тридцать один заряд в магазине — это вам не шутки! Наверное, выдать скорострельную модель распорядился президент, призвавший Белова не жалеть ни патронов, ни врагов народа.

Думать об этом было забавно, но вообще-то лейтенанту Олегу Белову было не до смеха.

Глядя на серую ленту, наматывающуюся на колеса, он размышлял о том, что зря оставил Багилу одну, пока она переодевалась и красилась. Никто не должен был знать о том, куда они направляются. Но не отправила ли казашка эсэмэску с указанием предстоящего маршрута? Можно ли ей доверять? Или история, поведанная ею, была всего лишь правдоподобной, а не правдивой?

Гадать долго не пришлось. Скосив глаза в боковое зеркало, Белов увидел белый микроавтобус, пристроившийся в фарватере. Память услужливо подсказала, что этот же микроавтобус марки «Газель» мелькнул в автомобильном потоке при выезде из Астаны, а потом еще раз попался на глаза на заправочной станции.

— Могу тебя обрадовать, — сказал Белов, — за нами тащится хвост.

Багила обернулась.

— Стекло тонированное, — пожаловалась она, — не вижу, кто сидит за рулем.

— Иногда не обязательно видеть. Достаточно знать.

— Что ты этим хочешь сказать? — прищурилась Багила.

— Сказал, что сказал, — буркнул Белов.

— Понятно. Меня подозреваешь?

Не отвечая, Белов пересек шоссе и повернул направо.

— Зачем на проселок? — спросила Багила неожиданно охрипшим голосом. — На трассе, по крайней мере, другие машины едут.

— Боишься?

— Боюсь.

Она не врала. Ее лицо стало бледным, а губы безвольно дрожали.

— Ты кого-нибудь извещала, куда и зачем мы направляемся?

— Нет! Клянусь будущим ребенком!

Белов еще раз взглянул на нее. Или она говорила правду, или он ничего не понимал в женщинах.

А кто из мужчин понимает их по-настоящему?

— Пристегнись, — распорядился Белов, набрасывая ремень на плечо. — И не паникуй. Положись на меня.

— Но здесь так безлюдно, — сказала Багила, беспрестанно озираясь.

— Вот именно, — согласился Белов. — Это то, что нужно.

— Кому нужно?

— Нам.

Заподозрив подвох, Багила воскликнула:

— Эй! Учти, у меня другой машины нет!

— Это не беда, — пробормотал Белов, поглядывая на отражение белой «Газели». — Хуже, если этой не будет тоже.

— У тебя плохое чувство юмора.

— У меня его вообще нет.

Розовая «хондочка» резво прыгала по ухабам, поднимая шлейф пыли, сносимый ветром на восток. За ней, поднимая точно такой же шлейф, только немного пышнее, неотступно скакала «Газель». Дорога виляла по кромке бесконечной балки, по дну которой протекала неведомая речка, поросшая камышами. Оставалось выяснить, будут ли преследователи стрелять или пойдут на таран? Человек опытный выбрал бы второй вариант. Целиться на неровной дороге было бессмысленно. А вот столкнуть легкую «Хонду» вниз водитель автобуса должен попытаться.

Ведь не просто так он решил прокатиться по степи?

Белов прибавил скорость. Микроавтобус — тоже. Его отражение становилось все больше и больше, пока не перестало помещаться в рамки зеркала.

— Хорошо пристегнулась? — спросил Белов.

— Да, — нервно ответила Багила.

Бросив на нее быстрый взгляд, Белов поправил ее ремень безопасности. Раз она клялась будущим ребенком, то, наверное, предполагала вскармливать его грудью.

Едва Белов успел позаботиться о бюсте Багилы, «Газель» стремительно пошла на сближение. Можно было легко избежать опасной близости, однако этого не произошло. Белов не стал резко уходить вперед, словно позволяя микроавтобусу боднуть свой автомобиль в зад. Затем, переключив рычаг скоростей, он придавил педаль газа, и «Хонда» совершила неожиданный рывок вперед. Зарычал мотор, и водитель микроавтобуса остался с носом, когда, по его расчетам, до тарана оставалось лишь двадцать сантиметров и одна-единственная секунда.

— Уф-ф, — выдохнула Багила. — Я уж решила — все.

— Еще нет, — обронил Белов.

Притворяясь напуганным, он заставил машину вращать колеса вхолостую, вилять багажником, рыскать из стороны в сторону. Потом опять убавил обороты, словно опасаясь слишком разгоняться на краю оврага. Увивавшийся позади микроавтобус опять начал сближаться, опасно кренясь на поворотах. Его водитель не берег покрышки и амортизаторы. Наверное, насмотрелся боевиков с эффектными погонями, где машину беглеца долбят бампером в багажник, пока он не слетит с дороги, катясь кувырком на дно пропасти, где непременно произойдет красочный взрыв.

Теперь было отчетливо видно, что водитель в кабине один и что он не многим старше тех ребят, которые обстреляли правительственный лимузин. О причине такого жесткого возрастного отбора догадаться было несложно. Просто полковник Рахимов бросал на убой своих солдатиков, нанимая их за гроши, может, обманывая или запугивая.

Как бы то ни было, парни Рахимова бросались в бой очертя голову. Водителю явно не терпелось сшибить «Хонду» и по-быстрому разобраться с ее пассажирами.

Уже опробованный трюк повторился в точности. Белов вновь притворился очумевшим идиотом, позволяющим подобраться к себе вплотную. Когда же угроза казалась неминуемой, он рванул вперед и призывно завилял багажником.

Но долго так продолжаться не могло. Далеко впереди проселочная дорога уходила вверх по склону холма, а балка сворачивала налево.

— А теперь будет по-настоящему опасно, — предупредил Белов.

— Да? — обреченно произнесла Багила. — А я думала, хуже уже не бывает.

Она издала нервный смешок, напоминающий рыдание.

— Бывает, — успокоил ее Белов, сбрасывая скорость.

Водителю «Газели» надоела эта возня, и он мчался вперед целеустремленно и неудержимо. Ему не терпелось превратить «Хонду» в смятую консервную банку, наполненную кровавым фаршем. Расстояние между машинами стремительно сокращалось.

Три автомобильных корпуса… два с половиной… два…

С такой же неумолимой скоростью приближался поворот. Белов надеялся, что преследователь не замечает этого, сосредоточив все свое внимание, всю свою ненависть на розовой малышке, доводящей его до розового каления.

Ну, давай, давай, жми!

— Оле-е-е-е-е-г!!! — завопила Багила, с ужасом оглядываясь назад.

Придавив тормоз, Белов резко вывернул руль вправо. Добыча ускользнула из-под радиатора разгоряченной «Газели», которая слепо устремилась вперед. Если она и успела задеть задний бампер «Хонды», то лишь по касательной, не причинив автомобильчику особого вреда.

— Бай-бай, — попрощался Белов, шевеля пальцами поднятой руки.

Подпрыгивая и ударяясь днищем о землю, микроавтобус помчался вниз по склону оврага.

Белов заглушил мотор и поставил «Хонду» на ручной тормоз.

— Приехали, — сказал он. — Теперь прогуляемся пешком.

— Хорошо, — покорно согласилась Багила, — но сначала мне нужно пописать.

— Тогда догоняй, — сказал Белов, выбрался наружу и побежал вниз, вынимая из-за пояса пистолет.

Настроение у него было отличное. То есть боевое.

XI

Спускаясь к реке, Белов слышал голоса казахских лягушек, потревоженных в реке. Она была мелкая — даже если очень захочешь, не утонешь. «Газель» лежала на боку, погрузившись во взбаламученную воду лишь наполовину, увязнув мордой в иле и перегородив течение. Камыши на берегу были смяты, но некоторые стебли уже с шорохом распрямлялись. Всплеском выбросило из воды пару серебристых рыбешек, которые извивались на берегу, торопясь вернуться в родную стихию.

— Ну что? — опасливо спросила Багила, бочком спускаясь по склону.

Перед отъездом она догадалась переодеться в шорты и майку, но обула туфли на слишком высоких для пересеченной местности каблуках. Если ей хотелось выглядеть грациозной, то лучше бы она разулась и передвигалась босиком.

Белов вспомнил, какое впечатление произвела на него Багила при встрече, и подумал, что в его глазах от ее грозного имиджа не осталось и тени. Отведя от нее взгляд, он посмотрел на реку, по которой все еще расходились медленные, плавные круги.

— Вылезай, каскадер! — крикнул он.

Подсознание тотчас подбросило картинку из виденного в детстве мультика про двух вредных мышей и доброго кота Леопольда. «Выходи, Леопольд, подлый трус», — вопили они.

Ответа на его призыв не последовало. Микроавтобус продолжал лежать там, где упал; выбираться из него никто не спешил.

— Наверное, его зажало рулем, — предположила Багила, — и он захлебнулся.

Если бы это действительно было так, то Белов рисковал снискать себе лавры нового царя Ирода, избивающего казахских младенцев.

— Живо-ой, — протянул он не слишком уверенно. — Что ему сделается.

— Эй, вы, там! — подала голос Багила и, не дождавшись ответа, наклонилась, чтобы снять босоножки.

Белов поймал ее за кисть руки и заставил выпрямиться.

— Куда ты собралась?

— Как куда? Помочь.

— Кому?

Глаза Багилы округлились. Ей было непонятно, зачем спрашивать столь очевидные вещи. Она показала на микроавтобус, за которым успела образоваться целая запруда:

— Ему.

— Человеку, который собирался нас убить, — кивнул Белов. — И изуродовать твою машину.

Даже последний довод не возымел действия. Резко вырвав руку, Багила отпрыгнула и, сбрасывая на ходу босоножки, сбежала к воде. Белов вытащил из-за пояса пистолет и приготовил его к стрельбе.

— Не перекрывай мне линию огня! — потребовал он.

— Какого еще огня? — спросила Багила.

Валяла дурочку? Или в самом деле не понимала таких элементарных терминов? Белову вдруг расхотелось ее останавливать. Пусть лезет на рожон. Если ее ранят или убьют, к нему приставят другого человека. Не столь хорошо пахнущего и выглядящего, но зато надежного и опытного. Человека, которого не придется подозревать на каждом шагу в измене.

— Шагай-шагай, — сказал Белов, взмахивая стволом. — Там тебя ждут не дождутся.

Прыти у казашки поубавилось. Зайдя в мутную воду по колено, она обернулась:

— Как ты думаешь, пиявки здесь водятся?

— Обязательно, — мстительно ответил Белов. — Вот такие. — Он показал, широко раздвинув пальцы. — Но ты ведь ничего не боишься, верно? Так что иди, не теряй времени.

Сделав шаг, Багила провалилась сразу до шортов, чуть ли не по место, где ноги сходятся с телом. Ойкнув, она расставила руки, чтобы удержать равновесие.

— Бери левее, — распорядился Белов, со всеми удобствами расположившийся на берегу.

Его расслабленная рука с пистолетом лежала на плече, направляя ствол вверх. Для него это была самая удобная позиция, чтобы вести стрельбу. Целиться навскидку у Белова получалось хуже.

Утирая забрызганное лицо, Багила стала карабкаться на борт полузатонувшего микроавтобуса. Указательный палец Белова поудобнее обхватил спусковой крючок.

Добравшаяся до дверцы Багила подергала за ручку. Безуспешно. Она оглянулась на Белова. Он молча наблюдал за происходящим.

Багила легла на живот и свесила голову, чтобы заглянуть в кабину через лобовое стекло. Раздался выстрел. Он прозвучал глухо в отличие от пронзительного вопля казашки. Скатившись с автобуса, она плюхнулась в воду и устремилась к берегу.

— Он… он… — кричала она, указывая на покинутую «Газель».

— Ложись, — крикнул Белов.

— В воду? — плаксиво спросила Багила.

Перекрывая линию огня, она продолжала брести к берегу, с трудом переставляя увязающие ноги. Бюстгальтера она не носила. Мокрая майка так облепила ее грудь, что не оставляла простора для фантазии.

Но Белову было не до эротики. Каждую секунду он опасался, что вот-вот из автобуса высунется водитель и выстрелит Багиле в спину. К счастью, добравшись до мелководья, она упала на четвереньки и, выбившись из сил, продолжила путь ползком.

Опустив пистолет, Белов пустил несколько пуль в корпус «Газели». С такого расстояния они прошивали железо, как картон, а для пущего эффекта Белов стрелял так, чтобы пули задевали поверхность воды и шумно рикошетили. Убивать засевшего внутри идиота он не собирался. Нужно было лишь как следует припугнуть его, заставить сложить оружие и выйти на берег.

Вместо того чтобы задуматься над своим незавидным положением паука в банке, парень открыл ответный огонь. Просунет руку сквозь разбитое окно и пальнет, просунет и пальнет. Пули, конечно, летели куда попало, но звуки выстрелов придали Багиле ускорение. Уже не на карачках, а бегом, низко пригнувшись и свесив руки до земли, как ее дальние человекообразные предки, она покинула простреливавшийся участок берега и схоронилась за трухлявым стволом ивы.

Во время ее отхода на заранее намеченные позиции Белов истратил еще несколько патронов. Всякий раз водитель «Газели» открывал ответный огонь. Если у него были запасные обоймы, то отстреливаться он мог до темноты, а потом попытаться уйти под водой. Белова такая перспектива не устраивала.

Осторожно, чтобы не попасть под шальную пулю, он сместился левее и с первого же выстрела продырявил бензобак. Горючее потекло из отверстия, образуя красивые радужные разводы на поверхности реки.

— Эй, в трюме! — окликнул Белов. — Чуешь, чем пахнет? Если через десять секунд не выйдешь с поднятыми руками, я изжарю тебя живьем. — Раз…

Долго считать не пришлось.

На счет «пять» микроавтобус закачался, выдавая возню водителя внутри.

— Барамым, — донеслось оттуда.

Или что-то вроде того.

— Он говорит, что выходит, — перевела Багила из своего укрытия.

— Скажи ему, чтобы поторопился, — сказал Белов.

— Тезирек, — крикнула Багила.

Раздался треск и хруст выбиваемого лобового стекла. Скорее всего, водитель крушил его сведенными вместе ногами, улегшись на спину. Затем он поднялся из воды, отдаленно похожий на молодого водяного.

— Пистолет, — прикрикнул Белов. — Брось его.

— Каруды таста, — подключилась Багила.

Водитель швырнул пистолет в камыши, вызвав там настоящий лягушачий переполох.

— Ны сытрыляй, — попросил он, подняв руки над головой.

— Иди сюда, — распорядился Белов.

Водитель — совсем молодой и краснощекий парень — двинулся к берегу, гоня перед собой грязную кофейную волну. Его мокрые волосы, облепившие череп, походили на черную шапочку пловца. Он не сводил настороженного взгляда с Белова. Его левое плечо было розовым от крови, смешавшейся с речной водой. И вряд ли причиной этого были пиявки.

— Живей, — сказал Белов, делая манящее движение стволом «Глока».

— Атпаппым, — попросил водитель.

Может быть, Белов расслышал реплику не совсем верно, но перевода ему не потребовалось. Парень просил не стрелять.

Идти ему было тяжело, его шатало. Поднятые руки опустились до уровня плеч, словно собираясь сомкнуться на затылке.

Видя, что он больше не представляет собой угрозы, Багила вышла на открытое пространство, отжимая мокрые волосы. Когда она наклонилась, одна из ее грудей выпрыгнула из выреза растянувшейся майки.

Белов невольно проследил за ней, и в тот момент, когда его взгляд оторвался от пленника, прозвучало три выстрела подряд:

Трах! Трах! Трах!

На груди парня появились три красных отметины — две на уровне сосков, и одна между ними. Не издав ни звука, он опустился на колени, постоял так, все еще держа руки за головой, а потом упал ничком, не позаботившись о том, чтобы защитить лицо. Его спина была красной. Ноги остались в воде.

Перекатившись на земле, Белов направил ствол туда, откуда раздались выстрелы. На мушке оказался капитан Ертаев, держащий перед собой пистолет. В Белова он не целился. Держал свою пушку дулом вниз, довольный сам собой.

— Какого хрена?! — заорал Белов.

— Этот умник собирался тебя убить, неужели ты не понял? — заорал Ертаев в ответ.

Одного взгляда на труп водителя было достаточно, чтобы убедиться в правоте казаха. Покойный носил на теле хитрую сбрую, удерживающую ножны между лопатками. Сам нож успел перекочевать в его правую руку. Похоже, пули капитана сразили его за секунду до того, как он метнул клинок в Белова.

— Ты как здесь? — спросил Белов, выбрав самый насущный вопрос из тех, что вертелись на языке.

— Маячок, — ответил Ертаев, пряча пистолет в наплечную кобуру. — Приказано беречь госпожу Жунзакову, как зеницу ока.

— За мной установлена слежка? — возмутилась Багила.

Капитан посмотрел на ее просвечивающиеся соски и сглотнул, прежде чем ответить:

— Так ведь для твоей же безопасности.

— Тут есть кому позаботиться о моей безопасности, — заявила Багила, глядя на Белова.

Он промолчал. Не потому, что желал сохранить дипломатические отношения с обоими. Просто теперь было неясно, кто из этих двоих работает на противника. Сразу двое? Непохоже. Тогда кто? Капитан Жунзакова? Капитан Ертаев?

— Мог бы связаться с нами по телефону, — сказал Белов.

— Мог бы, — согласился Ертаев. — Если бы заряд не кончился. Я шел сразу за автобусом. Видел, как он вас таранит. Ты молодец, лейтенант.

— Я разве называл свое звание? — сухо осведомился Белов.

— А ты думаешь, базы данных только у вас заведены? — ухмыльнулся Ертаев.

— Он считает, что Казахстан остался в двадцатом веке, — наябедничала Багила.

«Если не в девятнадцатом», — подумал Белов.

— Ты один? — спросил он у Ертаева.

— Стоит свистнуть, и тут будет целое подразделение СОП, — ответил тот. — Желаешь убедиться?

— Пусть оцепят аэродром, — решил Белов. — Сдается мне, что полковник Хакимов попытается смыться.

Говоря это, он неотрывно следил за Багилой. Заметив это, она фыркнула, отвернулась и принялась отжимать майку.

Прочитать правду по ее глазам не удалось.

XII

Станислав Курбатов выплюнул травяной стебель. Не разобравшись, он сунул в рот какую-то дрянь, и теперь рот его был наполнен полынной горечью.

Господи, как же он ненавидел эту казахскую степь!

Она, кстати, платила ему тем же.

Курбатов посмотрел на солнце, напоминающее бледный желток глазуньи. Четверо десантников, выделенных генералом Омаровым, резались в карты. Судя по их репликам, колода была порнографическая. А может быть, они просто воспринимали действительность как сплошную порнографию. Вникать в это Курбатову не хотелось. Будь его воля, он давно бы поднялся над Астаной на самолете и включил бы распылители баков, навешенных под крыльями. Только ради этого он возвратился в ненавистный Казахстан. Поквитаться.

Сунув руку в рюкзак, Курбатов достал оттуда бутылку минералки, отвинтил крышечку и сделал глоток. Вода была теплой и пахла болотом. Сполоснув рот, Курбатов выплюнул воду на землю.

Он и десантники лежали в бурьяне возле дороги к аэродрому. Таких дорог было две, но, позвонив Хакимову, Курбатов предупредил, что из Астаны движется группа захвата. Таким образом, Хакимову оставался только один путь для бегства. Тот самый, который перекрывали сейчас десантники под командованием Курбатова. Полковник был отработанным материалом. Сделал все, что от него требовалось и что он мог (а мог немного, как выяснилось), и теперь подлежал ликвидации.

Курбатов был этому только рад. Чем больше казахов подохнет при его непосредственном участии, тем лучше. Он не различал их по возрасту, полу, вероисповеданию или каким-либо другим принципам. Для него все они являлись врагами. Заклятыми. Ненавистными. Заочно приговоренными к смерти.

Приложив к глазам бинокль, он посмотрел в ту сторону, откуда должны были появиться машины. В том, что полковник Хакимов будет удирать с сопровождением, сомнений не было. Возможно, Курбатов перестарался, расписывая, как опасен москвич, идущий по следу. Но менять что-либо было поздно. Да и зачем?

В окулярах бинокля показались две металлические букашки, ползущие по равнине. Это мог быть только Хакимов со своими людьми. Этой дорогой, проложенной в семидесятых годах прошлого века, почти никогда и никто не пользовался, потому что вела она к давно заброшенному хранилищу горючего.

— Внимание! — произнес Курбатов.

Десантники сбросили карты и защелкали автоматами, готовя их к бою. Не прошло и десяти секунд, как они рассредоточились вдоль дороги, сливаясь с травой в своем камуфляже. Двое заняли позицию значительно левее. Их задачей было пропустить автомобили, чтобы потом напасть с тыла. Остальные двое расположились рядом с Курбатовым.

— Никто не должен уйти живым, — сказал он так, чтобы слышали все. — И не надейтесь на легкую победу. Они будут защищаться.

— Конечно, будут, — сказал десантник с огрызком вместо уха. — Они храбрые мужчины и умеют воевать.

— Главное, чтобы вы умели, — обронил Курбатов.

— За нами не заржавеет.

Для всех четверых десантников русский был родным языком. Они считали себя казахами, защищали Казахстан, но говорили по-русски. Но это не было поводом проникнуться к ним симпатией. Напротив, слышать родную речь в устах казахов было невыносимо. Когда-то они насиловали русских женщин, а теперь коверкали русский язык, вот и все.

— Готовность номер один, — объявил Курбатов, откладывая бинокль.

Он тоже был вооружен автоматом. И не собирался упускать возможность пристрелить парочку косоглазых ублюдков.

— Ты не встревай, — сказал ему корноухий десантник. — Без тебя справимся.

— Акен аузын сыгийн, — процедил Курбатов.

Это было крайне обидное ругательство, за которое могли убить на месте. Но не здесь и не сейчас. В настоящий момент Курбатов являлся для десантников царем и богом. Все, что они позволили себе, — это скосить на него глаза. Ну и хрен с ними. Акен аузын сыгийн .

В тишине стало слышно гудение моторов приближающихся автомобилей. Впереди шел темно-зеленый «УАЗ 469», столь излюбленный военными бывшего СССР. За ним следовал черный джип, на приобретение которого ушло денег больше, чем полковник Хакимов заработал за всю жизнь. Это если вести официальные подсчеты. Но кто занимался ими на территории СНГ?

— К бою, — громко скомандовал Курбатов.

Переползая, как большие пятнистые гусеницы, десантники расположились поудобнее. Стволы их автоматов были направлены на дорогу. Курбатов сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаивая биение сердца. Сейчас ему нужны были твердая рука и зоркий глаз. Если все пройдет удачно, ниточка, протянувшаяся от Хакимова к заговорщикам, будет перерезана.

— Стрелять по моей команде, — сказал Курбатов.

Автомобили были уже совсем близко. Блики солнца сверкали на их боках и стеклах. Курбатов решил атаковать не раньше, чем «УАЗ» и джип окажутся в пятнадцати или, еще лучше, в десяти метрах. Но случилось неожиданное. У какой-то из двух машин лопнул скат, произведя звук, напоминающий выстрел.

Дальше все понеслось с фантастической скоростью.

Кто-то из десантников дал очередь по задней машине. Все это было так неожиданно, что, забыв отдать команду, Курбатов сам нажал на гашетку. С полусекундным опозданием подключились остальные.

Треск автоматов и суматошная поклевка пуль по железу спугнули степных птиц, взметнувшихся в небо. «Уазик» затормозил, дернулся, но так и остался стоять на месте, вздрагивая от града пуль. А вот водитель джипа, сориентировавшийся в обстановке, дал задний ход.

«Уходит», — понял Курбатов.

— Ухо-о-ди-и-ит! — с отчаянием прокричал он.

Из травы поднялся десантник и взмахнул рукой. Маленькое темное яйцо описало в воздухе дугу, ударилось о капот джипа и исчезло в яркой вспышке. Грохот взрыва ударил по ушам. Десантник беззвучно повалился на землю, попытался подняться и окончательно затих с пробитой головой. Рядом с Курбатовым упала какая-то искореженная деталь взорванного автомобиля.

Из джипа выпрыгнули двое. Один успел дать автоматную очередь, после чего подорвался на второй гранате. Второй упал ничком, закрыв голову руками и что-то выкрикивая по-казахски. Это был полковник.

XIII

Стрельба прекратилась так же внезапно, как началась. Держа полковника на мушке, Курбатов направился к нему. Двое десантников, пригибаясь, подбежали к джипу и, распахнув дверцу, отпрыгнули с автоматами на изготовку. Но с теми или с тем, кто там находился, было покончено. Что касается ехавших в «УАЗе», то он превратился в настоящее решето, а из его щелей струилась кровь, смешиваясь с дорожной пылью. Это придавало автомобилю сходство с убитым зверем.

Подойдя ближе, Курбатов почувствовал запах дыма, бензина и теплых человеческих внутренностей.

— Двоих наших положили, — сказал десантник с рассеченной бровью. Не ощущая боли, он машинально слизывал кровь, стекающую из раны.

— Это не я, — быстро проговорил Хакимов, подняв голову, — я не стрелял.

И действительно его пистолет так и остался в кобуре.

Курбатов перевел взгляд на трупы, валяющиеся вокруг машин. Посмотрел на слегка задетого десантника, потом на второго.

— Пригони машину, — сказал он.

Когда парень побежал к автомобилю, спрятанному в балке, Курбатов обратился к десантнику с окровавленным лицом.

— Добей всех, — велел он. — По пуле в башку каждому.

— Алибаев, кажется, еще дышит.

Десантник посмотрел на товарища, который остановил джип гранатой.

— Я и говорю, — кивнул Курбатов. — Добить надо.

Полковник уронил лицо на дорогу и расплакался.

— Не понимаю, — рыдал он. — За что? Что я вам сделал?

— Не ссы, — сказал ему Курбатов. — Живой ведь? Ну и не ной.

Полковник замолчал, вздрагивая всякий раз, когда раздавался контрольный выстрел. Зад его штанов сделался мокрым.

Курбатов приставил дуло автомата к затылку Хакимова.

Тот снова затрясся от рыданий.

— Не надо, — причитал он. — Не стреляй. Пожалуйста, не стреляй.

— А знаешь, — решил Курбатов, — не буду.

Он убрал автомат и посмотрел на внедорожник, едущий по степи. Когда тот приблизился, Курбатов показал, где остановиться. Затем взял Хакимова за шкирку, заставил встать и подвел к внедорожнику.

— Лечь, — приказал он. — Харей в асфальт.

Кряхтя, полковник подчинился. Подмигнув водителю, Курбатов знаками показал ему, что делать. Парень ухмыльнулся и кивнул.

— Поднимешь голову или пошевелишься, — сказал Курбатов полковнику, — стреляю.

— Не надо, — взмолился тот, заподозрив что-то неладное.

— Что ты заладил: не надо да не надо. Задолбал. Лежи и не вякай.

Курбатов призывно махнул рукой.

Дыша жаром, внедорожник медленно тронулся вперед и остановился, наехав на затылок Хакимова. Раздался сдавленный крик. Из ушей полковника потекла кровь.

— Нет, — хрипел он, беспорядочно двигая руками и ногами.

— Ты же сам просил не стрелять, — напомнил десантник с рассеченной бровью.

Все, кроме придавленного Хакимова, засмеялись.

— Сдай назад, — велел Курбатов, все еще улыбаясь.

Внедорожник отъехал, оставив Хакимова корчиться на земле.

— Еще разок? — крикнул водитель из кабины.

— Угу, давай.

Курбатов снова взмахнул рукой. Алчно урча, автомобиль переехал вопящего полковника, а потом, не дожидаясь команды, вернулся задним ходом на исходную позицию.

— Продолжай, — сказал водителю Курбатову, — пока из него все дерьмо не вылезет.

И отвернулся. «Они ответят за все, мама», — мысленно произнес он.

Акт третий. В темпе анимато

I

Как обычному земному человеку, Шухарбаеву Нуртаю Шухарбаевичу хотелось выкурить любимую трубку, выдавить на палитру краски, взять в руки кисть и встать перед девственно-чистым холстом, щедро загрунтованным белой краской. Как государственный деятель, он не мог позволить себе такой роскоши. Тем более сейчас, когда все великие начинания оказались под угрозой срыва, а планы на будущее летели хромой кобыле под хвост.

Страдая от тупой головной боли и сухости в носоглотке, Шухарбаев вопросительно посмотрел на адъютанта, заглянувшего в кабинет.

— Прапорщик Клочков прибыл, — доложил он.

Шухарбаев молча махнул рукой: мол, давай его сюда.

Четким строевым шагом в кабинет вошел сорокапятилетний мужчина славянской наружности и отрапортовал:

— Господин председатель Комитета Национальной Безопасности…

— Не надо кричать, — поморщился Шухарбаев. — Сядь.

Прапорщик Клочков был одним из тех немногих русских, которые променяли родину на судьбу казахских наемников. Он тренировал спецназовцев Комитета на военной базе близ озера Балхаш. Кожа его была грубой и темной, как скорлупа грецкого ореха, и светло-голубые глаза смотрелись на загорелом лице странно. Во всяком случае, для Шухарбаева, предки которого с диким гиканьем скакали по бескрайним степям, сжигая русские города и увозя с собой пленниц и тюки награбленного.

Клочков сел. Прочитать его мысли было так же невозможно, как увидеть содержимое ореха, не расколов его. А, может, и мыслей-то никаких в голове прапорщика не было. Смутные образы, примитивные желания, обрывки воспоминаний. Шухарбаев весьма скептически относился к интеллекту русских после прочтения исторических монографий профессора Олбасынова. Профессор убедительно и ясно доказывал, что казахи ведут род от ариев и всегда были мудрым, просвещенным народом в отличие от тех же славянских варваров. Рассматривая Клочкова, Шухарбаев лишний раз убеждался в этом. Можно было не сомневаться, что прапорщик, вместо того чтобы наслаждаться травяным дымом, предпочитает накачиваться водкой, а потом лезет в споры или драки, как все русские. Но такой человек и был нужен Шухарбаеву. Примитивный, исполнительный, физически крепкий, хорошо умеющий только убивать, убивать и еще раз убивать.

— Готовы ли вы выполнить задание Комитета Нацбезопасности? — прошелестел слабый голос Шухарбаева.

— Если будет приказ, то… — Не договорив, Клочков пожал плечами.

— А если не будет приказа? Если это будет просьба. Личного характера.

— Просьба?

Соглашаться Клочкову не хотелось, а отказывать столь влиятельному человеку было опасно. Вот он и юлил, выигрывая время.

— Так да или нет?

— В принципе я не против, хотя…

Клочков попытался напустить на себя глубокомысленный вид, который настолько не сочетался с его простецкой, грубой физиономией, что в его чертах появилось что-то идиотическое.

Шухарбаев понял свою ошибку.

— Это даже не просьба, — поправился он, — а коммерческое предложение.

— Да? — оживился Клочков.

Глупый толстолобик заглотил наживку.

— Да, — кивнул Шухарбаев.

— Я готов. А сколько мне заплатят?

Он не поинтересовался, что от него потребуется. Он хотел знать, сколько он заработает. Жадный пес. Тупой, злой, жадный пес.

— В Астане работает вражеский шпион, — заговорил Шухарбаев, щелкая суставами распрямляемых пальцев. — Можно было бы арестовать его и отдать под суд, но это заняло бы слишком много времени.

— Ага, понятно, — кивнул прапорщик. — Хотите взять его без шума и пыли. Чтобы шито-крыто. Так?

— Нет. Не так.

Клочков недоуменно замигал своими маленькими голубыми глазками.

— Брать шпиона нерационально, — сказал Шухарбаев. — Лучше от него избавиться. Кардинальным образом.

— Кардинальным, это… пф-ф?

Клочков приставил указательный палец к виску и спустил воображаемый курок.

— Именно, — подтвердил Шухарбаев.

— А какие расценки?

— Пять тысяч долларов.

Клочков расслабленно откинулся на спинку стула. Наступал решающий момент. Было очевидно, что таинственный шпион — никакой не шпион, раз против него нельзя использовать законные методы? Было также очевидно, что у главного комитетчика нет на примете других надежных исполнителей, раз он решил прибегнуть к услугам Клочкова. Таким образом, прежде чем согласиться, нужно было поторговаться. Но, запросив слишком большую цену, прапорщик рисковал покинуть учреждение на носилках, укрытый белой простынкой с красным пятнышком на уровне лба.

Итак? В какую сумму оценить себя, не продешевив и не зарвавшись?

– Итак? — произнес Шухарбаев. — Я жду ответа.

Клочков откашлялся в кулак, лишь немногим уступающий по размерам его голове.

— Пять — слишком мало, — осторожно сказал он.

— Сколько вы хотите? — спросил Шухарбаев, кривя губы.

— Насколько я понял, этот шпион — опасный тип.

— Не для такого мужественного воина, как вы.

Клочков вздохнул. Он привык к тому, что восточные люди не стесняются, применяя лесть в качестве орудия убеждения. Когда не срабатывает лесть, в ход идут оскорбления. Ни то, ни другое не следует воспринимать всерьез, потому что это лишь азиатская традиция выторговывать выгодные условия. А вот когда одна из сторон прекращает торг и умолкает, то жди беды. Азиаты редко угрожают отомстить. Они предпочитают действовать исподтишка, молча.

— Я храбр, но не молод, — заговорил Клочков, подлаживаясь под тон якобы задушевного разговора, принятого на Востоке. — И кто позаботится обо мне, если я буду ранен и больше не смогу держать в руках оружия? Кто позаботится о моей осиротевшей дочери?

Прапорщик уже и думать забыл, когда в последний раз бывал дома. Его дочь, бывшая проститутка, владела собственным массажным салоном и за всю сознательную жизнь не получила от папаши ни одной копейки. Однако речь получилась убедительной, и это было заметно по глазам Шухарбаева.

— Вам заплатят восемь тысяч, — сказал он.

— Позвольте мне подумать несколько дней, господин председатель.

Прапорщик потупил взор, что при его внешности смотрелось достаточно комично.

— Доводилось ли вам когда-нибудь слышать притчу про упрямого осла? — осведомился Шухарбаев со зловещей улыбкой, от которой его постное лицо оживилось и помолодело.

— Это про того осла, который умер от голода в десяти шагах от охапки сена? — почтительно осведомился Клочков.

— Нет, — был ответ. — Про того, который сбросил новый барабан, купленный хозяином, и сам превратился в барабан.

Намек был более чем прозрачным. С другой стороны, диалог пока продолжался, так что сдаваться было рано.

— Я, может быть, и осел, — сказал Клочков, притворяясь обиженным. — Но я был бы ослом вдвойне, если бы не использовал свой шанс ухватить звезду с неба.

— И сколько стоит твоя звезда? — спросил Шухарбаев, невольно проникаясь уважением к изворотливому собеседнику.

— Пятнадцать тысяч, — ответил тот.

— Это большие деньги.

Клочков пожал плечами.

— Очень большие деньги, — повторил Шухарбаев, который мог позволить себе проживание в отеле, апартаменты которого обходились в двадцать пять тысяч долларов за одни сутки.

Это был десятикомнатный номер во «Дворце Эмиратов» с садом и золотой сантехникой. Ай, какие незабываемые, какие волшебные ночи провел там главный комитетчик Казахстана, окруженный всевозможными кальянами и танцовщицами! Этому безмозглому русскому даже не снилось такое. Предел его мечтаний — пятнадцать тысяч баксов, которые он истратит на подержанную иномарку или пропьет с такими же нищими горлопанами, как он сам. Бедняки вечно хнычут, что у них нет денег, а сами не способны разумно распорядиться ими. Особенно если Всевышний не проявил милость, позволив им родиться в одной из стран, где почитают имя Аллаха.

Пока размышлял Шухарбаев, думал и Клочков и, наконец, нашел достойный ответ.

— Я бы отнесся к вам неуважительно, господин председатель, — молвил он, — если бы запросил меньше. Это означало бы, что я не понимаю всей ответственности, возлагаемой на меня.

— А ты понимаешь?

«Выкать» прапорщику генерал перестал. В этом больше не было никакой необходимости.

— Надеюсь, — сказал Клочков, отметив про себя, что беседа перешла в последнюю, решающую фазу.

Каков будет ответ Шухарбаева? Ответ оказался положительным.

— Хорошо, — кивнул Шухарбаев, — считай, что мы договорились.

— Я не сказал самого главного, господин председатель Комитета Национальной Безопасности.

— Так говори.

— Деньги должны быть выплачены вперед, — произнес Клочков с чувством человека, бросающегося в бездну и не знающего, раскроется ли над ним спасительный купол парашюта. — Мне предстоят большие расходы. Неучтенное оружие, кое-какая экипировка и так далее.

— Ты получишь деньги, — кивнул Шухарбаев, — когда я объясню, на кого предстоит охота. Обычно я никогда не соглашаюсь платить за шкуру неубитого барана, но ты мне кажешься умным человеком. Настолько умным, что сейчас я покажу тебе кое-что. Идем.

Он поднялся.

«Пропал! — обомлел прапорщик. — Эх, надо было сойтись на двенадцати штуках! Жадность фраера сгубила».

Оружие у него отобрали при входе в Комитет. Оставалось надеяться на свои умелые, сильные руки, и первым делом, что намеревался сделать Клочков в случае подвоха, это свернуть шею Шухарбаеву. Это будет не труднее, чем открутить голову старому петуху, главное, не упускать его из виду.

Как выяснилось, тревога была напрасной.

Подведя Клочкова к дальней стене кабинета, Шухарбаев указал на большую картину в массивной золотой раме и объяснил:

— Это полотно одного неизвестного художника. Оцени картину. Мне интересно выслушать твое мнение.

Отступив назад, Шухарбаев скрестил руки на груди, ожидая приговора. Он велел повесить картину в кабинете сегодня утром, решив, что глупо прятать шедевр от людских глаз. И прапорщику посчастливилось стать первым посетителем этой маленькой импровизированной выставки. Ожидая ответа, Шухарбаев смотрел то на него, то на свою картину. Подобного волнения он не испытывал уже давно — может быть, с тех пор, когда домогался руки и сердца своей первой жены, умершей в психиатрической клинике после того, как взялась читать Шухарбаеву лекции о вреде наркотиков.

— Ну? — нетерпеливо спросил он. — Что скажешь?

— Гм, — глубокомысленно кашлянул Клочков. — Ну, небо с облаками, это понятно. Степь, дорога…

— Так, — кивнул Шухарбаев. — А что еще видишь?

— Тут конь прошел.

— Конь? Почему конь?

— А вот же следы. — Клочков ткнул пальцем в картину.

Краска отлила от лица Шухарбаева, которое и без того не выглядело румяным. Он посмотрел на картину сквозь слезы, затуманившие зрение. Следы совсем не походили на отпечатки лошадиных копыт. Это были следы босых ног юного Нуртая, отправившегося искать лучшую долю за горизонт.

— Убери свой вонючий палец, — процедил Шухарбаев и пошел обратно к столу порывистой, подпрыгивающей походкой.

«Что это с ним?» — удивился Клочков, отдернувший руку от картины.

— Садись и слушай, — скрипуче произнес Шухарбаев. — Надеюсь, в своем деле ты разбираешься лучше, чем в искусстве.

Клочков вернулся на место и уставился на хозяина кабинета, стараясь выразить лицом ту безусловную преданность, которой он не испытывал.

— Я вас слушаю, господин председатель.

Избегая смотреть на него, Шухарбаев начал излагать суть операции. После эпизода с картиной он твердо решил, что это животное по фамилии Клочков должно умереть, как только выполнит задание. По правде говоря, решение было принято еще до знакомства в целях собственной безопасности. Но Шухарбаев совсем позабыл об этом. Горькая обида терзала его изнутри, взывая о расплате. Пока прапорщик повторял вслух инструкции, председатель Национальной Безопасности Казахстана думал о том, что, став президентом, он начнет совершенно новую политику в отношении Москвы. Жесткую. Бескомпромиссную. Русские ему за все ответят. Дайте только срок.

II

Садясь за стол, Белов ощущал одновременно волчий аппетит и такую усталость, что хотелось немедленно завалиться спать. Однако выглядеть вялым тюфяком при Багиле не хотелось, поэтому пришлось принять ее предложение поужинать перед сном.

Настроение было отвратительное. День был потрачен впустую. Застать полковника Хакимова на рабочем месте не удалось — тот куда-то спешно укатил по неотложным делам. Заподозрив неладное, Белов поручил Багиле выяснить, куда именно. Предъявив свое удостоверение, она очень скоро узнала, что на самом деле подчиненные понятия не имеют, куда и зачем отправился начальник аэродрома. Это было подозрительно. Уж не пронюхал ли он о том, что его разыскивают? В пользу этого предположения свидетельствовал тот факт, что незадолго до отъезда Хакимову кто-то позвонил, после чего он очень занервничал и засуетился.

Воспользовавшись спутниковой картой, Белов увидел, что к аэродрому (и от него, естественно, тоже) ведут две дороги. По одной из них приехал он сам со спутниками, не встретив ни полковничьего джипа, ни машины сопровождения. Напрашивался вывод: Хакимов выбрал для поездки заброшенную дорогу, которой редко кто пользовался.

— Потому что удрал, — зло произнес Белов.

— Но недалеко, — подытожил он некоторое время спустя, наткнувшись на останки полковника и его маленькой гвардии.

Потом он, Багила и Ертаев ожидали вертолета, выслушивали результаты беглого осмотра тел, принимали участие в досмотре джипа, ища там несуществующие тайники. Все обнаруженные бумаги и документы Белов заснял на свой айфон. Мобильник Хакимова конфисковал и присвоил, несмотря на протесты военных следователей.

— Покажи им, — велел Белов, когда они начали хватать его за рукава, угрожая арестом.

И она показала. Не то, что они могли подумать, когда недоверчиво ухмыльнулись. Удостоверение капитана Службы Охраны Президента Казахстана произвело на них неизгладимое впечатление. Телефон из списка вещдоков вычеркнули, а Белову предложили взять еще что-нибудь на выбор — хоть бумажник, хоть платиновую зажигалку.

Избавившись от назойливой опеки следователей, его команда возвратилась на аэродром, где, разделившись, все трое начали опрашивать и допрашивать подчиненных покойного Хакимова. Толком выяснить ничего не удалось. Разумеется, полковник с кем-то встречался, о чем-то говорил по мобильному телефону, куда-то ездил, откуда-то приезжал, но с кем, зачем, куда и откуда, никто не знал. В свои тайны он посвящал лишь нескольких доверенных лиц — тех самых, которые проводили его в последний путь… и тоже сложили головы на безымянной дороге посреди казахских степей.

Беседы с туповатыми и трусоватыми вояками аэродрома продолжались до темноты, потом еще была обратная дорога в Астану, где Белова вызвали на ковер к председателю Комитета Нацбезопасности. Одним словом, первый день пребывания в Казахстане, богатый на события и опасные приключения, его изрядно вымотал и настроил на минорный лад.

Выставка оружия в фойе ресторана не подняла ему настроение. Каждый взгляд на часы подсказывал, что времени до часа Икс остается все меньше и меньше. А когда Белов решил, что больше на часы не взглянет, его внимание привлекло странное сооружение в середине потолка зала, сооруженного в виде исполинской юрты.

— Что это? — спросил он, задирая голову.

— Шанырак, — ответила Багила.

— А по-русски можно?

— Можно. Степные часы, показывающие движение солнца.

— Опять часы, — пробормотал Белов.

— Ты о чем? — удивилась Багила, ставшая к ночи чересчур доброй и покладистой.

— Ни о чем.

Оглядевшись, Белов выбрал стол как можно дальше от эстрады, подозревая, что вскоре там будет очень шумно. Пока спутница делала заказ, он безучастно сидел, разглядывая рисунки на стенах.

— Нравится? — поинтересовалась Багила, отпустив официанта.

— Как будто первобытные люди малевали.

— Ты прав. Это копии наскальных рисунков, обнаруженных в окрестностях Иссыка.

— Откуда тебе известны такие подробности? — спросил Белов, постоянно пытавшийся поймать Багилу на вранье.

Он не доверял ей до конца. После того, как Ертаев прикончил водителя «Газели», Белов никак не мог решить, кого же из двоих приставленных казахов следует опасаться больше. Кто-то из них оповещал противника о каждом шаге Белова, но кто именно? Уж не двое ли одновременно? Но так не бывает. Оставалось выжидать и наблюдать.

Белов не слишком прислушивался к тому, что поведала ему казашка, сосредоточив внимание на ее мимике, позе, жестах. Существует множество признаков лжи, но распознаются они обычно в совокупности. Что касается Багилы, то она или не кривила душой, или в совершенстве владела актерским мастерством. Так и не сделав определенного вывода, Белов принялся за еду.

На закуску принесли холодную печенку, нарезанную тонкими ломтиками и переложенную кусочками курдючного сала. Хлеб заменяли лепешки обыкновенные, круглые, и треугольные, начиненные фаршем. Попробовав одну, Белов обнаружил, что голод никуда не девался, а просто коварно притаился внутри, дожидаясь трапезы. Она казалась необыкновенно вкусной. Особенно когда подали бешбармак — сваренные в бульоне куски баранины и теста. Все это пахучее великолепие покоилось на блюде, занявшем весь центр стола.

— Ну-ка, ну-ка, — плотоядно произнес Белов, беря на изготовку вилку и нож.

— Погоди, — остановила его Багила, — не так. Знаешь, как переводится «бешбармак».

— Откуда?

— Это означает «пять пальцев».

— Разве у баранов бывают пальцы? — не поверил Белов.

Багила расхохоталась.

— Конечно, нет, глупый, — сказала она, улыбаясь. — «Пять пальцев» потому, что это кушанье принято есть руками, запивая сорпой. — Она указала на две большие пиалы с бульоном.

Слегка поупрямившись, Белов подчинился. Поедая баранину, он следил за руками Багилы и думал о том, что, наверное, казахские женщины тратят немало времени на вычищение застывшего сала из-под ногтей. Аппетит стал портиться, а тут, как назло, на эстраду вывалила целая куча народа в национальных костюмах. Одни затренькали на домбрах, другие запиликали на маленьких казахских скрипочках, третьи пустились в пляс. Стало очень шумно и не очень весело.

Попивая чай, Белов обратил внимание на баранью голову, поданную на соседний стол.

— Это для украшения? — спросил он, кивая туда.

Проследив за его взглядом, Багила опять улыбнулась, словно имела дело с маленьким несмышленышем, задающим забавные вопросы.

— Голову едят, — сказала она.

— С черепом?

— Зубы у нашего народа крепкие, но не настолько. — Багила принялась вытирать пальцы салфеткой. — К счастью, баранья голова состоит не только из костей. Ее опаливают на огне, отбивают рога, зубы, делают проколы в щеках. А потом заворачивают в полотенце и варят несколько часов.

— Зачем в полотенце? — спросил Белов.

— Чтобы кожа не лопалась.

За соседним столом поднялся седой аксакал в тюбетейке и дорогом блестящем костюме. Отрезав баранье ухо, он с доброй улыбкой протянул его сидящему рядом, который тут же запихнул ухо в рот и принялся жевать, мыча от удовольствия.

— Пошли отсюда, — сказал Белов, отвернувшись. — Я сыт.

По горло , хотелось добавить ему.

III

Полтора часа спустя совсем другая голова, принадлежащая Багиле, покоилась на взмокшей груди Белова, осторожно трогая ее губами. Он машинально поглаживал ее по шелковистым черным волосам, думая о вещах совершенно посторонних. Точно так же Белов вел бы себя, если бы на грудь ему забралась чужая мурка, требуя свою порцию ласки, без которой кошки и женщины никогда не чувствуют себя довольными жизнью. Они приходят и уходят — кошки и женщины. Но обязательно получают свое.

— Тебе было хорошо? — прошептала Багила, подняв голову.

Из-за подобных вопросов порой кажется, будто ты всю жизнь провел в постели с одной и той же женщиной, подумал Белов.

— Конечно, — буркнул он. — Очень хорошо.

— А я так просто таю, — призналась Багила.

Это было не удивительно, учитывая, что кондиционер не работал, а за открытой балконной дверью не было ни ветерка.

— Знал бы кто, как мне хорошо-о-о… — протянула Багила.

Чтобы доставить ей еще немного удовольствия, Белов улыбнулся той половиной рта, которая была обращена к ней. Сейчас она казалась мягкой и податливой. Но это было обманчивое впечатление. Багила принадлежала к той категории женщин, которые, мурлыкая, всегда готовы выпустить когти.

Вспомнив об этом, Белов решил в очередной раз прощупать свою боевую подругу. Не в буквальном смысле. Все, что Белову хотелось потрогать, он уже потрогал. И руки его были заброшены за голову, когда он спросил:

— У тебя было много мужчин?

— Я что, на проститутку похожа? — оскорбилась Багила. — Думаешь, я всегда прыгаю в постель к первому встречному?

— Просто ты очень красивая, — успокоил ее Белов, пристально глядя в темноту. — Трудно поверить, что у тебя никого нет.

— А вот представь себе: никого. — Казашка оперлась подбородком на руку и, лежа на животе, принялась лениво болтать ногами в воздухе, ожидая, какова будет реакция на ее признание. Может быть, рассчитывала, что от изумления Белов свалится с кровати?

— А этот… твой бывший шеф… Он же не самый крутой в Казахстане? С тобой, наверное, не прочь были бы познакомиться и другие влиятельные мужчины?

— Ты кого имеешь в виду?

— Да хотя бы какого-нибудь министра. Силовика.

Багила уставилась на Белова. Ее глаза блестели в темноте.

— Почему именно силовика? — спросила она. Если до этого ее сияющие глаза были широко открыты, то теперь она их настороженно прищурила, пряча в густой тени ресниц.

— Но вы же, наверное, часто пересекаетесь, — ответил он. — Когда президент готовится принимать гостей или, наоборот, сам куда-нибудь выезжает.

— На подобных мероприятиях не до флирта, — сказала Багила.

— А после них?

Белов был не столь наивен, чтобы надеяться, что казашка выложит правду о своих романтических и деловых связях. Нет, ему было важно видеть и слышать, как она станет отнекиваться. Жаль, что в темноте приходилось больше полагаться на слух.

— Ты что, ревнуешь? — спросила она.

— Еще чего, — буркнул Белов. — Просто хочу узнать тебя лучше.

— Я вся как на ладони.

С этими словами Багила перекатилась на спину. Это было приглашение заняться чем-нибудь более существенным, чем разговоры. Увидев, что Белов не торопится перейти к действиям, она змеей заползла на него всем телом.

— Ты не ответила на мой вопрос, — напомнил он, не позволяя ей сползти ниже. Для этого пришлось довольно крепко обхватить ее за талию.

— Ответила. Никого у меня нет, ни с какими силовиками я не общаюсь. Доволен?

— Доволен, доволен, — буркнул Белов, еще раз убедившись, что не может уличить казашку в явной лжи.

— А вот я не довольна, — заявила она. — Мне надоели твои бесконечные допросы. И я требую моральной компенсации.

— Как насчет физической?

— О, это было бы совсем здорово.

Ладони Белова уверенно легли на ее нежные ягодицы, когда она отстранилась и встала, закутываясь в простыню.

Он вопросительно поднял брови.

— Жарко, — прошептала Багила, нагибаясь и дыша Белову в ухо. — Минутку постою на балконе, не возражаешь?

— Тогда я перекурю, — сказал он.

— Как хочешь.

Поцеловав Белова, Багила пошла к балкону, а он остался лежать.

Соединиться вновь им было не суждено.

IV

С Клочковым расплатились вперед и полностью, но он был не такой дурак, чтобы довериться заказчику. Сразу после выполнения задания прапорщик собирался навсегда покинуть страну. В России у него никого не было, но тем проще будет обустроиться где-нибудь в глуши. С нынешним гонораром и накопленными деньгами у Клочкова набралось больше сорока тысяч долларов. Самое время уходить на покой.

Угрызений совести по поводу предстоящего убийства он не испытывал. Да и с какой стати? Кандидата в покойники он совсем не знал и никогда в глаза не видел. Клочкову было известно только, что Белов чем-то насолил главному комитетчику и что проживает он в 913-м номере «Королевского отеля».

Проживал. Потому что этот тип был для Клочкова живым трупом. То, что пока еще Белов дышал, не имело значения.

Ровно в половине первого ночи Клочков, уснувший в девять вечера, открыл глаза. Как всегда в подобных случаях, он спал на спине, полностью одетый. В гостиничном номере не осталось ни единого отпечатка его пальцев, ни единого следа его присутствия. Только запись в регистрационном журнале, но там значился некий Валерий Семенович Емельянов, которым Клочков, само собой, не являлся.

Руки в прозрачных резиновых перчатках ужасно потели и чесались, но Клочков не позволил себе снять их даже на минуту. Кроме того, на нем был надет тонкий, однако все равно слишком теплый для лета серый свитер. Его ворот в развернутом виде закрывал лицо до самых глаз, вот почему приходилось мириться с некоторыми неудобствами такой одежды. Издержки профессии. Еще и не такое приходилось терпеть Клочкову ради успеха операции. Однажды он двое суток просидел в заброшенной выгребной яме, и ничего, не помер. Эта неприятность произошла с тем, с кем и должна была произойти, а Клочков благополучно отмылся и продолжал жить дальше.

Это потому, что он всегда все очень тщательно продумывал и не допускал ошибок. И еще одно важное правило соблюдал прапорщик: во время дела не бояться и не думать о возможном провале, ведь сомнения притягивают беды, как магнитом. Вот и сейчас, перекрестясь, Клочков оставил плохие мысли за порогом покинутого номера.

Воспользовавшись лестницей, он бесшумно поднялся на двенадцатый этаж, убедился, что коридор абсолютно пуст, и проник в номер 1313, снятый заранее на другую фамилию. Белов проживал прямо под ним, только четырьмя этажами ниже. Чтобы добраться до него, у Клочкова было припасено снаряжение для альпинизма, украденное на складе. Он застегнул на себе широкий брезентовый пояс, дополненный специальной постромкой, проходившей между ногами. Присел несколько раз, проверяя, не причинит ли ему сбруя каких-либо неудобств. Прищемленная мошонка на двадцатипятиметровой высоте — не самое удачное начало операции. Прожить на свете можно и без яичек, только кому нужна такая жизнь?

К поясу, чуть выше пряжки, крепилось массивное стальное кольцо, сквозь которое пропускался прочный нейлоновый трос. Один его конец был снабжен карабином, оснащенным зажимным стопором. Второй конец Клочков примотал к перилам балкона. Когда он вернулся в комнату, трос послушно тянулся за ним, помаленьку отматываясь от аккуратно уложенной бухточки.

В своей сбруе Клочков казался себе то ли водолазом-глубоководником, то ли космонавтом, которому предстоит выход в открытый космос. Он даже передвигаться стал чуточку более грузно, чем обычно, хотя пояс с пряжкой и кольцом весил не так уж много. Это открытие заставило его улыбнуться.

Мужчина — всегда наполовину мальчик, говаривал покойный дед, и он был прав. Жизнь без риска, без игры, без остроты ощущений — это как пища без приправы. Сколько ни пережевывай, а настоящего вкуса все равно не почувствуешь.

Расположившись за столом, Клочков с удовольствием зарядил пистолет и навинтил на ствол самодельный глушитель, выточенный местным умельцем. К рукоятке пистолета крепился прочный шнурок, позаимствованный у фотоаппарата. Приспособление гарантировало, что в самый ответственный момент прапорщик не окажется безоружным, болтаясь между землей и небом.

Продев запястье в петлю, Клочков вышел на балкон и постоял, приглядываясь к происходящему вокруг. Удостоверившись, что все спокойно, он глубоко вздохнул и принялся действовать. Натянул на лицо воротник свитера, перелез через перила, затем с невольным замиранием сердца откинулся назад, проверяя надежность страховки. Зубчатый карабин вцепился в трос цепко, как челюсти овчарки — в сахарную косточку. Опустившись вниз примерно на полметра, Клочков наконец решился разжать пальцы той руки, которой он на всякий случай придерживался за перила. Теперь его поддерживал на весу только трос. Помаленьку стравливая его, Клочков переступал ногами по ограждению балкона, совершая спуск.

Спросонья его можно было принять за Человека-паука, ползущего по стене здания. Но в столь позднюю пору любопытных на соседних балконах не наблюдалось. Из распахнутых окон и дверей раздавались лишь однообразные сонные звуки — посапывание, храп, невнятное бормотание. А до ноздрей Клочкова отчетливо доносились всевозможные запахи, которые он машинально различал и сортировал, словно это могло ему зачем-то пригодиться: вот это подгнившие фрукты, это скверный самопальный коньяк, это какой-то не слишком ароматный крем, которым мажутся на ночь немолодые женщины.

На уровне десятого этажа вообще отвратительно воняло блевотиной, и Клочков промахнул его так быстро, что чуть не забыл притормозить перед номером 913.

Подождав чуть выше, пока трос перестанет раскачиваться, прапорщик медленно соскользнул на тридцать сантиметров… двадцать… десять…

Дверь в номер была распахнута настежь, задернутая гардина не мешала проникать внутрь ночной прохладе. В комнате было темно, на кровати угадывалась какая-то возня, слышались голоса — мужской и женский.

Черт! Они не спали, а подошвы Клочкова уже коснулись перил. Бежать? Но когда представится следующий случай? И понравится ли это Шухарбаеву, который заплатил деньги не за прогулку Клочкова на свежем воздухе?

— Жарко, — прошептал женский голос за гардиной.

Продолжения Клочков не разобрал. Зато услышал, как мужской голос, который мог принадлежать только Белову, произнес:

— Я перекурю.

— Как хочешь, — сказала женщина.

За колышущейся гардиной возник человеческий силуэт, замотанный в белое. Видимо, Белов решил выйти на балкон, набросив простыню.

Убегать было поздно, а вот времени прицелиться Клочкову хватило с лихвой. Это давно превратилось у него в инстинкт. Обжегшись, ты отдергиваешь руку. Столкнувшись с опасностью, стреляешь.

Плонк! Выпущенная из глушителя пуля прогудела в темноте рассерженной пчелой. Клочкову показалось, что до него донеслось короткое чмоканье, с которым смерть поцеловала жертву прямо в лоб.

И снова: Плонк! Ж-ж! Чмок!

Фигура в дверном проеме отпрянула и начала падать навзничь, но Клочков слишком часто видел, как умирают люди, чтобы проявлять любопытство по столь обыденному поводу. Спрыгнув с перил спиной назад, он оттолкнулся от балкона обеими ногами и начал спускаться вниз, уже не слишком осторожничая.

Дело было сделано. Осталось достичь земли, сесть в угнанную тачку и покинуть Астану. Но что за чертовщина?

Клочкова сильно встряхнуло, качнуло в сторону, а потом понесло обратно, сильно ударив коленом об угол бетонной плиты. От боли все мысли разом вылетели из головы. Запрокинув эту пустую голову вверх, Клочков увидел метрах в четырех над собой мужской силуэт, вцепившийся в трос обеими руками. Это был Белов, вполне целый и невредимый. Кого же тогда завалил Клочков в номере? Выходит, всего-навсего бабу Белова? Вот так дал маху!

Клочков выстрелил вверх, но не попал, потому что его закрутило, как елочную игрушку на перекрученной ниточке. Мир стремительно вращался перед его ошеломленным взглядом: темнота… далекие огни… близкая стена здания… опять темнота… Каким-то чудом ему удалось поймать ногами твердую опору и приостановить это безумное кружение, от которого желудочный сок вперемешку с желчью устремился в глотку, наполняя ее кислотой и горечью.

Стоило ему опять оттолкнуться ногами, чтобы продолжить спуск, как трос неумолимо повлекло в сторону, вынуждая повисшего на нем Клочкова описать в воздухе плавную дугу, завершившуюся зубодробительным ударом об стену.

Не воспользоваться наступившей передышкой означало погибнуть. Чудом выживший Белов не кричал, не грозил сверху. Он молчал и действовал, а такие противники самые опасные.

Выронив из руки пистолет, который в данной ситуации являлся лишь обузой, Клочков ослабил зажим карабина, торопясь как можно скорее достичь земли. Вися на тонком нейлоновом тросе, который раскачивали чужие руки, он вдруг понял, что должна чувствовать рыба, которую вытаскивают из воды.

Добрый десяток метров Клочков почти пролетел и уже благодарил бога за счастливое спасение, когда очередной яростный рывок заставил его вскрикнуть. Его буквально подбросило вверх, и шлея между ногами, которая прежде казалась вполне комфортной, врезалась в промежность прапорщика, норовя располовинить его надвое. Мохнатые яички, которыми он так дорожил, смялись, а может быть, и вообще сплющились. Но хуже всего, что карабин от резкого рывка заклинило намертво. До земли оставалось не более двух метров, а беспомощный Клочков мог лишь болтать ногами и дожидаться, когда проклятый Белов размажет его по стене гостиницы.

За него надо было брать не пятнадцать тысяч, а все сто пятьдесят, запоздало понял прапорщик. А умнее всего — вообще ничего не брать. Потому что… Мысль снова оборвалась. Попробуй размышлять связно, когда тебя мотает из стороны в сторону, как слепня на коровьем хвосте!

Туда-сюда, туда-сюда. Амплитуда раскачивания становилась все сильнее и сильнее.

Надо срочно расстегнуть пояс, сообразил Клочков, когда его в очередной раз повлекло в ночь. Намерение Белова стало очевидным. Его, Клочкова, собирались с размаху ударить о высоченную стеклянную перегородку гостиничного холла, и воспрепятствовать этому он не мог.

Он несся на нее, как на гигантских качелях, выставив вперед ноги, чтобы сокрушить стекло подошвами, а не собственным телом. Ногти ломались о заколдованную пряжку пояса, не желавшую поддаваться ни на миллиметр, а Клочков орал во весь голос то ли «ай», то ли «ой», как будто надеялся отпугнуть этим приближающуюся смерть.

V

Швейцар «Королевского отеля», проснувшийся от непонятного шума снаружи, открыл глаза и тупо уставился на человека за стеклянной стеной, вылетевшего из темноты с отчаянным воплем. Его ноги не касались земли. И своими вылезшими из орбит глазами он смотрел прямо на швейцара.

— Ну, ты! — предостерегающе крикнул отставной полковник милиции, который с избытком навидался на своем веку всего, кроме чертовщины.

Летающий человек с грохотом ворвался в гостиничный холл, неся перед собой тысячи маленьких и больших осколков. Некоторые сверкали в неоновом свете, как льдинки.

Швейцар вскинул руки, прикрывая глаза. Потом, придя в себя, он насчитал на них ровно одиннадцать порезов и порадовался своей расторопности. Но это произошло значительно позже.

Принимая град осколков руками, швейцар увидел сквозь растопыренные пальцы, как хулигана повлекло обратно, в ту самую ночь, откуда он прилетел. Одновременно с этим от алюминиевого каркаса оконной рамы отделилось несколько громадных пластов стекла, грозно сверкающих всеми своими зазубринами. Ими и накрыло подоспевшую человеческую фигуру, от головы до ног.

Кто-то протяжно закричал — то ли несчастный, то ли сам швейцар, который при даче свидетельских показаний путался так, словно его самого проволокло через лавину осколков и слегка оглушило.

Чтобы выскочить на улицу, ему не было никакой необходимости бежать к двери — в стеклянной стене зияло отверстие, сквозь которое могло бы пройти одновременно человек пять мужчин швейцарской комплекции. Но отставной полковник смог заставить себя действовать не раньше, чем сердце принялось колотиться там, где ему полагается, а не в мозолистых старческих пятках.

Когда, хрустя битым стеклом, он выбрался на улицу и увидел, во что превратилось тело, повисшее на тонком канате, с ним впервые за долгие годы повторился тот самый конфуз, который однажды приключился в самом начале службы на месте особо тяжкого преступления с расчлененным трупом.

Швейцара еще долго выворачивало наизнанку, но это не помешало ему сделать вывод, что человек — создание еще более хрупкое, чем стекло. К примеру, веревка, на которой раскачивалось мужское тело, уцелела. А вот само тело…

Перед тем, как швейцара опять скрутило в три погибели, он твердо решил, что никогда, ни при каких обстоятельствах не станет заниматься мойкой окон и не позволит делать это своим внукам.

VI

Белов взглянул вниз, а потом на веревку, раскачивающуюся перед его глазами. Вот уж действительно, жизнь человеческая висит на волоске, подумал он, возвращаясь в комнату.

Выяснять, кто спустился по этому тросу и откуда, не было желания. Рядовой киллер, который никому ничего сказать толком не сможет или не посчитает нужным. Им займется доблестная казахская полиция, которая, наверное, уже на всех парах мчится к отелю.

Белов посмотрел на труп Багилы, поколебался, но прикрывать ее застывшее, гладкое и удивленное лицо не стал. Все равно покрывало будет сорвано, выставив казашку на всеобщее обозрение. Ее будут дотошно осматривать, щупать, фотографировать. А Белову придется давать показания.

Он потер виски, собираясь с мыслями. Нужно будет сказать, что он мирно спал, пока убивали его женщину. Что касается киллера, то тот, разумеется, сорвался вниз сам, торопясь удрать с места преступления. Такая вот незатейливая жизненная история.

Поверят ли Белову? Конечно же, нет. Но необходимо сделать так, чтобы поверили и не отнимали у него драгоценное время дурацкими расспросами. Слишком мало этого времени, чтобы тратить его на полицаев.

Нахмурившись, Белов взял мобильник и набрал номер Ертаева.

— Извини, что разбудил, — сказал он в трубку, — но ты мне нужен, капитан. Срочно.

— А что случилось? — спросил сонный голос Ертаева.

— Багилу убили, — ответил Белов.

В наступившей тишине было слышно, как завывают, приближаясь, сирены полиции и «Скорой».

— Как убили? — спросил Ертаев.

— Двумя выстрелами в упор. В лоб. Нужны еще подробности?

— Дьявол! Этого не может быть.

— Может, капитан, — заверил Белов Ертаева.

— Но кто это сделал?

– Был тут один…

Ертаев сразу понял, почему о киллере говорится в прошедшем времени.

— Так ты его?..

— Да, да, — подтвердил Белов. — В общем, дуй ко мне и удостоверение не забудь. А то отправлюсь в кутузку, а вы тут сами со своими террористами разбирайтесь.

— Еду, — произнес Ертаев, прежде чем оборвать связь.

Белов снова посмотрел на Багилу, разметавшиеся по полу волосы которой казались облитыми мазутом. Вокруг ее головы застывала густая темная лужа. Если не обращать на это внимания, то, замотанная в простыню, Багила напоминала индийскую танцовщицу, прилегшую отдохнуть. Только на лбу краснело не одно пятнышко, а два. Аккуратненькие такие отверстия. О том, что наделали пули, выходя из затылка казашки, думать не хотелось. А ведь эта пробитая голова совсем недавно покоилась на груди Белова. Ее губы шептали ласковые слова, глаза смотрели страстно и нежно.

Не понимая, зачем он это делает, Белов присел возле Багилы и приложил пальцы к ее шее, там, где у живых людей ощущается пульсация крови. Это было все равно, что пытаться отыскать пульс у мраморной статуи. Никаких признаков жизни, зато первичных признаков смерти хоть отбавляй.

Белов медленно выпрямился.

Трупы, трупы, трупы. Насилие, жестокость, кровь, стрельба, пороховой нагар на пальцах. Но если не будут умирать персонажи, так или иначе замешанные в этой истории, то погибнут десятки или даже сотни тысяч людей, меньше всего думающих о террористах, оружии массового поражения и государственном строе. Они хотят жить, любить, веселиться, пить и петь, покупать разные красивые вещи, пробовать всякие вкусности, совершать всевозможные глупости, чтобы, посокрушавшись немного, опять радоваться жизни. Бессмысленное, конечно, существование, однако все же существование. И разве можно презирать бабочек и мошек, кружащихся вокруг ароматных цветов на солнечной лужайке? Такими уж они устроены, не задумывающимися о смысле жизни, не ищущими его, а ищущими удовольствий, безопасности, возможности потакать своим инстинктам.

«Наше дело не перевоспитывать их, а защищать, — сказал себе Белов. — Потому что иначе они пропадут».

А больше он ничего не успел подумать. Дверь гостиничного номера с грохотом слетела с петель. В комнату ворвались черные фигуры полицейского спецназа.

— Еденге деген жат! — заорали они. — Тез, тез!

— Стучаться надо, — сказал Белов.

И получил такой удар по голове, что потерял сознание.

VII

Ранним утром президент Султанбаев лежал на своей необъятной кровати, смотрел стеклянными глазами в потолок и понимал, что сегодня ходить к шалунье Айзаде незачем. Нервный стресс сказался на всем организме, сводя на ноль последние достижения отечественной сексопатологии.

Вчера вечером неизвестные шантажисты отправили электронные послания во все ведущие телекомпании и издательства Казахстана. В письме они сетовали на то, что президент готов пожертвовать населением столицы, но сохранить за собой президентский пост. Заверяли, что, если их требование не будет выполнено, то в назначенный час вирусы будут распылены в Астане, а дальнейший ход событий будет зависеть от воли Аллаха… и направления ветра.

Все, кто имел неосторожность ознакомиться с этим гнусным текстом, уже дали подписки о неразглашении и сидели под домашним арестом, сказываясь на работе больными. Однако Султанбаеву было отлично известно, что полностью подавить возникающие слухи невозможно. И вскоре поползут они по городу, из дома в дом, ширясь, набирая силу, обрастая новыми подробностями. И люди спросят: а так ли хорош наш президент, чтобы отдать за него жизни? И возьмут оружие, палки, камни и сольются в огромную толпу перед дворцом на той самой широченной площади, которая словно предназначена для разгула бунтовщиков.

Задремавший Султанбаев вздрогнул, увидев во сне приближающиеся лица с разинутыми ртами. «Долой, долой!!» — вопили они.

Сунув старческие ноги в восточные туфли с загнутыми носами, президент направился в кабинет и уселся перед столом, на котором были расставлены телефоны секретной правительственной связи. Сняв трубку, он очень скоро услышал голос командующего военно-воздушным флотом республики генерала Омарова.

— Уже совсем светло, — сказал он. — Произвели разведку?

— Так точно, господин президент, — отрапортовал Омаров. — Двадцать минут назад мне передали результаты аэросъемки и фотографии, сделанные воздушными десантниками на земле.

— Тогда какого шайтана ты до сих пор не поставил меня в известность?!

Причин горячиться у Султанбаева было более чем предостаточно. Свое вчерашнее послание заговорщики завершили обещанием устроить небольшую «презентацию» бактериологического оружия, попавшего им в руки. Они написали, что «Кровью Сатаны» будут отравлены жители какого-нибудь небольшого аула на востоке страны. Султанбаеву не терпелось выяснить, так ли это. В глубине души он все еще надеялся на то, что шантажисты попросту блефуют.

Надежды, как это чаще всего бывает, не оправдались. Разрушил их бодрый голос генерала авиации.

— Мои летчики произвели облет территории в условном треугольнике с вершинами в Актау, Аксу и Аягезе, — сказал он. — Теракт состоялся.

Султанбаев, затаивший дыхание, сдулся, как воздушный шарик.

— Состоялся, — повторил он шепотом.

— Так точно, господин президент, — подтвердил Омаров. — Мы нашли этот аул. Распыление отравы произошло, когда сработало небольшое взрывное устройство в арыке. Так утверждают эксперты, изучившие снимки.

— Дальше, — произнес убитый новостью Султанбаев.

— В самом ауле и в его окрестностях признаков жизни не обнаружено. Дохлый скот, мертвые люди. Характерные позы трупов свидетельствуют о сильнейших предсмертных конвульсиях. Птицы и насекомые…

— Да пошел ты со своими птицами и насекомыми…

Бросив трубку, Султанбаев проделал то, чего не позволял себе со дня празднования шестидесятилетия, а именно: открыл бар, налил полный стакан коньяку и выпил залпом, как виноградный сок. Виски сжимало, словно невидимыми тисками. До этой минуты Султанбаев оставлял процент… одну десятую процента вероятности того, что все обойдется, утрясется, уладится. Теперь приходилось смотреть страшной правде в глаза, а это было нелегко, ох, как нелегко.

Хватив еще грамм сто пятьдесят, Султанбаев смахнул выступившие слезы и позвонил Шухарбаеву.

— Спишь? — злобно спросил он. — А про вымерший аул слыхал?

Оказалось, что Председатель Комитета Национальной Безопасности бодрствует и про несчастье, постигшее казахский народ, знает.

— Предлагаю не расстраивать людей, — произнес он, покашливая. — Средствам массовой информации новость освещать совсем не обязательно. Ну а официально жители аула будут считаться умершими от эпидемии. Чума, тиф, холера, без разницы.

— Это правильно, — произнес Султанбаев, начиная размякать от коньяка, выпитого натощак. — И чтобы никто про бактерии даже пикнуть не смел!

— Меры принимаются, господин президент.

— Пусть быстрее принимаются и пусть это будут самые эффективные меры.

— Слушаюсь, господин президент, — произнес Шухарбаев.

Султанбаев погладил коньячную бутылку, но наливать больше не стал, опасаясь за сердце.

— Подонки, какие же они все-таки подонки! — сказал он. — На что они надеются, убивая мирное население? Что правительство страны пойдет им на уступки?

— Думаю, да, — раздалось в трубке.

— Что значит да? Неужели мы должны уступать этому грубому шантажу?

«Гляди, как запел, — отметил про себя Шухарбаев. — Мы, правительство… Как влип, так сразу про свое я забыл».

— Сейчас об этом говорить рано, — осторожно сказал он, — но в случае исполнения угрозы террористами ситуация станет неуправляемой. Конечно, мы вывезем вас в безопасное место, господин президент, но…

— Что но ? — быстро спросил Султанбаев. — Продолжай.

— Вы помните, что недавно творилось на Ближнем Востоке и в Северной Африке. — Подбирая слова, Шухарбаев несколько раз кашлянул. — Когда люди берутся за оружие, их обратно в стойло не загонишь.

— А полиция, а внутренние войска, а армия?

— Стоит применить их, как на Западе поднимется вой. И будет, как в Сирии. Законному правительству объявят бойкот, а повстанцев станут подкармливать и вооружать.

Султанбаев знал это и без Шухарбаева. Он помнил, как надевали петлю на шею отважному Саддаму, помнил жуткую смерть Каддафи, которому совали в зад палку и сыпали песок на раны.

— Террористы должны быть найдены и обезврежены раньше, чем применят бактериологическое оружие, — отчеканил он.

— Мы ищем, — сказал Шухарбаев. — Но вы же сами просили — осторожно. Стоит подняться панике и, гм-гм, сами понимаете. Что там специалист из России? Нащупал что-нибудь?

Султанбаев хотел было выругаться, но прикусил язык. Приближенным совсем не обязательно знать, в каком критическом положении находится их хозяин. Иначе начнутся разброд, шатания. Имея дело со сворой собак, ты должен демонстрировать силу и уверенность, иначе разорвут.

— Он мастер своего дела, — сказал Султанбаев. — Вот-вот будут результаты.

Тут Шухарбаеву бы спросить, мол, раз все так расчудесно, то почему вы беспокоитесь, почему приказываете скорее искать террористов? Но способность мыслить логически председатель КНБ утратил. Услышав об обещанных Беловым результатах, он дико испугался. Этот москвич действительно мог откопать что-то важное. Во всяком случае, он был не просто хорошим профессионалом, а еще и везунчиком в придачу. Шухарбаеву уже доложили о ЧП в «Королевском отеле». Он знал, что погибла сотрудница СОП и сам киллер, а Белов остался жив, не получив ни царапины.

Заговоренный он, что ли? Шухарбаев поежился.

Возможно, впервые до него по-настоящему дошло, в какую опасную авантюру он ввязался. Если заговор будет раскрыт, то бесполезно молить о снисхождении. Казахам, как и прочим азиатским народам, претит милосердие, потому что им с детства внушают, что оно есть проявление слабости. Месть президента предателям будет страшной. Пресса будет писать, что их допрашивают, что они дают показания, предстают перед судом, отбывают пожизненные сроки. А на самом деле сам Шухарбаев, Омаров и Умурзаков будут подвергаться немыслимым пыткам — под бдительным присмотром врачей, чтобы, не приведи господь, не умерли раньше времени. Председателю Комитета Национальной Безопасности не нужно было напрягать воображение, дабы представить себе все те круги ада, которые проходят изменники родины. Ему не раз доводилось посещать камеры пыток, правда, в роли наблюдателя, а не жертвы. Но все может измениться. Измениться в любой момент и самым драматическим образом.

«А вдруг Белов уже доложил о результатах своего расследования? — подумал обмерший Шухарбаев. — Вдруг президент все знает и просто играет с ним, как кошка с мышкой. Вот усмехнется сейчас и скажет: хватит мне голову морочить, признавайся, сукин сын, как замышлял меня погубить! »

Но Султанбаев сказал совсем другое:

— Я вот что подумал. А не эвакуировать ли нам Астану, а? Как думаешь?

Шухарбаев несколько раз сглотнул, возвращая гортани способность издавать членораздельные звуки.

— Смело, — просипел он, — но не очень реально.

— Это почему? — недовольно спросил Султанбаев, у которого моментально портилось настроение, как только ему возражали.

— Вы же знаете наших людей, господин президент, — заговорил Шухарбаев. — Они ни за что не покинут насиженные места. Будут цепляться за свое жалкое барахло и никуда не поедут.

Султанбаев разочарованно вздохнул. Шухарбаев был прав. Нездоровая у людей психология, меркантильная. Слишком скупы и мелочны. Попрячутся по норам, передохнут, а президент потом расхлебывай.

— Есть еще вариант, — медленно произнес он.

— Слушаю? — напрягся Шухарбаев.

— А что, если раздать жителям противогазы? Всем поголовно. Бесплатно, — особо подчеркнул Султанбаев. — И всех обязать ходить в противогазах, пока эти проклятые бациллы не испарятся. Ну, как тебе моя идея?

— Не получится.

— Как это: не получится? Противогазов, что ли, не хватит?

— Противогазов-то хватит… Но…

— Говори, не тяни барана за яйца!

— Поверьте мне, — печально сказал Шухарбаев, — я хорошо изучил вопрос. «Кровь Сатаны» — самое опасное массовое оружие из всех, которые на сегодняшний момент изобрели бактериологи. Воздух, питьевая вода и земля будут отравлены на долгий срок. И потом, противогазы не решат главной проблемы.

— Какой? — быстро спросил Султанбаев.

— Проблемы массовых беспорядков, — осторожно ответил Шухарбаев.

— Все тебе не так, все не этак!

Президент раздраженно швырнул трубку на аппарат. Снял другую, светло-синюю.

— Соедини с Умурзаковым, — сказал он, услышав голос оператора.

Командующий войсками ПВО республики ответил не сразу, и язык его заплетался спросонья.

Или не спросонья?

— Пьян? — зловеще осведомился Султанбаев.

— Что вы, господин президент, — воскликнул генерал-лейтенант Умурзаков. — Спал просто.

— Долго спишь.

— Уснул поздно. Извините.

— Чем же ты занимался, хотел бы я знать?

Умурзаков смешался. Не скажешь ведь, что ворочался с боку на бок, одолеваемый тревожными думами. Он уже не был рад тому, что согласился принять участие в заговоре. В случае успеха на вершину все равно взойдет Шухарбаев, а генералы так и останутся генералами. Должность министра — это вам не пост президента. Сковырнут и раздавят. Одним словом, риск огромный, а результат сомнительный. Как говорится, овчинка выделки не стоит. Пойти бы на попятный… Да как пойдешь на попятный?

— Э-э… — мялся Умурзаков, не зная, что сказать. — Э-э…

К счастью, Султанбаев не стал дожидаться ответа.

— В стране такое творится, а они дрыхнут, — с чувством произнес он. — Отдыхать знаешь когда будем?

«Когда помрем», — подумал Умурзаков и секунду спустя очень обрадовался, что не произнес этих слов вслух.

Потому что у Султанбаева имелся другой вариант ответа.

— Когда отведем смертельную угрозу от нашей любимой столицы, — сказал он. — Вот ты мне скажи, генерал, твои ПВО на страже неба стоят?

— Вроде бы да, — ответил несколько растерявшийся Умурзаков.

— Меня твое «вроде» не устраивает, я должен точно знать.

— Да, господин президент. Стоят.

— Следовательно, — стал рассуждать Султанбаев, — если эти негодяи попробуют пролететь над Астаной, чтобы разбрызгать свой яд, их можно сбить?

— Как сбить? — опешил Умурзаков.

— Ну, тебе виднее как. Вертолеты послать, истребители. Или ракету пустить, а? Р-раз, и все.

— Над городом?

Султанбаев досадливо крякнул. В самом деле, если самолет с «Кровью Сатаны» взорвется, то результат получится тот же самый, что и при распылении.

— За городом, — нашелся он. — Когда эти мерзавцы будут только на подходе.

Умурзаков почувствовал, что потеет. В его распоряжении насчитывалось 400 боевых самолетов и 300 вертолетов различного назначения, но все они были рассредоточены вдоль границ. 620-й авиаполк, базировавшийся возле Астаны, занимался исключительно перевозкой высокопоставленных лиц. Конечно, как-то организовать боевое дежурство было можно, а кроме того имелись еще и наземные части противовоздушной обороны, однако успокаивать президента было нельзя. Если он решит, что бояться нечего, то ни за что не уйдет с поста. А если останется, то рано или поздно докопается до правды. И тогда Умурзакова в лучшем случае расстреляют. А в худшем…

При мысли о том, что произойдет в худшем случае, генерал почувствовал прилив невероятного красноречия. В течение полутораминутной тирады ему удалось не только убедить президента, что силы ПВО бессильны перед террористами, но и не навлечь на себя гром и молнии.

— Ладно, — сказал Султанбаев, и голос его звучал расслабленно, почти апатично. — Нет так нет. Будем надеяться, что до распыления дело не дойдет. У нас еще трое суток. За это время горы можно свернуть.

На этом телефонные переговоры закончились, не доставив удовольствия ни самому Султанбаеву, ни его собеседникам.

Он посмотрел на бутылку, плеснул себе еще немного коньяку, распечатал коробку конфет и сунул в рот сразу две. От выпитого и обилия сладкого плохие мысли как-то сами собой рассеялись, словно тучи после дождя. Прислушавшись к своим ощущениям, Султанбаев неожиданно для себя обнаружил, что жизнь по-прежнему прекрасна и удивительна.

Только бы этот русский лейтенант не подвел. Как его там? Ага, Белов. Олег Белов…

VIII

Между тем Белов в этот момент ничем и никак не мог быть полезен президенту Казахстана. Прямиком из отеля его увезли в полицейский участок и начали допрашивать. Вернее, Белова не допрашивали, а, выражаясь полицейско-ментовским языком, кололи — кололи грубо и жестоко, пытаясь заставить взять двойное убийство на себя.

Колись, падла, ты угробил гражданина Клочкова?

Убийство госпожи Жунзаковой твоих рук дело, пес русский?

Менты, они были и в Казахстане менты. Даже переименованные в полицейских. У них и форма сохранилась прежняя. И головы на плечах, украшенных погонами. И внутри голов ничего не изменилось. А с какой стати, собственно говоря?

Обнаружив два трупа в отеле и возле него, полицаи, недолго думая, решили навесить эти трупы на приезжего москвича. Он им как нарочно подвернулся такой — без местных родственников, без связей. Его утверждение о том, что он выполняет задание самого президента, полицаев даже не развеселило, а озлобило. Они сочли это наглой ложью. И стали обрабатывать задержанного по полной программе. А когда стало ясно, что так просто Белов не сдастся, два конвоира повели его куда-то вниз, многозначительно поигрывая дубинками.

Ему это не понравилось. Что за дела? Может, в подвале у казахских полицаев размещается так называемая «пресс-хата», то есть камера, в которой содержат прикармливаемых уголовников? Когда Белов заканчивал училище, некоторых курсантов пропускали через эти самые «пресс-хаты». Задача ставилась простая: выжить и не сломаться. Правда, выполнить эту задачу было чрезвычайно трудно.

— Стоять! — скомандовал надзиратель в глухом закоулке с одной-единственной дверью из крашеного железа. — Руки за голову, лицом к стене.

Заскрежетал отпираемый замок. В ноздри ударил неожиданно приятный запах домашней еды.

Переступив порог, Белов замер, осматриваясь. Камера, в которую его втолкнули, была пятиместная: пара двухъярусных коек и одна одноярусная — лежбище местного пахана. Скорее всего, им являлся круглоголовый амбал в черной майке, восседавший за столом на ближнем к окну месте. Вокруг него сгрудились четверо остальных обитателей — щетинистый кавказец, придурковатый амбал с розовыми, как у кролика, глазами, молодой парняга с желтыми кабаньими клыками и бритый наголо толстяк, череп которого лоснился в тусклом свете. Все пятеро, не обращая внимания на Белова, угощались снедью, разложенной на столе. Были здесь и белые булки, и консервы, и тушенка, и даже литровка водки.

«Неудивительно, что они такие ряшки отъели, — подумал Белов, непроизвольно глотая слюну. — Неслабые ребятишки. У Кавказца костяшки пальцев — что твои орехи, у Кабана — бицепсы потолще моих ляжек будут, да и остальные — отъявленные мордовороты. Какого хрена меня к ним забросили?»

— Привет чесной компании, — отчетливо произнес Белов, умышленно коверкая слово.

Еще когда он был курсантом, его научили азам уголовной этики, воровскому жаргону и прочим тюремным премудростям, поскольку специалистам его класса предстояло иметь дело с самым разным народом и в самых неожиданных условиях. Белов помнил те уроки. Здороваясь с незнакомыми арестантами, необходимо соблюдать предельную осторожность. «Мир вашему дому» — чересчур витиеватый, а потому рискованный вариант. Ну а всякие там «здрасьте» и «добрый день» — это для так называемых лохов , которые за решеткой принадлежат к одной из самых низших каст.

Толстяк, окрещенный Беловым Черепом, поднял на него мутные глаза.

— Кто здесь честный, а кто нет, еще не ясно, — прожевал он вместе с батоном.

— Если мы честные, то ты какой? — подхватил Белобрысый.

Начался блатной базар , плавно переходящий в наезд . Белов почувствовал себя сапером, который ошибается только один раз.

— Я сказал «чесной», — напомнил он спокойно. — Если кто-то не расслышал, то не мои проблемы.

— Ты гля, какой умный выискался, — хмыкнул Череп.

Как ни странно, его действительно звали так.

— А ну, Череп, встреть гостя и проводи к дубку , — велел пахан в черной майке.

Взгляд его лучился гостеприимством, и Белов едва не попал в расставленную ловушку. Подойдя, Череп выставил перед собой ладонь. Инстинктивным движением было пожать ее, но в последнюю секунду Белов вспомнил, что в тюрьме за руку не здороваются.

— Что с клешней? — дружелюбно спросил он. — Парализовало?

— А ты доктор? — разозлился Череп, сообразивший, что хитрость не удалась. — Курево есть? — он сделал вид, что протянул руку за сигаретой.

— Есть, — сказал Белов, обошел его, как неодушевленный предмет, и остановился напротив пахана. — Невежливо встречаете, — произнес он. — Есть претензии?

— Там, где были к нему претензии, на могилке растут гортензии, — дурашливо пропел Кролик.

— Падай, — предложил пахан, указывая взглядом на свободное место.

Белов подчинился.

Вернувшийся к столу Череп сунул в рот ложку тушенки и с аппетитом зачавкал. Есть Белову хотелось не так уж сильно, но то, что ему не предложили угощаться, означало: «тут тебя никто не уважает, так что на нормальное отношение не рассчитывай».

— Ты кто по жизни? — приступил к допросу пахан.

— По жизни я большой любитель пива, — отшутился Белов.

— Грамотный?

— Не то чтобы очень, но кое-чему обучался.

— Хреново обучался!

Дипломатия закончилась, начались провокации на границе, понял Белов. Следовательно, войны не избежать.

— Мы эти пробелы восполним, — пообещал Череп. — Кукарекать научим, хочешь?

— Погоди, — поморщился пахан. — Нормальный мужик этот Белов…

Фамилию знает, отметил Белов. Значит, эти отморозки полицейскую дружбу отрабатывают.

— Неохота его ни за что ломать. Дадим ему шанс, братва?

— Дадим, — раздались голоса. — Дадим, отчего же не дать.

Кролик приподнял кружку и покачал, взвешивая ее в руке.

— Что за шанс? — полюбопытствовал Белов, слегка откидываясь назад.

— А ты не понял? — изумился Кавказец.

— Не въехал до сих пор? — выпучил глаза Кабан.

— Это «пресс-хата», — заговорил пахан, усмехаясь. — Тут так опускают, что уже не подняться. Но для тебя сделаем исключение. Ломись из хаты, пока я добрый.

— Ломиться? — переспросил Белов.

— Ага. Стучи в дверь, зови попкарей на помощь.

— Кричи, что, мол, обижают, — хохотнул Кролик, демонстративно натягивая кружку на кулак.

— Тебя выпустят, — пообещал Кавказец.

— А ты подпишешь все, что тебе менты скажут, — подытожил пахан.

— Или оставайся, — предложил Череп. — Будешь делать нам приятно, а мы — тебе.

Он еще весело скалился, когда локоть Белова врезался ему точнехонько в висок.

— Уй! — простонал Череп, заваливаясь набок с открытой банкой сгущенки в руках.

Все уголовники, включая пахана, вскочили на ноги. Кролик замахнулся своим эмалированным оружием. Готовый к этому Белов упал на спину, кувыркнулся через голову и выпрямился в бойцовской стойке.

Кролик, потерявший равновесие при ударе в пустоту, рухнул животом поперек стола. На пол со звоном полетели миски и ложки. Кавказец и Кабан бросились вперед, подбадривая себя воинственными криками.

Первого Белов встретил коротким хуком в подбородок, второго хлестнул пальцами по глазам, развернул и толкнул на подоспевшего Черепа. Затем, не сбавляя темпа, он запрыгнул на стол, достал ногой разинутый рот Кролика и взялся за пахана. Тот, попятившись, запустил пятерню под матрац верхней койки, но достать ничего не успел. Белов рванул на нем майку, накрывая ею перекошенное лицо, а свободную руку, сжатую в кулак, дважды впечатал в оголившееся брюхо.

— Ох! — крякнул пахан. — Ох! — и сложился пополам, потеряв интерес к происходящему.

Едва Белов отпрянул в сторону, как на то место, где он только что стоял, обрушился табурет. На пол посыпались доски с торчащими гвоздями. Держась за отломленные ножки, Череп недоуменно захлопал глазами, но слишком долго заниматься этим ему не довелось. Спустив ему на локти расстегнутую рубаху, Белов лишил его возможности двигать руками, боднул его в нос и вновь сменил позицию, уклоняясь от беспорядочных ударов Кролика, Кавказца и Кабана.

Маневрируя, он наступил на дощечку с торчащим гвоздем, но не стал тратить время на то, чтобы оторвать от нее подошву. Все его внимание было сосредоточено на противниках, все силы вложены в блоки и удары.

Легче всех отделался красноглазый альбинос, отправленный пяткой в зазор между койками. Кавказцу, схватившего ложку с заточенной ручкой, Белов вышиб парочку передних зубов, а потом еще и приложил его носом об стол. За это время Кабан неоднократно достал его кулачищем и носком башмака, но все это были суетливые, скользящие удары.

— Вот как надо, — сказал ему Белов.

И продемонстрировал, стремительно работая руками.

Когда Кабан, наконец, повалился на пол, его физиономия представляла собой кровавую маску с белыми от боли глазами.

Воспользовавшись передышкой, Белов избавился от деревяшки, приклеившейся к подошве. В туфле сразу стало мокро от крови. Не обращая внимания на эту царапину, Белов шагнул к пахану.

— Хорош! — просипел тот, не в силах ни разогнуться, ни оторвать скрюченные пальцы от живота.

Хорош? В смысле, хватит?

Шалите, граждане отморозки!

Раз-два! Совершив изящный пируэт, Белов нанес два точных молниеносных удара, слившихся практически в единое целое. Первый, произведенный ногой, пришелся в коленную чашечку Кавказцу, второй — основанием ладони — в верхнюю губу Кролика. Кавказец сделал шажок и рухнул лицом вниз, как подкошенный. Кролика Белов захватил пальцами за многострадальную губу, потянул на себя и подвел к двери.

— Стучи, — сказал он. — Тут кто-то выламываться из хаты предлагал. Я не возражаю. Выламывайтесь, козлы.

— Ты кого это…

Хрясь! Получивший по ушам Череп тоненько завыл, пряча голову в ладонях. Хрясь! Разогнувшийся, наконец, пахан улетел за стол, кроша там уцелевший табурет.

— Стучи, — повторил Белов мычащему Кролику.

Тот подчинился.

— Что дальше? — проскулил он, когда его распухшая губа выскользнула из разжавшихся пальцев.

— Как что? — удивился Белов. — Кричи.

— Что? — гнусаво спросил Кролик, пойманный на этот раз за нос.

Его дружки вяло шевелились, приходя в себя после полученной трепки. Они походили на людей, побывавших в самом сердце урагана.

— На помощь зови, — подсказал Белов. — Мол, убивают и все такое. Только на полном серьезе кричи. Потому что я ведь и действительно пришибить могу. Веришь?

— Конвой! — заорал Кролик. — Вскрывай хату, пока нас тут этот псих не пришиб на хрен!

Это было не совсем по сценарию, но Белов возражать не стал. Пусть будет импровизация. Главное, чтобы от души.

IX

Из камеры Белова отвели в еще менее привлекательное помещение, специально приспособленное для интенсивных допросов. Интерьер нагонял тоску, мебели фактически не было. Только колченогий письменный стол с телефоном, пара стульев да табурет, привинченный к полу. Железная дверь была достаточно массивна, чтобы заглушать протестующие вопли тех, кому в этом помещении что-либо не понравится. В углу висела раковина, из которой тянуло блевотиной.

Сесть Белову не предложили. Подвели к стене и приковали наручниками к трубе парового отопления. Тут он был словно пес на цепи. Лечь или хотя бы опуститься на корточки не удавалось — не позволяла цепочка, задиравшая руку вверх. Уворачиваться от ударов тоже было трудновато, поскольку места для маневров было мало. Один стальной браслет с отвратительным скрежетом скользил по трубе, второй вгрызался стальными зубьями в запястье, не позволяя позабыть о себе ни на минуту.

— Ты напрасно упрямишься, баран, — говорил капитан, прохаживаясь перед Беловым с дымящейся сигареткой в пальцах. — Лучше подпиши чистосердечное признание. Все равно не отвертишься.

— Не теряйте времени, господин полицейский, — посоветовал Белов. — Я никого не убивал.

Говорить было трудно, держаться молодцом — еще труднее, однако иначе было нельзя. Белову оставалось только терпеливо переносить побои и издевательства, а самому ждать, пока его вытащат из застенков.

«Или не вытащат? — подумал Белов. — Что-то долго раскачивается капитан Ертаев. И в администрации президента не чешутся. Выходит, придется выкарабкиваться собственными силами? А сколько их осталось, тех сил?»

— Все так говорят, — закивал капитан. — Все не виноваты, пока их не прижать хорошенько. А потом все сознаются в преступлениях.

— Я не сознаюсь, — сказал Белов.

— Созна-а-аешься, — ощерился капитан.

— Мне не в чем.

— А я подскажу.

— Жене своей подсказывай, какую ей позу принимать.

— Это ты после пресс-хаты такой смелый? — взъярился капитан. — Так у нас на цепи не больно попрыгаешь. Все равно подпишешь, только уже калекой.

Он не шутил. Но и Белов не был настроен на веселый лад.

— Меня будут искать люди из охраны президента, — сказал он, стараясь не потревожить распухшую губу.

— Э, кончай эти свои мутки! — воскликнул капитан. — Оглушим, пушку в руку сунем, вот и получатся твои отпечатки на орудии убийства.

— И свидетелей найдем, — подхватил гориллоподобный здоровяк при сержантских погонах. — Хоть двадцать штук.

Этот казахский Кинг-Конг бил прикованного к трубе Белова всегда по печени, и кулак у него был поставлен что надо, чуть до позвоночника не доставал сквозь живот. А может, Белов просто отощал за ночь, кто знает. Когда тебя по печени молотят, соображать начинаешь туго.

— Позвоните своему министру, — сказал Белов. — Мухамбеков его фамилия.

— Ай, спасибо, ай, удружил! — схохмил капитан. — А то мы без тебя фамилию своего министра не знали.

— Вам же головы открутят, дурни. Мне действительно Султанбаев карт-бланш дал. И с Мухамбековым я знаком. Лично.

— Карт… чего? — спросил Кинг-Конг.

— Да он просто издевается над нами, — сказал капитан. — Ну-ка, дай мне провод… Он у нас сейчас иначе запоет.

Кинг-Конг залез в стол и вытащил оттуда электрический провод. На одном конце болтался штепсель, другой был раздвоен и зачищен. Это нехитрое приспособление предназначалось для пыток электрическим током.

— Понял, что тебя ждет? — осведомился капитан. — Штаны спустим, проводки к яйцам приставим. Ну? Будешь давать показания?

Белов молчал, лихорадочно ища выход из создавшейся ситуации. Ему вовсе не хотелось остаться без штанов, с оголенными проводами на мошонке.

— Отвечай, когда тебя спрашивают! — подключился Кинг-Конг. — Шеф с тобой разговаривает, не со стенкой!

Стенка! Вот оно…

Белов был прикован к трубе радиатора парового отопления, а сам радиатор представлял собой допотопную чугунную батарею, подвешенную к стене. Крепилась она двумя мощными штырями с крючьями, острия которых были загнаны в щели между кирпичами. И сидели они в застывшем растворе, который бывает прочным, а бывает и нет, это в зависимости от того, в какой пропорции строители цемент с песком замешивали. Скорее всего, в неправильной пропорции. Потому что сэкономленный цемент можно было пропить или использовать в собственном хозяйстве.

— Снимай с него штаны, — скомандовал капитан, не дождавшись от Белова той реакции, на которую рассчитывал.

Ухмыляясь, Кинг-Конг направился к пленнику. Задание пришлось ему по душе. Такое простое и забавное…

Схватившись за радиатор, Белов подпрыгнул и лягнул Кинг-Конга сведенными вместе подошвами. Удар пришелся в мясистое лицо, все еще расплывающееся в улыбке. Раздался звук, с каким давят лягушку. Кинг-Конга точно за веревку дернули: так стремительно отлетел он к противоположной стене, где шарахнулся затылком, выпучил глаза и сел на пол.

— Ты что?! — заорал капитан. — Ты это прекрати!!

Орал он не от возмущения, а от страха. Руки его так тряслись, что не могли справиться с простенькой застежкой кобуры.

Не выпуская из рук холодные чугунные ребра, Белов зарычал, дергая радиатор на себя. Раз, другой, третий… С третьей попытки удалось оторвать эту махину от стены. Теперь она удерживалась лишь погнувшейся трубой, из которой сочилась ржавая водица.

Капитан, наконец, расстегнул кобуру.

— Стоять! — завопил он. — Ни с места!

Стоять было никак нельзя, потому что капитан уже вытаскивал пистолет, явно собираясь застрелить взбунтовавшегося пленника.

«Главное, не выронить батарею, — подумал Белов, — иначе без руки останусь».

Поднатужившись, как тяжелоатлет, он взвалил радиатор на грудь и, слыша, как лопаются ржавые крепления трубы, двинулся на капитана. Ноша была нелегкая, да и кисть руки горела, словно браслет на ней раскалился.

— Хэх! — выдохнул Белов, сшибая капитана с ног и падая на него всем своим удвоившимся весом.

Чугунные ребра батареи оказались намного прочнее человеческой грудной клетки. Пуская изо рта сгустки крови, полицейский выстрелил в потолок и выронил пистолет. Его глаза выпучились до такой степени, что было страшно на них смотреть.

Белов и не стал. Поднял пистолет левой рукой, навел на сидящего Кинг-Конга и приказал:

— Сядь за стол и звони, животное.

— Куда? — подобострастно спросил Кинг-Конг.

Он был готов звонить, плясать, кувыркаться, стоять на голове — все, что угодно, лишь бы в него не стреляли.

— Министру своему, — устало сказал Белов. — Генералу полиции Мухамбекову.

— Могу я позвонить, — прохрипел капитан, придавленный радиатором.

Белов опустил взгляд. Физиономия полицая была перепачкана кровью, которая текла не только изо рта, а из носа, ушей и даже, кажется, глаз.

— Ты лежи, — посоветовал ему Белов, — береги силы. Они тебе скоро понадобятся. На операционном столе.

Капитан заплакал кровавыми слезами, то ли удрученный такой перспективой, то ли радуясь, что остался жив.

Белов смотрел не на него — на Кинг-Конга с телефоном.

— Быстрее, — велел он. — У меня терпения ненадолго хватит.

X

Генерал Мухамбеков отпил глоток кофе, поставил чашку на блюдце и закурил. Его взгляд был обращен на распухшую руку Белова с багровым запястьем.

— Ну как? — спросил он.

— Побаливает. Но кость цела и пальцы работают.

В подтверждение своих слов Белов пошевелил пальцами.

— Я про кофе спрашиваю, — объяснил Мухамбеков, лицо которого сохраняло азиатскую невозмутимость. — Нравится?

Они сидели в просторном кабинете с высокими — почти от пола до потолка — окнами. Вдоль глухой стены протянулся книжный шкаф, куда, судя по некоторому беспорядку, Мухамбеков порой заглядывал. В кабинете было много всяких безделушек и, пожалуй, не меньше всевозможных изображений президента. Султанбаев был воплощен в бронзе и фарфоре, в масле, гуаши и на обычной фотобумаге. Он стоял на трибунах, беседовал с людьми, держал на руках краснощеких детишек, но в основном просто смотрел с портретов, проницательно и мудро, как будто зная все о каждом гражданине своей необъятной родины.

«Блин, неужели мы тоже когда-нибудь к этому вернемся?» — подумал Белов.

— Нормально, — сказал он.

Мухамбеков улыбнулся, причем ухитрился сделать это так, что на его лице не возникло ни одной дополнительной морщины.

— Мой собственный рецепт, — пояснил он. — Только моя секретарша умеет по нему готовить.

— Подарите, — пошутил Белов. — Я имею в виду кофе, а не секретаршу.

Министр перестал улыбаться, что, впрочем, никак не отразилось на общем выражении его лица.

— Я свой напиток пока не запатентовал, — сказал он, — а секретарша мне самому нужна.

Можно было сделать вывод, что шуток он не понимает. Или, наоборот, обладает весьма своеобразным чувством юмора.

— Хороший кофе, — польстил ему Белов, доставая сигарету.

— В моем кабинете не курят, — сказал Мухамбеков.

— Разве?

Белов выразительно посмотрел на дымящуюся сигарету в пальцах министра. Тот не смутился.

– Посторонние не курят, — уточнил он. — Мне можно.

Неожиданно это понравилось Белову. Мухамбеков был единственным казахом, от которого Белов не ожидал пакости. Что-то было в нем настоящее, мужское. Хотя внешность часто бывает обманчива.

— Вещи, пропавшие в номере, конечно, не нашлись, — сказал Белов, не потрудившись придать фразе вопросительную интонацию.

Он имел в виду собственный айфон и мобильник покойного полковника Хакимова. На айфон были отсняты документы, обнаруженные в расстрелянном автомобиле. В памяти мобильника могли храниться адреса, по которым можно было прошерстить контакты полковника. То и другое пропало, пока Белова мурыжили в полицейском участке.

— Мои люди говорят, что они ничего не брали. — Мухамбеков пожал плечами. — Ведь деньги, оружие и документы на месте?

Этим он подразумевал, что если бы полицейские оказались не чисты на руку, то взяли бы не телефоны, а что-нибудь посущественнее. Белов же был убежден, что полицаи утащили бы все. Но нет, исчезли только источники информации.

— Можно выяснить, заходил ли в номер капитан Ертаев из Службы Охраны Президента? — мрачно поинтересовался Белов.

— Можно, — кивнул Мухамбеков, щуря глаз от дыма. — Старший следователь бригады написал рапорт, в котором жалуется на вмешательство этого самого Ертаева в ход обыска. — Он внимательно посмотрел на изменившееся лицо Белова и кивнул. — Вы курите, если хотите. Сегодня можно. Устали?

— Если это можно так назвать, — буркнул Белов, выуживая сигарету из порядком помятой пачки. — Когда без толку бьешься головой о стену, то это не усталость, это другое.

— Когда стена непрошибаемая, то не умнее ли отойти в сторону и хорошенько осмотреться? Может быть, есть дверь? Может быть, проще перебраться через стену?

— Я попытаюсь.

— Вот-вот, попытайтесь, — процитировал генерал крылатую фразу Берии из анекдота. — Попытка не пытка . — Он смутился. — Приношу извинение от лица моего ведомства за неправомерные действия некоторых сотрудников. Кстати, у того капитана пять ребер сломано. Осколки костей в легких. Крайне тяжелое состояние.

— У меня тоже, — отрезал Белов и посмотрел на часы. — Личность альпиниста установить удалось?

— Легко. Прапорщик Клочков, военный инструктор воздушно-десантного полка.

Военный. Опять военный. Белову показалось, что он вот-вот ухватится за кончик ниточки, но всякий раз догадка, готовая вспыхнуть, гасла во мраке уныния и непонимания.

— Ладно, — сказал он, пряча так и не прикуренную сигарету в пачку, — мне пора. Спасибо, что вытащили, товарищ генерал.

— Вы сами себя вытащили, — пожал плечами Мухамбеков.

Они одновременно встали, разделенные полированной поверхностью стола. Их взгляды встретились.

— Что собираешься предпринять, лейтенант? — спросил Мухамбеков, неожиданно переходя на «ты».

— Для начала встречусь с Ертаевым, — ответил Белов. — Хочу понять, почему он так долго добирался до отеля и почему не доложил начальству, что меня арестовали.

— А ты до сих пор не понял, лейтенант? И куда твои телефоны драгоценные подевались, тоже не понял? К слову… — Мухамбеков выдвинул верхний ящик стола и поманил Белова пальцем. — Иди-ка сюда.

Заглянув в ящик, Белов увидел множество айфонов разных марок и расцветок.

— У меня недавно юбилей был, — пояснил Мухамбеков. — Просто завалили своими гаджетами яблочными. Выбирай любой. А мои умельцы тебе любую чип-карту подгонят. Номер-то свой помнишь?

— Ага, — сказал Белов, думая о капитане Ертаеве.

Если «кротом» был он, то напрасно Белов грешил на Багилу. Ему вдруг стало жаль казашку. Любить она умела. И товарищ была хороший.

— Я вот этот возьму, — решил Белов, указав на черную модель. — Под настроение.

— Пожалуйста, — сказал Мухамбеков. — И еще вот. — Он протянул визитку с размашистым автографом. — Предъявишь в случае чего, тебе разрешат сделать звонок. Сдается мне, что очень скоро тебя возле нового трупа задержат.

Белов молча пожал плечами. Мухамбеков невесело усмехнулся и махнул рукой.

— Надеюсь, еще увидимся, — проворчал он, когда Белов взялся за дверную ручку. — Понадобятся надежные люди, обращайся, выделю.

В знак благодарности Белов наклонил голову и вышел. Предчувствие подсказывало ему, что без содействия Мухамбекова ему не обойтись.

XI

— Не понял, — сказал Ертаев, — ты это серьезно?

Белов кивнул.

— Вполне, — сказал он.

— А что там скажут? — Ертаев показал глазами на небо.

Было два часа дня, на операцию по обезвреживанию террористов оставалось немногим более двух суток. Они стояли возле автомобиля, который попросил подогнать к отелю Белов. Служба Охраны Президента расщедрилась на «БМВ»-трехлетку. Цвета она была траурного, как и «эппловский» айфон. А в придачу Белов нацепил на нос черные очки. Таким образом, была достигнута некоторая гармония между внутренним состоянием и окружающим миром.

Похоже, Ертаев гармонии не ощущал. Даже совсем наоборот.

— Но ты не можешь просто так взять и улететь, — заволновался он.

Слишком сильно заволновался . Как человек, скрывающий радость. Впрочем, Белов мог ошибаться. Чем больше он узнавал людей, тем меньше их понимал.

— Почему не могу. — Он пожал плечами. — Вот возьму и улечу.

— Когда?

Белов посмотрел на возбужденного Ертаева, перевел взгляд на прохожих и опять пожал плечами.

— А хоть прямо сейчас, — сказал он.

— Разыгрываешь? — Казах подмигнул, готовясь улыбнуться. — Ну, признайся, ты меня разыгрываешь.

— Думай, как знаешь. — Белов провел рукой по лаковой крыше автомобиля. — Только мне здесь больше делать нечего.

— Тебя же под трибунал отдадут, — сказал Ертаев, пытаясь разглядеть его глаза за темными стеклами очков. — За невыполнение приказа.

— Зато не похоронят.

— Ну не знаю, не знаю… Ты же вроде накопал что-то. И теперь все бросаешь?

— Накопал. — Белов сплюнул. — Могилу себе. В заговоре такие люди замешаны, мама моя родная.

— Да?

— Да. Пальцем шевельнут и раздавят, вот какие люди.

— Ты на них вышел? — Ертаев покосился на него, как петух на жука, про которого неизвестно: съедобный он или нет.

— Не будем об этом.

— Может, шепнешь по дружбе?

— Вот как раз по дружбе и не шепну, — отрезал Белов, делая вид, что ему не терпится сесть в машину. — Чтобы тебя не прихлопнули. Меньше знаешь, дольше живешь. — Он открыл дверцу «БМВ». — Тачку на стоянке в аэропорту оставлю. Ключи у дежурного. Найдешь.

— Почему бы тебе на такси не поехать? Если ты действительно улетаешь. Улетаешь?

Ертаев испытывающе взглянул на Белова. Тот быстро наклонил голову, поправляя очки.

— Угу. Но на своих колесах оно как-то лучше. Люблю посидеть за рулем, веришь?

Белов умышленно вел себя так, чтобы посеять в душе казаха сомнение. Чтобы Ертаев решил, что его пытаются перехитрить. В голосе Белова то и дело проскакивали фальшивые нотки, а его движения и жесты изображали нервозность. Что предпримет казах, если не поверит в отъезд своего русского подопечного? Только одно: известит своих хозяев, а те организуют слежку в аэропорту. Пройдет Белов на посадку — все нормально. Лишь покрутится в аэропорту или вообще там не появится — значит, действительно что-то выяснил и пытается избавиться от опеки Ертаева. Наверное, после этого на Белова будет совершено еще одно покушение, но врасплох его захватить не удастся. Он сам перейдет в наступление. И тогда кое-кому в Астане не поздоровится.

Пока эти мысли проносились в голове Белова, Ертаев тоже о чем-то размышлял, что-то прикидывал.

— Верю, — произнес он не слишком искренним тоном. — Что ж, ладно, тогда счастливого пути.

— Спасибо, — закивал Белов, косясь по сторонам.

— Еще увидимся?

— Бог даст, встретимся.

Белов улыбнулся одной стороной лица. Ертаев протянул ему руку, сухую, крепкую, деловито напряженную.

— Ну, бывай.

— Буду.

Белов вяло пожал руку капитана, нырнул в машину и тут же включил зажигание. Со своей ролью он справился неплохо. Осталось отыграть финал этого маленького представления. Так, чтобы Ертаев заволновался по-настоящему.

Высунувшись из окна, Белов снял очки и вопросительно посмотрел на казаха.

— Слушай, — сказал он, — совсем забыл…

— Что? — поднял брови Ертаев.

— Спросить забыл.

— Спрашивай.

— Ты мой айфон не брал?

— Айфон? — Брови Ертаева поднялись еще выше, стремясь соединиться с корнями волос на лбу.

— Ага, — подтвердил Белов, глядя на него. — Мой айфон, служебный. Такой, знаешь, с яблочком.

— С яблочком?

— Ну, логотип на нем такой. Яблоко надкушенное.

— А-а! — протянул Ертаев, но на вопрос не ответил.

Особой беды в пропаже айфона не было. Человек, включивший его и не набравший предварительно кода, мигом лишался всех данных, которые автоматически и безвозвратно удалялись. А у Белова они хранились на специальном чипе, так что восстановить их на новом айфоне не составило труда. Конечно, посвящать посторонних в эти тонкости было совсем не обязательно.

— Так брал или нет? — спросил Белов.

— Зачем бы я стал брать чужую вещь, — фыркнул Ертаев.

— Тогда, может, видел?

— Нет, не видел.

— Плохо.

— А что, пропал айфон? — посочувствовал Ертаев.

— Да, — вздохнул Белов, — исчез из номера.

— Дорогой, наверное?

— Для меня — да. — Еще один вздох. — И еще кое-что пропало.

— Вещи?

— Мобильник того полковника, помнишь?

— Полковника? — наморщил лоб Ертаев.

Конкретных ответов он не давал, зато много спрашивал сам. На каждый вопрос Белова ставил свой собственный вопрос. Как будто выгадывал время, не зная, что сказать.

Как будто? Или в самом деле?

— Полковник Хакимов, — сказал Белов. — Я хотел его связи проверить.

— Я так думаю, полицейские позарились, — произнес Ертаев. — Ты же их знаешь.

— То-то и оно. Хреново. Но все равно: счастливо оставаться.

Белов взялся за руль. Ертаев наклонился и поднял пятерню в прощальном жесте.

— Удачи. Если передумаешь, позвони.

— Обязательно, — пообещал Белов.

XII

В аэропорту, напоминающем гигантскую космическую станцию, шла та извечная суета, которая происходит во всех аэропортах мира, независимо от их местонахождения: в Азии, в Европе, в Африке. Люди терпеливо стояли в очередях, куда-то целеустремленно спешили, просто бродили по залу, убивая время и мешая тем, у кого этого времени было в обрез. Белов относился к этой последней категории праздношатающихся. Он съел замечательное мороженое, выпил натурального апельсинового сока, пролистал пару журналов, выложенных на лотке. А когда стал выбирать, какую газету купить, шестое чувство подало отчетливый сигнал:

Внимание! Тобой интересуются!

Не делая резких движений, Белов отошел от лотка, наблюдая за окружающими боковым зрением. Краешек глаза уловил какое-то движение, выбивающееся из общего ритма, заданного снующими пассажирами. Белов буквально кожей ощутил присутствие противника. За ним следили. Это были не случайные взгляды из толпы. Кто-то внимательно смотрел на Белова.

В этот момент начали передавать объявление, и он резко обернулся, притворившись, что прислушивается. На периферии обозреваемого пространства возникла фигура длинноволосого мужчины лет тридцати. Это был тот самый тип, который крутился рядом в день прилета. Только теперь он маскировался не под хиппи, а был таким себе симпатичным туристом с цветным рюкзачком на плече. Футболка с конопляным семилистником сменилась зеленой клетчатой рубахой навыпуск. Рукава у нее были достаточно широки, чтобы маскировать накачанные бицепсы, но от взгляда Белова они не укрылись. Выправку лжетуриста Белов тоже бегло отметил. Он был чересчур подтянут и собран для того персонажа, которого изображал. Парни, до тридцати лет таскающиеся по свету с яркими рюкзачками, не отличаются спортивным сложением или военной выправкой.

Военный? Опять военный. И появившийся здесь по наводке Ертаева. Это было ясно, как божий день. Капитану Ертаеву и его хозяевам не терпелось убедиться в том, что объект покинул солнечный Казахстан.

Прогулявшись по залу, Белов неожиданно повернул на сто восемьдесят градусов, чтобы пройти рядом с патлатым «туристом». Мимолетный взгляд, брошенный на его широкие штанины, определил, что на одной из икр под ними могут запросто находиться ножны с десантным клинком. А рюкзачок — подходящая замена кобуре. Конечно, Белов мог ошибаться, но он склонялся к мысли, что шпик вооружен.

Опасный тип. Только какого черта волосы отрастил? В рукопашной схватке они могут здорово подвести обладателя.

«Вытащить оружие ему не дам, — решил Белов. — Заманю в укромный уголок, неожиданно атакую, ошарашу болевым приемом и сволоку в ментовку. Там предъявлю визитку министра МВД и попрошу освободить помещение для проведения допроса. Станет запираться — применю оголенные провода, как те, которыми меня пугали сегодня. Напряженный был момент. Не догадался бы схватить радиатор, пришлось бы подписывать признание. Без штанов как-то сразу теряешь волю к сопротивлению».

Постояв у табло с ближайшими рейсами, Белов направился к справочному окошку и выяснил там, что регистрацию на рейс до Москвы объявят с минуты на минуту. «Турист» держался в сторонке, с видом вполне безразличным, почти отсутствующим. Вести близкое наблюдение он умел плохо. Подолгу смотрел в сторону, потом не выдерживал и метал на Белова зоркий взгляд исподлобья, проверяя: а не улизнул ли подопечный часом?

Даже захотелось помахать ему рукой: не бойся, я тут. Но делать этого Белов не стал. Уже успев изучить зал, он неспешно направился в закуток за лестницей и рекламной тумбой, где, вероятно, недавно размещался киоск, а теперь пустовало пространство, словно специально предназначенное для короткого мужского разговора. Юркнув туда, Белов тут же укрылся за тумбой, ожидая, когда следом войдет «турист». Тот не подвел. Сделал пару шагов и остановился, держа рюкзак перед собой.

Тактика, разработанная Беловым, была безукоризненна. Осталось лишь схватить «туриста» за свисающие волосы, рвануть на себя и «уронить», рубанув его ребром ладони по основанию черепа.

При этом Белов зашел так, чтобы блокировать противнику правую руку, поскольку левшой тот не был. Одним словом, он учел все детали. Кроме одной. Длинные волосы оказались фальшивыми. Это был парик, оставшийся в кулаке Белова.

В результате равновесие потерял он сам. Это-то его и спасло, потому что «турист» уже выхватил из рюкзака оружие. Это был мелкокалиберный пистолет с глушителем — весьма слабое орудие убийства, но в замкнутом пространстве хватило бы и такого. Выпущенная из него пуля встряла в гипсокартон стены. Белов выпрямился и бросился на противника. Левой рукой он отбил направленный на него ствол, правой схватился за локтевой сустав «туриста», а дальнейшее было делом техники.

Пистолет загремел по мраморному полу.

Оба инстинктивно замерли, ожидая выстрела от удара. «Турист» не хуже Белова знал, что способна наделать рикошетящая пуля в замкнутом пространстве. Этот опыт его и подвел. Пока он смотрел на свой пистолет, Белов успел сориентироваться и ткнул большим пальцем в одну крайне болевую точку между ключиц противника.

— Кха, — прохрипел тот, выпучив глаза.

Не составило бы никакого труда сбить его с ног или вышибить ему пару передних зубов, но задача Белова состояла не в этом. Ему нужен был болевой шок, после которого «турист» перестал бы оказывать сопротивление и не делал бы попыток сбежать. Завладев чужой пятерней, он сломал на ней мизинец, а потом выгнул кисть так, что глаза противника сделались белыми от боли. Это был испытанный и простой прием, позволяющий конвоировать пленника. Стоило тому упереться немного, как Белов усилил нажим на лучезапястный сустав.

— Без глупостей, — сказал он. — А то, пока дойдем, останешься без обеих рук. Ни отлить, ни пожрать по-человечески. Тоска.

— Куда мы идем? — сдавленно спросил скрюченный «турист», когда Белов вывел его на всеобщее обозрение.

На шум и возню сошлось уже немало народу, и как минимум двое зевак уже достали мобильники, чтобы звонить в полицию.

— Спокойно, граждане, — произнес Белов, непроизвольно копируя интонацию Глеба Жеглова. — На ваших глазах задержан преступник. Где тут отделение полиции?

Ему подсказали и, не забывая манипулировать кистью «туриста», он погнал его в указанном направлении.

— Да тише ты! — прошипел «турист».

Вместо того чтобы ослабить хватку, Белов ее усилил. Видя перед собой коротко стриженную башку с прижатыми ушами, он злился на себя за то, что купился на столь дешевый трюк, как парик. Ведь сам же отметил атлетическое сложение «туриста», его бравую военную осанку! Неужели было трудно присмотреться чуточку внимательнее?

— Быстрей шагай, — прикрикнул Белов. — Ур-род!

Нельзя было испытытвать чувство жалости к побежденному врагу.

XIII

После того как полицейские аэропорта увидели визитку с автографом своего министра и услышали его голос по телефону, они взирали на Белова как на небожителя и были готовы выполнить любое его распоряжение.

Он сказал, что распоряжений не будет, зато есть одна просьба.

— Какая? — спросил рябой лейтенант полиции, который лучше прочих владел русским языком.

Белов показал глазами на «туриста», сидевшего в наручниках в углу кабинета.

— Убить его? — оживился рябой лейтенант.

Было ясно, что для него это занятие привычное и способное скрасить скучные полицейские будни.

Белов покачал головой.

— Нет, убивать не надо. Пока, — добавил он со значением.

— Угу, угу, — глубокомысленно закивали полицейские. — Пока.

У них был вид коршунов, которых отгоняли от падали.

— Я просто хочу узнать, кто он такой и кем послан следить за мной. — Белов показал пальцем на задержанного. — Узнать в кратчайшие сроки.

— Сделаем, — пообещал лейтенант, снимая с пояса дубинку. — Вы только, пожалуйста, отсядьте подальше, господин Белов. Чтобы одежду кровищей не забрызгать.

Двое других полицейских тоже взялись за дубинки. «Турист» побледнел и прищурился, но не издал ни звука, а лишь стиснул губы плотнее. Белов подумал, что этот орешек полицейскими дубинками так сразу не расколешь.

— Секундочку, — остановил он полицаев. — Не надо крови. Вы в электричестве разбираетесь?

Казахи переглянулись, словно их спросили, могут ли они перечислить все существующие теории возникновения Вселенной.

– Можна лампочка крутить , — неуверенно произнес сержант в несвежей белой рубахе. — Можна батарейк менять-менять .

Обращаясь в основном к лейтенанту, Белов рассказал о простом и эффективном приспособлении, увиденном им недавно в полицейском участке. Лейтенант перевел услышанное, и все трое заулыбались, кивая головами. Похоже, оголенные провода пользовались популярностью у блюстителей закона Казахской Республики. Они тут же были извлечены из несгораемого шкафа и продемонстрированы Белову.

— Длинный шнур, — похвастался лейтенант. — От переноски. Сила тока и напряжение регулируется. — Он показал сетевой адаптер. — Незаменимая вещь. Джоулю памятник надо поставить.

Это было смешно, но Белов не улыбнулся. Он посмотрел на «туриста».

— Забыл спросить, — сказал он. — Может, без экзекуции обойдемся? Отвечаешь на вопросы, и разбегаемся. Слово офицера.

Ответ был заменен презрительным плевком на пол. «Плюй, плюй, — подумал Белов. — Надолго ли тебя хватит?»

В принципе «турист» ему чем-то импонировал, но времени с ним нянчиться не было. Оно, время, неслось со скоростью экспресса. В распоряжении Белова оставалось немногим более шестидесяти часов. Даже если не спать, не есть и не удовлетворять прочие физиологические потребности, то этого было крайне мало.

— Начинать? — спросил лейтенант.

Белов молча кивнул. Лейтенант подал знак сержанту, который воткнул вилку в розетку. Самого младшего по званию и возрасту полицая отправили караулить снаружи. Старшина, отвесив арестанту оплеуху, надел ему на голову мешок и включил телевизор.

Белов принялся изучать настенную карту Казахстана, стараясь не прислушиваться к сдавленным воплям допрашиваемого. Когда он обернулся, ознакомительная часть была закончена. «Турист» в спущенных до щиколоток штанах сидел на стуле и жалобно скулил. Один конец провода крепился где-то в районе его паха, второй тянулся к голове. Жестом фокусника лейтенант сорвал мешок. Оказалось, что провод торчал у «туриста» из уха. По его подбородку стекала тягучая слюна. Он поднял скованные руки, чтобы вытереть ее, и непроизвольно всхлипнул.

— Вариант номер два, — объявил лейтенант. — Один провод остается на месте, второй засовываем в задницу. А напоследок мокрый конец и язык. Так тряханет, что мало не покажется.

— Хватит, — сказал «турист».

Чтобы сломить его, понадобилось каких-то пять минут. Подумав об этом, Белов мысленно вознес молитву тем, кто устанавливал пригодившийся ему радиатор парового отопления и особо поблагодарил их за то, что они сделали это тяп-ляп.

— Говорит: хватит, — сказал разочарованный лейтенант.

— Не передумаешь? — спросил Белов.

«Турист» помотал головой.

— Но провода я бы не убирал, — сказал лейтенант.

— Так и поступим, — согласился Белов. — Погуляйте пока с сержантом за дверью, лады? Не в службу, а в дружбу.

Оставшись наедине с «туристом», он закурил и сел на стол напротив.

— Для начала представься, — предложил он.

Его не удивило, что задержанный оказался замкомроты десантного полка. Было бы странно, если бы Сапаров был штатским.

Белов кивнул.

— Что знаешь о заговоре?

— О каком заговоре? — буркнул Сапаров.

— Против президента, — ответил Белов. — Учти, больше я с тобой препираться не стану. Сразу позову полицейских, а потом пеняй на себя. — Итак, что ты знаешь о заговоре?

Сапаров знал очень мало. Да, какие-то генералы сперли где-то бактериологическое оружие и теперь шантажировали президента. Кто они такие, Сапаров не имел представления. Лично знаком он был только с покойным полковником Хакимовым, а напрямую подчинялся капитану Ертаеву из Службы Охраны Президента.

— Ертаев, — пробормотал Белов. — Все-таки он.

— Что со мной будет? — хмуро спросил Сапаров.

— Посидишь пока в КПЗ, там посмотрим. Телефон есть?

— А у кого сегодня нет? — буркнул Сапаров.

— У тебя, — сказал ему Белов. — Потому что твой мобильник я изымаю.

Он спрыгнул со стола, испытывая не торжество от одержанной победы, а отвращение к своей работе и усталость.

XIV

Ертаев все никак не мог поверить своим ушам. Звонок Белова застиг его во время инструктажа, но, сославшись на недомогание, он отпросился в больницу. И вот теперь, примчавшись на встречу, пытался разобраться в происходящем.

— Откуда у тебя телефон Сарепова? — спросил он.

— Сапарова, — поправил Белов, отметив про себя, что собеседник никак не может запомнить фамилию «туриста», которую безбожно перевирает.

И с такой дырявой памятью его взяли в Службу Охраны Президента?

— Ну да, Сапарова, — поморщился Ертаев.

— Не тупи, — посоветовал Белов.

— В смысле?

— Я же сказал, что Сапаров на меня напал. Пришлось его убить. Пистолет и телефон я забрал в качестве трофеев.

— Не понимаю.

— Чего же тут непонятного? Закон военного времени.

— Я другого не понимаю, — произнес Ертаев, хмурясь. — Какого дьявола этот Сурепов…

— Сапаров, — сухо подсказал Белов.

— …этот Сапаров набросился?

— Лично я не понимаю другого.

Ертаев посмотрел на него:

— Чего именно?

— На этом мобильнике твой номер, — сказал Белов.

Они прогуливались по аллее центрального парка Астаны, все дальше удаляясь от стоянки, на которой были оставлены автомобили. Похоже, Ертаеву это не нравилось, потому что он то и дело оглядывался, словно надеясь увидеть выход из парка.

— Мало ли, откуда там взялся мой номер, — буркнул он. — Может быть, за мной тоже следили.

— Может быть, — согласился Белов. — Но журнал звонков свидетельствует о том, что с одного телефона на другой звонили, причем неоднократно.

— Да? — поразился Ертаев.

— Ага, — кивнул Белов. — И сообщения слали.

— Какие сообщения?

— Тебе зачитать?

Белов и Ертаев одновременно остановились, настороженно следя друг за другом.

— Не надо, — процедил Ертаев, приготовившись запустить руку за пазуху.

— Спокойно, — предупредил Белов, успевший взяться за рукоятку пистолета, сунутого за пояс. — Не в твоих интересах. Посмотри вокруг.

Не вынимая руки из-под полы пиджака, Ертаев бросил затравленный взгляд по сторонам.

Близлежащие аллеи были пусты, но там и сям за деревьями угадывались человеческие фигуры, слышались голоса, смех, веселый лай собаки.

— Если начнется стрельба, — продолжал Белов, — полиция будет здесь через пару минут. Объяснить, что тебя ждет?

— Чего тебе надо? — спросил Ертаев, держа правую руку на уровне груди.

Он больше не казался симпатягой и своим парнем. Под кожей лба вздулись вены, образующие что-то вроде знака мира, так называемый «пацифик», только без кружка. А еще это походило по форме на отпечаток птичьей лапы.

— Для начала предлагаю разоружиться, — сказал Белов, следя за капитаном. — А потом ты ответишь мне на несколько вопросов.

— А потом?

— Это зависит от того, что я от тебя услышу.

Ертаев усмехнулся одними губами, растянувшимися и вновь сжавшимися, как два слипшихся дождевых червя.

— Кто первый выложит пистолет? — спросил он.

— Ты, — сказал Белов, направляя на него ствол.

— Ладно.

Показав жестом фокусника растопыренную пятерню, Ертаев сунул ее в наплечную кобуру. Его взгляд был направлен прямо в глаза Белова. Очень медленно он стал вынимать руку, продолжая смотреть на Белова.

— Гляди, не шарахни с перепугу, — сказал он.

— Держи его одними пальцами дулом вниз, — предупредил Белов.

— Достаю.

— Доставай.

Слегка побледневший Ертаев извлек руку с повисшим в ней пистолетом.

— Бросай на газон, — скомандовал Белов. — Метров на десять.

— Давай одновременно, — предложил Ертаев, на лице которого выступили бисерины пота.

— Давай.

Белов сместился ближе к казаху, чтобы в случае чего перехватить руку. Но обошлось без подлянок. На счет «три» оба одновременно размахнулись и швырнули пистолеты в траву. Потом так же синхронно осмотрелись по сторонам.

— А нож ты не припрятал? — поинтересовался Ертаев.

— Нет, — ответил Белов.

— А вот я припрятал. — Мягко шагнув назад, казах улыбнулся и продемонстрировал выкидной нож, показавший и спрятавший сверкающее стальное жало. — Дурак ты, Олег, как я посмотрю.

— У тебя не глаза, а щелочки, — сказал Белов. — Что такими можно увидеть?

Ноздри Ертаева сузились, кончик носа побелел.

— Ты вдвойне дурак, потому что меня разозлил.

— И что будет? — спросил Белов, стараясь не пропустить возможный выпад противника. — Второй ножик достанешь?

— Могу и без ножика обойтись.

Обнажив неровный ряд желтоватых зубов, Ертаев убрал оружие.

— Чур, не кусаться! — воскликнул Белов.

Это была довольно удачная, но, к сожалению, его последняя шутка на текущий момент.

XV

Должно быть, Ертаев успел ударить его дважды, потому что у него одновременно и дыхание перехватило, и сердце сбилось с ритма. Сами удары в корпус, стремительные, как броски кобры, Белов пропустил, воспринимал только их тяжелые последствия, пока шатался, сопротивляясь закону земного притяжения.

— Ну как? — участливо полюбопытствовал Ертаев. — Продолжим?

Так и не решив, приемами каких из восточных единоборств он обладает, Белов попытался предпринять контратаку. Но казах оказался прекрасным бойцом, а техника его была отточенной. Он сразу же блокировал выпад и нанес ответный удар по руке Белова, парализовав мышцы.

— Есть предложение, — сказал он. — Вопросы буду задавать я.

Белов пожал плечами, демонстрируя всем своим видом, как болезненно дается ему каждое движение. Выдержать спарринг со столь опасным противником после нокдауна он не рассчитывал. Полагаться можно было только на один удар, внезапный, точный и сильный. О второй попытке нечего было и мечтать. Если не удастся вырубить Ертаева, то это конец.

— Спрашивай, — пробормотал Белов, преувеличивая свои страдания.

— Где Сапаров? — начал Ертаев.

— Убит, — соврал Белов. — Напал на меня в аэропорту. Пришлось его убить.

— Зачем бы он на тебя нападал?

— Откуда мне знать.

— Ты врешь.

— Когда он упал, с него свалился парик, — сказал Белов. — И его телефон у меня. Какие тебе еще нужны доказательства?

Звучало это достаточно правдоподобно и убедительно. Поразмыслив, Ертаев кивнул.

— Хорошо, — произнес он. — Тогда скажи мне…

— Мне нужно сесть. — Белов поморщился. — Помоги дойти до скамейки.

Он показал туда глазами. Ертаев машинально обернулся и тут же опомнился. Но было поздно. Кулак Белова молниеносно ткнул его в шею, впечатав костяшку среднего пальца точнехонько под правую азиатскую скулу.

Ертаев осел на колени, потом рухнул лицом вниз. Не он один изучал болевые точки на теле человека. Белов попал туда, куда метил. Такой удар гарантировал пять минут полного беспамятства.

Изъяв у казаха нож, Белов доволок его до той самой скамейки, на которую указывал, усадил, распорол на нем рубаху и нарезал лент, которыми связал заведенные назад руки. Потом, когда дело было сделано, отхлестал Ертаева по щекам. Когда тот открыл глаза, они были у него на удивление круглыми. Сородичи, пожалуй, не признали бы его в таком обличье.

Белов закурил и, лениво пуская дым, стал задавать вопросы. Некоторое время Ертаев отвечал, а потом насупился и замкнулся.

— Все равно убьешь, — буркнул он. — Не буду говорить.

— Вот возьму и для начала нос тебе отрежу, — пообещал Белов.

— Не отрежешь.

— Это почему же?

— Шума побоишься, — сказал Ертаев. — И вообще у вас, у русских, кишка тонка пленных пытать.

Белов спорить не стал. Смотрел на казаха, решая его судьбу. Применять пытки действительно не хотелось. Точно так же не хотелось резать беспомощного человека со связанными руками. Но не оставлять же его в живых? Вариант напрашивался только один. Крайне рискованный. Хотя иных вариантов попросту не существовало. Или — или.

— Ну, как прикажешь с тобой быть? — осведомился Белов, разглядывая не столько Ертаева, сколько муравья, путешествующего по кончику его носа.

Тот помотал головой и попытался смерить Белова убийственным взглядом. Ничего из этой затеи не получилось. Коварный муравей как раз забрался в ноздрю казаха, приняв ее за таинственный грот. Обращенное к Белову лицо страдальчески сморщилось, сделавшись похожим на печеное яблоко, а потом: пчху-у-й! Любопытного мураша вынесло наружу, но шансов уцелеть у него было не больше, чем у человека, попавшего в селевой поток.

Белов улыбнулся.

— Ты мне информацию, — сказал он, — я тебе свободу. По-моему, честно.

— Полную? — удивился Ертаев, шмыгая мокрым носом и двигая руками, связанными за спиной.

Вечерело. В парке было по-прежнему безлюдно. В конце аллеи появились две девочки, но, увидав двух мужчин, один из которых сидел на скамейке, раздетый по пояс, поспешили изменить маршрут.

— Руки развяжу, — пообещал Белов. — А дальше, сам понимаешь…

— Не обманешь? — Ертаев безуспешно попытался чихнуть. — Где гарантии?

— А где гарантии, что ты скажешь мне правду? Все на доверии.

— Смешное слово — доверие . И глупое. — Казах усмехнулся. — Но давай попробуем. Я назову тебе человека, на которого работаю. Он генерал, большая шишка в нашей армии. Скажу тебе, где можно его найти. И это все.

— Где контейнеры с бактериями?

– И это все , — отрезал Ертаев.

Белов вздохнул:

— Не густо. Но ладно, валяй.

Покладистость казаха его не удивляла. Тот не собирался убегать, когда руки у него окажутся развязанными. Будет еще одна схватка. Для одного из двоих — последняя.

— Валяй, — повторил Белов.

Ертаев не заставил себя упрашивать. Не прошло и двух минут, как Белов узнал то, что хотел узнать. Оставалась самая малость. Выбраться живым из этой переделки, ответственность за которую нес он сам. Целиком и полностью.

— Твоя очередь, — напомнил Ертаев, глядя на Белова снизу — вверх.

Его подбородок и верхняя губа блестели в лучах низкого солнца.

— Встань и повернись спиной, — скомандовал Белов.

Ертаев подчинился. Нож перерезал самодельные путы. Сразу после этого Белов толкнул противника в спину, а сам отступил на шаг.

— Советую убираться, — сказал он, надеясь, что предложение будет категорически отклонено.

Однако Ертаев, казалось, колебался. А вдруг он действительно подхватит перепачканный пиджак и отправится восвояси? Чтобы этого не произошло, Белов, усмехаясь, добавил:

— Только сопли сперва вытри, батыр.

Ертаев внимательно посмотрел на него, старательно растирая затекшие запястья. Голос его прозвучал глухо:

— Нож верни.

— Попробуй отними, — сказал Белов.

Он увидел, как руки казаха с обманчивой ленцой совершают ритуальные движения, завершившиеся тем, что его левый указательный палец вытянулся вперед, как бы выискивая нужную болевую точку на теле противника.

— А что, и отниму, — буднично произнес Ертаев и сбросил туфли, действуя при этом только ногами.

Оба больших пальца его ног торчали из дырявых носков, как крошечные желтые близнецы.

— Мало платят? — посочувствовал Белов, плотнее обхватывая пальцами рукоятку ножа.

И опять шутка едва не оказалась для него роковой.

— Хум-м!!!

Казах взвился в воздух так неожиданно, что на преодоление двух метров в прыжке ему понадобилось ровно столько же времени, сколько Белову — для того, чтобы отдернуть голову.

Затянутая в носок ступня Ертаева врезалась в толстый ствол дерева, там, где мгновением раньше маячил лоб Белова. Стремительный разбег погнал его дальше. Подобно белке, Ертаев промчался наверх, а потом вдруг кувыркнулся через голову, собираясь приземлиться прямо напротив Белова.

Это выглядело невероятно эффектно: человеческая фигура, парящая на фоне зеленой листвы с розоватыми просветами неба. Но не менее эффектно смотрелось лезвие ножа, выпрыгнувшее из рукоятки. Оно сверкнуло в столбе вечернего света, косо пронизывающего крону дерева.

Потом на него упала тень Ертаева, а следом за ней и он собственной персоной. Он приземлялся вниз ногами, как учил его неведомый Белову мастер карате или кунг-фу.

Годы упорнейших тренировок ушли у Ертаева на отработку этого азиатского сальто-мортале, но на то оно было и «мортале», чтобы однажды завершиться смертью.

Когда Белов посмотрел на застывшего перед ним противника, ему невольно вспомнилось, как однажды у него на глазах разделывали убитого медведя. Один молниеносный взмах ножом от паха до груди, и вспоротая шкура разваливается посередине. На то, что потом открывается взгляду под ней, трезвому лучше не смотреть. Особенно если перед тобой еще живой человек, а не уже мертвый медведь.

Белов перевел взгляд на бледное лицо Ертаева, покрытое капельками пота. Его глаза были преисполнены глубочайшего изумления, которое оказалось сильнее боли и страха. Он словно спрашивал, что же ему теперь делать, как быть?

— Тебе туда, капитан. — Белов показал глазами на небо. — Если Коран не врет, то там тебя ждут гурии. И ни одного неверного вроде меня.

Взгляд казаха угас. Он умер стоя, не пожелав выслушивать богохульные наставления русского.

Уходя, Белов оставил ему нож. Но свои отпечатки с рукоятки старательно удалил.

Акт четвертый. В темпе аллегро

I

Логово заговорщиков размещалось в тридцати километрах от Астаны, неподалеку от военного аэродрома. Это был двухэтажный особняк, некогда принадлежавший предшественнику генерала Умурзакова. Предшественник давно отправился кормить червей, а особняк, выстроенный солдатскими руками за счет военной казны, так и остался торчать посреди степи. Возводившийся с претензией на роскошь, он давно устарел и казался Умурзакову жалким. Командующий войсками ПВО владел недвижимостью не только в Казахстане, но также в Швейцарии, Бельгии, Франции, так что удивить его черепицей и башенками было трудно.

Генерал авиации Омаров, недавно побывавший в собственном имении на южноамериканском континенте, тоже вертел носом. И только старший лейтенант не привередничал и не выступал с критическими замечаниями. Казалось, он прислушивается не к разговору генералов, а к чему-то, происходящему внутри него.

— Что, Курбатов, ты не весел, что ты голову повесил? — спросил Умурзаков, прохаживаясь вдоль бильярдного стола с кием на изготовку.

За окнами было темно, в помещении горел яркий свет, под потолком мерно гудели мухи.

— Чапай думает, — ответил за Курбатова Омаров, налегший животом на бортик стола.

Удар — и разноцветные шары заметались по зеленому сукну, сталкиваясь с костяным звуком.

— Промазал! — обрадовался Умурзаков.

Настал его черед наваливаться на стол.

— Я действительно думаю, — сказал Курбатов.

— Да-а? — Примерно так же отреагировал бы Омаров, если бы эти слова произнесла собака или кошка.

Умурзаков ширнул кием шар и разочарованно поцокал языком, после чего повернулся к Курбатову.

— И о чем же?

В своем спортивном костюме походил он не на спортсмена, а на пузатого генерала, скверно играющего в бильярд, но лихо опрокидывающего стопку за стопкой. Курбатов заставил себя не морщиться.

— Есть идея, — сказал он.

— Да? — повторил Омаров, выискивая взглядом подходящий шар.

— Мы дали президенту слишком большой срок, — заговорил Курбатов, уставившись в пол. — Вы скажете, что завтра останется два дня, а я отвечу, что за это время нас могут обнаружить. Риск увеличивается с каждой минутой, с каждой секундой.

— Ты бы не каркал! — прикрикнул Омаров, руки которого вдруг слишком ослабли, чтобы нанести точный удар.

— И что ты предлагаешь? — осведомился Умурзаков, натирая кончик кия мелом.

— Я предлагаю нанести удар прямо сейчас, — произнес ровным тоном Курбатов. — СМИ получили наши письма. Пока они молчат, но как только начнется массовая эпидемия, тайное станет явным. После этого никакая сила не удержит Султанбаева у власти. Его повесят толпы, ворвавшиеся во дворец. И его счастье — если не за ноги.

Генералы переглянулись. В предложении русского лейтенанта был резон, но не они принимали окончательные решения. Всем заправлял Председатель Комитета Национальной Безопасности Шухарбаев, приказы которого не обсуждались. Лейтенанту было незачем знать об этом. Жить ему осталось всего ничего. Для него не было места в подземном бункере, где рассчитывали пересидеть биологическую атаку главные заговорщики, общаясь с миром по каналам связи.

— Ты здесь самый умный, да? — спросил Омаров и вдруг так врезал кием по шару, что тот перелетел через бортик и упал на пол.

Глухой перестук напомнил Курбатову удары молотка, забивающего гвозди в гроб. Его родителей не похоронили, но, скитаясь по развалинам СССР, беспризорник Курбатов часто наведывался на кладбище, чтобы посмотреть, как хоронят других. Это доставляло ему мрачное, болезненное удовольствие.

«Да, — думал он теперь, — я здесь самый умный. Потому что ваши головы из такой же сплошной кости, как бильярдные шары, которые вы катаете».

— Нет, — сказал он, избегая встречаться взглядом с кем-либо из генералов.

— Тогда сиди смирно и не возникай, — посоветовал ему Омаров.

— Без субординации и дисциплины ничего не добьешься, — наставительно заметил Умурзаков, пристраиваясь к столу.

Это был очень удобный момент для того, чтобы наградить его пинком в зад. А Омарова хорошо бы огреть кием по темечку, да так, чтобы потерял дар речи. Навсегда.

— Дисциплина — великая вещь, — сказал Курбатов, поднимая голову и склоняя ее набок, как это делает принюхивающийся или прислушивающийся зверь.

Если бы его спросили, что его встревожило, он не сумел бы ответить внятно. Но что-то стало не так. Что-то было не так, он это чувствовал.

II

С наступлением темноты в степи сделалось прохладно, и Белов поежился. Но он сделал это машинально, не ощущая холода. Его переполнял азарт. С того момента, как он ушел из парка, оставив там выпотрошенного в прямом и переносном смысле предателя, все завертелось с ошеломляющей быстротой.

Министр МВД Мухамбеков воспринял звонок Белова как должное. Молча выслушал его просьбу, попросил перезвонить через десять минут. Этих десяти минут хватило для того, чтобы организовать все по высшему разряду. Очень скоро Белов прибыл в расположение элитного спецназа «Кок-Жал», где познакомился с командиром Нурланом Жукаевым. Тот поведал, что «Кок-Жал» переводится как «будущий вожак волчьей стаи» и что отряд создан для предотвращения особо тяжких преступлений и ликвидации вооруженных организованных преступных сообществ. Бойцы Жукаева уничтожили девятнадцать банд, действовавших в приграничных районах, и, войдя во вкус, были готовы рвать кого угодно. На шее у каждого висело ожерелье из волчьих клыков — по количеству убитых врагов.

Вооружившись, экипировавшись и рассевшись по машинам, все это воинство во главе с Беловым устремилось в направлении особняка, где скрывались заговорщики. В настоящий момент три десятка «волков» лежало на быстро остывающей земле вокруг двухэтажного дома. Если не считать стрекотания ночных кузнечиков, было совершенно тихо. Все ждали сигнала к штурму.

К Белову подполз Жукаев.

— Все готово, — тихо произнес он, — сейчас начинаем.

— Я пойду первым, — сказал Белов, — как договаривались.

— Ты не наигрался в войну в детстве?

— У меня почти не было детства. А воевать пришлось по-настоящему.

— Ладно, — согласился Жукаев. — Только не слишком усердствуй и не высовывайся, понял? Министр мне голову оторвет, если ты подставишься под пули.

— Не подставлюсь, — пробормотал Белов, глядя на светящиеся окна. Он показал на них пальцем. — Если в доме есть пулеметы, то они установлены на втором этаже.

— Правильно, — одобрительно кивнул Жукаев. — На первом было бы легко подавить, с крыши — чересчур большой угол стрельбы. Соображаешь. — Он посмотрел на чешский автомат, выданный Белову. — Запасные магазины держи под рукой. Эта штуковина пожирает патроны, как соленые орешки.

— Спасибо, запомню, — улыбнулся Белов.

— Пользуйся откидным прикладом, — посоветовал Жукаев. — И стреляй с плеча. «Скорпион» выкидывает пустые гильзы вверх. Начнешь палить с бедра, получишь пригоршню горячей латуни прямо в физиономию.

— По правде говоря, — признался Белов, — так оно однажды и случилось. Чуть без глаза не остался.

Вожак «волков» посмотрел на него.

— Записывался бы к нам, лейтенант. Чего ты в России забыл?

— А ты что забыл в Казахстане?

Ответить на этот вопрос не мог ни один, ни другой, поэтому они лишь обменялись сдержанными улыбками, включившимися и тут же выключившимися, как опознавательные маячки. Предстояла опасная операция. Дом мог оказаться набитым военными, вооруженными до зубов. Во всяком случае, часового охранять подступы выставили. Изредка он прохаживался по двору, но больше сидел по темным углам, то покуривая, то клюя носом.

— Пойду сниму его, и заявимся в гости, — сказал Жукаев.

Помимо оружия и прочего снаряжения он привесил на себя метровый ломик, именуемый уголовниками «фомкой». Незаменимая вещь, если предстоит дверные замки выламывать или чужие черепа раскалывать во время рукопашной.

— Я с тобой, — вызвался Белов.

Жукаев оценивающе взглянул на него и мотнул головой: айда!

Передвигаясь по-пластунски, они добрались до ограды из заостренных металлических прутьев. Часовой сидел к ним спиной, выдавая свое местонахождение проблесками мобильника. Играл во что-то, а может, слушал музыку, листал фотографии или перечитывал сообщения от девушек.

Изловчившись, Жукаев разогнул прутья ломиком так, чтобы между ними можно было проскользнуть, не бряцая амуницией. Он проник во двор первым. За ним последовал Белов. Обернувшись, Жукаев приложил к губам неправдоподобно длинный стальной палец — ствол с глушителем. Белов кивнул и спрятался в тени мусорного бака, откуда несло гнилью и тухлятиной. «Так и все мы однажды, — подумал он. — Каждый в свой черед».

Тем временем закончивший возиться с мобильником часовой встал. Его темный силуэт как нельзя лучше вырисовывался на фоне стены. Жукаев прицелился из пистолета, мушка которого светилась миниатюрной фосфоресцирующей звездочкой.

Выстрел напоминал шипение кошки, которой наступили на хвост. Часовой дернулся и упал. Из его горла вырывались судорожные хрипы. Прежде чем перебежать к входной двери, Жукаев показал на него стволом. Белов снова кивнул и, склонившись над умирающим, передавил сонную артерию на его белом горле. При этом он подумал, что если у него когда-нибудь появятся дети и внуки, то они никогда не узнают об этом. Добивать человека, который вроде бы не успел сделать ничего плохого, было не слишком приятно. С другой стороны, Белов находился тут не в качестве врача «Скорой помощи». У каждого своя работа.

Дверь оказалась не заперта. Поманив Белова, Жукаев шепнул ему на ухо:

— Войдем вдвоем. Не люблю подставлять своих ребят под пули.

Из этого следовало, что Белов ему не свой. Командир спецназа был готов рискнуть его жизнью.

— Давай, — шепнул Белов в ответ. — Генералов берем живыми.

— Помню, помню.

С этими словами Жукаев протянул Белову свой пистолет. Тот вопросительно поднял брови. Усмехнувшись, Жукаев взял в руку ломик и многозначительно взмахнул им. Белов пожал плечами.

Без скрипа отворив дверь, они очутились в неосвещенном холле. Сверху раздавался хмельной бубнеж и характерный перестук бильярдных шаров. За одной из дверей первого этажа горел свет, там тоже звучали голоса и тоже не вполне трезвые. Заговорщики ничего не боялись и гвардию набрали никудышную.

Едва Белов подумал об этом, как голоса за дверью сделались громче, а потом она отворилась, пропуская в холл огромную тушу в камуфляже. Захлопнув за собой дверь, здоровенный казах направился к выходу и остановился, наткнувшись взглядом на присевшего Белова. Пистолет возник в его лапище, как заколдованный. Толстый палец придавил спусковой крючок. Но оружие здоровяка было снабжено механизмом двойного действия, который хорош только при быстром и уверенном обращении. Если первым нажимом не освободить уже поднятый боек, а только поднять его, то выстрела не произойдет. Ведь заранее взведенный пистолет разряжается очень легко. Вот почему при самовзводном выстреле надо приложить усилие.

У здоровяка это не получилось. Белов всадил ему в череп две пули подряд: это смахивало на излишество, но пули были маленькие, противник — большой, а стрелять приходилось наверняка.

Когда он начал падать, Белов успел подскочить и подхватить тяжелую тушу, укладывая ее на пол без лишнего грохота.

Мгновение-другое он и Жукаев выжидали: не высунется ли кто-нибудь на шум. Обошлось. Выстрелы из ствола с глушителем не привлекли ничьего внимания.

Приготовившись облегченно вздохнуть, Белов замер. Возникшее за спиною движение он обнаружил спасительным шестым чувством. Но крутнулся на месте с опозданием на доли секунды. Еще один казах стоял у него за спиной, готовясь то ли заорать, то ли дать автоматную очередь, но, скорее всего, сделать то и другое одновременно. Возможно, это был второй часовой, отлеживавшийся где-нибудь в тихом уголке. Теперь это не имело значения. Оттаскивая труп подальше от двери, Белов сунул пистолет за пояс и никак не успевал выхватить его.

Выручил Жукаев, метнувший свою «фомку» с таким неподражаемым изяществом, словно это был обычный нож. Стальной штырь перевернулся в полете на сто восемьдесят градусов и воткнулся в туловище казаха заостренным концом. Тот выронил автомат и сел на пол, уставившись на торчащий в солнечном сплетении ломик, будто собираясь медитировать, сосредоточившись на третьей чакре. Это ему не удалось. Завладев своей железякой, Жукаев трижды ударил ею по поникшей голове противника.

На этот раз за дверью что-то услышали. Там притихли, и, прежде чем успели опомниться, Жукаев отбросил ломик, сдернул с плеча автомат и зычно заорал:

— К бою!

В следующее мгновение он пнул ботинком дверь и, упав на живот, принялся расстреливать всех, кто попадался ему на глаза. «Тра-та-та, — строчил автомат, — тра-та-та». Вернее, учитывая скорострельность «Скорпиона», выплевывающего около семи пуль в минуту, очереди звучали как «тррр… тррр… тррр».

К нему подключились автоматы остальных спецназовцев, и началась настоящая канонада, в которой едва угадывались вопли умирающих и раненых.

Морщась от пороховой гари, Белов бросился к лестнице, ведущей наверх.

— Погоди, я с тобой!

Вскочив на ноги, Жукаев присоединился к Белову. Похоже, всех способных сопротивляться он перебил, так что делать внизу ему было нечего.

Коридор второго этажа пустовал. Но, ориентируясь по запаху спиртного, Жукаев безошибочно вычислил дверь, за которой притаились игроки в бильярд.

— Выходим с поднятыми руками! — громогласно объявил он, перекрывая голосом шум внизу. — Прыгать в окна не рекомендую, снайперы всех положат.

— Мы к тебе, командир, — крикнули с первого этажа. — Тут чисто. Ни одна сволочь не шевелится.

— Трое сюда, остальным ждать команды, — обронил Жукаев, а потом вновь повысил голос. — Слыхали? Выходите, пока живы.

Дверь распахнулась настежь, но не та, возле которой он стоял. Опрокидываясь на бок, Белов нажал гашетку «Скорпиона», стреляя по двум человеческим фигурам, решившим идти на прорыв. Он видел перепляс ответных вспышек и слышал, как пули с визгом мечутся от стены к стене, но был сосредоточен исключительно на собственной стрельбе, как будто все прочее не имело к нему ни малейшего отношения.

Маломощный «Скорпион» почти не имел отдачи, и дуло не заносило вверх при каждой новой очереди, как это бывает с крупнокалиберными автоматами. Требовалось лишь направлять дуло в нужном направлении и нажимать на спусковой крючок, а все остальное делали пули, бившие очень кучно.

Голова одного противника разлетелась, как перезрелый гранат, по которому врезали кулаком. У второго провалились внутрь грудь и лицо, сменившееся кровавой маской. Оба повалились назад.

— Порядок, — сказал Белов, с удивлением наблюдая, как с каждым словом из его рта вырывается облачко дыма, хотя он не курил, а в помещении было жарко.

— Молодец, — произнес Жукаев странным, исказившимся голосом.

— Сдаемся! — прокричали из-за закрытой двери.

— Взять их, — приказал Жукаев своим ребятам, кивнув на дверь.

Они бросились выполнять приказ, а он посмотрел на Белова, словно прося помощи. Присмотревшись, Белов поспешил к нему. Шея командира спецназа была мокрой и красной.

— Шальная зацепила, — пожаловался он, падая на подставленное плечо. — Кровищи, бля…

— Я перевяжу, — сказал Белов.

— Не-а. Вниз надо. Там наш лекарь. Он заштопает.

Стрельба прекратилась. В бильярдной кого-то укладывали лицом в пол, попутно награждая ударами прикладов и пинками по почкам.

— Кто здесь старший? — спрашивали страшными голосами спецназовцы. — Старший кто? Сейчас перебьем вас на хрен, сук паршивых.

— Не мы, не мы! — стенал кто-то. — Это все Шухарбаев придумал!

«Председатель Комитета Национальной Безопасности? — изумился Белов. — Хотя кому же предавать, как не самым близким соратникам. И ты, Брут… И ты, Нуртай, тоже…»

На мгновение забывшись, он посмотрел на белого, как полотно, Жукаева.

— Артерия… сонная… — проговорил тот, едва ворочая заплетающимся языком. — К доктору надо.

— Сейчас, — пропыхтел Белов и, поднатужившись, выпрямился с обмякшим Жукаевым на плече. — Я мигом. Терпи, казах , атаманом будешь.

Ответом был не смех, а бульканье. Чувствуя, как чужая горячая кровь струится по его телу, постепенно остывая на уровне поясницы, Белов начал спускаться, громко топая ногами по ступеням. Жукаев оказался тяжелым. Нести его было тяжело, но разве тяжело значит невозможно?

Бесконечная лестница, ступенька за ступенькой, шаг за шагом. Утвердил ногу, приставил другую, и еще, и еще, и еще…

Гуп, гуп, гуп — и вот уже Белов на площадке между этажами; гуп, гуп, гуп — а теперь внизу.

— Командира ранило… командира ранило… — переговаривались бойцы по-казахски и расступались, давая дорогу.

Один из спецназовцев попытался отнять ношу. Белов не позволил.

— Доктора! — рявкнул он, мокрый от крови и пота, с усилием переступив через труп, распростертый на полу.

— На улице доктор, — сказали ему.

— Доктор! — закричал кто-то в ночь. — Бахульдинов, ты где?

Не дожидаясь, пока прибежит Бахульдинов, Белов кое-как спустился с крыльца и побрел через двор, как будто нельзя было сгрузить Жукаева на землю и перевести дух, пока явится подмога.

Это спасло ему жизнь.

За спиной раскатился протяжный, оглушительный взрыв, в котором утонули страдальческие крики людей. Белову показалось, что он пластмассовый солдатик, которого сшибли теплой упругой лапой. Кувыркаясь по земле вместе с Жукаевым, он услышал, как рушится кирпичная кладка, а когда взрывная волна прокатилась дальше, увидел облако дыма и пыли, поднимающееся над руинами, которые несколько секунд назад были надежным двухэтажным домом. Сквозь груды кирпичей пробивались языки пламени, освещая все вокруг пляшущими яркими отсветами.

Пипец , тоскливо понял Белов и стал отыскивать пульс Жукаева, который все еще был теплым и живым.

— Доктора! — заорал он, по-волчьи запрокинув голову к ночному небу с желтым месяцем на позолоченном горизонте. — Доктора сюда! Доктора!

III

Выключив телефон, Шухарбаев долго смотрел в стену своего кабинета. Неизвестно, что он там видел, но выражение его изможденного лица с запавшими щеками беспрестанно менялось. Грязно выругавшись по-казахски, он вновь включил телефон, выбрал нужный адрес и нажал кнопку вызова желтым пальцем.

— Мустафа? — сказал он. — Возьми пару человек и поезжай по трассе на Караганду. На двадцать седьмом километре будет ждать русский. Фамилия Курбатов. Нужно выяснить у него, где спрятаны контейнеры… Да, он поймет, о чем идет речь. Десять контейнеров. Необходимо добиться правды любой ценой. — Шухарбаев приблизился к своей картине. — Проверить. Когда контейнеры будут у вас, Курбатова убить и закопать. С контейнерами ко мне. Помощники получат по полтора миллиона тенге. Тебе, майор, я заплачу, как им двоим, но осечки быть не должно.

Убедившись, что приказ понят правильно, Шухарбаев попрощался.

Стоя напротив полотна, он двигал ртом и кожей на лбу так, словно собирался заплакать. Смотрел на отпечатки своих детских ног, а думал об ищейке президента, идущей по следу. По его следу.

Сомнений в этом не было. Совсем недавно Шухарбаеву позвонил Курбатов, тот русский лейтенант, который похитил «Кровь Сатаны» и должен был распылить ее над столицей, если Султанбаев не испугается угрозы. По его словам, дом, в котором находился он сам, а также генералы Омаров и Умурзаков, подвергся штурму полицейского отряда специального назначения. Услышав об этом, Шухарбаев сразу решил стреляться и даже зарядил именной пистолет, хранившийся в сейфе. Он решил, что взятые в плен генералы уже дают показания, дружно сваливая вину на него. Тем самым они зарабатывали себе обычный, в чем-то даже милосердный расстрел, тогда как Шухарбаева ожидала смерть долгая, страшная и мучительная.

Как Председатель КНБ, он собственноручно подписал приказ о создании специальной секретной тюрьмы в черных песках Каракума. И по должности своей был прекрасно осведомлен, что проделывают там с врагами народа и отца этого самого народа. Средневековая инквизиция с ее примитивными кострами, дыбами и испанскими сапогами выглядела по сравнению с этим, как детский сад. Имелись там вертикальные каменные колодцы, в которых узники стояли сутками, страдая от невыносимой боли в ногах, пока холодная вода капала им на темя. Имелись вольеры с крысами и змеями, костедробилки и просто наборы хирургических инструментов. Имелись также опытные палачи, подходившие к делу с энтузиазмом и выдумкой. Шухарбаев на всю жизнь запомнил мужчину, совершившего неудачное покушение на президента. Его обрили наголо и надели ему на голову так называемую верблюжью шапочку. Смоченная водой и подогнанная точно по черепу, она прилипала к коже намертво. Через несколько дней снять ее было уже невозможно, разве что отодрать вместе со скальпом. Но руки у приговоренного к смерти были скованы, а самого его держали подальше от стен, о которые он мог раскроить свой череп. Ах, как он кричал, как умолял зарезать или пристрелить его! Ведь волосы на его голове продолжали расти, но росли они внутрь, постепенно добираясь до мозга…

Бр-р! Шухарбаев передернулся и прошелся по кабинету, обхватив ладонями свои вечно зябнущие костлявые плечи.

К его счастью, Омаров и Умурзаков не могли дать никаких иных показаний, кроме тех, которые даются ангелам Мункару и Накиру перед началом небесного Суда. На тот свет их отправил лейтенант Курбатов, от которого никто не ожидал подобной прыти. Оказывается, он с самого начала предвидел попытку ареста и заранее свозил в подвал умурзаковского особняка взрывчатку с военных складов, куда его допускали. Ну, а заминировать дом и соорудить взрывной механизм с дистанционным включателем такому умнику было проще простого. Услышав далекий шум моторов и заметив проблески фар в ночной степи, Курбатов смекнул, что к чему, и тихонько скрылся, не сочтя нужным предупредить тех, кто его кормил, поил и вел по жизни.

Конечно, он поступил правильно, но должен поплатиться за предательство.

Слово предательство вонзилось в мозг Шухарбаева, как степная колючка в пятку. Ведь в очень скором времени предателем будет объявлен он сам.

Спокойно! Не паниковать.

Шухарбаев вернулся к своей картине — единственной вещи в этом мире, которая представляла для него подлинную ценность. Паника, охватившая его, улеглась. Не зря он всю жизнь посвятил секретной службе, где, как говаривал родоначальник чекистов, важны чистые руки, горячее сердце и холодная голова. Руки за годы работы испачкались, сердце поизносилось и утратило молодой пыл, зато голова была в порядке и сидела пока что на плечах обладателя.

Итак, размышлял Шухарбаев, что мы имеем? Мы имеем змеиное гнездо, все обитатели которого разнесены в клочья. Подтверждением тому были спутниковые снимки, сделанные с помощью сверхмощных объективов ночного видения. Шухарбаев видел их собственными глазами и не сомневался, что от генеральского дома камня на камне не осталось. Это означало, что Умурзакова и Омарова вместе с их охранниками разнесло на клочки. Таким образом, главе нацбезопасности Казахстана ничего не мешало провозгласить это своей заслугой. Он вычислил участников заговора и беспощадно уничтожил их, о чем будет доложено президенту, как только Мустафа и его люди ликвидируют Курбатова. Конечно, были и другие пособники преступников, но все они умолкли навсегда стараниями московского гостя по фамилии Белов.

Вот оно, решение проблемы, единственная возможность выйти сухим из воды и даже заслужить благодарность Султанбаева! А президентский трон… шайтан с ним. Шухарбаев и без него проживет, пока есть высокий кабинет с любимой картиной на стене и душистой травой, веселящей душу.

Впервые за долгое время улыбнувшись, Шухарбаев пошел за своей заветной трубкой.

IV

Ночная степь — это когда вокруг темным-темно, а где-то вдали, у самой кромки горизонта, мерцают еле видимые огоньки, до которых дальше, чем до звезд над головой. Среди звезд одна движется — рубиновая. Это самолет, в котором дремлют люди, даже не подозревающие о твоем существовании. Еще на небе висит желтый серп месяца. Само небо выпуклое — исполинская черная чаша, накрывшая плоскую землю. Ни деревца, ни оврага, ни камня. Лишь голая ровная степь, которой ни конца ни краю. Жить здесь почти то же самое, что умереть. Но помирать было рановато.

Курбатов закашлялся, отстраненно прислушиваясь к хрипу в своей простуженной груди. Воспаление легких? Пустяки. Он уже несколько дней страдал от жара и кашля, но научился обходиться подручными средствами. Потом, когда все будет позади, он вылечится окончательно, а если нет, то и ладно. Главное сейчас — довести начатое до конца. Пусть мама с папой порадуются хотя бы на том свете. А потом можно и к ним в гости. Хотя, если священники не врут, то место Курбатову уготовано где-нибудь в низших кругах ада. Интересно, сколько веков придется ему искупать грехи, чтобы перебраться повыше? А, плевать! Даже если пекло ожидает его до скончания веков, то он все равно осуществит задуманное. Ведь он дал слово над остывающим телом матери. Которую даже не сумел похоронить по-человечески…

Холод пробрал Курбатова, он задрожал, как маленький, одинокий щенок. Скорчившись на земле, он прислушался к тоскливому многоголосому вою, несущемуся над степью. Скорее всего, это не волки, но бродячие казахские собаки опаснее волков, потому что всегда голодны и ненавидят так называемых двуногих друзей. К счастью, ветер дул в ту сторону, откуда раздавался вой, иначе одичавшие шавки могли учуять добычу, а выдавать себя выстрелами не хотелось. Да и патронов в пистолетном магазине было раз-два и обчелся. Убегать пришлось спешно, не прихватив ни серьезного оружия, ни теплой одежды. Вышел по малой нужде и не вернулся. Но обижаться на Курбатова больше некому. Его не слишком гостеприимные хозяева взлетели в воздух вместе со своим бестолковым воинством. Как минимум десяток спецназовцев вместе с ними. И, если повезло, настырный Олег Белов, возомнивший себя Шерлоком Холмсом или Джеймсом Бондом. Теперь никто не помешает Курбатову довести начатое до конца.

До конца многих тысяч казахов, которым предстоит ответить за преступления своих соплеменников. Ведь карает же господь человечество за вполне невинный грех Адама и Евы? Значит, это и есть справедливость. Высшая справедливость.

— Уже скоро, мамочка, — прошептал Курбатов. — Скоро, папа.

Мысленно он перенесся за стол, накрытый самой белой скатертью, которую можно себе представить. Его родители, чистые, нарядные, веселые и совсем-совсем живые, сидели за этим столом, ласково улыбаясь маленькому Курбатову. На столе целые горы фантастически вкусной домашней еды.

Возьми еще вареничков, Стасик.

Нет, мама, я наелся. Я пить хочу.

Отец открывает литровую бутылку с газированной водой. Нет, пусть лучше это будет емкость на два литра. Даже на пять. Не бутылка, а прозрачная канистрочка со специальной ручкой для переноски. Но нести ее никуда не требуется, это глупо — волочить воду неизвестно куда, когда можно просто вливать ее в себя, жадно глотая, фыркая, обливаясь.

Спазм, перехвативший пересохшее горло, был таким болезненным, что Курбатов очнулся. Чудесное видение исчезло. Вместо белой скатерти перед глазами черная земля, от которой тянет могильным холодом.

Который час? Сколько времени прошло с момента взрыва? Курбатов не знал. Часов он не носил, а мобильник разрядился. Хорошо еще, что успел звякнуть Шухарбаеву и попросить прислать машину. В одиночку отсюда не выбраться. Дороги наверняка перекрыты, по степи рыщут патрули, в радиусе двадцати километров выставлены оцепления. Чтобы не схватили, необходимо удостоверение сотрудника Комитета Нацбезопасности. Как только Курбатов обзаведется таким, он, не дожидаясь истечения срока ультиматума, нанесет удар. Пластиковый прямоугольничек позволит ему без помех добраться до места. Помимо этого почти наверняка удастся захватить машину, на которой за ним прикатят. Угонять генеральский джип Курбатов не рискнул, опасаясь выдать себя шумом и угодить в облаву. Но колеса — дело наживное. Главное, что есть куда на них ехать.

Собиравшись рассмеяться, Курбатов закашлялся, достал из кармана одноразовый шприц, ампулу пенициллина и сделал себе укол. При его хроническом бронхите схватить простуду было опасно. Больным и слабым не место на этой бренной земле. Здесь выживают сильнейшие.

Нащупав в кармане еще одну ампулу, Курбатов решил, что воспользуется ею утром и стал прислушиваться. Очень скоро до его ушей донеслось отдаленное гудение двигателя. Ловушка сработала. Оставалось убить дичь и выпотрошить ее.

Курбатов все-таки засмеялся, и на этот раз кашель не помешал ему.

V

Дорога пролегала в сотне метров от того места, где находился Курбатов. Он увидел свет фар, услышал нарастающий шум автомобиля и несколько раз выхватил пистолет из кармана, проверяя, не цепляется ли тот мушкой за подкладку.

При виде его фигуры, идущей к дороге, машина остановилась. Он прикрыл глаза от слепящих лучей фар и помахал рукой. В голову пришла шальная мысль о том, что сейчас он представляет собой идеальную мишень. А вдруг не он один такой хитрый? Вдруг старый казахский чекист приказал подручным избавиться от него.

Выстрелы не прозвучали. Машина затормозила, оттуда почти одновременно выбрались двое. Один, назвавшийся Мустафой, был низеньким и почти квадратным, но не толстым, а просто кряжистым. Второй возвышался над ним на полторы головы и носил испанские усы, обрамляющие подбородок.

— Ты кто? — спросил Мустафа у Курбатова, остановившегося в десяти шагах.

— Не догадываешься? — спросил Курбатов.

Это была ошибка. Мустафа тут же вытащил пистолет, перехватив инициативу.

— Руки!

«Эх, нельзя было ерничать, — запоздало понял Курбатов. — Надо было усыпить их бдительность и выхватить пушку первым».

Кашлянув в кулак, он поднял руки.

— Я Курбатов, — сказал он. — Убери ствол.

Говоря с Мустафой, он не забывал следить за его напарником и бросать взгляды на машину, за лобовым стеклом которой угадывалась еще одна мужская фигура.

Трое… Почему их трое? Неужели старый хрыч переиграл его, прислав киллеров? Нет, сразу стрелять они не станут. Им нужны контейнеры с бактериями. Значит — допрос, допрос быстрый и безжалостный, как на войне. Допустить этого нельзя. Пытки развяжут язык любому.

— Повернись спиной, — скомандовал Мустафа, пропустив просьбу мимо ушей.

Усач тоже вооружился, энергично двигая челюстями, словно не резину жевал, а грыз зубами стальную проволоку.

Подчинившись, Курбатов быстро запустил руку в карман.

— Замри! — заорал Мустафа. — Дернешься — получишь пулю. Арман, обыщи его, — сказал он усатому, после чего опять обратился к Курбатову. — Помни, что ты у меня на мушке.

Разве такое забудешь? Очень медленно и плавно Курбатов вынул руку из кармана и поднял ее над головой вместе с другой, тоже стиснутой в кулак.

Действуя привычно и ловко, Арман обыскал его и швырнул найденный пистолет в сторону машины.

— Другого оружия нет, — доложил он. — Пустой.

— Пусть сядет на землю со скрещенными ногами, — распорядился Мустафа.

Арман надавил на плечо Курбатова.

— Слыхал? Садись.

Пришлось подчиниться. Принятая поза была вполне комфортной, но не подходящей для того, чтобы неожиданно вскочить и оказать сопротивление. Мустафа знал, что делал. Чекист, он и в Азии чекист, хотя грозные аббревиатуры вроде ВЧК, ГПУ и КГБ давно канули в Лету.

— Вы чего, ребята? — жалобно спросил Курбатов.

Из машины выбрался третий сотрудник КНБ, подобрал конфискованный ствол и сел обратно. Может быть, он был новичком и его пока не допускали к государственным тайнам. Или просто боялся вида крови и чужих страданий. В том, что его станут пытать, Курбатов был уверен на двести процентов.

— Вы чего? — повторил он.

— Контейнеры, — сказал подошедший Мустафа, присаживаясь на корточки. — Где они? Говоришь и уходишь. При ушах и яйцах.

— Или остаешься, но без них, — подключился Арман.

Он тоже опустился на корточки и достал широкий короткий нож, наверняка острый, как бритва.

— Какие контейнеры? — спросил Курбатов.

— Ты знаешь, — сказал Арман и прикоснулся к его щеке лезвием.

Всего лишь прикоснулся, не более того, но по лицу тотчас заструилась кровь, такая горячая в сравнении с холодной сталью.

Курбатов попробовал ее на вкус языком.

— Да, знаю, — сказал он. — Вспомнил.

— Тогда выкладывай, — предложил Мустафа, держа пистолет обеими руками, лежащими на коленях.

— В контейнерах хранятся бактерии, — сказал Курбатов. — Это смертельный яд. Достаточно вдохнуть пары, и конец.

— Ты нам лекцию собрался читать? — Арман поводил острием ножа перед его глазами.

— Это займет полминуты. Я хочу, чтобы вы знали, с чем вам предстоит иметь дело.

— Ну, говори, говори, — разрешил Мустафа.

Курбатов откашлялся, собираясь с мыслями. Дальнейшее зависело от того, насколько убедительно он сумеет соврать. Обычно блеф ему удавался хорошо. Но он еще ни разу не пробовал блефовать под прицелом пистолета и с острым ножом у кончика носа.

— Это жидкость, которая называется «Кровь Сатаны», — начал Курбатов. — Но она не красная, а прозрачная, как вода. Красным был питательный раствор, в котором выводились бактерии.

— И что с того? — нетерпеливо перебил Арман.

— Зачем нам знать, какого цвета эта гадость? — спросил Мустафа.

— Потому что ее легко можно спутать с водой, — сказал Курбатов, — а этого делать ни в коем случае нельзя. — Дальше начиналась ложь, и он чуть повысил голос. — «Кровь Сатаны» убивает мгновенно. Достаточно одной капли, чтобы убить все живое в радиусе двадцати метров. А если капель будет много? Представляете?

Слушатели не ответили, завороженно следя за руками Курбатова. Не пистолет он пытался вытащить из кармана, пока в него целился Мустафа. Он достал оттуда ампулу пенициллина, которую спрятал в кулаке. Теперь настало время ее показать. И Курбатов сделал это. Маленькая ампула находилась в его правой руке. Пальцы левой руки были собраны для щелчка по стеклянному горлышку.

— Даже дохнете не так, вам конец, — сказал Курбатов, заставляя себя презрительно улыбаться.

Его расчет строился на том, что комитетчики не могли не слышать о террористах, собирающихся уничтожить жителей столицы. Но вряд ли их посвящали в детали этой истории, особенно в технические, точнее — биологические . Если Курбатов угадал правильно, то эти двое в его власти. Ну, а ошибка не могла усугубить его положение слишком сильно. В общем, игра стоила свеч.

«Или свечей?» — спросил себя Курбатов.

— Ты даже застрелить меня не успеешь, — сказал он, весело глядя в глаза Мустафе. — Я все равно разобью эту стекляшку. — Он легонько щелкнул по ампуле. — И тогда…

— Осторожней, — попросил Арман.

В его глазницах успел скопиться пот, поблескивавший, как слезы.

— Ты псих? — спросил Мустафа.

— Хуже, — сказал Курбатов с улыбкой. — Желаешь убедиться? Нет? Тогда медленно положите оружие на землю. Оба. Так осторожно, как будто это ваши собственные яйца. Не знаю, зачем я вам это предлагаю. Может, лучше сдохнем вместе, а?

Не в силах вымолвить ни слова, Мустафа повел подбородком из стороны в сторону. Это означало: нет. Курбатов почувствовал, как невероятное напряжение помаленьку покидает его.

— Не знаю, почему, но пойду вам навстречу. Хотя жизнью особо не дорожу. — Он изобразил лучезарную улыбку и снова щелкнул по кончику безобидной ампулы с пенициллином. — Ни своей, ни вашей.

Не спуская глаз с его рук, Арман положил нож на землю. Мустафа последовал его примеру.

— Ствол, — сказал Курбатов, уже не улыбаясь.

Арман взялся за рукоятку пистолета и посмотрел на него. Курбатов медленно качнул головой: не советую. Второй пистолет лег рядом с первым.

— Мы пойдем? — спросил Мустафа.

Кровь отхлынула от его лица, и оно сделалось белее, чем лицо напудренной гейши.

— Попробуйте, — сказал Курбатов.

Переглянувшись, Арман и Мустафа встали.

— Кру-гом, — скомандовал Курбатов.

Эйфория, охватившая его, пьянила. Он забыл о жаре и о том, что несколько минут назад был готов сдаться на милость победителя. Одержанная им победа вселяла уверенность в том, что очень скоро его мечта сбудется. А потом хоть трава не расти.

Глядя в спины казахов, Курбатов взял пистолет Мустафы и негромко свистнул. Они уже успели сделать несколько шагов в направлении автомобиля и, наверное, начали благодарить Аллаха за чудесное спасение. Но этой ночью их судьбами распоряжался не Аллах.

— Счастливого пути, — сказал Курбатов, прежде чем сделать несколько выстрелов подряд.

Арман упал сразу, а Мустафа еще некоторое время пытался преодолевать притяжение земли, шатаясь, как пьяный. Курбатов выстрелил еще раз.

Он не сразу понял, что означает резкий посторонний звук, нарушивший ночную тишину. Это третий комитетчик, включивший зажигание, выруливал с обочины на дорогу, чтобы дать деру.

— С-сука!

Курбатов нажал спусковой крючок раз, другой. Магазин был пуст. Пока он схватил второй пистолет, автомобиль успел умчаться слишком далеко, насмешливо мигая рубиновыми огоньками.

— Сука, — уже не выкрикнул, а выдохнул Курбатов и таки сбил горлышко ампулы.

Его знобило. Ему срочно требовались антибиотики.

VI

Он не знал, как далеко ушел от дороги и от двух трупов, бессмысленно глядящих в небо. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как, устав идти, он рухнул на землю, сам похожий на мертвеца. Но, когда он открыл глаза, небо было не черным, а сиреневым, а в нем носились беззаботные птахи, свистя о том, как прекрасна жизнь. Но разбудили Курбатова не они. Разбудило его лошадиное фырканье.

Сначала он решил, что характерный звук ему лишь померещился, а уж потом, когда фырканье повторилось, нехотя открыл глаза.

Неподалеку перетаптывались две низкорослые лошадки с восседающими на них мужскими фигурами.

— Кала калакай, менын балапан? — насмешливо крикнул один из всадников. Это означало: «Как поживаешь, мой цыпленок?», и, хотя Курбатов этого не знал, он примерно угадал смысл услышанного.

— Жаман, — ответил вместо него второй всадник. — «Плохо».

Улыбка протянулась через всю его круглую желтую физиономию, чуть ли не от уха до уха. Если бы молодой казах улыбнулся хоть немного шире, его голова развалилась бы пополам, как гнилая дыня. Задорные косые глаза без ресниц тоже смеялись, а руки деловито передергивали затвор винтовки.

— Иди сюда, — велел он. — Живо.

— Цып-цып-цып, — захихикал второй казах, вооруженный самодельной пикой, сооруженной из длинной палки, к которой был примотан нож с костяной рукояткой.

— Ты глухой, да? — рассердился юноша с винтовкой.

Нагайка, которую он держал в свободной руке, отправилась за голенище сапога. Приклад винтовки уперся в плечо.

— Встаю, — крикнул Курбатов и потянулся за оружием, но напрасно он это сделал.

Оружием успели завладеть степные пираты, пока он валялся без сознания. Его обыскали, деловито избили, швырнули поперек седла и повезли. Лежа на животе, он смотрел на чужую землю, проплывающую перед глазами, и гадал: закопают ли его, после того как убьют, или бросят валяться в степи?

Курбатов зажмурился. Его голова свесилась, словно неживая, и болталась из стороны в сторону в такт мерной лошадиной поступи. Ему было худо. Так худо, что хоть помирай. Но это означало отказаться от мести. Вариант совершенно невозможный для Курбатова. Он знал, что каким-то образом выберется из этой передряги. Та сила, которая до сих пор помогала ему, не могла оставить его в столь ответственный момент.

Его привезли во двор дома, который, несомненно, воспринимался местными жителями как самый настоящий дворец. Дом был каменный, с пристройкой из круглого леса, очень ценного в местах, где заурядному человеку и гроб-то смастерить не из чего. Под плоским навесом во дворе размещалась летняя кухня со столом на пару десятков едоков и большим казандыком — старинным казахским очагом, слепленным из глины. Здесь пахло курдючным салом, а в медном казане на огне бурлил прозрачный жир, в котором плавали поджаристые манты. Слева к кухне примыкал гараж на два автомобиля, а за ним, скрытые от посторонних глаз, лепились хозяйственные постройки, смахивающие на кошары для овец.

Другие приметы сказочной роскоши тоже были налицо — крыша из оцинкованного железа, высоченная ограда из сырцовых блоков, двустворчатые ворота на сварных петлях, снабженные специальной калиточкой, запирающейся изнутри на задвижку. Судя по кирпичной трубе, в доме имелась добротная русская печь, а то и английский камин, у которого, как представлялось издали, приятно посидеть вечерком в стеганом узорчатом халате с чашкой кумыса в руках. Впрочем, хозяин, то бишь бай, мог отдавать предпочтение душистому зеленому чаю. Сброшенный на землю, Курбатов живо представил себе этого ублюдка, прихлебывающего либо конское молоко, либо чаек, довольного собой, лоснящегося, распаренного. А потом так же мысленно задушил его собственными руками.

Но все это были бредовые мечты. На самом деле бай по вечерам угощался исключительно коньяком с изюмом, и не сидя, а полулежа. Правда, камин в его хоромах действительно имелся, хотя топить его приходилось не дровами, а обычными кизяками. Стены байского жилища были увешаны коврами ручной работы и фотографиями многочисленных родственников в аккуратных рамочках из орехового дерева. Повсюду была расставлена настоящая чешская мебель с финтифлюшками, на кроватях высились горки подушек, с потолков свешивались хрустальные гроздья многорожковых люстр.

Когда баю становилось скучно, он всегда мог поиграть в нарды, посмотреть корейский телевизор, оборудованный параболической антенной, или хотя бы послушать музыку по транзисторному приемнику на батарейках. Это случалось нечасто. Зря, что ли, проживали в доме целых четыре байских жены с метровыми косами, одна из которых, губастенькая, была специально обучена азам французской любви. Бай то пользовал жен гуртом и попеременно, то наблюдал, как они танцуют, а иногда затевал всякие потешные забавы, до которых был охоч с детства. Посторонние могли лишь догадываться о том, что происходит за закрытыми дверями, но когда оттуда доносился визгливый байский смех, слуги знали: нынче жены выйдут из хозяйских покоев с новыми синяками и царапинами.

Оставаясь один, бай часами стоял у окна, любуясь своим садом и виноградником. Глаза его были полузакрыты, на губах блуждала мечтательная улыбка.

Его звали Сарым Исатаевич Хабиров. В прошлом заслуженный деятель сельского хозяйства, выпускник сельскохозяйственного техникума, заведующий животноводческой фермой колхоза «Заря Востока», переименованного в агрокомбинат имени Ибрагима Алтынсарина. Ныне процветающий пенсионер с мордой округлой, но слегка перекошенной, как домашняя лепешка неправильной формы. По двору Хабиров расхаживал в лисьей шапке, желтом халате и шелковых кальсонах, завязки которых волочились следом за шаркающими войлочными тапками с загнутыми носами. В одном из широких рукавов халата пряталась плетка-многохвостка со свинцовыми наконечниками. Поговаривали, что родного племянника, угнавшего у Хабирова стадо баранов, он так исходил плетью, что у того мясо с костей сошло, вместе с кожей. Еще говорили, что один из кусков этой кожи, украшенный татуировкой, Сарым Исатаевич велел натянуть на свой любимый дуалпаз и по праздникам выстукивал на нем пальцами ритмы народных мелодий. Привирали, наверное. Если шкура в клочья, то разве ее на барабан натянешь? Тут одно из двух: либо первое, либо второе. Но плетка и дуалпаз у Хабирова действительно имелись. И дворец под оцинкованной крышей, и четыре жены с косами, и слуги, и бараны, а главное, рабы, много рабов. В одного из них должен был превратиться Станислав Курбатов.

Его окружили казахи, и один из них, вислоусый богатырь в домотканой шерстяной куртке и круглой шапке с меховой опушкой, велел ему подставлять шею под железный ошейник с цепью.

— Рехнулся? — Курбатов попятился.

— Давай, давай! — загомонили казахи, обступая его со всех сторон.

Они сносно говорили по-русски, хотя путали ударения. Но это был не повод считать их братьями или хотя бы друзьями.

— Позовите хозяина, — потребовал Курбатов. — Пусть посмотрит, какие мне важные люди на мобильник звонят.

— Он сам важный человек! Большой человек!

— Надевай! — богатырь тряхнул цепью.

— Да пошел ты!

— Ну, тогда не обижайся…

Казахи дрались неумело, толкаясь, мешая друг другу. Только Курбатову, сбитому с ног, от этого легче не было. Его отходили нагайками и кулаками, посадили на цепь и потащили за дом.

— Куда вы меня ведете? — спросил Курбатов, слабея от чувства обреченности, постепенно завладевающего им.

— Не бойся, русак, убивать не станем, — успокоили его. — Будешь хорошо работать, напоим, накормим…

— Любить тебя будем, — захохотал дерганый юнец, от которого за версту несло анашой и диким зверем.

В дальнем конце подворья, между отхожим местом и мусорной ямой, находилась утоптанная площадка. На ней Курбатов увидел три дощатых сооружения, напоминающие большие собачьи будки, и плохо отесанные столбы, врытые в землю. Не веря своим ушам, он услышал, что будет здесь жить и что завтра его поведут копать арык вместе с двумя другими рабами, которые сейчас вкалывали.

— А пока отдыхай, — сказал казахский богатырь.

Знакомиться с товарищами по несчастью, которых привели вечером, Курбатов не стал. Не полез он и в конуру, застеленную отвратительным тряпьем, провонявшим мочой, кишащим паразитами. Не прикоснулся он и к мерзкому вареву, «поданному на ужин», то есть вылитому в миску, стоящую возле будки. Но сама алюминиевая миска его заинтересовала.

Когда стемнело и двор опустел, он занялся тщательным исследованием цепи, на которую был посажен. Тяжеленная, выкованная из стальных заготовок толщиной в палец, она, как и все в этом мире, оказалась на проверку не без изъяна. В одном месте сцепка звеньев была нарушена: когда-то ее чинили, и то звено, которое восстанавливали с помощью молотка или кувалды, сжималось не так прочно, как остальные. За него-то и взялся Курбатов, используя в качестве рычага край алюминиевой миски. Загоняя его в зазор звена, он шатал миску, стараясь расширить зазор.

Из соседней конуры за ним безучастно наблюдал чудовищно худой, невероятно грязный таджик. По-русски он не понимал, но при виде угрожающе сжатого кулака поспешно уполз в свою будку. Оставшись один, Курбатов продолжил работу.

С цепью пришлось повозиться долго, потому что он ослаб от голода и высокой температуры, сжигающей его изнутри. Иногда хотелось просто лечь, уснуть и не просыпаться больше, но ненависть была сильнее усталости, она была для Курбатова даже важнее жизни.

«Врете, чурки узкоглазые, — бормотал он, возясь с неподатливым звеном цепи. — Не все готовы вам подметки лизать. Рановато вы решили, что на русских можно верхом ездить. На нас где сядешь, там и слезешь».

За два часа до рассвета он освободился и, придерживая на плече обрывок цепи, свисающей с ошейника, исчез в ночи.

VII

Затаив дыхание и следя за Султанбаевым желтоватыми глазами, Председатель Комитета Национальной Безопасности Казахстана ждал реакции на свое сообщение. От этого зависело многое. От этого зависело все. Жизнь Шухарбаева висела на волоске.

Знает или не знает — вот в чем состоял вопрос, едва умещавшийся не только в черепной коробке Шухарбаева, но и в его грудной клетке. Вопрос, занимавший его целиком, от плешивой макушки до ороговевших пяток.

Минувшей ночью, когда выяснилось, что сотрудники комитета не справились с заданием, Шухарбаев всерьез подумывал о самоубийстве. Курбатов перехитрил их и ушел, явно намереваясь довести задуманное до конца. Это означало, что смертоносные бактерии все же будут распылены над столицей. Но смысла в этом Шухарбаев уже не видел. Пока с ним были рядом генералы Омаров и Умурзаков, он еще мог надеяться совершить бескровный военный переворот. Но, оставшись без поддержки армии, Председатель КНБ скис. Все пошло наперекосяк.

Султанбаев решительно не собирался уходить со своего поста, и было уже ясно, что он не сделает это добровольно даже в том случае, если вымрет все население Казахстана. Со своей стороны, фанатик Курбатов шел к цели напролом, похоже, нисколько не заботясь о том, чем это закончится.

Шухарбаев знал, чем. Катастрофой.

При любом раскладе главным виновником гибели соотечественников станет он сам, хоть взойдя на трон, хоть оставшись на нынешнем посту. Возможности современной разведки неограниченны. Рано или поздно кто-нибудь докопается до правды, и тогда Шухарбаеву не будет спасения ни в какой, даже самой отдаленной точке земного шара.

Манипулируя генералами, он собирался сделать козлами отпущения их. Это выглядело так просто. Допустим, Омаров бы застрелился, а Умурзаков повесился, не выдержав угрызений совести. Оба оставили бы предсмертные записки соответствующего содержания. Зная виновников трагедии, общественность прокляла бы их имена и забыла о случившемся, как забывают люди катастрофы, войны, жуткие теракты, проводящиеся спецслужбами против своих же соотечественников.

Но теперь, когда генералы отправились в мир иной, у Шухарбаева почти не было шансов отвертеться. И, услышав, что русский лейтенант исчез вместе со всеми десятью контейнерами бактериологического оружия, он совсем пал духом. Лишь две трубки доброй смеси заставили его собраться с мыслями и взять себя в руки. В темные предрассветные часы все оперативные сотрудники Комитета были подняты по тревоге и отправлены прочесывать степь в поисках беглеца.

Надежды на счастливый исход было мало, однако, как это часто происходит, приготовившийся к худшему Шухарбаев воспрянул духом, увидев, что Удача улыбнулась ему.

Самого Курбатова изловить не удалось, зато ранним утром два оперативника наткнулись в степи на всадника, который при виде удостоверений попытался ускакать по бездорожью. Поддерживая между машинами постоянную связь, оперативники устроили облаву. Правда, попытавшийся отстреливаться всадник был изрешечен пулями из нескольких стволов, но при нем были обнаружены документы лейтенанта Курбатова, а также принадлежащий ему мобильный телефон.

Личность убитого удалось установить к девяти часам утра. Это был племянник Сарыма Исатаевича Хабирова. В отличие от дяди, пользующегося уважением в округе, племянник промышлял грабежами и убийствами, хотя всегда удачно откупался, так что под следствием не находился и в розыске не состоял. Все свидетельствовало о том, что, натолкнувшись в степи на одинокого путника, он прикончил его, завладев ценными вещами. Искать тело не имело смысла. В любом случае первыми обнаружат могилу лисы или бродячие собаки, после которых опознавать будет нечего.

Взвесив все «за» и «против», Шухарбаев примчался в резиденцию Президента, добился у него срочной аудиенции, а теперь смотрел, как тот нюхает свои ногти, обдумывая услышанное.

— Значит, — заговорил он наконец, — ты утверждаешь, что угроза миновала?

— Комитет устранил ее, господин президент, — сказал Шухарбаев. — Подлые генералы были беспощадно уничтожены, а сегодня мои люди ликвидировали и их наемника.

— У тебя есть доказательства, что Умурзаков и Омаров были заговорщиками?

— Доказательства будут, — твердо произнес Шухарбаев, отлично знавший, что нет ничего проще, чем составить убедительные документы.

— А вот мне докладывали, — сказал Султанбаев, — что ты с ними в последнее время плотно общался. Принимал их у себя, сам в гости наведывался.

Это был момент, о котором на Украине говорят: или пан, или пропал.

— Совершенно верно, — подтвердил Шухарбаев.

Он хоть и сидел, но вытянулся так, словно встал по стойке «смирно». Султанбаев упал грудью на стол, сверля его взглядом.

— И что же Председателя Комитета Безопасности связывало с изменниками родины?

— Мне поступали сигналы, господин президент. Тревожные, но не подтвержденные. Я хотел лично разобраться. Провоцировал этих двоих, однажды даже намекнул, что недоволен вами.

Султанбаев откинулся назад так резко, что кресло под ним жалобно пискнуло.

— Недоволен, значит?

Прежде чем продолжить, Шухарбаев натужно проглотил слюну.

— Это была уловка. Я хотел, чтобы заговорщики поверили мне и предложили мне присоединиться к ним.

— И они поверили?

— Нет, господин президент. Я не сумел солгать достаточно убедительно. Все в этой стране знают, что я предан вам, как собака.

— Допустим. — Султанбаев снова подался вперед. — Но если ты подозревал Омарова и Умурзакова, то почему не пришел ко мне? Почему не доложил?

— Виноват, — Шухарбаев потупился. — Наверное, стар стал. Поверил этим негодяям, не раскусил их сразу.

— А потом? Когда раскусил?

— И тут виноват, господин президент. Хотел накрыть этих пауков и предстать перед вами победителем. Ну, чтобы вы оценили меня по достоинству.

Султанбаев брезгливо выпятил губы.

— Из-за тебя могли пострадать люди! Невинные люди! Не говоря уже…

Он осекся. Правитель не должен показывать, что ему тоже бывает трудно и страшно. Пусть никто никогда не узнает, какие черные дни пережил президент Казахстана. Это уже в прошлом. Как и прочие трудности, которые довелось ему пережить за годы правления.

— Кто дал тебе право рисковать чужими жизнями? — сурово произнес он.

Закашлявшись так, что слезы удушья выступили у него на глазах, Шухарбаев выдавил из себя:

— Готов подать в отставку.

Султанбаев устало махнул на него рукой:

— Работай пока. И моли Аллаха, чтобы СМИ не распустили сплетни о том, как мы едва не подверглись атаке террористов.

— Будьте спокойны, господин президент. Они у меня вот где.

Председатель Комитета сжал сухонький старческий кулачок. Султанбаев снова отмахнулся.

— Ступай… Стой! А бактериологическое оружие? Оно найдено?

Это был еще один критический момент, когда Шухарбаев почувствовал себя подвешенным над пропастью.

— Да, — соврал он голосом таким хриплым, словно сорвал его, болея за любимую футбольную команду «Кайрат». — Контейнеры взорваны, господин президент.

— Это не опасно? — встревожился Султанбаев.

— Нет, господин президент. Взрыв был произведен в заброшенном шахтном стволе под Карагандой. Ствол сровняли с землей.

— И больше ничего нам не угрожает?

Под местоимением «нам» Султанбаев подразумевал в первую очередь самого себя, как это всегда было свойственно восточным властителям.

— Ничего.

Шухарбаев заставил себя улыбнуться.

— Иди, — кивнул Султанбаев. — Стой!

Председатель КНБ опять вздрогнул и обернулся.

— Что с этим москвичом… — Морщась, Султанбаев потер палец о палец. — Как его?

— Вы про Белова?

— Да, про Белова.

— Он нам больше не нужен, — сказал Шухарбаев. — Пусть уезжает.

— Я тоже так думаю, — решил Султанбаев. — Вообще не понимаю, зачем его прислали? Он хоть сделал что-нибудь полезное?

— Нет, господин президент. Даже столько не сделал.

Был показан кончик мизинца. Взглянув на него, Султанбаев нахохлился.

— Сегодня же отправлю его восвояси.

— Это правильно, — поддакнул Шухарбаев.

Султанбаев нахохлился еще сильнее.

— Сам знаю, что правильно, — пробурчал он. — Почему ты еще здесь? Я ведь сказал тебе уйти.

Не возразив, не сказав ни единого слова в свою защиту, Шухарбаев засеменил к двери. В другой раз он обиделся бы на такое обращение, но не сегодня. У него было такое ощущение, что он выбрался живым из клетки с голодным тигром. И все благодаря уму, воле и хорошо подвешенному языку. Покинувшему дворец Шухарбаеву казалось, что он заново родился. Поистине, для того, чтобы испытать облегчение, нужно всего лишь походить с мешком риса на закорках. Сбросишь ношу, и становится так легко!

VIII

Белов покачал головой.

— Не верю, — произнес он.

— Чему ты не веришь? — спросил Мухамбеков.

Вызвав Белова в свой кабинет, он всячески давал понять, что ужасно занят: перекладывал с места на место какие-то бумаги, рылся в стаканчике с канцелярскими принадлежностями, выдвигал и задвигал ящики письменного стола. Смотреть на визитера ему не хотелось. Хотелось поскорее избавиться от него, как от надоедливого голоса совести.

— Не верю, что контейнеры были уничтожены этим утром, да еще в Карагандинской области, — сказал Белов. — Вы только вдумайтесь: с какой стати такая невиданная оперативность? Разве могли комитетчики так быстро отыскать заброшенную шахту, заложить туда контейнеры, взрывчатку? И почему не была проведена экспертиза? И где расчеты, подтверждающие, что «Кровь Сатаны» не просочится на поверхность или в воду? Херня это, извините за выражение. Липа.

— А вот я верю, — заявил Мухамбеков. — Нет у меня оснований сомневаться. Короче говоря, дело велено закрыть. Точка.

— Не понимаю, — тихо проговорил Белов.

— То он не верит, то не понимает!.. Что именно тебе не ясно?

— Мне не ясно, как можно закрыть это дело, когда они уже почти в наших руках.

— Кто они ? — спросил Мухамбеков, закуривая.

Как и в прошлый раз, курить гостю он не предложил. Но Белову было не до этого. Курильщик со стажем, он думал сейчас вовсе не о том, как бы отравиться никотином.

— Я уверен, что над теми двумя генералами стоял еще кто-то, — сказал он.

— Почему? — Мухамбеков прищурил один глаз, жадно посасывая сигарету.

— Я ознакомился с секретными делами на Омарова и Умурзакова, Касим Нурмухамбекович. Умными их не назовешь. Инициативными — тоже. Они бы не додумались и, главное, не осмелились бы затеять такое грандиозное преступление. Кто-то ими управлял.

— Если хочешь знать, у меня такое же мнение. Но высказывать его президенту я не стану.

— Почему?

— Если третьим заговорщиком был тот, на кого я думаю, то мне его все равно не свалить. Он хитрый и коварный. Сам вывернется, а меня утопит.

— Шухарбаев? — спросил Белов.

Мухамбеков прикурил одну сигарету от другой и разогнал тягучий дым ладонью.

— Я тебе ничего не говорил, — предупредил он.

— А разве я что-то сказал? — удивился Белов.

Они понимающе улыбнулись друг другу.

— Дыми. — Мухамбеков пододвинул пепельницу.

Белов достал из пачки сигарету, но щелкать зажигалкой не спешил.

— Если мы оба думаем об одном и том же человеке, — медленно произнес он, — то опасность не миновала, она по-прежнему нависает над вашей столицей.

Мухамбеков досадливо нахмурился.

— Опасность… Нависает… Все это беллетристика. Меня это не касается. Я человек служивый, я выполняю приказы. Мне сказали о террористах забыть, я забыл. Мне сказали тебя домой спровадить, я спроваживаю. Все. — Он постучал ладонью по крышке стола. — Больше меня ничего не касается. Поезжай, лейтенант. У меня без тебя забот хватает.

— А люди?

— Что?

— Люди, — тихо повторил Белов. — Мирные люди. Те, которые сейчас завтракают, собираются на работу, сидят в школах, едут в транспорте.

— Опасность миновала! — почти выкрикнул Мухамбеков. — Так сказал не кто-нибудь, а сам президент Казахстана. А он никогда не ошибается. Ошибается тот, кто считает иначе, понял?

— Как вы думаете, откуда Султанбаев взял, что угрозы больше нет? — спросил Белов. — Правильно, от Председателя Комитета Безопасности. Вы ему верите?

— Что ты пристал, как банный лист?

Мухамбеков отбросил папку, которую якобы взялся изучать.

— Я просто озвучиваю ваши же мысли, Касим Нурмухамбекович. Если Председатель якшался с заговорщиками, то россказням его грош цена. Дом генеральский не он взорвал, а, скорее всего, Курбатов, которого так и не нашли, ни в виде трупа, ни в виде фрагментов. Контейнеров тоже не нашли, а ведь они где-то припрятаны. Это как ружье в пьесе. Если висит на стенке, значит, непременно выстрелит. Рано или поздно.

— Будем искать, — пообещал Мухамбеков.

— Это не означает, что найдете, — сказал Белов.

— Можно подумать, ты бы нашел.

— Нашел бы, Касим Нурмухамбекович.

— Самый умный, да?

— Нет. Но я знаю, где искать, а вы — нет.

Мухамбеков так и впился в Белова взглядом.

— Так подскажи.

Это был самый простой способ. Но, увы, неосуществимый.

— Нет, — ответил Белов.

— Зарываешься. Забыл, с кем говоришь?

— Помню, товарищ генерал.

— Мы тут не товарищи, мы тут господа, — проворчал Мухамбеков, но было видно, что он помнит другие времена и тоскует по ним.

— Подключить к этому делу полицию, — заговорил Белов, — все равно, что мышь целой оравой ловить. Шуму, толкотни и суматохи много, а толку — ноль. Вы не перебивайте меня, пожалуйста, — попросил он, заметив протестующее движение генеральской руки. — Я всю ночь думал и, кажется, понял, что к чему. Курбатов вышел из-под контроля заговорщиков. Не знаю, сколько их всего, но взорванные генералы не последнее место в списках занимали, а Курбатов их на куски разнес…

— Почему именно он? — быстро спросил Мухамбеков, в тоне которого прорезалась былая милицейская хватка.

— Смотрите, — начал рассуждать Белов, — Курбатов находился в том доме, об этом дал показания выживший охранник. — Но его среди погибших не оказалось. Ясно, как божий день: подвал заминировал он, он же и устроил взрыв.

— Допустим. Но у меня на столе лежит сводка, — Мухамбеков похлопал ладонью по целлулоидной папке, — где черным по белому записано, что сегодня ночью Курбатов был застрелен сотрудниками Комитета, когда пытался скрыться, оказывая яростное сопротивление.

— Вы труп видели? — спросил Белов.

— Нас комитетчики к себе не пускают. Как и мы их.

— То есть перестрелку могли сочинить. Как сочинили уничтожение бактериологического оружия, которого, кроме комитетчиков, никто в глаза не видел. Из этого я делаю вывод…

— Давай свой вывод, — поторопил Мухамбеков, хотя, судя по выражению лица, он примерно представлял себе, что услышит.

— Все просто, — сказал Белов. — Курбатов не убит, он скрывается. Бактериологическое оружие тоже припрятано в надежном месте. И пока мы тут с вами дискутируем…

Закончить мысль ему не удалось, Мухамбеков его нетерпеливо перебил, спросив сквозь зубы, стискивающие очередную сигарету:

— Что ты предлагаешь, лейтенант? Конкретно. Без ля-ля.

— Вы докладываете, что меня отправили в Москву, — сказал Белов. — Оставляете в моем распоряжении машину, ствол, волшебную визитку. Даете мне сутки…

— День, — быстро произнес министр МВД. — Ты не знаешь наших комитетчиков. Через час они тебя шпионом объявят, а меня за пособничество привлекут. Отмывайся потом.

Он наклонился, чтобы сплюнуть в урну.

— Хорошо, день, — согласился Белов. — И…

– Световой день, — произнес Мухамбеков с нажимом. — До наступления темноты.

Смотреть на него было неловко. То он храбрился и смотрел орлом, то начинал суетиться, отводя взгляд. Диктатура никого не пощадила, всех помаленьку приучила бояться хозяина. Сторожевые псы остались сторожевыми псами, но в глазах у них появилось затравленное выражение.

— Договорились, — сказал Белов. — Думаю, что уложусь.

— Ты не думай, ты укладывайся, — произнес Мухамбеков сварливо.

— Есть, товарищ генерал.

— И дай слово, что ночью твоего духу здесь не будет.

— Даю, — кивнул Белов, вставая. — Слово русского офицера. Но только в том случае, если вы сами не попросите меня задержаться.

— Тебя? Задержаться? С какой стати?

Мухамбеков недоверчиво скривился.

— Чтобы предложить отметить предотвращение самого крупного теракта в истории человечества, — усмехнулся Белов. — Глядишь, поляну захотите накрыть, Касим Нурмухамбекович.

— Я те накрою, шельмец! — очень по-русски прикрикнул Мухамбеков. — Убирайся с глаз моих, пока я не передумал. Обнаглел совсем! Поляну ему!

Белов испарился так стремительно, что министр МВД все еще недовольно бурчал, когда слушать его стало некому. А, сообразив, что остался один, неожиданно расплылся в улыбке и сказал совсем другим тоном:

— А что? И накрою поляну. Только бы ты не срезался, лейтенант. Обидно будет, ох, обидно.

IX

Курбатов добрался до военного аэродрома незадолго до полудня, шатаясь от усталости. Обогнув поле так, чтобы его не заметили летчики, возящиеся с вертолетом, он первым делом наведался в мастерскую, где избавился от ошейника, который не то чтобы очень мешал, но раздражал.

— Мы не рабы, рабы не мы, — бормотал Курбатов, орудуя ножовкой и морщась всякий раз, когда задевал зубьями кожу.

Когда процедура была закончена, он со своей окровавленной шеей походил на чудом выжившую жертву вампира. Сходство усиливала смертельная бледность Курбатова. Лекарства кончились, а простуда продолжалась, набирая силу с каждым днем. Чтобы взбодриться, он пошарил рукой за верстаком, отыскал там початую бутылку водки и сделал несколько глотков.

Мастерская обслуживала три стареньких самолета «Ан-2», состоявших на учете при аэродроме. «Кукурузники» были давно списаны, но нелегально использовались для опыления близлежащих полей. До недавних пор самолетики служили источником небольшого, но постоянного дохода командира авиаполка. После вмешательства генерала авиации они вместе с мастерской перешли во владение Курбатова. Теперь генерал Омаров приказал долго жить, а Курбатов находился все еще на этой бренной земле и собирался использовать один из «анов» по назначению.

Только не для опыления, а для орошения .

Курбатов хрипло засмеялся своему ироническому комментарию. Водка успела разлиться по жилам, хмель ударил в голову, и он чувствовал себя очень даже неплохо.

Протерев водкой израненную шею, он стал готовиться к вылету, извлек из тайника заряженный пистолет, пару ампул пенициллина и противогаз. Контейнеры из-под «Крови Сатаны» были давно опорожнены и закопаны за мастерской, так что напрасно генералы мечтали заполучить их. Курбатов был не такой дурак, чтобы сидеть до ответственного момента со сложенными руками.

Бак для химикатов емкостью 1400 литров, установленный в центре корпуса самолета, был наполнен не обычными химикатами или гранулированными удобрениями. Туда через штуцер была закачана обычная водопроводная вода, заблаговременно разбавленная жидкостью из похищенных фляг. Заправлял бак сам Курбатов, облаченный в один из тех защитных костюмов, которые имеются во всех армиях мира на случай химической или бактериологической атаки.

«Такой случай представился, — подумал Курбатов, проверяя противогаз. — Бактериологическую атаку можно считать состоявшейся».

При включении дозирующего насоса, действующего от ветряка, смертоносная смесь должна была выливаться в горизонтальную трубку, прикрепленную под нижним крылом и снабженную многочисленными насадками. Полоса рассеивания до тридцати метров со скоростью 18 литров в секунду. Таким образом, бак опустеет через минуту с небольшим, а потом начнет пустеть… город внизу.

— Под крылом самолета о чем-то поет… — тихонько затянул Курбатов и осекся.

Песню любил напевать отец, которого казахи повесили на столбе, перебросив аркан через перекладину. Когда Стасика и его мать увозили, он так и висел там, покачиваясь на ветру в растянутых спортивных штанах и одной кроссовке.

Прихватив противогаз, Курбатов вышел из мастерской и направился к «своему» «Ан-2», помеченному черным зигзагом вдоль двенадцатиметрового корпуса. Зигзаг получился случайно, но сейчас это казалось символичным.

— Черная молния, — пробормотал Курбатов, смутно припоминая то ли Зевса, то ли библейского Саваофа, поражающего грешников именно молниями и громами в придачу. — Причем оттуда, сверху, — добавил он и посмотрел в небо.

Оно слегка кружилось и покачивалось. Это было приятное состояние. Курбатову нравилось ощущать себя богом.

Обойдя самолет, он натянул противогаз, вскарабкался на нижнее крыло, а оттуда перебрался в просторную кабину, где включил двигатель. Пока трехметровый винт набирал обороты, Курбатов проверил показания приборов и убедился, что все в порядке.

— Поехали, — сказал он, выруливая на трехсотметровую взлетную полосу.

Словечко и интонация были гагаринские, но голос, пропущенный сквозь резину, прозвучал глухо и дико.

Приноравливая дыхание к возможностям противогаза, Курбатов разогнал двигатель, чтобы заключенная внутри тысяча «лошадок» сумела оторвать пятитонный биплан от земли. Затем, доведя скорость до двухсот километров в час, он поднялся на километровую высоту и начал разворот, приноравливаясь к самолету. До этого Курбатов совершил всего два тренировочных полета, так что чувствовал себя не слишком уверенно. Ничего, сказал он себе, два-три круга над полем, и можно поворачивать на Астану.

Дважды развернувшись, Курбатов стал прислушиваться к какому-то раздражающему постороннему шуму.

Конг-конг-конг-конг…

Крутясь на кресле, он никак не мог понять, что за настойчивый механический звук доносится сквозь рокот двигателя.

Конг-конг-конг-конг…

«Может быть, это у меня в голове?» — подумал Курбатов. Он еще не вполне протрезвел и никак не мог распознать источник шума.

Конг-конг-конг-конг…

Все громче, все ближе.

Догадавшись посмотреть сквозь стекло наружу, Курбатов увидел зеленый вертолет, приближающийся слева. Его покачивало, как гигантскую елочную игрушку, подвешенную на нитке.

— С-сука, — прошипел Курбатов и стал набирать высоту со скоростью два с половиной метра в секунду.

X

Гоня машину по степи, Белов ругал себя последними словами за несообразительность. Как можно было не догадаться, что атака будет произведена с военного аэродрома? Ведь это придумали генералы, один из которых командовал авиацией Казахстана. А противотанковое ружье, а автоматы, а все эти ребята с повадками десантников? Сражаясь с ними, Белов не удосужился подумать о главном и был за это наказан.

Ему не хватило нескольких минут. Взобравшись на сопку, чтобы осмотреть округу, он увидел вдалеке человеческую фигуру, забирающуюся в кабину кукурузника. Лысая голова человека показалась ему странной. Присмотревшись, он понял, в чем дело. Пилот садился за штурвал в противогазе! Это означало, что он боится отравиться ядом, приготовленным для жителей Астаны.

Курбатов! Ну конечно, он!

Матерясь, Белов оглянулся на «БМВ», потом посмотрел в сторону самолета, прикинул расстояние и побежал. Это была еще одна ошибка. Разгоняясь, самолет стал стремительно отдаляться от Белова, который, добежав до подножия холма, остановился, шумно дыша.

«Не успеть, — понял он. — Как быть? Срочно звонить Мухамбекову? Но силы ПВО не подчиняются министру МВД, а Шухарбаев пальцем о палец не ударит для того, чтобы остановить Курбатова. Султанбаев? Его телефонного номера нет, а пытаться связаться с президентом человеку постороннему все равно, что надеяться докричаться до бога»…

И все же Белов решил звонить, но, сунув руки в карманы, обнаружил, что оставил айфон в машине. Тоскливо озираясь на взлетевший самолет, он стал карабкаться обратно на холм и только теперь осознал, что все это время слышал какой-то сипящий механический рокот. На вершину медленно садился вертолет, обращенный к Белову задом. Он бы не сумел обрадоваться сильнее, если бы увидел хвост жар-птицы.

Спрятавшись за колючим кустом, он стал наблюдать за вертолетом. Темно-зеленый, с красной звездой на днище, усеянном заклепками, он обрушивал вниз рев двигателей и шквал ветра. Поднявшиеся вокруг вихри, в которых кружились пыль, камешки, былинки и щепки, трепали выгоревшую траву. Задрав тупое рыло вверх, вертолет завис неподалеку от «БМВ», продолжая гнать волны ветра, но уже не такие сильные.

Это был «Ми-28», двухместный боевой вертолет выпуска 1986 года. В те давние, почти былинные времена он превосходил любые зарубежные аналоги, включая знаменитый американский «Ан-64», или «Апач», как его называли военные. Ни один вертолет мира не мог соперничать с ним по неуязвимости. «Двадцатьвосьмерка» была и оставалась единственной винтокрылой боевой машиной, имеющей полностью бронированную пилотскую кабину. Остекление кабины выдерживало прямое попадание пуль калибром до 12,7 миллиметра, а также осколков снарядов.

Продолжая громыхать на всю округу, вертолет опустился на расходящуюся волнами траву, оказавшись развернутым к Белову левым бортом, помеченным еще одной красной звездой.

— Справлюсь ли? — спросил себя он, сжимаясь в комок.

Причислять себя к воздушным асам не позволяла скромность, но кое-какие навыки у него сохранились. В спецучилище любой предмет преподавался таким образом, что и теперь, по прошествии нескольких лет, можно было вспомнить все, что вбивали в головы курсантов дотошные инструкторы. А управление вертолетами в программу обучения входило.

Пока он взвешивал свои шансы, «вертушка» заглушила двигатель. Сначала почти невидимый круг вращения винта трансформировался в прозрачный серебристый зонтик, а тот, в свою очередь, стал постепенно разваливаться на отдельные фрагменты, пока эти мелькающие «спицы» не превратились в провисшие лопасти.

Из кабины выбрались два военных пилота и стали совещаться, кивая на стоящую в пятнадцати метрах «БМВ». Слышно было плохо, да и казахского языка Белов не понимал, но было ясно, что эти двое очень заинтересовались дорогой бесхозной иномаркой.

Повертев головами и не обнаружив вокруг никого, они одновременно расстегнули штаны и принялись справлять малую нужду. Один занялся вдумчивым омовением переднего колеса вертолета, второй по неизвестной причине предпочел заднее.

Бесшумно стелясь над землей, Белов помчался к ним, выбирая на ходу первую жертву. Пускать в ход оружие он не собирался, как не собирался давать такую возможность своим противникам.

Пилоты услышали его легкую поступь не раньше, чем до них осталось четыре метра.

– Сен ким? — изумился казах, оглянувшийся через плечо. Он все еще продолжал орошать желтыми каплями траву и собственные ботинки.

— Жарамаппын! — завопил его напарник в шлеме с наушниками и микрофоном.

Объясняться с ними было некогда и незачем. Все равно они не уступили бы свой вертолет первому встречному.

Белов оттолкнулся от земли для завершающего прыжка. В полете он заметил, что противник отнял одну руку от ширинки и вскинул ее вверх, заслоняя лицо от стремительно надвигающейся подошвы. Пришлось срочно подкорректировать удар. Нога врезалась пилоту в верхнюю часть грудины, выбив оттуда короткий всхлип.

Оттого, что он приложился спиной к корпусу вертолета, столкновение оказалось более жестким, чем ожидал Белов. Его буквально отбросило назад, и, чтобы частично сохранить равновесие, при приземлении ему пришлось опереться об землю рукой.

Второй пилот, выпучив глаза, схватился за кобуру. В пальцах его угадывалось проворства не больше, чем в сырых макаронинах. Такими непросто нащупать оружие, выхватить его и удержать в руке. Пусть занимается своим делом. Пока. Не выпуская растерянного пилота из виду, Белов продолжил спарринг с первым противником. Пружинисто распрямившись, он одновременно взмахнул левой рукой снизу вверх, от себя. Это был картинный, но совершенно не опасный удар. Тыльная сторона ладони пришлась пулеметчику по нижней челюсти, заставив ее вскинуться чуточку выше. Зато правый кулак, полетевший вдогонку, поставил точку на несостоявшемся поединке. Он попросту отключил бедолагу, врезавшись в подбородок. Если бы здесь находился рефери, ему пришлось бы считать до девятисот девяноста девяти.

Оглушенный казах еще только сползал вдоль борта на землю, выпуская из себя короткие, судорожные струйки мочи, когда его товарищ справился, наконец, с застежкой своей кобуры.

Белов перехватил его руку в самом начале движения. Пилот был вооружен добротным «Стечкиным» с традиционной предохранительной скобой над спусковым крючком. Его указательный палец, продетый в скобу, с честью выдержал испытание на излом. Подвела рука, давшая слабину в запястье.

— Уй! — горестно вскрикнул ее обладатель, тупо уставившись на свою кисть, вывернутую самым противоестественным образом. Должно быть, ему еще никогда не приходилось любоваться собственной рукой в столь неожиданном ракурсе.

Белов отыскал взглядом самолет, описывающий круг над степью, достал пистолет и снова переключил внимание на пилота. Щелкнув пальцем по его микрофону, соединенному с наушниками гибким кронштейном, Белов поинтересовался:

— Максимальная скорость у вертушки какая?

— До двухсот восьмидесяти, — доложил пилот с ужасающим акцентом.

— Запасы горючего?

— В баке на 50 километров оставалось. Но есть еще один, запасной. Там в девять раз больше.

— Хорошо, спасибо, — сказал Белов, наблюдая за «кукурузником». — Теперь повернись ко мне спиной и беги.

— Куда? — глупо спросил пилот.

— Вперед. Куда глаза глядят. И не останавливайся, пока не выбьешься из сил.

— Ага, ладно.

Кивнув, пилот побежал, так и не догадавшись снять шлем. Второй неподвижно лежал на земле с закатившимися под лоб глазами.

Забравшись в душную кабину, Белов моментально взмок, словно готовясь сдать самый трудный экзамен в своей жизни.

— Поехали, — пробормотал он.

Оживленные последовательными щелчками тумблеров, загудели двигатели над головой. Заурчал за спиной редуктор. Приборная панель расцвела зелеными и оранжевыми огоньками. В кабине постепенно усиливался механический свист турбины. Когда он превратился в вой, свидетельствующий о том, что лопасти винта вращаются с достаточной скоростью, Белов поднял вертолет. Земля мягко провалилась вниз.

Вертолет пушинкой устремился вперед и взмыл над лесополосой, где Белов надеялся слиться с зеленью, чтобы не быть сразу замеченным с «Ан-24».

Подошвы Белова уверенно стояли на педалях, одна рука крепко держала штурвал, тогда как вторая занималась дросселем и переключателем шага винта. Его движения не были доведены до автоматизма, но действовал он четко — значительно проворнее и точнее, чем на тренировках. И все же вертолет тянуло к земле. Стрелки индикаторов раскачивались из стороны в сторону.

Едва не коснувшись лопастями винта верхушек деревьев, Белов поспешно потянул штурвал на себя, заставляя вертолет подняться выше:

— Это было кобирование, — сообщил он невидимому экзаменатору. — То есть набор высоты. А теперь пора на сближение…

Вертолет завибрировал и дернулся, опустив массивное рыло к земле. Затем, подобно гигантскому зверю, учуявшему след, выпрямился, накренился и резво устремился вперед.

XI

Как и следовало ожидать, взмахи руки Белова Курбатов проигнорировал, садиться отказался, пошел на отрыв. Преграждая ему путь на Астану, «Ми-28» обошел «кукурузник», повис прямо по курсу. Курбатов был вынужден сбрасывать скорость, подныривая под него. Так повторялось два раза, а на третий «фонарь» из толстого стекла, украшающий нос вертолета, украсился несколькими пулевыми отверстиями, в которые ворвались тугие струи холодного воздуха.

Левому плечу стало горячо и жарко, но боли от ранения Белов не ощутил.

— Я те постреляю, гаденыш, — прошептал он.

Искушение ответить было велико. «Ми-28» был вооружен З0-миллиметровой пушкой, способной выпускать до 800 снарядов в минуту. Кроме нее в арсенале вертолета находилась управляемая ракета «Штурм» класса «воздух-поверхность», четыре блока неуправляемых реактивных снарядов плюс контейнеры с гранатометами, закрепленные на четырех точках подвески. На худой конец, можно было воспользоваться пулеметом Афанасьева, но… нельзя.

Именно так: можно, но нельзя .

Белов понятия не имел, насколько живучи проклятые бактерии, какова сила ветра и куда он дует. Он не имел права расколошматить «кукурузник» в щепки, рискуя продырявить бак с ядовитым настоем. В настоящий момент он нес личную ответственность за тысячи жизней совершенно незнакомых и не слишком ему симпатичных казахов.

Его вертолет снова обошел «двадцать четвертый», но на этот раз повернулся задом, чтобы уберечься от пуль. Курбатов, уже привыкший к этой тактике, легко разминулся с препятствием. Требовались иные, более радикальные меры, и принимать их нужно было срочно, потому что скорости обоих летательных аппаратов не так уж сильно отличались в пользу вертолета.

— Ладно, — пробормотал Белов, — сейчас ты у меня попляшешь.

Он не замечал, что его рубашка пропиталась кровью, и не сознавал, что его силы стремительно тают.

«Ми-28» поднялся на сто метров выше биплана, некоторое время шел параллельным курсом, а потом начал плавное снижение, словно скользя по невидимой пологой горке.

Курбатов сделал все, чтобы избежать тарана, но маневренность «двадцатьчетверки» не шла ни в какое сравнение с маневренностью боевого вертолета.

Настигнув противника, взмокший Белов взял чуть левее и рубанул винтом по хлипким спаренным крыльям «кукурузника».

На мгновение двигатель захлебнулся и закашлял в предсмертной механической агонии, но Белов думал не о предстоящем падении, а о том, удалось ли ему повредить «Ан-24» достаточно сильно.

Удалось. Две или три секунды самолет Курбатова шел прямо, а потом рыскнул влево, постепенно заворачиваясь в штопор. К этому моменту двигатель вертолета оклемался и перешел на ровный, успокоительный рев. Медленно снижаясь, Белов следил за сужающимися кругами, которые описывал «кукурузник».

«Взорвется или нет? — билась в черепе тревожная мысль. — Взорвется или нет?»

— Ну, — прошептал Белов, глаза которого заслезились от того, что он забыл мигать, — давай, выравнивайся и садись… Садись, падла! Садись, тварь!!!

Заклинание сработало.

Кода

После жесткого удара о землю Курбатов не поддался искушению провалиться в бездонный колодец забытья, а заставил себя вынырнуть из темноты. Каким-то чудом ему удалось совершить посадку. Но от удара мотор заискрил, и маленькие язычки пламени лизали морду «кукурузника», чадя сгорающей краской.

«Если рванет, хана», — подумал Курбатов, выбираясь из кабины. Противогаз он не снял, а потому едва не свалился, потому что видимость сквозь мутные стекляшки была отвратительной. Голова шла кругом, земля кренилась то вправо, то влево. Шагая по этой кренящейся земле, он старался как можно дальше и быстрее убраться от дымящегося самолета.

Его подташнивало, язык стал липким, а в голове стоял такой туман, что мысли в нем совершенно перемешались и спутались. Сквозь эту муть, как во сне, доносился какой-то свистящий гул.

Все громче и громче, все ближе и ближе.

Курбатов оглянулся, увидел надвигающуюся махину вертолета и упал на четвереньки, накрыв голову руками. Это стало последней ошибкой в его жизни.

Казалось, вся степь содрогнулась, когда девятитонная туша вертолета ударилась об землю, вминая в нее маленькую человеческую фигурку. Подавившись собственными внутренностями, Курбатов перестал дышать.

Вертолет развернуло на девяносто градусов, так, что он едва не задел хвостом искалеченный «кукурузник». В лицо Белову полетели куски стекла, пластмассы, фрагменты приборов с телепающимися обрывками проводов. Затем от корпуса оторвался несущий винт, все пять цельнометаллических лопастей которого бешено вращались на лету. Со свистом вспарывая воздух, этот исполинский волчок диаметром в двадцать один метр улетел куда-то к чертовой матери. Лишь пропеллер на хвосте продолжал вращаться, издавая пронзительный свист вышедшей из повиновения электродрели.

Отклеившись от сиденья, залитого липкой кровью, Белов прихватил хладоновый огнетушитель, показавшийся ему огромным и неподъемным. Тем не менее он как-то справился с баллоном и сумел выволочь его наружу. Дальше дело пошло хуже. Ему никак не удавалось поднять или подтащить огнетушитель к самолету. Ранение давало себя знать все сильнее.

Теряя сознание, Белов обнаруживал себя на прежнем месте между дымящимся «кукурузником» и пока не вспыхнувшим, но вполне могущим рвануть вертолетом. Тогда он брался за проклятый огнетушитель и вновь окунался в омут беспамятства.

Так повторялось семь или восемь раз, а может, все семьсот восемьдесят. Наконец, очнувшись, он обнаружил, что его несут куда-то на носилках.

— Взрыва не было? — спросил он, дивясь тому, как тихо и слабо звучит его голос.

— Не было, не было, — успокоил его семенящий с носилками казах. — Потушили.

Белов поманил его пальцем.

Носилки остановились, казах склонился над Беловым.

— Что?

— К самолету… никого не подпускать… там смерть.

— Милиция уже оцепила. Сам министр МВД приказал.

— Он здесь?

— Здесь, здесь, — произнес голос Мухамбекова, и его силуэт заслонил от Белова солнце. — За твоими подвигами велось наблюдение. Ну, ты дал. Уважаю. Проси, чего хочешь.

— Поляну, — прошептал Белов.

— Что-что? — не расслышал Мухамбеков.

— Поляну… накрыть… вы обещали…

Прежде чем окончательно отключиться, он услышал хохот министра МВД и успел улыбнуться сам.

Content

Сергей Донской
Туманный вирус

Прелюдия

Акт первый. В темпе адажио

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Акт второй. В темпе модерато

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Акт третий. В темпе анимато

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Акт четвертый. В темпе аллегро

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Кода