Наталья Нечаева

Замри и прыгни

Сегодня

Сегодня — время «Ч». Или время «Ч» — это что-то иное? Странно, она много лет пользуется этой фразой, миллион раз слышала ее от других, а смысла толком не знает. Зловещая фраза. И — обнадеживающая. Бросок? Рывок? Наступление? Расплата? А! Какая разница?

Сегодня все случится, а завтра он умрет. Богатство, успех, внимание, красивая жизнь… Все это кажется вечным, пока есть. А когда нет?

Хотела бы она поглядеть на него в этот самый момент? Пожалуй. Лицо, такое холеное, покрытое модным загаром, тоскливо посереет, руки затрясутся, так, что коньяк в пузатом бокале выплеснется на стол. Ведь когда он все узнает, будет уже вечер. И, соответственно, коньяк… Интересно, а потом бокал выскользнет из его рук? Наверно. Разобьется? Или он от злости сожмет его так, что тонкое стекло хрустнет и вопьется в ладонь? И кровь потечет сквозь пальцы. Прямо на отутюженные серые брюки.

Картинка расплывающейся на светлой ткани густой темной крови была настолько осязаемой и реальной, что женщина ощутила влажность ее сладковатого терпкого запаха и натужно сглотнула, подавляя тошноту. И тут же почувствовала, что ее затрясло. В теплой постели, под пуховым одеялом. Тело просто подпрыгивало на широкой кровати. И ноги вдруг деревянно заледенели.

Чего это я? С какого такого перепуга? Шесть утра. Еще спать и спать… Все будет хорошо. Все будет так, как задумано. И теперь уже никто не сможет помешать. Никто. И ничто.

Она свернулась калачиком, обхватила горяченными ладонями промерзшие до ощутимых судорог ступни. Помассировала пальцы, пытаясь возвратить им тепло и чувствительность. Левый мизинец задергался и больно заныл, тут же передал нестерпимую ломоту остальным пальцам, зацепил за какую-то жилку вялую икру и неожиданно сильно натянул, скрутив мгновенной и жестокой судорогой. Правая нога, пребывавшая в относительном покое, тут же отозвалась на боль левой таким же стремительным и болезненным спазмом.

Женщина охнула и, едва ступая на скрюченные ступни, поковыляла в ванную. Присела на краешек ванной, спустила ноги. Включила горячую воду, дождалась, пока спрячется в клубах пара острая боль, пока сменится она сильным, но уже вполне терпимым подергиванием и покалыванием, растерла конечности жестким полотенцем и вернулась в постель. Натянув на голову одеяло и создав под ним уютное подобие теплой, закрытой со всех сторон норки, попыталась расслабиться и уснуть. Или хотя бы задремать. В пуховой темноте было тихо и покойно, но сон не шел.

Я боюсь? Чего? Сделать последний шаг? А может… Мне его просто жалко? Жалко? Жалко. Но такое не прощают… Наоборот.

«Спи!» — снова приказала она себе, уже ясно и обреченно понимая, что, конечно, не уснет. За последние полгода она вообще спала очень мало. Если и удавалось забыться на пару-тройку часов, то хорошо. А в основном — рваные болезненные видения, непонятные злые кошмары, из которых она выныривала обессиленной и испуганной. Или странная судорожная полудрема, когда толком не сообразить, где ты, что ты, жива ли ты или тебя уже и вовсе нет в этом беспощадном и безжалостном мире. И у Ритули, она знала, ночи проходили точно так же. Правда, к снотворному с того самого дня они дали себе слово не прикасаться.

С того самого дня.

* * *

Чем он отличался от всех прочих, тот день? Ничем.

Была вторая сигарета из трех, отведенных на сутки. И соответственно, середина работы. Часа три. Время послеобеденного кофе. Хотя обеда снова не случилось. Когда все перекусывали, к ней явился приятель, просто по пути, хлебнуть чайку и перемолвиться парой-другой городских сплетен. А в это время кто-то особенно голодный употребил и ее порцию, решив, видно, что, раз начальница не обедает вовремя, значит, не хочет. Обижаться не на что. Она сама завела такой порядок. Время обеда строго ограничено. Чтоб не расслаблялись. Кто не пришел — тот опоздал. Включая ее саму.

Поэтому в который раз пришлось довольствоваться кофе. В шкафу отыскалась пара печенюшек, вот вам и еда. И главное — десерт — сигарета.

Шла третья неделя, как она бросала курить. По собственной методике. Однажды она именно так уже сумела бросить и продержалась почти четыре года, пока Рыбаков не устроил ей тот самый сюрприз с неоплаченным кредитом. Тогда, чтобы вытянуть фирму, она дневала и ночевала на работе и как-то под утро, не выдержав напряжения, голодная и злая, закурила.

А сейчас самое время бросить снова. Осень, спокойно, на работе все в порядке. Рыбаков в дела не лезет, то есть не мешает. Наверное, с минуты на минуту явится. Выспался, ванну принял, к массажисту наведался. Пора.

Зоя вышла в тамбур, приоткрыла стеклянную дверь, подперла ее плечом, оставив для сигаретного дыма щель сантиметров в двадцать. Щелкнула зажигалкой и с удовольствием затянулась.

В послеобеденные часы солнце как раз добредало до островерхой новой крыши недавно отремонтированного дома напротив. Зависало над ним, глядясь, как в зеркало, в сверкающую светлую кровлю. Щекотало свое отражение тонкими пальцами горячих лучей. Блестящая жесть заходилась в беззвучном смехе и начинала нестерпимо и разноцветно бликовать, рассыпая вокруг дома радостные сияющие искры, которые, отражаясь в окрестных окнах, тысячекратно множились, зажигая все пространство вокруг теплыми радужными огоньками. Такую красоту можно было наблюдать только осенью, когда намаявшееся за лето светило почти ползало по городским крышам, не желая подниматься выше. А скоро оно и вовсе упадет за темные стены, появляясь на небе лишь на несколько коротких часов. Потому что скоро — зима…

Зоя тихонько вздохнула, погладив пальцем ленивый солнечный зайчик, зацепившийся за кирпичный выступ стены. Зиму она не любила. И ее прихода ждала с обреченной тоской, втайне всегда надеясь, что уж в этом году холода точно не случатся…

От сигареты осталась ровно половина. Зоя выпустила в щелку синюю струю дыма и прищурилась, разглядывая сквозь стремительно тающее облачко близкое солнце. Прямо напротив, у облезлого угла соседнего дома притормозили два веселых парня. Одного роста, плечисто-квадратные, в одинаковых коротких черных плащах с одинаковыми же стриженными под ноль черноволосыми головами.

— Просто братья-близнецы! — хмыкнула Зоя, разглядывая парней. Опасаться, что ее любопытство будет замеченным, не стоило. Стеклянная дверь, за которой она стояла, снаружи была зеркально-непроницаемой, потому спрятавшуюся за ней женщину парни увидеть просто не могли.

Стриженые о чем-то спорили, причем один явно напирал на второго, понуждая того к какому-то действию. Наконец, второй отклеился от угла, медленно направился за дом, но уже через минуту — вернулся.

— Слабо? — хохотнул первый. — Эх ты, ссыкун! Смотри и учись!

Что-то щелкнуло, и в руке первого блеснуло короткое лезвие ножа.

Теперь парни вместе скрылись за углом, и в ту же секунду оттуда раздался тусклый хлопок и яркое шипение выпущенного на волю воздуха. Еще через пару мгновений звуки в точности повторились.

Не понимая происхождение странных шумов, но смутно догадываясь, что это могло бы быть, Зоя с сожалением бросила в урну догоревшую до фильтра сигарету и высунулась за угол, где скрылись стриженые.

Парни, не оглядываясь, резво удалялись в сторону многолюдной площади, а на тротуаре у глухой обшарпанной стены жалобно посвистывал, припав сразу на два пропоротых колеса, новый блестяще-черный «додж».

— Эй, — инстинктивно, не отдавая себе отчета в том, что делает, закричала Зоя. — Стойте! Вы что натворили? Я сейчас милицию вызову!

В узкой длинной трубе переулка высокий женский голос звучал ясно и четко, звонко отскакивая от высоких каменных стен и усиливаясь.

Парни замешкались, потом один из них ускорил шаг, почти побежал, а второй, напротив, остановился, демонстративно медленно, почти угрожающе обернулся.

— Заткнись, дура, — громко посоветовал он. — А то и тебя сейчас, как эти колеса… — И он сделал резкое движение рукой, словно втыкая нож в близкий человеческий живот и располосовывая его одним сильным махом.

Зоя задохнулась от возмущения, и тут же ее обдало холодной волной страха, словно далекое и невидимое лезвие свистнуло совсем рядом, острым блестящим своим полотном и создав эту самую обжигающую волну. Женщина попятилась, боком втиснулась в спасительную дверь. Щелкнула замком и на некоторое время замерла, не в силах оторваться от прозрачного стекла, обмирая от непонятного ужаса, ежесекундно ожидая, что вот сейчас парень вывернется из-за угла и кинется на нее.

— Зоя Романовна! — донесся из коридора голос секретарши Леночки. — Зоя Романовна, вы тут? Вас Владимир Георгиевич спрашивает.

Упоминание о муже вернуло Зою в действительность.

— Где ты? — недовольно спросила она. — Пора бы и появиться!

— Зая, я тебе как раз за этим и звоню. — Рыбаков расплылся в трубке усталым барским баритоном. — У нас там все в порядке? — И, не слушая ответа, поскольку вопрос был задан исключительно для проформы, перешел к делу: — Я тут по делам завис. Надо договор обсудить. Так что я уже не появлюсь. Давай, до вечера. Не особенно там усердствуй. Все, целую.

И отключился, не дав Зое даже ответить.

Женщина уныло поразглядывала пищащую трубку, тоскливо вздохнула и щелкнула мышью, оживляя уснувший монитор.

На экране выросли стройные колонки цифр — квартальный отчет. В последней графе умная программа выдавала процент прибыли. И эти цифры Зое очень не нравились. Велики. Слишком. И если платить все полагающиеся налоги с них, то о развитии фирмы можно просто забыть.

— Ну что за страна! — привычно возмутилась Зоя. — Что за законы? Или оставайся честным и ходи без штанов, или химичь, совершая налоговое преступление!

Она еще раз вздохнула и принялась за работу. Такую тонкость, как исправление отчета, она не могла доверить никому. Ни экономисту, ни бухгалтерии. Во-первых, они бы и не смогли сделать все так элегантно и ювелирно, как умела она. А во-вторых, незачем им знать, какие именно отчеты уходят в налоговую. В конце концов, фирма — их семейное предприятие. Муж — генеральный директор, она — главный бухгалтер. Два начальника, две подписи в банке.

— Зоя Романовна, — возникла в дверях Леночка, — можно, я сегодня пораньше уйду? А то опять в библиотеку не успею. А у меня же сессия на носу. Я у Владимира Георгиевича отпросилась.

Девушка стояла в дверном проеме, забавно расставив худенькие ножки, которые от природы напоминали неуклюжую букву «Х». Пухлые губки выпячены просительным сердечком и ярко накрашены, светлые волосы тщательно расчесаны, глаза густо обведены.

— Это ты для библиотеки такой макияж изобразила? — улыбнулась Зоя, про себя посетовав, что не надо бы девчонке носить мини-юбку, поскольку показывать нечего.

— Я завтра пораньше приду, — кокетливо улыбнулась Леночка. — Можно?

— Иди! — махнула рукой Зоя. — Смотри, потребую конспекты для просмотра!

Девушка еще раз заговорщически хихикнула, демонстративно хлопнула пару раз тяжелыми от туши ресницами и исчезла.

Зоя снова погрузилась в отчет. Она как раз перетягивала в нужное место очередную порцию цифр, когда затрезвонил дверной звонок. Дверь в приемную осталась открыта. Поэтому настойчивый зуммер изрядно действовал на нервы.

— Лена! — прикрикнула она. — Ты что, не слышишь? — И только тут вспомнила, что секретарши нет.

Конечно, больше открыть некому. В других кабинетах звонок не слышно.

Зоя недовольно оторвалась от работы. На маленьком экране, который демонстрировал пространство у крыльца, было видно, что под дверью топчется рослый мужчина. Кажется, незнакомый. Вот он снова вдавил палец в кнопку, и по приемной понеслось противное дребезжание.

— Вы к кому? — спросила в микрофон Зоя.

— Извините, — отозвался мужчина. — Я ваш новый сосед, мой офис рядом, у меня к вам дело, можно войти?

— Входите. — Зоя набрала на пульте код, недоумевая, что могло понадобиться незнакомцу.

Может, он к Рыбакову? Ну конечно! Скорее всего, какой-нибудь приятель по ночным тусовкам.

С первого взгляда, вскользь брошенного на незваного гостя, женщина поняла, что не ошиблась. Конечно, мужнин приятель. Такой же холеный, такой же загорелый, такой же подтянутый. И такой же бездельник. По манере видно. Расслабленный, с оценивающим взглядом из-под тяжелых век. С густющими черными бровями. Из тех, в чьем присутствии всегда хочется выглядеть лучше. Моложе и красивее. Зоя инстинктивно втянула невидимый под столешницей живот, выпрямила спину.

— Вы к Владимиру Георгиевичу? — предупредила она вопрос вошедшего. — А его нет. И не будет.

— Владимира Георгиевича? — Незнакомец удивленно вскинул брови. — Это ваш босс? Нет, я его не знаю. Мне, скорее, к вам. Ведь вы — секретарь? Значит, самый осведомленный человек.

Зоя настолько поразилась, что ее приняли за Леночку, что промолчала.

— У меня тут машина на тротуаре стоит, напротив вашего входа. Так ее сегодня изуродовали. Два колеса в клочья, представляете? Вот я и подумал, может, из ваших кто видел? Понимаете, — он вдруг заторопился, наткнувшись на Зоин изумленный взгляд, — не в колесах дело. Машина — вчера из салона. И сразу такое. Я должен был сейчас на встречу ехать, вышел, а тут… Странно.

— Странно, — согласилась женщина.

— Никто ничего не говорил? — Мужчина как-то по-детски смутился, видимо осознавая нелепость вопроса. — Может все-таки кто-то видел?

— Я, — пожала плечами Зоя. — Я видела.

* * *

Видеть-то она видела, но буквы от цифр уже почти не отличала. В офисе было темно и тихо, в каком-то из кабинетов забыли выключить радио, и едва слышная музыка доносилась издалека, создавая ощущение почти домашнего покоя и уюта. Несколько раз тренькал дверной звонок, но коротко и робко. Зоя даже не подходила к монитору. Сама она никого не ждала, у всех своих были ключи. Наверное, соседская ребятня развлекается…

В близком окне светился желтый фонарь, ветер, не по-осеннему теплый, теребил пластиковые полоски жалюзи.

Мимоходом подумалось: надо бы встать и закрыть шторы, а то с улицы я как на ладони, но было лень.

Она поняла, что окончательно устала, когда пальцы дважды подряд ткнули не в ту цифру на клавиатуре, из-за чего пришлось возвращаться в уже отработанный лист и искать ошибки.

Все. Пора.

Зоя сладко потянулась, подвигала затекшими плечами, подошла к шкафу. В зеркале, открывшемся вместе с дверцей, отразилось ее лицо. Бледная, даже серая в неясном коридорном свете, кожа, большие равнодушные глаза, какие-то лысые, поскольку ресницы она красила редко, только по случаю, а от природы у нее, рыжей, глазная растительность была тоже, соответственно, светло-пегой, почти невидимой… Тусклые волосы, поднятые на макушку и защемленные на темечке пластмассовой заколкой.

— Красавица… — вздохнула Зоя, разглядывая свое отражение. — В парикмахерскую надо, подстричься. Да и реснички подкрасить бы не мешало.

Сколько она туда собирается? Месяца два? И еще столько же будет, пока в один из дней сама себе не станет окончательно противна. Или пока случай не подвернется. Вот, кстати, Новый год уже скоро. Все равно надо будет идти. Был бы Владимир другим человеком, дал бы хоть раз понять, что ей надо лучше за собой следить… А то, как соберется она в салон, он тут же старую песню: «Заюшка, я тебя не за косметику люблю. Ты у меня все равно самая красивая». С одной стороны, конечно, хорошо, что муж при всех его недостатках на других женщин не смотрит и ее по-прежнему любит, а с другой… Вот сегодня этот красавчик заходил. Принял ее за секретаршу, да еще, наверное, удивился, как такую старую грымзу в приемную посадили. И разговаривал соответственно. Конечно, до этого соседа ей никакого дела нет, у самой дома — такой же красавчик, но все равно как-то неловко. Все-таки она — женщина. И не самая беспородная.

— А может, Вовчик потому и шляется по своим тусовкам один, что ее стесняется? — пришла в голову неожиданная мысль. — Ну куда он с такой женой на прием или в ресторан?

— Да нет, — оборвала она себя. — Просто в их мужском кругу так принято. Без жен.

Да и что ей там делать? Бизнес, машины, футбол. Или хоккей. Иногда — политика. Послушаешь — скулы сводит. Вот он ее и не берет, знает, что она этого не любит. А самому — что ж — надо! Как он говорит, в тусовке не засветишься — по миру пойдешь! Вот и разделение труда. Он представительствует, она — пашет.

Зоя оделась, закрыла форточку, задернула жалюзи, щелкнула рычажком пульта, принуждая охранную сигнализацию принять состояние готовности.

— Сейчас заведу машину и выкурю последнюю сигарету, — даже прижмурилась она от предвкушения долгожданного наслаждения. Улыбаясь, открыла дверь, шагнув во влажную свежесть осеннего вечера.

— А вот и птичка вылетела! — вырос перед нею кто-то большой и темный, пыхнул прямо в глаза струей сигаретного дыма и одним точным движением плеча задвинул женщину обратно в полуоткрытый проем. — Звони шефу, что взяли! — кинул этот большой кому-то сзади.

И Зоя, обмерев, увидела, что из темноты вывернулся еще один, такой же огромный и страшный.

— Ну-ну, давай, веди, — теснил ее первый в тускло освещенный коридор. — Где тут у вас пыточная?

Второй в это время говорил по телефону, буквально подпирая первого сзади.

— Шеф, нашли. Она. Хорошо, ждем.

В рассеянном зеленоватом свете пожарных лампочек близкие лица страшных бандитов (а в том, что это были именно бандиты, сомнений не возникало) казались жуткими оскаленными масками с провалившимися глазницами.

— Кто вы? — едва сумев расклеить крепко сжатые от страха губы, спросила Зоя. — Что вам надо?

— Не узнаешь? — расправил перед ней плечи первый. — Забыла? А так хорошо нас описала!

Господи, это же они! Те самые!

Закаменев от ужаса и не в силах сделать ни шага, Зоя в упор уставилась на черноволосого парня в коротком черном плаще. Это он издалека грозил ей ножом. Значит, сейчас и…

— Ну! — Громила стремительно согнулся в коленях и сделал короткий рывок прямо к Зое, словно собираясь размазать ее по стене.

Женщина отшатнулась, ударилась затылком о дверной косяк. Из глаз тут же брызнули слезы. То ли от боли, то ли от страха.

— Че, так и будем в коридоре торчать? — прорезался второй. — И так два часа на улице протоптались. Веди давай, где тут у вас сесть можно. Да не трясись ты! Щас шеф приедет. Скажет, что с тобой делать.

— Ага, — хохотнул первый. — На фарш пустить или в бетон закатать.

Зоя начала тихо сползать по стене. Прямо на затоптанный пол.

Лучше она умрет сама. Прямо сейчас. Вот так.

Пол стремительно приблизился, женщина различила на нем даже маленький светлый камушек, видно занесенный чьим-то ботинком. Вот камушек вырос до размеров валуна, сейчас она ударится об него головой, и все!

— Но-но! — Ее тряхнуло, на груди треснула, не выдержав рывка, деревянная плащевая пуговица. — Поздно пить боржоми, когда печень отвалилась. — Еще один мощный рывок за ворот плаща, и ее буквально впечатали в пупырчатую стену.

Зазвонил чей-то телефон.

— Открываю, шеф! — радостно сообщил второй.

Кто-то вошел в коридор, сделал какой-то жест. Первый снова сгреб Зою за ворот и потащил, подталкивая коленом, куда-то вперед. Открыл ногой ближнюю дверь, впихнул в кабинет. По-прежнему держа за шиворот, нашел выключатель, зажег свет, толкнул на первый попавшийся стул. Зоя осела на него неловким косым кулем, выровнялась, чтоб не упасть, сжала руками сиденье.

Бухгалтерия. Вот куда они попали. Значит, и убивать ее будут тут. Завтра придут девчонки, а тут кровища и она, мертвая… Испугаются ведь. А если еще и стены забрызгают? Как отмывать? Обои тут не моющиеся, обычные. Надо попросить, чтоб перешли в ее кабинет. Там все-таки привычнее. И народу бывает меньше.

Зоя вскинула голову, готовясь высказать последнее желание, и уткнулась глазами в совершенно незнакомое лицо. Худое, с двумя поперечными длинными складками от висков к щекам, узкими сухими губами и длинными, как у кошки, светлыми глазами без зрачков.

— И вот эта тетеха устроила такой шмон? — недоверчиво поинтересовался длинноглазый. — Тебе чего, жить надоело? — придвинулся он вплотную к Зое. Теперь друг от друга их отделяла лишь узкая столешница. — Твою мать! — выругался шеф. — Просил же, тихо, чтоб никто не видел! Придурки! — шаркнул он глазами по сгорбившимся у двери мордоворотам. — Карел Барбосу нажаловался. Барбос меня завтра на предъяву вызывает! Получается, свои у своих крысятничают. Хорошо, если только за машину платить заставят…

— Шеф, — гундосо пробубнил кто-то из «близнецов», — ну мы же хотели как лучше. Типа, Карелу кто-то взрывчатку подложил, мы гонца поймали, который колеса резал. Вы — герой. Карел наш должник.

— Придурки, — еще раз сплюнул узкогубый. — Взрывчатку куда подкладывают? В салон или под днище. А чтобы она сработала, надо, чтоб машина поехала. А вы колеса пропороли. Как на ней ехать? Кто в эту лажу поверит? Да еще и спалились… Карел вам что, сопля зеленая? Его сам Барбос уважает! Конкретный мужик. А теперь он Барбоса пошлет, что охрану не обеспечил, а Барбос на мне выспится. Ну а я… — Длинноглазый поднялся и угрожающе двинулся к двери, в косяки которой вжались подельники, разом сдувшиеся и уменьшившиеся в росте.

В этом странном монологе, доносившемся из какого-то потустороннего далека, Зоя мало что поняла. Вместо имен — собачьи клички. Карел, Барбос… Кто-то кому-то подложил взрывчатку, а охранник Барбос — овчарка, наверное, — теперь будет отсыпаться.

— Думайте, что делать, идиоты! — снова уселся на стул шеф. — У меня теперь один выход: или вас замочить, в наказание. Или убедить Барбоса, что это был кто-то левый.

— Ну! — обрадовался первый «близнец». — Нас же, кроме этой мочалки, никто не видел. Кончить ее, да и все. Мало ли по городу ходит пацанов в черных плащах!

— Дебил, — процедил шеф. — Карел же у нее был! И если теперь мы ее замочим, все! Скажут, свидетелей убираем, понял?

Зоя, снова поймав сквозь марево страха обрывки разговора, сообразила, что речь идет о ней. Что это она — свидетель, и страшный Карел был у нее. Когда? Не знает она никакого Карела. Она вообще с бандитами вот так близко — первый раз…

— Слышь, ты, тетя, — снова придвинулся к ней узкогубый, даже поставил на столешницу локти. — Ты чего Карелу наговорила? Воспроизведи!

Зоя шмыгнула носом, сглотнула, судорожно мотнула головой.

— Я не знаю никакого Карела…

— Я щас тебе блызну меж глаз, сразу вспомнишь! — Шеф угрожающе поднял руку. — К тебе сегодня мужик приходил? Видный такой, здоровый, брови как у Брежнева?

— Приходил, — кивнула Зоя.

— Про машину спрашивал?

— Спрашивал.

— Что сказала?

— Что видела… вот этих… — Женщина едва заметно кивнула на дверь.

— Еще что?

— Все. Он ушел.

Длинноглазый цыкнул зубом, пожевал губами, словно выгоняя языком из-под десен какие-то крошки.

— Слышь, а что это за контора? Ты тут кто? Уборщица?

— Страховая компания, — запинаясь, ответила женщина. — А я — секретарша.

— Ну? — искренне удивился бандит. — Видать, правду Щегол говорил, что у страховщиков дела не катят, если уж такую старую мымру в секретарши берут. А босс кто?

— Рыбаков, Владимир Георгиевич, — нисколько не обидевшись на «мымру», ответила Зоя.

— Рыбаков? — задумался узкогубый. — Не слыхал. А под кем вы?

— Как это? — не поняла Зоя.

— Крыша, спрашиваю, кто? — пояснил шеф. И тут же махнул рукой, показывая, что отвечать не надо. — Не знаешь, понятно. Ладно, сам разберусь.

Он встал, сделал несколько шагов по маленькому кабинетику. От окна до двери и обратно. По меняющемуся лицу было видно, что в его голове происходит сложный мыслительный процесс. Мордовороты, стоящие по-прежнему неподвижно, испуганно следили за телодвижениями грозного шефа.

Вдруг лицо длинноглазого странно прояснилось, на нем появилось даже некое подобие улыбки. И от этой улыбки Зое стало еще хуже. Такого странного и жуткого оскала она не видала никогда.

«Близнецы» же, видимо привыкшие к мимике шефа, тут же оживились.

— Ну, — узкогубый остановился против Зои, быстрым движением выхватив из кармана какой-то предмет, бросил кисть к ее лицу. Одновременно с броском прямо из его пальцев выскочило длинное тонкое лезвие, кончик которого едва не чиркнул по Зоиной щеке. Женщина отпрянула и снова больно и сильно ударилась затылком о стену.

— Ну! — весело повторил бандит. — Жить хочешь? Дети малые, муж-пьяница, да? Живешь на одну зарплату?

Зоя молчала, не сводя глаз с пляшущего перед глазами сверкающего острия. Оно было так близко, и свет отражался от него так страшно…

Между судорожно сжатых ног стало горячо и мокро, словно туда плеснули кипятку. Обжигающая влага пошла вниз, по ногам, затекла в левый сапог и вдруг закапала на пол.

— Обоссалась! — обрадовался один из «близнецов», показывая пальцем на набирающуюся лужицу под Зоиным стулом. — Шеф, смотри!

— Заткнись, — не оборачиваясь, приказал длинноглазый. И ласково провел кончиком ножа по Зоиной щеке. — Это хорошо, что ты так испугалась, значит, договоримся. Слушай сюда.

Сквозь отчаянное жаркое смятение, которое, казалось, напрочь перекрыло недавний животный страх, женщина слушала наставления бандита. Плохо, почти не понимая смысла и даже не пытаясь уловить суть. Унижение и стыд были настолько сильны, что сквозь ужас и боль, ими вызываемые, слова страшного человека долетали как из другой вселенной, абсолютно лишенные не только смысла, но и звука.

— Поняла? — Бандит снова щекотнул ее ножом, теперь по открытой беззащитной шее. — Ну? Чего молчишь?

Зоя слабо кивнула.

— Повтори, — потребовал узкогубый.

— Я должна сказать, что кто-то ковырялся под машиной, а ребята увидели и кинулись в погоню. А потом один вернулся и пропорол колеса.

Оказывается, она все запомнила. И сейчас губы, сами по себе, повторяли чужие слова. Именно губы. Как самостоятельно существующая субстанция. Ни разум, ни эмоции в этом процессе не участвовали.

— Молодец, — похвалил ее еще одним щекотанием ножа длинноглазый. И повернулся к «близнецам»: — Поняли?

— Д-да, — неуверенно промямлил один, делая совершенно противоположное движение головой.

— Нет, — тупо уставился на шефа другой. — Кто под машиной-то лежал?

— Ну, бля, придурки, — скривился узкогубый. Убрал в карман нож, отошел от Зои. — Под машиной лежал тот, кто хотел взорвать Карела.

— Так его, значит, реально хотели того? — изумился первый. — А кто?

Длинноглазый бросил на него такой взгляд, что громила мгновенно сник и громко засопел.

— Значит, вы себе шли по делам. Вдруг видите, под машиной Карела кто-то копошится. Вы же ребята умные…

«Близнецы» разом подняли головы и расправили плечи.

— Сразу поняли, что Карела хотят взорвать. Чего бы еще под его машиной кому-то надо? Так?

— Так! — радостным дуэтом подтвердили мордовороты.

— Ну вы кинулись на этого, который… А он издали вас увидел и кинулся бежать. Вы за ним. Но не догнали. Что делать?

— Найти и замочить! — убежденно сказал первый.

— Заткнись, — спокойно посоветовал шеф. — Успел он или нет пристроить взрывчатку, вы не знали. Так?

— Так, — кивнул первый. — Мы же не догнали, у кого спросишь?

— Еще вякнешь — пристрелю, — так же спокойно пообещал узкогубый. — Значит, вы не знали, есть ли там взрывчатка. Но Карел-то мог сесть в машину в любой момент! Завел бы и…

— Ё-ё! — не выдержал второй, но тут же запечатал собственный рот собственной же громадной ладонью.

— Вот именно! — улыбнулся своей жуткой улыбкой шеф. — И нет Карела. А мы его ценим. Потому что он друг нашего друга Барбоса. Поэтому вы вернулись и пропороли оба колеса. Чтоб Карел никуда не уехал. И стали звонить мне. А я вне зоны. Потому что отдыхал в сауне. Ну а когда вы меня вызвонили, это уж вечер был, Карел и сам все просек. Машину проверил. Видно, тот, которого вы спугнули, не успел. Так что выходит, мы Карелу жизнь спасли. Понятно? Так что я сейчас звоню Барбосу и рассказываю, что от вас только что узнал.

— Шеф, ну ты ваще! — «Близнецы» восторженно крутили головами, выражая абсолютное восхищение смелой и скорой мыслью любимого босса. — То есть Карел нам еще и должен!

— Вам? — легко обронил длинноглазый и пристально поглядел на довольные лица «близнецов».

Под его взглядом медленно, как кожура с перезрелого банана, с лиц качков сползли улыбки, а здоровый румянец на щеках сменился рыхлой ноздреватой бледностью.

— Ну теперь ты, — снова вернулся узкогубый к Зое. — Скажешь слово в слово то, что сейчас выучила. И смотри. Если ты кому-нибудь что-нибудь ляпнешь, ты у меня даже обоссаться не успеешь. Ну а за то, что ты уже мне проблемы создала… — Он отошел от стола, пристально разглядывая женщину, словно раздумывая, как ее наказать. — Была б помоложе, хоть по кругу бы пустили. А так… Сколько тебе? Полтинник? Мараться неохота. Но и так отпустить нельзя. Неправильно. Надо, чтоб помнила и боялась!

Его лицо снова озарилось каким-то жутким светом. Он радостно хрюкнул, схватил из настольного органайзера большие канцелярские ножницы, шагнул к помертвевшей женщине, больно схватил за пучок волос на темечке.

Сейчас отрежет голову, — поняла Зоя, укладываясь, понукаемая движением сильной руки, на столешницу. Правое ухо больно впечаталось в угол какой-то папки. Над левым, безжалостно открытым, зловеще щелкнули ножницы. Женщина ощутила напрягшейся кожей головы холод безжалостного металла. Ножницы щелкнули еще раз, еще… Сколько времени разносилось по маленькому кабинету потустороннее «вжик», Зоя уже не знала. Голову накрыло горячим липким туманом, столешница под щекой превратилась в детские качели, которые подбросили женщину наверх, так высоко, что там уже вовсе не было воздуха, а потом низвергнули вниз. В темную бездну.

* * *

На дне бездны, на острых холодных камнях лежать было неудобно, ухо болело от какого-то одного из них, острого, оказавшегося прямо под головой. Зоя очнулась и, не открывая глаз, уловила источник света где-то сбоку.

Господи, приснится же такое! — счастливо поняла она, сразу сообразив, что света в бездне быть просто не может. И, стало быть, она просто заснула дома. В своей постели. С книжкой под головой. Она-то и впилась углом в несчастное ухо!

Неловко повернулась, приоткрыла глаза. Прямо у носа на гладком светлом дереве лежала прядь рыжих волос. Ровный завиток с четким срезом.

Что такое? — не поняла женщина. Скосила глаза вниз. Недалеко внизу виднелся пол. Желтый офисный линолеум. На нем в какой-то круглой лужице тоже лежали пряди волос. Рыжие.

Что такое? Где я? — снова спросила у себя Зоя. И тут же все вспомнила. И тоскливо обмерла, поняв, что все, что с ней произошло, — случилось наяву.

В кабинете было тихо. Ни чужого шороха, ни даже дыхания.

Они ушли? — не поверила Зоя. — Не может быть! Они должны были ее убить! Значит, сейчас вернутся.

Решив не поднимать головы, чтобы еще раз не увидеть жуткие лица, женщина закрыла глаза и принялась ждать. Однако никто не шел. Где-то в глубине офиса по-прежнему пело радио, за окном во дворе шумели деревья. Из глаз сами по себе потекли слезы. Зоя вытерла их кистью, но оказалось, что к руке прицепились волосы, и она просто втерла их в лицо. Теперь они щекотали и мешали дышать.

Ожидая чего угодно: удара, крика, обрушения потолка, — женщина подняла голову, огляделась. В кабинете ничего не изменилось. Только ее сумка, лежащая на соседнем столе, выглядела какой-то распотрошенной. Рядом валялся открытый бумажник. И вот этот бумажник, щерившийся пустотой, лучше всех других признаков убедил Зою в том, что бандиты ушли. И она — одна. Раз прихватили деньги, значит, уже не вернутся.

Женщина встала, с отвращением взглянула на темное пятно, оставшееся на стуле, провела ладонями по платью, ощущая мокрую ткань. Вышла в коридор. Входная дверь была плотно притянута магнитным замком. Для верности Зоя судорожно повернула защелку второго замка и опустила собачку. Вошла к себе в кабинет, тяжело плюхнулась в кожаное кресло и тут же вскочила. Мокрая ткань мгновенно захолодила ягодицы.

Переодеться. Надо переодеться.

В каком-то горячечном ознобе женщина стянула с себя противную липкую одежду. Влажные колготки не желали слезать с ног, приклеившись к ним намертво. Через несколько минут отчаянных усилий Зоя сообразила, что вначале нужно снять сапоги. Расстегнула молнии, сбросила на пол. Один сапог улетел на диван, зацепившись, и из него на светлый ковер тихонько вытекла тоненькая струйка жидкости. Зоя кинулась вытирать ее бумагой, подхваченной на столе, но жидкость уже впиталась в ковер, проявившись на его бежевом ворсе некрасивым темным пятном.

Запах! Теперь от ковра будет пахнуть! — ужаснулась Зоя и принялась растирать ненавистное пятно собственным мокрым платьем. Влага из ткани мгновенно впиталась в ковер, и пятно стало в два раза больше. Увидев это, женщина запулила скомканную тряпку в угол и разрыдалась. Она сидела на полу посреди собственного кабинета, уткнувшись лицом в мягкий диван, босая, голая, в одних мокрых трусиках и отчаянно ревела.

— Господи, ну почему?! Почему?! Почему?! — сдавленно выкрикивала она в равнодушный ворс подушек. — За что? Господи, как стыдно и как страшно!

Она стала колотить кулаками по дивану, чтобы с ударами ушла боль, обжигающая изнутри и разрывающая внутренности на саднящие клочки. Кулаки проваливались в плюшевую мягкость, а боль становилась еще нестерпимей.

— Нет! Нет! Это не со мной! — закричала она и схватила себя за волосы, чтобы вырвать их с корнем, сделать еще больнее голове, тогда там, внутри, где сердце, станет легче…

Пальцы скользнули по темечку, не сумев ни за что ухватиться.

Что? — Зоя даже перестала рыдать, поняв вдруг несообразность собственных ощущений. Снова сжала пальцы. Под чуткими подушечками обнаружился короткий мягкий ежик. Еще не веря, она зашлепала ладонями по голове, ощупывая череп. Вместо привычных густых локонов по всему затылку шли неровные бугорки волос. Как халтурно выкошенный газон на даче. Длинные пряди остались лишь над правым ухом да надо лбом…

Вот откуда там были волосы, — горько сообразила Зоя. — Они меня остригли. Как овцу…

Поднялась и, как была голышом, шатаясь, направилась в туалет. Долго стояла перед большим зеркалом, разглядывая зареванное красное лицо, уродливую голову с рваными следами от ножниц, длинную рыжую прядь, уныло прикрывающую ухо.

Мыслей не было. Никаких. И страха — тоже. Полная апатия.

Вернулась. Извлекла из стола запасные колготки, надела. Натянула прямо на голое тело плащ. Взяла веник и тряпку и пошла убирать бухгалтерию. Механически собрала в совок волосы, тщательно вытерла полы. Вымыла тряпку, протерла линолеум еще раз. Сложила мусор в полиэтиленовый пакет, тщательно завязала. Вернулась к себе, увидела на светлом ковре темное пятно, комок испорченного платья в углу и снова разрыдалась. Теперь уже тихо и горько.

Володя! Почему она до сих пор ему не позвонила? Что она делает тут одна? Он сейчас же примчится! Заберет ее отсюда, увезет домой. И обязательно придумает, как быть.

Всхлипывая и размазывая слезы по щекам, она вытряхнула сумку, отыскивая мобильник. Тщетно. Телефон исчез вместе с содержимым бумажника.

Правильно, с паршивой овцы хоть шерсти клок! — всплыло в голове. — Вот именно, с паршивой овцы!

Зоя еще раз брезгливо провела руками по собственной голове, подошла к столу, взяла ножницы и, оттянув свисающую со лба длинную прядь, мстительно свела на ней лезвия. Рыжий жалкий локон мягко упал на блестящий стол.

Набрать по памяти длинный номер мобильника мужа удалось с четвертого или пятого раза. Пальцы все время тыкались не в те цифры, и мерзкий голос возвещал: «Неправильно набран номер». Наконец, в трубке возникли гудки. Длинные, долгие, нескончаемые.

— Але! — сказал вдруг Владимир в самое ухо. — Ты что, еще на работе?

— Володя, — всхлипнула Зоя, — приезжай за мной!

— В смысле? — не понял муж.

Там, где он находился, играла громкая музыка и слышались веселые голоса. Другой мир. Спокойный, благополучный.

— Володя, пожалуйста, приезжай скорее, мне плохо…

— Заболела? — обеспокоился супруг. — Говорил же, не перетруждайся! Езжай домой!

— Я не могу! — выкрикнула Зоя. — Я боюсь!

— Кого? — опешил Владимир.

— Володя, на меня напали… — Зоя смешалась, не зная, как объяснить мужу, да еще по телефону все то, что с ней произошло. Не понимая, почему он не бросился тут же ее спасать, ведь ей так плохо… — Приезжай скорей, пожалуйста, — просительно всхлипнула она.

— Зая, ты жива? Кто на тебя напал? Где? Тебя избили? Что случилось?

— Я днем видела, как порезали колеса у машины, рассказала хозяину, а вечером они пришли, те, кто порезал, прямо сюда…

— И что? — насторожился муж. — Тебя били?

— Нет.

— Угрожали?

— Да.

— А зачем ты вообще влезла в эту историю? — Владимир совершенно явно разозлился. — Кто тебя просил? Это, скорее всего, какие-то разборки.

— Я не влезала… — робко попыталась объяснить Зоя. — Я просто хозяину рассказала то, что видела.

— Зачем? — заорал супруг. — Ты что, больная? Тебе больше всех надо?

— Володя, приедь за мной, пожалуйста, — снова жалобно попросила Зоя, не понимая, чем вызвала такую реакцию мужа. — Я боюсь!

— Чего? Раньше надо было бояться! Когда язык распускала! А теперь они ко мне явятся. Еще и на бабки посадят.

— Володя… — Зоя заплакала.

— Не реви, — строго приказал муж. — Я за городом, в казино. Быстро все равно не смогу приехать, надо партию довести. Вызывай такси и домой, раз на машине одна боишься. А я постараюсь разузнать, кого ты там по дурости сдала и чем мне это грозит.

— Володя, приедь, пожалуйста, — как зацикленная, повторяла Зоя.

— Не мо-гу, — по слогам припечатал Владимир. — Что ты, маленькая, что ли? До дома три квартала!

— А если они снова…

— Хотели б, сразу б прибили, — сообщил супруг. — А раз не тронули, на хрен ты им нужна. Они хоть имена какие называли?

— Да, про какого-то Барбоса все время говорили, — стала вспоминать Зоя. — И еще, кажется, про калмыка…

— Барбоса? — тяжело повторил Владимир. — Ну, я попал… Точно, завтра ко мне за бабками явятся. Спасибо, женушка, удружила…

— Володя…

— Все! Езжай домой. — Голос мужа стал холодным и недовольным. — Утром поговорим.

— Утром? А ты что — ночевать не приедешь?

— Ночевать? — Владимир нехорошо засмеялся. — Так мне теперь всю ночь с твоим подарочком разбираться надо.

— Володя, — не веря услышанному, пробормотала Зоя, — Володя, подожди!

Но в трубке уже колготились гудки.

— Володя! — Зоя нажала на повтор, понимая, что обрыв связи не дал им закончить разговор. Трубка, однако, вежливо сообщила, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Конечно, он же за городом!

Зоя вспомнила, как много раз Владимир жаловался ей, что не смог дозвониться, потому что не было связи, и просил, чтобы она сама не дергалась и не переживала, когда не может соединиться с ним. Он всегда заботился о ней, а она ему верила. Всегда. Конечно, когда связь восстановится, он ей позвонит. На мобильный. На какой мобильный? Телефона-то нет! Значит, Володя будет нервничать, переживать. А если еще и правда она его так бездарно подставила… И ему придется разгребать весь этот кошмар…

Нет, надо ехать домой. Только не хватало, чтоб на его звонок еще и домашний телефон не ответил! Он же с ума сойдет!

Зоя лихорадочно собралась, запихнула в большой пакет вонючее мокрое платье, колготки, перевязанный кулек с рыжими волосами. Подумав, туда же втолкнула и сапоги. Все равно она не сможет их больше носить. Чтоб не напоминали. Так, а в чем же идти? Не босиком же? Туфли-то она так из дома и не привезла. Каждый день забывает. Потом сидит в сапогах. Преет, ругает себя, а утром — то же самое: бегом в машину, а туфли опять остались дома.

А! Вот же!

Женщина вытянула из шкафа летние босоножки на высоком каблуке. Подумаешь, куда ей идти? От машины до подъезда? Сойдет!

После разговора с мужем стало спокойнее. Даже слезы высохли. Правда, теперь лицо стянуло сухой коркой, но ничего. Дома вымоется, наложит крем.

А ведь и правда, кто ее тянул за язык, рассказывать об этих парнях? Дура! Сама получила, еще и мужу достанется.

Так, ругая себя за ненужную болтливость, Зоя вышла в тамбур, постояла у двери, с опаской вглядываясь в освещенное фонарем пространство.

Вон там, на стоянке, ее «фордик». Два шага. И через десять минут она дома. Отважно преодолев тревогу, вдруг снова присосавшуюся к сердцу, женщина открыла дверь и шагнула в теплые сумерки.

Тонкий модельный каблук легко ушел в щель металлической решетки перед входом и застыл там вмертвую. Пытаясь его вытащить, Зоя нетерпеливо дернула ногой. Каблук весело хрястнул, и освобожденная ступня тут же скользнула вбок.

— Черт! — вслух выругалась женщина. — Одно к одному!

Пришлось вернуться. В шкафчике у самого входа, где уборщица тетя Римма хранила свои причиндалы, обнаружились расхлябанные старые галоши. Тетя Римма обувала их в грязь, прямо на туфли, убирая площадку перед входом.

Зоя сунула в галоши ноги, оглядела.

Сойдет. Вряд ли у дома сейчас ей встретится кто-то знакомый. Ну а если и встретится, что, станет пялиться на ее ноги? А в машине ног вообще не видно. Потому что темно.

* * *

От огонечков приборной панели много ли света? Но и его хватило, чтоб в глаза сразу бросился желтый бумажный квадратик. Напоминалка: что нужно сделать по пути домой. Потому что утренние планы, как правило, забывались во время длинного рабочего дня, и подчас о том, что не куплена зубная паста или любимый сыр супруга, вспоминалось только дома. И приходилось снова одеваться, заводить машину и ехать в круглосуточный гипермаркет, поскольку с работы раньше девяти не выбраться, а другие, нормальные магазины в это время уже не работают.

Поэтому Зоя и придумала себе такую палочку-выручалочку — записки. Пока едешь на работу, обдумаешь, что надо сделать вечером. И на бумажку! А бумажку — перед глазами.

Сегодня на желтом клочке красовалось одно-единственное слово — фарш.

Конечно! Владимир вчера недовольно высказал ей, что сто лет не ел домашних котлет, поэтому сегодня Зоя вознамерилась наделать этих котлет целую гору. Купит в супермаркете три вида фарша — говяжий, свиной и куриный и смастрячит котлеты по своему фирменному рецепту. Как бы Владимир ни любил ходить по ресторанам, но еду все равно предпочитал ее, Зоину, домашнюю.

Из радиаторов пошел горячий воздух. В машине стало тепло и уютно, как в норке. Зоя с удовольствием откинулась на спинку сиденья, вытянула из бардачка пачку сигарет. Молодец, — сказала она себе, — несмотря на весь пережитый кошмар, третья сигарета идет точно по расписанию.

Женщина пребывала в каком-то странном состоянии. С одной стороны — полная осязаемая реальность с мигающей крошкой сигнальной лампочки на двери офиса, с темным ноябрьским вечером, с грустной ржавой листвой вокруг колес застоявшейся машины. В этой реальности, привычной, каждодневной, не было места сегодняшнему ужасу с жутким оскалом страшного бандита, с блеском острого лезвия у самых глаз. Там никак не могла появиться дико остриженная голова. Ее голова. Там не было места пропитанному мочой платью. И она сама, с голым под плащом телом, в чужих грязных галошах вместо сапог, она сама не могла там существовать! Это было наваждение, полуночный кошмар, кадры из неприятного и неинтересного фильма.

С другой стороны — именно галоши, именно рваные бугорки волос на голове, именно щекотание острого ножа по шее — и было сегодняшней реальностью, из которой она только что вышла.

Значит, нереальным и невзаправдашним было другое? Вся ее спокойная и размеренная жизнь? Работа, дом, Владимир?

Да нет. Если она не станет об этом думать, если постарается забыть… Переключится на что-то другое, приятное… Или… Вот! Надо попробовать сейчас отыскать ошибку в расчетах. Ту самую, на которой она сбилась, выключая компьютер. Правильно. У нее ведь потрясающая память на цифры. Вот сейчас стоит закрыть глаза, и столбцы, разделы, таблицы — как живые! Цифры могут быть живыми? Конечно. По крайней мере сейчас они гораздо более реальны, чем все, что с ней произошло.

Зоя щелкнула зажигалкой, сделала первую, самую глубокую и сладкую затяжку. Во рту появился кислый привкус железа и непонятная химическая горечь. От второй затяжки женщину затошнило. Рот наполнился противной сладкой слюной, желудок свело в болезненном спазме.

Надо же, — удивилась Зоя. — Это что, такая реакция на стресс? А может, оно и к лучшему? Если мне будет так противно курить, то я брошу безо всяких усилий!

Она попробовала затянуться еще раз, и — едва успела распахнуть дверь машины — такая неожиданная и сильная волна тошноты поднялась изнутри. Ее накрыло с головой горячим влажным туманом, заставило согнуться чуть ли не до земли и понесло сильными болезненными рывками по темной и душной сточной канаве.

Когда в глазах немного прояснилось, и желудок перестал скручиваться в тугую болезненную пружину, Зоя с удовольствием смяла в руках пачку вместе с оставшимися сигаретами и запулила ее в сторону мусорных бачков. Поближе к пакету с мокрыми сапогами, испорченным платьем и волосяным кульком.

Пусть все, что напоминает сегодняшний вечер, сгинет! Причем совершенно отдельно от нее. Не дергая воспоминаниями и не мешая жить дальше. Итак, что там было с цифрами?

Гипермаркет находился в противоположной стороне от дома. На выезде из города. В этот поздний час движение было не очень интенсивным, и Зоя рассчитывала добраться до магазина минут за двадцать. Так оно и вышло. Уже через пятнадцать минут вдали заблистала синим неоном знакомая вывеска. Пара поворотов. Потом под мост, и она — у цели.

Однако, как это часто бывает, мы предполагаем, а кто-то там всевидящий и всемогущий — располагает. Ровно у моста, на спуске, Зоин «фордик» уткнулся в нарядную мигающую разноцветными огоньками гирлянду из множества машин. Пробка. В такое-то время…

Сверху хорошо было видно, что машины заканчивались чуть ближе перекрестка, у светофора. Дальше дорога, освещенная мостовыми фонарями и оттого хорошо просматривающаяся даже ночью, была пустой. То есть машины встали мертво и никуда не двигались.

Неизвестно, что там случилось и сколько придется простоять. Хотя… К гипермаркету можно подъехать и с другой стороны, пусть чуть дольше, но вернее.

Оценив ситуацию, женщина обернулась, прикидывая, как половчее развернуться. Однако позади, на горушке, откуда она только что спустилась, уже обиженно помаргивала точно такая же гирлянда из застывших автомобилей.

Попала, — грустно констатировала Зоя. — Ни вперед ни назад. Ладно. На чем я остановилась?

И вновь вызвала в голове картинку компьютерной таблицы. Цифры, цифры. Цифры… Где-то среди них была та, что поломала всю стройность и предсказуемость раздела. Ее нужно было во что бы то ни стало найти.

Палочка-выручалочка, — отстраненно подумала женщина. — Цифры — моя палочка-выручалочка.

Разглядывая таблицу, анализируя, складывая и вычитая, она, тем не менее, пристально наблюдала за дорогой, надеясь, что ситуация на перекрестке благополучно разрешится, и несчастливцы, застрявшие в ночной пробке, дружно двинутся к цели. Каждый к своей.

И впрямь через некоторое время внизу объявились спасители. Сразу две гаишные машины. Сирены орали, мигалки грозно сверлили синими лучами притихшую очередь. Один милицейский автомобиль резво, как фигурист на льду, крутнулся прямо на перекрестке, а второй встал ровно посередине дороги, перегородив перпендикуляр отворотки. Конечно, там тоже мгновенно образовалась пробка. Поменьше, покороче, но ведь это — вопрос времени, так?

Дурдом, — констатировала Зоя. Но на всякий случай сняла машину с ручника и поставила на скорость. Вдруг — тронемся?

И — о чудо! Гирлянда зашевелилась, став еще нарядней и радостней, и огоньки, подмигивая, медленно двинулись вперед.

Оказывается, перегородив отворотку, машина ГАИ создала узкий коридор в объезд светофора, на обочине. И теперь благодарные автомобилисты поочередно юркали в спасительную дырку. Для этого, понятно, и пришлось перекрыть перпендикулярное движение.

Зоя медленно проехала почти половину спуска, когда очередь снова встала. Теперь милиционер пропускал машины с отворотки.

Если с такой скоростью, — тут же высчитала женщина, — то я попадаю в третью партию. И не ошиблась.

Она уже почти подъехала к перекрестку, когда «жигуленок», телепающийся перед ней, встал.

Три минуты — они, потом снова мы, — удовлетворенно подумала Зоя. — Хорошо.

А, вот почему пробка! Два здоровенных джипа столкнулись прямо на перекрестке. И как столкнулись! Мордами! Это ж надо было умудриться! Они-то и перекрыли полностью дорожное полотно.

У аварийных машин сновали милиционеры с рулеткой и фонариками, роились какие-то люди, наверное, водители и пассажиры. Словом, обычная суета, когда у всех одно желание — поскорее закончить официальную часть и разъехаться по делам. С джипами же, как поняла Зоя, ничего серьезного не произошло. С людьми, соответственно, тоже.

Она открыла окно, впустив в капсулу салона посторонние звуки и шумы.

— Да, мама! — услышала она тут же капризный девичий голосок. — Я не маленькая! Ну сколько можно? Нет, не приеду. Мы сейчас едем к нему на дачу. Ну! Говорю же, застряли на перекрестке! Какой-то идиот нам крыло помял.

Голосок был такой знакомый, что Зоя высунулась в окно.

Сбоку у капота гаишного «жигуля» стояла, прижав трубку плечом, девушка. Короткая пушистая курточка, лоскуток юбки. А под ним — в стильных высоких сапожках — жалко раскорячившаяся буква «Х» — ножки.

Леночка!

Интересно, с кем это она на джипе на дачу… Зоя и не подозревала у невзрачной, в общем-то, секретарши таких состоятельных знакомых. Значит, повезло девочке? Наконец-то. Уж кому как не ей, Зое, знать, сколь страстно хотела Леночка выйти замуж. Причем исключительно за богатого бизнесмена. Сколько слез по этому поводу в ее кабинете было выплакано!

— Мама, хватит! — продолжала свою нервную беседу девушка. — Ну и что, что женат? Сегодня женат, завтра развелся. Да, обещал! Скоро, не волнуйся. По крайней мере еще до Нового года. С какой стати я должна о ней думать? Толстая рыжая корова! Нудная, противная, ни кожи ни рожи. Конечно, бросит! Нет, не стыдно. Нисколько. А чего мне должно быть стыдно? Это она пусть стыдится, что от нее мужик сбежал! Ага, щас! Еще чего! От меня не сбежит!

Вот те на! — изумилась Зоя. — Вот вам и Леночка. Значит, женатого подцепила… Интересно, что ж там у мужика за жена, если он на такое сокровище позарился? Да, конечно, можно говорить: внутренние ценности, душа, общие интересы и все такое. Но только это не про Леночку. Там как раз ни души, ни интересов. Один голый расчет.

— Старый? — завопила в этот момент девушка. — Да мне все девчонки завидуют! Мама, все, хватит. Он идет. Ну конечно, любит! Да он для нас уже квартиру снял! На днях переедем. Да, и он тоже. Все, мам, пока. Целую. Не знаю. Я, может, вообще скоро работать не буду. Зачем при таком муже?

— Конечно, не будешь, — обнял ее подошедший сзади мужчина. — Ты у меня для других целей! — И он похотливо прижал к своему паху круглые ягодицы.

— Ну, Вовусик, — заерзала задом Леночка, просто ввинчиваясь в мужское тело, — ну люди же вокруг!

— А пусть завидуют, — хохотнул мужчина. Развернул девушку, властно приподнял к своему лицу ее голову и впился в губы.

Рука, светлая на темном, жадно елозила по девичьим бедрам, задирая и без того короткую юбку.

Впрочем, никого вокруг это не интересовало. Обыденная сценка. Привычная.

И Зоя, чуть смутившись от того, что невольно подглядывала, пусть даже и за своей секретаршей, отпустила сцепление, трогая машину.

И в этот момент ее обожгло. В голове дико полыхнуло, словно прямо внутри, между висками, взорвалась тысяча ракет. Жар от разрывов выплеснулся наружу, через уши, ноздри, глаза. Заплелся вокруг тела языками беспощадного пламени, образовав свето-звуко-воздухонепроницаемый кокон, и медленно опал вниз влажной горячей волной, мгновенно поглотившей силы, движения, эмоции — жизнь.

Машина, дернувшись, встала. В овале открытого окна четко, как на экране цветного телевизора, уходила к джипу, обнявшись, странная пара. Худенькая невзрачная девушка с жалкими, в форме буквы «Х», худыми ножками. И рослый представительный мужчина, холеный, важный, красивый. Секретарша Леночка со своим шефом — Владимиром Георгиевичем Рыбаковым.

— Женщина, ну что вы стоите, — сунулся к окну «форда» гаишник. — Только же пробка рассосалась. Не создавайте затор!

— Конечно, — кивнула Зоя. Собрав все силы, выжала сцепление и тронула автомобиль. Три этих движения: поочередное нажатие на педали, да еще переключение передачи с нейтральной на первую — отняли абсолютно все ее силы. До капельки. До микрона.

За окнами властвовала ночь. Машина медленно шуршала по обочине на первой скорости. Сама. Без всякого участия обездвиженного водителя.

Человеческое существо по имени Зоя перестало существовать. Руки, ноги, рот, глаза — все было чужим и незнакомым. Свое же, привычное, родное, послушное, осталось где-то позади. Возможно, на том самом перекрестке под мостом. Да, конечно, именно там. Его унесла с собой та странная пара. Чтобы за ненадобностью выбросить. Куда-нибудь на близкую свалку. Или в грязные воды темной речки.

Единственное, что работало хорошо, четко и быстро, — голова. По крайней мере именно так казалось.

Голова решила, что надо свернуть, потому что гипермаркет справа.

Не прикоснувшись к рычагу поворота, экономя силы, женщина медленно, с большим напряжением, надавила на неподатливое рулевое колесо. Так же, на первой скорости, едва двигаясь, «форд» повернул. Мимо, отчаянно сигналя, пронеслась какая-то красная машина.

— Простите, — шепнула женщина вслед рассерженному автомобилю, — я не могу…

«Фордик» осторожно въехал на просторную стоянку у магазина. Приткнулся сбоку, почти у забора.

Не стоит думать о плохом, — крутилось в голове. — Сегодняшний вечер, он закончится, и все будет по-прежнему. Надо купить фарш. Володя просил котлет. Конечно, разве кто-нибудь сможет приготовить ему такие котлеты? Он приедет домой, а там — котлеты. Он же любит… И все будет хорошо.

Вывалившись из салона, Зоя некоторое время постояла, прислонившись к машине, передыхая и набираясь сил. Отчего-то снова стало муторно-жарко, просто невыносимо, так, что по спине потекли горячие ручьи пота. Женщина быстро расстегнула плащ, распахнула полы, подставляя тело сквозняку. Дышать стало легче, дурнота прошла, и Зоя двинулась к освещенной гармошке дверей.

Она из последних сил толкала перед собой неуклюжую сетчатую тележку, примериваясь, как бы протиснуться вместе с ней сквозь узкий проход меж никелированных стоек, когда против нее, перегородив дорогу, вырос охранник.

— Женщина, вам туда нельзя, — брезгливо сказал он.

Почему? — хотела спросить Зоя, но даже разлепить рот сил не хватило. И она просто молча смотрела на форменного служителя, покорно ожидая, когда он даст ей пройти.

— Женщина, мне что, милицию вызвать? — поморщился охранник.

— Мне… — Зоя, наконец, сумела совладать со склеенными губами. — Мне фарш… на котлеты…

— Проспишься, тогда и приходи, — посоветовал секьюрити, тесня ее вместе с тележкой.

— Смотри, бомжиха пьяная вдрабадан, — остановились напротив Зои две девчонки. — Голая!

— Ага! — хихикнула вторая. — И в галошах! А на голове, смотри что!

— Да у нее, наверное, вши были, они же все — вшивые, вот ее и обкорнали. Близко не подходи, заразишься!

Девчонки, оглядываясь, заторопились подальше от застывшей Зои. Зато совсем рядом остановилась какая-то бабулька. Осуждающе окинула женщину цепким взглядом, обошла и буквально воткнулась в охранника.

— Ты зачем таких в магазин пускаешь? Совсем совесть потеряли! Ну не хотят работать, и все! Хоть заразный, хоть уголовник — все приходите! Лапайте своими ручищами микробными наши продукты! Заражайте нас сибирской язвой! Ну-ка, зови начальника! Есть тут у вас старший?

Охранник, оторопев от такого напора, пожевал губами, похлопал глазами и вдруг резво отшвырнул Зоину тележку, уцепил ее саму под локоть и потащил к дверям.

По пути он ежесекундно оглядывался, оправдываясь перед бдительной старушкой:

— Видишь, гоню-гоню, а она настырная такая! В милицию сдам, да и дело с концом!

— Давно бы так, — важно одобрила довольная бабуля действия службы безопасности.

Зоя уже приготовилась к тому, что сейчас разозлившийся охранник вытолкнет ее в открытые двери. Да еще и пнет напоследок. Почему-то это предполагаемое развитие событий ее совершенно не беспокоило. Женщина не могла взять в толк одного: почему ей не дали купить фарш? Как же они не понимают, она не может вернуться домой без фарша. Она должна сегодня сделать Володе котлеты!

Охранник действительно выволок ее в двери, но не выкинул на улицу, а, наоборот, запихнул в какую-то боковую щель, оказавшуюся небольшим кабинетом. Там, положив голову на стол, отдыхал молодой милиционер.

— Слышь, Витек, разберись тут! — швырнул Зою на стул секьюрити. — Ходит по магазину, народ пугает. Думал — пьяная. Вроде — без запаха.

— Под кайфом, наверное, — зевая, предположил румяный сержант. — Разберемся. — И брезгливо бросил Зое: — Застегнись, шалава!

Женщина недоуменно оглянулась, но, кроме них двоих, в кабинете никого не оказалось. Опустила глаза на собственное туловище. Меж распахнутых пол плаща голубело голое тело. Некрасивое, рыхлое, в неопрятных пупырышках гусиной кожи. Внизу на белом блестящем квадратике пола торчала пара грязных галош, из которых выглядывали чьи-то ноги.

Зоя вопросительно перевела глаза на сердитого милиционера и тут же все поняла. Вихрь жаркого смертельного ужаса скрутил ее, подняв ее под самый потолок, к ярким неоновым лампам, и оттуда, с высоты, она увидела себя. Жалкую, зареванную тетеху с опухшими глазами, запекшейся полоской рта. Под распахнутым, с вырванной верхней пуговицей, плащом, кроме колготок, с чернеющими сквозь них трусиками, ничего не было. Старо-изношенная мочалка головы, вся в рыжих неровных струпьях… И запах! Неужели это от нее так остро и омерзительно пахнет?

— Это… я?.. — тихо спросила женщина.

— Нет, папа римский, — философски заметил милиционер. — Документы есть?

Дрожащими руками Зоя протянула ему сумку.

— Обкололась? — осведомился Витек, копаясь в недрах светлого ридикюля. — Или нанюхалась?

Извлек бумажник, из него поочередно — паспорт, водительские права, документы на машину. Все внимательно изучил. Пару минут поразглядывал фотографии, сличая их с мало похожим оригиналом.

— Это — чье? — недоверчиво спросил у Зои, показывая на бумаги.

— Мое, — едва вымолвила женщина.

Ей было нестерпимо стыдно. Так стыдно, как не было ни разу в жизни. И одновременно — все равно. Будто бы две разные Зои находились сейчас в милицейской каптерке. Одна — все понимающая и оттого невыразимо страдающая, живая. И вторая — посторонняя, отстраненная, мертвая.

— Что же вы, Зоя Романовна, в таком виде? — недоверчиво, но уже гораздо более сдержанно произнес блюститель правопорядка.

— Заболела, — прошелестела женщина, сказав между тем чистую правду.

— Раз болеете, дома лежать надо, — наставительно глянул на нее сержант. — А вы в общественное место. Нехорошо!

Зоя слабо кивнула, соглашаясь.

— Зачем в магазин пошли? — продолжил допрос милиционер.

— За фаршем, — объяснила женщина. — Мужу… котлеты…

— А на что, интересно, вы его покупать собирались? — Витек потряс пустым бумажником. — Денег-то нет!

— Забыла, — опустила глаза Зоя. И почему-то соврала: — Я из больницы…

— А, ну тогда понятно, — милиционер немного успокоился. — И что мне с вами делать?

Видно было, что ему смертельно не хочется писать протокол, вызывать патрульную машину — словом, совершать любые действия, способные вывести его из состояния расслабленного ночного покоя.

— Отпустите меня, пожалуйста, — робко попросила Зоя. — Я домой поеду.

— А доедешь? — равнодушно полюбопытствовал сержант, мечтая лишь об одном: как можно быстрее сплавить сумасшедшую тетку с вверенной территории.

Женщина кивнула.

— Я потихоньку поеду.

— Ну гляди, — согласился Витек. — Гаишникам попадешься — загребут. Не все такие добрые.

Одним движением он сбросил со стола в сумку документы, застегнул молнию, протянул Зое.

— Вперед!

Не очень понимая, что нужно делать, женщина растерянно застыла.

— Чего стоим? — поинтересовался милиционер. — Раздумала домой? В отделение хочешь? Пошли! — и подтолкнул Зою к дверям.

На улице, предусмотрительно двигаясь в двух метрах сзади, проследил, как она доплелась до «форда», села, завела машину. Не выдержав образовавшейся паузы, шагнул к автомобилю, щелкнул ногтем по стеклу.

— Отъезжай, пока я не передумал! Ну!

Собрав все силы, снова взмокнув от напряжения, Зоя выжала сцепление и, едва различая дорогу сквозь слезы, неведомо откуда заполонившие глаза, выехала с освещенной стоянки гипермаркета. Проехала чуть-чуть по колдобистой грунтовке и остановилась. Потому что мертвые не ездят на машинах. По крайней мере за рулем.

* * *

Руль слушался плохо, и Зоя едва увернула капот «форда» от неожиданно выросших в свете фар голых стволов.

Эти несколько деревьев, кучкой сжавшиеся у обочины дороги, были тем немногим, что осталось от некогда шумевшей здесь дубовой рощи. Во время строительства гипермаркета рощу, несмотря на сопротивление горожан, вырубили, отговорившись тем, что городу нужна резервная магистраль, дабы разгрузить старое шоссе. Дорогу даже начали строить, отсыпав вот этот самый кусок грунтовки. Однако после того, как гипермаркет открыли и страсти улеглись, о резервной трассе успешно забыли, оставив в качестве воспоминания о несбывшихся планах вот этот кусок никому не нужной и никуда не ведущей отворотки. Летом тут кучковались машины с изнывающими от томления парочками, а в межсезонье унылый аппендикс стоял пустым и заброшенным.

Зоя прижала «форд» к самым деревьям, выключила фары и замерла, откинувшись на спинку сиденья.

Она не ощущала больше ни страха, ни боли, ни стыда. В голове царила ясная легкая пустота, почти невесомость. И в этой невесомости парила одна-единственная мысль: все, жизнь окончена. Мысль тяжело летала по свободному пространству черепа, и Зоя физически ощущала, как она поворачивается то одним, то другим боком, но, с каким бы ракурсом она не представала, ни ее смысл, ни буквы, создававшие ее визуальное воплощение, не менялись. Все. Все. Все.

Зачем жить? Зачем она живет до сих пор? Она никому не нужна на этом свете. Никому.

Ребенок? Но единственная дочь, девятнадцатилетняя Лика, год назад выскочила замуж за художника и живет сейчас с ним в Праге. Мать ей не нужна. Они никогда особенно не были близки. Даже когда Лика росла, ее гораздо больше, чем жизнь в родной семье, интересовали молодежные тусовки, ночные клубы, андеграундная молодежь. Учиться после школы дочь не захотела, твердо заявив, что ей надо найти себя. И нашла, сблизившись с Борисом, художником-авангардистом, вдвое ее старшим. Непризнанным гением, как говорили все их друзья.

В его странной мрачной мазне, именуемой живописью, Зоя мало что понимала, хотя честно пыталась вникнуть. Зато Лика была от его картин без ума. И, может, не напрасно. После того как они тайком сбегали в загс, Бориса пригласили на какой-то конгресс в Чехию, Лика поехала с ним, да там они и остались. Из путаных объяснений дочери Зоя поняла лишь то, что зятю предложили какую-то хорошую работу, и он ушел в нее с головой. И с тех пор, вот уже почти год, единственный ребенок дома не появлялся, ограничиваясь редкими звонками — раз в пару недель. Своего же телефона Лика родителям не оставила, опять же объяснив, что они не сидят на месте, а колесят по всей Европе.

За дочь у Зои очень болело сердце. Она панически боялась, что Лика, с детской страстью окунувшаяся в этот странный и непостижимый мир художников, музыкантов, актеров — словом, богемы, начнет употреблять наркотики, пить, а то и того хуже. Хотя, что именно «и того хуже», Зоя сама себе объяснить не могла. Она часто ругала себя за то, что не сумела стать подругой единственному ребенку, что не смогла удержать ее от опрометчивого шага, но в то же время ясно понимала, что Лика — отрезанный ломоть и в родительский дом уже не вернется никогда. За год разлуки дочь ни разу не спросила, как мать с отцом себя чувствуют, как дела в семье. Ни разу не выказала желания увидеться. Зоя скучала по ней болезненно и сильно, иногда до дрожи в пальцах ощущая под руками мягкость рыжих, как и у нее самой, кудряшек на хорошенькой головке. «Девочка моя, — шептала Зоя, — иди ко мне!» И ей так хотелось, чтобы Лика отозвалась на ее призыв! Хотя бы улыбкой…

Владимир отнесся к уходу дочери вполне философски. Сначала пообещал выпороть, как только та заявится, а потом утешал Зою тем, что дети должны жить свою жизнь. И они, родители, не имеют права им мешать. Зоя тоскливо слушала его разглагольствования, боясь поверить в то, что Владимиру просто так удобнее. Его отношения с Ликой, когда та жила дома, вообще никуда не годились.

Последний раз дочь звонила недели две назад, и Зоя робко поинтересовалась, не хочет ли Лика, чтобы она приехала к ней на Новый год. А что такого? Возьмет путевку, да и прилетит. Посмотрит Прагу, повидает ребенка, соскучилась же… Лика тогда странно примолкла, а потом сказала, что это — плохая идея, потому что они с Борей еще не знают, где будут встречать Новый год. А мать просто свяжет их по рукам и ногам. Вот тогда-то Зоя особенно ясно поняла: дочери она не нужна. Совершенно. Более того, она воспринимает ее как досадную помеху. А то, что изредка звонит, так, наверное, только затем, чтобы ополоумевшие от беспокойства родственники не кинулись искать единственное чадо по всей Европе.

Еще Зое казалось, что дочь ее стыдится. Ну не то чтобы стыдится ее немодной внешности или расплывшейся фигуры, а, скорее, стесняется ее несовременности, неспособности жить ярко и эпатажно, неумения преподносить себя как единственное и неповторимое творение природы. Это сквозило в снисходительности Ликиного тона, в торопливых прощаниях, в ответных репликах, за которыми слышалось явное: «Ну куда ты лезешь со своими советами, все равно же ничего не понимаешь». Так что, если ее, Зои, вдруг не станет, Лика вряд ли всерьез опечалится. Скорее, пустив обязательную слезу, вскоре легко утешится.

Так что, увы, мать из нее получилась никудышная.

А жена — еще хуже.

Тринадцатого января, в старый Новый год, они с Владимиром как раз должны были отмечать двадцатилетие брака.

Она вышла за него замуж совсем рано, как и Лика, сразу после восемнадцати. И с того самого дня, да нет, почему с того? Со дня их встречи, вот. Ни один мужчина никогда ее не интересовал. Володя был всем. И любовником, и другом, и мужем, и отцом. До сегодняшнего дня.

Конечно, за прошедшие годы Владимир очень изменился. Особенно за последнее время. Когда у них появилась своя фирма. Раньше-то кем он был? Рядовым инженером, как сотни вокруг. С мизерной зарплатой и большими амбициями. А сейчас — генеральный директор страховой компании. Пусть не очень крупной, но зато — самостоятельной. Полгорода — знакомых. Его без конца приглашают на какие-то светские мероприятия, вечеринки, приемы, рауты. Да и чего не приглашать? Хорош собой, язык подвешен, держится с большим достоинством…

Зоя представила себе мужа. Всегда элегантного, тщательно выбритого, ухоженного, в стильной одежде… Конечно, она рядом с ним не смотрелась. Совсем. Когда-то, в юности, она была очень хороша. Тоненькая (талия — пальцем перещипнешь). Глазищи — васильки на лугу, яркие, ясные. Волосы — солнечная копна. И кожа. У нее она была совершенно удивительной — тонкой, нежно-розовой, с молочным оттенком. И в школе, и в институте, где они познакомились, Зоя считалась самой красивой. Владимир, кстати, тоже.

Любил он ее не просто сильно — безумно! Ревновал к каждому мужскому взгляду. А взглядов этих было… ни один мужчина не мог пройти мимо не обернувшись.

И она растворилась в этой любви, в этом восхищении и страсти. И, наверно, не заметила, как изменилась сама, как переменился Владимир.

Хотя как это — не заметила? Расплываться она начала где-то после тридцати, ну да, лет восемь назад. После того ужасного гриппа что-то случилось с обменом веществ, и она посерела лицом, потускнела глазами. И талия тогда же поползла вширь. Потому что приходилось пить какие-то гормональные таблетки. Конечно, поначалу она просто дико переживала! Но — маленькая Лика, вечное безденежье, словом — обычные причины для того, чтобы не очень задумываться о своей внешности. Правда, Владимир всегда ее поддерживал, убеждая, что в его глазах жена все та же — юная, тонкая, звонкая. И она — верила.

Когда же между ними все так поменялось? Когда она поняла, что не только неинтересна мужу, но и нежеланна? Лет пять назад? Когда у них пошли первые нормальные деньги? Пожалуй. Ей так хотелось, чтобы они, семья, жили в достатке и довольстве! Поэтому, создав фирму, она пропадала там днями и ночами. Изредка, выныривая из рабочей круговерти, ругала себя за то, что не может уделить достаточное внимание дочери, не занимается собой. Но — новая волна забот, и она с головой погружалась в договоры, отчеты, законодательные тонкости.

Почему ее никогда не возмущал тот факт, что вот так, как лошадь, работает только она? Как Владимиру удалось убедить ее в том, что подобное разделение труда: он представительствует, она пашет — самое справедливое и правильное?

Супруг очень быстро вошел во вкус тусовочной жизни. И, конечно, их самым первым крупным приобретением стала дорогая машина. «Что я, как лох, на старье езжу? — сказал Владимир. — Со мной серьезные люди разговаривать не хотят. Знаешь ведь, встречают по одежке!» Понятно, она согласилась. И особое внимание стала уделять именно его «одежке». Только фирменной, только дорогой, только супермодной. Себе лишь изредка покупала какие-то невидные вещи, справедливо полагая, что в офисе и так сойдет, а по вечеринкам она ходить все равно не будет. Не ее это дело. Ее дело — быть женой. Тенью успешного мужа, его добрым и прочным тылом.

Да нет, поначалу, когда фирма вставала на ноги, Владимир тоже много работал. А вот что случилось потом? Как так вышло, что в офисе он появляется лишь после обеда, отменно выспавшись и взбодрившись либо в спортклубе, либо у массажиста?

Да так и вышло. В первое время ей было очень жалко поднимать его по утрам, поскольку с очередной тусовки он явился далеко за полночь. И она, оставив завтрак в микроволновке и выпроводив Лику в школу, тихонько уходила на работу, чтобы муж поспал лишние пару часиков. В конце концов, фирма общая, она с утра, он — задержится вечером. И так ведь оно и было. Тоже до поры. Потом он привык. И уже сам не желал подниматься рано. Да и задерживаться в офисе, чтобы доделать какие-то дела, тоже перестал. Его как магнитом манила иная жизнь — красивая, яркая, громкая.

И постепенно все его участие в деятельности фирмы свелось к подписи под отчетами в положенный период.

Но ведь и это ее устраивало! Честно говоря, с тех пор как фирма начала развиваться, толку от Владимира все равно было немного. Так, распушит перья перед подчиненными, изображая строгое, но справедливое начальство, спросит мимоходом в бухгалтерии, как дела. Или заглянет к агентам, наставительно предупредив, что если объем продаж не будет увеличен, то…

За последние годы он безнадежно, просто беспросветно отстал от реальности. Новые законы, новые правила, новые веяния. Все это со свистом пролетало мимо ее благополучного и вальяжного супруга. Она не роптала. К чему? Ей было спокойнее, когда всем, тихо и исподволь, рулила она сама. Все под контролем, все гладко и предсказуемо.

Один-единственный раз, года три назад, когда она попала в больницу с пневмонией, он, оставшись на хозяйстве, проявил самостоятельность и, ввязавшись в ненужную сомнительную сделку, взял кредит. Кончилось это плохо. Она тогда едва сумела вытянуть фирму. А он с тех пор, отходив виноватым примерно с неделю, и не пытался больше лезть в повседневные дела. Зато перед посторонними Владимир выглядел исключительно единовластным и мудрым управленцем. У него была одна удивительная особенность запоминать новые мудреные слова и вворачивать их всегда к месту с потрясающе умным видом. Словом, если что он и умел делать виртуозно, так это — пускать пыль в глаза.

Но ведь и это ее не напрягало! Супруг! Любимый! Единственный! Чего делить общее дело? Все равно все — в семью.

Иногда, устало засыпая поздней ночью при свете ночника (она всегда оставляла его включенным, чтобы Володя, явившись под утро, не натыкался на углы и косяки), Зоя мечтала о том, как весной… или летом… или зимой… какая разница? Они возьмут путевку на белый пароход и поплывут вдвоем по морям-океанам, любуясь удивительными пейзажами, гуляя за руку по прекрасным городам, куда будет причаливать круизный лайнер. И Володя все время будет рядом. Куда ж ему деться с теплохода? И снова он станет смотреть на нее влюбленными глазами, и целовать руки, и говорить чудесные слова, которые она почти забыла.

Но осень сменялась зимой, зима — летом, потом — новой осенью, а красивый белый пароход все никак не заходил в их семейную гавань. И с этим она смирилась тоже, утешая себя тем, что, по сравнению с другими, тоже немолодыми и столь же много работающими женщинами, у нее есть неоспоримое преимущество: муж не пьет и не гуляет. А это было очень, очень много. На ее глазах распались несколько благополучных семей. Ни с чего. Просто вдруг взлетевшим на пригорки бизнеса мужьям стали мешать немолодые замотанные жизнью жены. И, наблюдая трагедии подруг, Зоя еще крепче сжимала губы, чтоб, не дай бог, не обидеть ранимого супруга недовольством или бестактным замечанием. Их семья оставалась незыблемой, и это было главным.

Оставалась. До сегодняшнего дня.

Теперь семьи нет.

Леночка. Худенькие жалкие ножки. Мышиная мордашка. И она теперь займет ее место. Или — уже заняла?

Вдруг вспомнилось…

Когда это было? Месяца два назад? В конце лета? Леночка явилась на работу со странно обветренным лицом. Нежная кожица была покрыта тонкой коркой. Словно мордашку сознательно полировали наждаком.

— Обветрилось, — объяснила она Зое. — Под дождь вчера попала. А потом в машине ехала, вот на ветру и продуло.

Зоя, жалея девчонку и недоумевая, где в теплом августе отыскалось такое свирепое ветреное место, в обед смоталась домой. Привезла цептеровскую лампу, заставила Леночку зайти в свободный кабинет и устроила ей сеанс светотерапии. Как она тогда пошутила? Что-то типа, у меня такое по молодости было, когда муж на ночь побриться забывал. А Леночка вдруг смутилась, отвернулась. Ну Зоя и поняла, что попала в точку.

А через некоторое время явился Владимир. Поинтересовался, где секретарша, и пошел выражать соболезнование. Зоя тогда еще очень удивилась: с чего бы вдруг?.. Не похоже это на ее мужа. И ведь даже порадовалась: зря, дескать, про него говорят, что равнодушный, вон как о подчиненных заботится. А Владимир еще и дальше в своем человеколюбии пошел. Отвез Леночку вместе с лампой домой. А вернулся уже под утро. Отговорился, что застрял на деловой встрече.

Да и потом, если вспомнить, сколько раз было: то с обеда секретаршу подвезет, сказав, что в городе встретил. То домой по пути подбросит…

Значит, у них это давно.

Выходит, она, Зоя, не только толстая рыжая корова — так, кажется, назвала ее Леночка? — а еще и слепоглухонемая толстая рыжая корова!

Все правильно. Правильно. Все.

Все.

Зоя снова увидела себя со стороны. Будто бы вновь ее невиданным образом приподняло на высоту потолка милицейского кабинета. Только теперь это видение ее не ужаснуло. Она совершенно определенно знала, что такой — униженной и жалкой — ее больше не увидит никто и никогда. Ни такой, ни другой. Вообще — никакой.

У нее всего-то и было в жизни — дочь и муж. И жить стоило только потому, что существовали два этих человека, которым она была нужна. Была. Вот именно. А теперь для обоих она — обуза. Значит, и жизнь ее — тоже обуза. Для нее самой. Причем такая неподъемная, что держать на плечах эту тяжесть нет сил. Ни капельки.

Она ясно и определенно осознала, что никогда больше не откроет дверь своего дома, не войдет в свой кабинет на работе. Не увидит Лику. И Владимира.

Никогда. И это — правильно. Если человек никому не нужен, ему незачем жить. Она, Зоя Рыбакова, тридцати восьми лет от роду, не нужна на этой планете ни единому живому существу. Значит, она должна умереть.

Женщина размышляла спокойно и отстраненно. Словно и не о себе, а о ком-то чужом, незнакомом. Этот кто-то должен был принять единственно правильное решение: как поступить. Вернее, как умереть.

Вариантов было немного. Разогнать машину и протаранить ограждения моста. Раз. Но Зоя не знала, насколько прочны бетонные опоры, и сумеет ли машина их проломить. Все-таки ее «фордик» был далеко не новым и совсем не мощным. Оставаться же пожизненно калекой она не хотела.

Второй вариант — вскрыть вены. Чем? В машине ничего острого нет, в гипермаркет, где можно было бы купить лезвия, ее не пустят. Отпадает.

Отравиться. Выпить пачку снотворного и уснуть. И не проснуться. Но где взять таблетки? Конечно, есть ночные аптеки. Но кто ей даст транквилизаторы без рецепта? Тем более в таком виде. В лучшем случае — пошлют. В худшем — отправят в психушку. Не годится.

Что остается? Выйти на шоссе, дождаться автомобиля и броситься под колеса? А если тот сумеет затормозить?

Нет, рисковать нельзя. Она должна наверняка. И быстро. Потому что утро она все равно не переживет. А мучиться еще день… С какой стати?

В прошлом году… Что же такое было в прошлом году? Что-то крутится в голове, важное, спасительное. Какая-то подсказка. Ну же!

Зоя сжала руками виски. Положила голову на руль.

Еще говорили, как Ромео и Джульетта…

И тут она вспомнила. Ну да. Это было зимой. Немолодая пара, у нее и у него — семьи и уже, кажется, внуки. А они не могли врозь. Взяли шампанское, сели в его машину, завели, закрыли гараж. Их нашли совершенно случайно. Они так и умерли в машине, обнявшись. Отравились выхлопными газами. Вместе.

Но у нее нет гаража.

И что?

Зоя заволновалась, потому что поняла, что решение — найдено. Она лихорадочно выскочила из машины, обошла ее кругом.

Бухгалтер, да, именно она рассказывала эту историю. И тогда же сказала, что в ее родной деревне точно так же погиб мужик. Заснул пьяный в заведенной машине, а дети, балуясь, забили в выхлопную трубу свеклу. Он и задохнулся.

Значит, если она чем-нибудь заткнет глушитель «форда», то…

Надо только съехать с дороги, куда-нибудь в сторону. Например, за деревья. И тогда тут ее точно никто не найдет. Ну разве что через пару дней. Тупик. Что тут народу делать?

Так. Осталось найти, чем заткнуть трубу.

Почти ползком, обдирая колени об острую щебенку, женщина стала обследовать темное пространство вокруг автомобиля. Под руки попадались какие-то железки, камни, мокрые грязные тряпки, осколки бутылок.

Зоя сильно порезала руки, в кровь свезла колени. Искомый предмет не попадался. Она зашла за деревья. Туда, где намеревалась спрятаться вместе с машиной, и замерла от радостного ощущения невозможного чуда: сбоку, придавив хилый дубок, слежавшейся горкой светлела куча глины. Белой, из недалекого карьера. Для каких-то надобностей ее привезли сюда, да и забыли. Женщина загребла пальцами скользкую упругую массу. Глина, конечно, уже спеклась, но была еще вполне упругой. Частые теплые дожди не дали ей закаменеть.

Надо отковырять большой кусок и засунуть его в трубу, сообразила Зоя. Но тут же подумала, что под действием горячих газов глина вполне может размягчиться и, как пластилин, вытечь наружу.

Тогда…

Женщина вернулась в машину. Выжимая педаль сцепления, обнаружила, что где-то потеряла левую галошу. Хотела было выйти. Поискать. Но, радостно засмеявшись глупости намерения, сама себя остановила. Зачем ей чужие старые галоши? Они даже на белые тапочки не тянут!

Осторожно, не включая огней, развернула автомобиль, заехала за деревья, примерилась, включила заднюю скорость и со всей силы газанула.

«Форд» оглашенно взревел, подпрыгнул и мощно впечатался задом в светлую глиняную кучу.

Зою бросило вперед, тут же — назад. Машина встала и заглохла.

Ну? — дрожа от нетерпения, женщина снова выскользнула из салона, обошла автомобиль.

«Форд» вписался во влажную глину глубоко и прочно. На всякий случай женщина опустилась на колени, пытаясь разглядеть выхлопную трубу.

Однако там, где ей полагалось находиться, влажно поблескивала спрессованная светлая масса.

— Йес! — восторженно выкрикнула Зоя, рывком опуская к ребрам согнутую в локте руку со сжатым кулаком.

Именно так салютовали своим победам супермены в любимых фильмах ее мужа.

Она спокойно вернулась в машину, завела двигатель, нажала на кнопку центрального замка, запирая все двери сразу, удовлетворенно откинулась на спинку, прикрыла глаза и улыбнулась.

* * *

Внутри салона было очень тепло и очень уютно. Почти как в постели под ее любимым пуховым одеялом. И огоньки на приборной панели снова светились ласково и приветно, в точности как домашний ночник. Зоя скинула вторую галошу, отодвинула кресло, подтянула ноги, прикрыв саднящие колени полой плаща. Так, свернувшись калачиком, было и вовсе хорошо.

Оказывается, умирать совсем не страшно, а даже приятно, — удивленно подумала женщина. И похвалила себя за находчивость и смекалку.

Откуда-то появился, легко щекотнув ноздри, сладковатый запах с легкой дымной горчинкой, и Зоя удовлетворенно отметила, что и пахнет смерть вполне прилично, по крайней мере, совершенно не хочется заткнуть нос или выскочить из автомобиля.

В мыслях больше не было ни тяжести, ни боли. Напротив. Сознание, словно решив наградить ее напоследок, разворачивало самые приятные картины ее прошлой жизни.

Почему-то вспомнился их самый первый отпуск, студенческие каникулы, когда они с Володей поехали дикарями в Ялту. Домик в одно окно на задах хозяйского огорода, детским кубиком засунутый под высокую черешню. Дерево было усыпано крупными желто-розовыми ягодами, и они с Володей, вернувшись с моря после ночного купания, просто нагибали одну, самую ближнюю к земле ветку и прямо губами срывали теплые от недавнего солнца, удивительно вкусные и сладкие плоды. Сквозь кудрявую листву помаргивали желтые, как черешни, звезды, а ягоды на ветках, наоборот, светились, словно звезды на небе. И в момент особенно затяжных поцелуев, приоткрывая глаза, Зоя никак не могла сообразить, кто из них кто. Дотягивалась губами до ближней желтой ягоды и со смехом ловила ртом пустоту, приняв за черешенку особенно любопытную звездочку…

Никогда после того крымского отдыха такие удивительные ягоды ей не попадались. Она сознательно выискивала на рынках именно тот сорт, желтый, с розовым огнем, рдеющим изнутри, но даже похожие внешне, завезенные в их город дары юга не имели ничего общего с теми, давними, сладкими и счастливыми.

Зоя сглотнула слюну, наполнившую рот, и вдруг почувствовала на губах тот самый сладковатый пьянящий ягодный вкус.

Странно, но постепенно заполнявший салон легкий синеватый выхлопной дымок имел знакомую сладость тех давних удивительных черешен…

Спасибо, — неизвестно кому шепнула женщина и благодарно улыбнулась.

Под тяжестью тела постепенно затекли поджатые ноги, их хотелось выпрямить или хотя бы сменить позу, но Зоя определенно знала: шевелиться нельзя. Чтобы не спугнуть воцарившийся внутри покой. Просто надо чуточку потерпеть. И тогда ногам тоже станет хорошо, как и всему уютно свернувшемуся телу.

И еще: ни в коем случае не надо открывать глаза. Чтобы не ушли волшебные, замечательные, удивительные картинки ее прошлой жизни, которые ей показывали напоследок, чтобы максимально облегчить уход.

Представилась большая нарядная елка, красиво накрытый стол. За елкой Володя отстоял на морозе четыре часа. Чуть не отморозил нос. И Зоя вместе с маленькой Ликой со смехом оттирали побелевший кончик ваточками, остро пахнувшими спиртом. Лике тогда было три. Зоя сшила ей удивительное платье, длинное, почти до пола, все в бледно-желтых оборках. Желтый же пояс, перехватывающий тоненькое тельце, распускался на спине громадным пышным бантом. Лика, ясноглазая, румяная, с чудесными рыжими локонами, походила на сказочную принцессу. Это сейчас в каждом магазине можно купить для ребенка любой наряд, а тогда это платье, изобретенное Зоей из яркого китайского штапеля, за которым она выстояла в магазине с чернильным номером на ладошке часов восемь, воспринималось как истинное чудо. Как дизайнерский изыск. Как привет из чужого мира, прекрасного и недоступного.

Потом, когда они оттерли папе нос, и он согрелся под душем, Лика торжественно вручила Владимиру их общий подарок — модную рубашку. Собственно, рубашка была обычной, купленной в советском магазине, убогого грязно-розового цвета. Но Зоя, зная любовь мужа к красивым вещам, пристрочила к этому изделию местной швейной промышленности модный ослепительно-белый воротничок-стойку и украсила грудь модным же крупным карманом с белыми вставками и белым лацканом. Зоины новации превратили рубашку в произведение искусства. Все друзья потом ахали и цокали языками, завистливо выспрашивая, где они оторвали такую стильную сорочку.

Себе она тогда тоже успела сшить новогодний наряд. Из дешевой подкладочной ткани, которую никто не брал по назначению ввиду странного пыльно-голубого цвета, Зоя соорудила пышную юбку на широком поясе, подчеркивавшем ее тонкую тогда еще талию, и легкий открытый топ на веревочных бретелях, открывающий великолепное молочно-белое декольте ее юного тела. Сколько ей тогда было? Двадцать два?

Короче, тот Новый год они встречали очень нарядными, очень красивыми и очень счастливыми. В дом набилась большая компания друзей тоже с маленькими детьми (они тогда еще дружили семьями с тремя такими же молодыми парами), веселье затянулось до утра. Потом, чтобы не тревожить уснувших в спальне детей, все взрослые вповалку улеглись на полу, уже не в силах снять праздничные наряды. А после позднего пробуждения тыкали друг в друга пальцами, потешаясь над тем, во что превратились за ночь их дизайнерские ухищрения, спроворенные из очень дешевых и, конечно же, очень мнущихся тканей…

Счастье… Оказывается, его было так много!

Наверное, тогда, в молодости, она израсходовала весь отведенный ей лимит. Счастье ведь не может быть бесконечным только у кого-то одного. Скорее всего, его запасы заведомо ограничены и выдаются при рождении строго дозировано. А уж человек сам распоряжается, растянуть ли их на всю жизнь, смакуя медленно и помаленьку, как горячий кофе, или, наоборот, пить его взахлеб, отфыркиваясь и расплескивая, как холодную минералку в жаркий день, не заботясь о том, останется ли что-то на завтра.

Они с Володей пили именно взахлеб. Кто ж тогда знал, что отведенная им пайка так скудна…

Неожиданно в глазах стало как-то очень светло. Даже ярко. Словно прямо у лица кто-то включил мощный прожектор.

Наверное, я вошла в тот самый белый коридор, проход между жизнью и вечностью, — поняла Зоя. — Не зря же все, кто пережил клиническую смерть, рассказывают именно о таком изумительно ярком и белом свете. Только они оттуда вернулись, потому что хотели жить, а я не хочу. Останусь там. Навсегда.

Свечение, однако, переместилось вбок и влево, и одновременно Зоя услышала едва различимый шум. Словно бы у тихого двигателя ее «форда» появился двойник. Или возникло неожиданное эхо.

Легкое беспокойство прогнало чудесную картинку давнего новогоднего праздника, и женщина недовольно поежилась, инстинктивно сдвинув в сторону затекшие ноги. Закаменевшие икры горячо взвыли, закололо и засвербило сразу все пальцы обеих ступней, и Зоя чуть не вскрикнула от охватившей конечности острой режущей боли.

Ну вот, — огорченно подумала она, — надо все начинать сначала…

Ноги все же пришлось вытянуть, поскольку дергало их нестерпимо, для этого понадобилось сесть прямо и открыть глаза.

Сквозь легкую сонливость, уже приятно тяжелившую голову, Зоя с удивлением разглядывала открывшуюся в боковом окне картину.

Совсем рядом, буквально метрах в трех, сразу за хилыми дубками, стоял автомобиль. Светлая десятка с включенными габаритами. В салоне «жигулей» горел свет. За рулем сидела женщина.

Зое был отчетливо виден резко очерченный красивый профиль с высоким лбом, изящным носом и полными губами. Роскошная черная копна тяжелых волос, прижатая на темечке овалом красного ободка, спускалась на спину, заворачиваясь вокруг длинной шеи крупными тугими кольцами.

Брюнетка сидела абсолютно неподвижно, тонкие кисти, выглядывающие из блестяще-кожаных рукавов, цепко сжимали руль.

Откуда она тут взялась? — огорчилась Зоя. — Неужели не видит, что место занято?

И тут же поняла: да, не видит. Ее «форд» надежно скрывают дубы, а фары она предусмотрительно выключила. Поди, разгляди в темени ноябрьской ночи неприметную маленькую машинку, да еще за деревьями!

Все-таки я молодец, — похвалила себя Зоя. — Надежно замаскировалась. Не то что эта. Встала на открытой площадке, габариты горят, да еще и свет в салоне. Одно неясно, зачем ее в такую пору сюда занесло? Ну я — понятно. А ей-то чего?

— Давай, уезжай скорее, — просительно шепнула Зоя, будто та, в «десятке», могла ее услышать.

Женщину клонило в сон, в глазах стали плавать какие-то мутные пятна, но она понимала, что, пока неожиданная помеха не исчезнет, надо терпеть.

Вдруг брюнетка тяжело воткнула красивую голову в верхнюю дугу руля и начала отчаянно молотить кулаками по приборной панели. Потом резко распрямилась и снова с силой стукнулась лбом о руль. Тут же замотала головой, сильно, словно желая сбросить невидимое ярмо. Лишь черные волосы крыльями заполошной птицы метались за ее спиной.

Зоя удивленно поняла, что брюнетка плачет. Да не просто плачет — рыдает. Безутешно, горько и, наверное, громко. А может, наоборот, беззвучно. Тогда это еще страшней.

Почему-то представилось особенно важным понять: слышен ли плач вокруг. На секунду забыв о своей миссии, Зоя опустила боковое стекло. Холодный воздух, ворвавшись в загазованную духоту салона, произвел на женщину странное действие. Зоя хлебнула его, как воду, подавилась, закашлялась и, не сумев проглотить, отключилась, напоследок ощутив вокруг себя нежданно образовавшуюся горячую влагу странного красного пламени.

В себя она пришла быстро, как ей показалось, через мгновение. По крайней мере вокруг ничего не изменилось, только стало значительно легче дышать, и еще дико заболела голова. Будто на нее натянули, скрепив гайкой, тугой металлический обруч. И теперь эту гайку ритмично и тихонько подкручивали. Так, что обруч сжимался все сильнее, а боль в висках становилась все нестерпимее.

Брюнетка в «десятке» никуда не делась, и это обстоятельство разозлило Зою несказанно. Она предметно путала все ее планы! Она мешала! Если бы не она, наверное, уже все было бы кончено!

Надо выйти, да и прогнать ее отсюда, — сообразила Зоя. Но тут же, влажно похолодев, поняла: нельзя. Раскрывать себя она не имеет права. Надо ждать.

Незнакомка тем временем, видно, решила перекусить. На приборной панели голубела пластиковая бутылочка минералки, рядом лежала темная бумажная салфетка. Кажется, синяя. Рук владелицы «десятки» не было видно, но по склоненной голове Зоя поняла, что она ими что-то делает внизу, на собственных коленях. Может, как раз распаковывает какую-нибудь еду.

Нашла место и время, — раздраженно констатировала Зоя. — Видно, после рыданий аппетит прорезался.

Брюнетка тем временем что-то положила на салфетку и снова опустила руки. Аналогичные движения она повторила раза три, и Зоя, наконец, увидела, что на темной салфетке появилась горка чего-то белого.

Сахар, что ли?

Незнакомка еще раз опорожнила ладонь над салфеткой, горка выросла. Крупинка сахара, круглая и крупная, сорвалась с верха горки и покатилась по черному пластику в сторону окна.

Таблетки! — обмерла Зоя. — Она вылущивает из упаковки таблетки! Зачем ей столько?

И разом все поняла. И неурочное присутствие машины в этом пустынном тупике. И страшные рыдания. И отчаянную молотьбу кулаками по панели.

Женщина в «десятке» намеревалась сделать то, о чем мечтала Зоя. Только куда лучше подготовилась.

Как завороженная, Зоя наблюдала за разворачивающейся трагедией. Овал автомобильного окна напоминал экран телевизора. Тот самый, в котором недавно она видела странную, удаляющуюся в обнимку пару. Теперь на этом экране показывали конец фильма. Ровно такой, каким он и мыслился Зое.

Брюнетка что-то сказала, это видно было по движению красивых губ, перекрестилась длинными, собранными в щепоть пальцами, сняла крышечку с минералки, сделала большой глоток. Ухватила в горсть таблетки, развалив аккуратную пирамидку, и отправила их в рот. Снова глотнула воды. Силком — шея видимо напряглась — протолкнула их внутрь, зацепила новую горсть, все повторила. Потом свернула желобок из салфетки и поднесла его ко рту, отправляя внутрь оставшееся снадобье. Долго пила воду, мелкими глотками, давясь и вытирая глаза. Наконец, отбросила куда-то в сторону пустую бутылочку и в изнеможении откинулась на спинку кресла. Посидела так, отдыхая. Снова подняла голову и, протянув вверх руку, выключила свет.

Экран телевизора погас. Кино кончилось.

Ошарашенная, перепуганная, липко взмокшая Зоя несколько долгих секунд вглядывалась в темноту, мысленно моля, чтобы брюнетка, такая красивая и эффектная, вновь появилась в прозрачном стекле окна.

Плачь, рыдай, пей воду, глотай свои таблетки, только покажись! — немо кричали ее губы. — Зажги свет! Я должна знать, что ты — жива!

Ноябрьская ночь была непроницаемо темной и молчаливой. Только ветер уныло шумел в невысоких голых кронах, да тихонько работал мотор «форда», нагоняя в салон пего-синие облачка сладковато-горького выхлопа.

Не отдавая себе отчета в дальнейшем, совершенно не задумываясь, не понимая, что делает и зачем, Зоя лихорадочно вывалилась из салона, мгновение постояла, возвращая телу способность вертикального передвижения, и кинулась к «десятке».

Дверца, за которую она с силой дернула, оказалась закрыта изнутри. Словно сумасшедшая, дико и тонко крича, Зоя стала колотить в стекло израненными руками.

— Открой. Слышишь! Открой немедленно!

Из темного салона «десятки» не донеслось ни звука. Ни движение, ни даже слабая тень не потревожили внутреннее пространство машины.

Зоя хорошо видела застывший силуэт брюнетки, ее профиль, четко вырисовывающийся на фоне противоположного окна, но не наблюдала даже малейшей попытки шевельнуться.

— Ты не могла умереть так быстро! — протестующе выкрикнула Зоя. — Открой!

И тут ее озарило: яд! Незнакомка приняла яд. Поэтому и не дышит.

Женщина кинулась назад, к собственной машине, торопливо открыла багажник, вытащила тяжелую монтировку, которую возила с собой по наущению мужа на всякий пожарный случай. Вернулась к «десятке», примерилась, отскочила от дверцы метров на пять и, разбежавшись, со всей силы влепила острым, с зазубринами концом по бликующему в темноте стеклу.

Окно вкусно хрупнуло и стекло вниз миллионами шуршащих звездочек.

Медленно-медленно, одним невероятно длинным движением брюнетка повернула голову к ознобно дрожащей, по-прежнему сжимающей монтировку Зое.

— Кто ты? — Она окинула женщину отсутствующим потусторонним взглядом. — Чего тебе надо? Денег? Возьми и уходи. Только не мешай. — И длинная рука протянула в окно черную сумку.

— Ну уж нет! — зло выкрикнула Зоя. — Вылезай из машины, быстро, а то — убью! — И она угрожающе взмахнула железякой.

— Убьешь? — Незнакомка криво улыбнулась. — Давай. Быстрее будет, не надо ждать. — И снова закрыла глаза.

От этих ее слов Зоя неожиданно обмякла. Словно злая энергия, бурлившая в ней, слилась в стылую землю. Она опустилась на мокрый острый щебень, прижалась боком к «десятке» и заплакала.

— Эй, чего ты? — недоуменно спросила брюнетка и, наконец, вполне по-живому шевельнулась.

Что-то — то ли осознание, что еще не все потеряно, то ли какой-то мощный доселе незнакомый звериный инстинкт — снова подбросило Зою с земли к выбитому окну. Она запустила руку внутрь салона, нащупала штырек замка, вытянула его, распахнула дверцу. С невесть откуда взявшейся силой выдернула брюнетку из машины, буквально бросив на землю. Тут же рванула за куртку, приподнимая и усаживая. Навалилась сзади, накрепко обняв правой рукой, а левую, не дав незнакомке опомниться, запихнула той в рот, проталкивая пальцы как можно глубже по мокрому слюнявому языку в самое горло.

Брюнетка дико захрипела, пытаясь вырваться, но Зоина хватка была не по-женски сильна, а рука, проникшая в беззащитную гортань, настойчива и безжалостна.

Несчастная согнулась пополам, будто переломилась, захрипела еще страшнее и громче, тело ее содрогнулось в мощной конвульсии, и Зоина рука выскользнула из ее рта сама, подталкиваемая какой-то горячей струей жидкости, исторгнутой нутром брюнетки.

Незнакомку рвало долго и страшно, тело ее сотрясалось в диких судорогах, она мотала головой как безумная лошадь, выкрикивая сквозь слезы и стоны что-то страшное и непонятное. Темная щебенка вокруг нарядно поблескивала ослепительными кружочками белых таблеток, будто кто-то нарочно опорожнил доверху забитый бумагой накопитель канцелярского дырокола.

Зоя внимательно наблюдала за процессом, готовясь в любой момент помочь незнакомке новым проникновением в ее рот.

Наконец, конвульсии брюнетки стали утихать. Злые крики сменились жалобными стонами.

Вряд ли из нее вышло все, — обеспокоенно подумала Зоя.

Метнулась к «форду», отыскала под задним сиденьем полуторалитровую бутылку с водой, которую всегда возила с собой для пополнения омывочного бачка.

Вернулась. Свинтила крышку. Ни слова не говоря, оттянула прямо за волосы голову брюнетки назад и стала вливать в открывающийся по-рыбьи рот нагревшуюся в салоне воду. Незнакомка немедленно захлебнулась, захрипела, снова замотала головой.

— Тогда сама! — строго сказала ей Зоя. — Пей!

Видно смирившись с неминуемым, а может, вообще не понимая, что происходит, брюнетка послушно приняла бутыль в дрожащие руки, но поднести ее ко рту не смогла. Зоя поддержала ее под локти, наклонила бутылку.

— Глотай!

Брюнетка послушно глотнула несколько раз, снова захлебнулась.

— Пальцы в рот! — приказала Зоя.

Но этого не потребовалось. Новая волна конвульсий, кажется вдвое сильнее прежних, пригнула брюнетку к самой земле. Женщина выла, извергая порцию за порцией творожистую белую массу. Впрочем, извержение скоро закончилось, видно, запасы несчастного желудка иссякли, но судороги трепали незнакомку еще долго, отнимая последние силы и заставляя сжиматься в воющий болезненный комок прямо на стылой земле. В воздухе резко и омерзительно пахло чем-то горько-кислым, словно вокруг расплескали ведро перепревших помоев, но именно этот запах, от которого сворачивались внутренности, и дал Зое понять, что беда миновала.

Она все еще переживала вместе с незнакомкой каждый ее новый спазм, столь же болезненно остро, поэтому, когда брюнетка, наконец, затихла, без сил привалившись боком к автомобильному колесу, Зоя, облегченно вздохнув, пристроилась рядом, подтянула под себя босые ноги и укутала колени легким плащом. Она устала. Так, как не уставала никогда в жизни. Теперь можно было отдохнуть. И поспать.

* * *

— Хватит спать, вставай! — Кто-то теребил Зою за плечо, насильно вытаскивая из сладкого утреннего сна. — Вставай, холодно.

— Тише, — попросила Зоя, понимая, что дочка уже проснулась и, наверное, хочет есть. — Не буди папу! Сейчас встану.

— Да вставай же! — тряхнула ее за плечо Лика совсем не детской рукой, выкрикивая просьбу уже каким-то не своим, а чужим плачущим голосом.

— Сейчас, маленькая, сейчас, — встревожилась Зоя, открывая глаза.

Непроглядная темнота, какая-то холодная морось сверху, скрючившаяся над лицом фигура…

— Вставай, — снова произнес рядом незнакомый женский голос, — дождь начинается. Пойдем в машину.

Возвращение в постылую реальность из мягкого ласкового сна, где лопотала маленькая родная девочка, где в уюте крошечной спальни ее нежно обнимала родная любимая рука, это возвращение было настолько несвоевременным и обидным, настолько несправедливым и неправильным, что Зоя тихо застонала.

— Вставай, — настойчивее повторила брюнетка. И потянула ее за рукав.

— Уйди, — выдавила Зоя. — Уезжай. Принесло тебя на мою голову!

— Некуда мне ехать, — горько усмехнулась незнакомка. — Надеялась тут приземлиться, да ты помешала. Вставай, пошли в машину, согреемся. У меня коньяк есть. Ты же голая совершенно и босая. Где ты живешь? Я тебя отвезу.

— Нигде, — выплюнула Зоя, отвернувшись. И тут же тихо и жалобно попросила: — Отстань от меня, а? Пожалуйста…

— Как же я тебя брошу? — снова грустно улыбнулась незнакомка. — Ты мне жизнь спасла. Только вот — зачем?.. Ладно, не будем об этом. Давай хоть до города подброшу…

— Я на машине, — сообщила Зоя, кивнув на затаившийся «форд». — Надо будет — сама доберусь. Прощай. — И она, не поднимаясь с земли, повернулась на другой бок, давая понять, что беседа окончена.

— На машине? — изумилась брюнетка. Недоверчиво встала, шагнула в сторону, указанную Зоей, изумленно и долго разглядывала работающий автомобиль. — Так ты не… А почему в таком виде? — потерянно вернулась она к лежащей на земле женщине.

— По кочану, — уведомила та, не поворачивая головы.

Брюнетка осторожно села в салон «десятки», замерла, уставившись в одну темную точку, потом быстро выскочила, кинулась к Зое.

— А ну вставай, кому сказала! — неожиданно сильно приподняла женщину с земли, рывком прислонила к «десятке».

Поменялись ролями, — отрешенно подумала Зоя, впрочем не делая ни единого движения, чтобы помочь незнакомке.

— Сядь в салон, пожалуйста, — тихонько попросила та. — У меня сил нет тебя поднять.

— У меня — тоже, — прошелестела Зоя, ощутив вдруг, что не в состоянии сделать ни единого движения, даже шевельнуть рукой…

— Как же нам быть? — недоуменно спросила брюнетка, присаживаясь на корточки рядом.

Еще раз попыталась поднять Зою и, ощутив, что все силы уже израсходовала на прошлый рывок, огорченно всхлипнула.

Зое отчего-то стало тоже колко в глазах. Она свесила голову на грудь и тихонько заплакала.

Дождь полил сильнее, крупные круглые капли тарабанили по близкой крыше «десятки», стекали холодными ручейками вниз, прямо на головы прислонившихся к машине женщин, и текли дальше по лицам, смешиваясь со слезами, сами становясь слезами, омывая измученные бледные лица, смывая с них грязь и боль, обреченность и страх.

На окраине большого сонного города, в грязном, запущенном тупике поздней ненастной ночью две не очень молодые женщины оплакивали свои судьбы. Свои разбитые жизни и несбывшиеся надежды. Свое состоявшееся прошлое и несостоявшееся будущее.

Судьба жестоко подшутила над ними напоследок, бросив навстречу друг другу и лишив возможности завершить свои жизни так, как они вознамерились. Один вариант из сотен миллионов вероятностей, что в этом забытом Богом и людьми тупике перехлестнутся две несчастливые судьбы. Два разрушенных мира. Два одиноких израненных сердца.

И этот вариант сработал. Чтобы помешать.

Или — помочь?

— Что будем делать? — спросила брюнетка хриплым от недавних рыданий голосом. — Тебя как зовут? Меня — Рита. Маргарита Распопова.

— Зоя, — через паузу откликнулась Рыбакова. И снова замолчала.

Она и в самом деле совершенно не понимала теперь, что делать. Ясность и определенность, которые управляли ее действиями еще час назад, вместе со слезами были безжалостно смыты разыгравшимся дождем.

Куда она теперь? Дома нет. Работы — тоже. Вернее, все это есть, оно вполне реально существует, но только вот к ней, Зое Рыбаковой, отныне не имеет никакого отношения.

— Понятно, — неизвестно по какому поводу высказалась брюнетка. — Давай все-таки сядем в машину. Знаешь, я — врач, поэтому точно знаю: смерть от пневмонии долгая и очень мучительная. А мы же с тобой хотели быстро…

— А у тебя еще есть таблетки? — быстро спросила Зоя.

— Увы, — качнула головой Маргарита. — Того, что я выпила, человек на пять хватило бы, точно… А потом, я — фаталистка. Случилось так, как должно было случиться. Значит, придется еще пожить. Хотя, — она горько усмехнулась, — убей меня Бог, не знаю ни как, ни зачем… Так что… Остался только коньяк.

— Я не пью.

— Я тоже. Специально купила, боялась, что струшу в последний момент, а если выпью, то… Сама про себя не знала, что такая решительная.

— Я тоже, — согласилась Зоя. — Только у меня и таблеток не было.

— А как же ты… — И Рита смолкла, видимо побоявшись до конца сформулировать вопрос.

— Выхлопной газ, — пожала плечами Зоя. — Больше ни до чего не додумалась.

— Интересно. — Брюнетка взглянула на новую знакомую с уважением. — Мне бы такое в голову не пришло. А что с тобой? Почему ты голая? Муж из дома выгнал?

— Сама ушла.

— Я тоже.

И они снова надолго замолчали.

Дождь становился все плотней, и уже непонятно было, есть ли на теле одежда или кожа просто обернута мокрой холодной тканью…

Из сомнамбулического состояния Зою вывел громкий чужеродный звук — Рита оглушительно чихнула.

— Замерзла? — равнодушно поинтересовалась Зоя.

— А ты? — шмыгнув носом и откровенно застучав зубами, спросила Рита.

— Не знаю, — ответила Зоя. — Я ничего не чувствую.

И ровно в этот момент ощутила дикий, просто сотрясающий тело озноб. И тут же, в такт Маргаритиным зубам, отчаянно и неуправляемо заклацали ее собственные челюсти.

— Пойдем в машину? — в который раз повторила Рита.

— Пойдем.

В салоне «десятки» было ненамного теплее из-за расколоченного Зоей окна, но зато вполне сухо.

— Слушай, нам с тобой надо куда-нибудь под крышу, — выстучала зубами Маргарита. — Можно было бы в гостиницу, но у меня наличных нет. Только карта, а где сейчас с нее снимешь?

— У меня тоже ноль, — сообщила Зоя. — Украли.

— Эх, сейчас бы забиться в какую-нибудь норку. — Рита, скрестив руки, с силой терла себя по мокрым плечам, пытаясь хоть как-нибудь согреться. — Отлежаться, отдышаться…

— Норку? — Зоя настороженно замерла. Что-то важное, какой-то намек мелькнул в заторможенном мозгу. Она напряглась, физически заставляя эту блудливую мысль остановиться, чтобы уловить ее суть. — Кажется, норка есть…

В ящике ее рабочего стола лежали ключи. От двухкомнатной квартиры где-то на окраине. Их вчера вечером занесла бухгалтерша, попросив передать Владимиру Георгиевичу. На недоуменный Зоин вопрос бухгалтер пояснила, что шеф спрашивал, не сдает ли кто квартиру. Для какого-то своего друга. При этом пожилая бухгалтерша ехидно поджала губы и одарила Зою жалеющим взглядом.

Конечно. Еще одно доказательство ее беспримерной тупости! Наверняка на работе все давным-давно знали о романе Владимира и Леночки. И бухгалтерша понимала, для какого такого друга понадобилась пустая квартира…

А Зоя… Ни на взгляд бухгалтерши внимания не обратила, ни удивилась, почему ключи та передала ей, а не Владимиру. Наоборот. Позвонила мужу и сообщила, что ключи у нее в столе. Он в ответ еще как-то странно замолчал. Зоя даже подумала, что связь прервалась, а потом затараторил, что какой-то Геннадий сильно обрадуется, потому что квартира необходима ему как воздух. Вчера Владимир ключи забрать не мог, потому что они с Зоей на работе разминулись, а сегодня он вообще не приезжал. Стало быть, две блеклых железячки на белом стальном колечке так и лежат у нее в столе. И бумажка с адресом — там же.

— Надо заехать ко мне на работу, там — ключи от квартиры…

— Поехали! На чем? На твоей или на моей? Или — каждая на своей? Не бросать же тут машины?

Действительно. Не бросать же. Зоя тяжело выбралась из «десятки» и поплелась к «форду». Рита шлепала сзади.

В салоне автомобиля, несмотря на открытое окно, было дымно и остро пахло гарью. Зажав нос, Зоя открыла все окна, махнула Рите: «Садись в свою». Легонько тронула педаль. «Форд» не сдвинулся с места. Женщина газанула сильнее. Внутреннее пространство машины мгновенно заволокло удушливым синим облаком, автомобиль взревел, отчаянно и беспомощно, задрожал, как расстающееся с жизнью несчастное животное, и заглох.

— У тебя колеса ушли в глину, — сообщила Рита, поднимаясь из-под багажника. — Почти наполовину. Теперь только трактором. Зачем ты в эту кучу полезла?

— Затем, — буркнула Зоя. И Рита смолкла, мгновенно сообразив.

— Закрывай. Поедем на моей.

Подъезжая к офису, Зоя отчаянно трусила, что может столкнуться с кем-то из знакомых. Сердце бухало у самого горла, измученное холодом от мокрого плаща тело то вдруг бросало в неимоверный жар, то сковывало ледяной коркой.

— Мне пойти с тобой? — спросила Рита.

— Не надо, я сама.

— Тогда надень мои туфли, ты же босая…

Зоя бессмысленно тыкала пуговицей электронного ключа, пытаясь угодить в положенное место над дверью. Эта нехитрая операция удалась ей с десятого раза. Красный огонечек виновато мигнул, уступая место зеленому, едва слышно щелкнул замок.

Женщина вошла в коридор, знакомый до каждого пупырчатого выступа в стене, и остановилась, испугавшись своего ощущения. И закрытые двери, и едва слышно журчащее радио, и вытертая шагами дорожка на линолеуме — все вдруг показалось совершенно другим, абсолютно незнакомым, тревожным и опасным. Зое почудилось, что она не бывала тут никогда! И вот сейчас, поздней ночью, крадется, как вор, по чужому помещению, как по чужой жизни, собираясь совершить нечто такое, чему в ее тяжелой голове и названия-то подходящего нет…

Она тряхнула головой, прогоняя мучительное наваждение, быстро прошла в кабинет, отперла стол. Ключи спокойно лежали, предусмотрительно завернутые в бумажку с адресом.

Зоя опустилась в кресло, окинула прощальным взглядом комнату. Встала, погасила свет и, уже запирая входную дверь, вдруг вспомнив что-то, вернулась. Набрав код, открыла свой личный маленький сейф, уютно притулившийся под столом, не глядя, запустила внутрь руку, извлекла пухлый бумажный пакет, сунула за пазуху. Снова погасила свет и уверенно вышла. Теперь уже — навсегда. На столе в приемной вдруг зазвонил телефон. Зоя испуганно дернулась и ускорила шаги.

* * *

Телефонная трель была бесконечной. Надоедливой, как писк летнего комара ночью, и такой же свербящей.

— Господи, ну кому мы могли понадобиться в такую рань? — Не открывая глаз, Зоя зашлепала ладонью по полу, где на ночь отводилось место мобильнику, уцепила телефон, на ощупь нажала кнопку.

— Зойчик, — весело прощебетала в трубку Ритуля, — ты никак еще не проснулась? Я тебя, когда уходила, будить не стала, но теперь-то пора! Через час — встреча с немцами. Успеешь собраться?

— А сколько сейчас? — Зоя, наконец, разлепила глаза, уткнулась в будильник на тумбочке. — Одиннадцать? Не может быть! — От изумления мобильник выпал из ладони.

— Зойка, ты где? — донеслось из трубки.

— Да здесь я, — женщина никак не могла прийти в себя. — Как это я так, а, Ритуль?

Удивляться было чему. За последние полгода привычным временем пробуждения было пять, в лучшем случае, шесть утра. И не потому, что того требовали дела. Просто не спалось. Зоя, как правило, долго крутилась на постели, насильно заставляя себя вернуться в сон. Считала овец-коров-собак. Засовывала голову под подушку. Вдевала в уши горошины наушников, через которые плеер доносил до нее мгновенно усыпляющую, как уверяла аптечная инструкция, музыку. Не помогало ничего. Мозг лихорадочно прокручивал картинки прошедшего дня, услужливо подсовывал раскадровку дня предстоящего. Устав бороться с собственным сознанием, Зоя вставала. Плелась на кухню, ставила чайник.

И совершенно точно знала, что ровно к той секунде, когда пожилой электрический аппарат заверещит, ворчливо плюясь паром, на кухне появится Рита. Которая тоже давно не спит и тоже тщетно пытается обмануть себя разнообразными приемами.

— Доброе утро, Зойчик, — скажет Ритуля. И начнет заваривать себе кофе.

В этом, пожалуй, было одно из немногих их отличий: Зоя по утрам пила исключительно чай с молоком, а Ритуля — непременно кофе. Завтракать в такую рань, понятно, они не могли. Поэтому черед бутербродов наступал часа через два, когда обе женщины, уже собранные, намакияженные и вкусно пахнущие духами, снова появлялись на кухне перед отъездом в офис.

После завтрака кто-то из них уезжал первой. Оставшаяся мыла посуду и приводила в порядок кухню. В офисе они никогда не появлялись вместе. Это тоже было частью разработанной и успешно претворяемой в жизнь легенды.

Поэтому пробуждение в одиннадцать часов, да еще насильственное (ведь если бы не позвонила Ритуля, она наверняка спала бы еще!), представлялось не просто удивительным — невозможным!

Зоя быстро вскочила с кровати, застелила постель и юркнула в душ. С удовольствием подставляя затекшую от долгого сна шею под сильные горячие струи, прикидывала, что именно она сумела проспать. Получалось — ничего. С утра особых дел не намечалось. Переговоры с мюнхенским родственным агентством — в полдень, потом — деловой обед, ресторан она заказала еще три дня назад. А уж после обеда… Зое неожиданно стало зябко под потоком горячей воды. После обеда она должна сделать ЭТО. В шестнадцать часов. Без пары минут. Потом необходимый официоз и неожиданный визит.

Зоя поежилась и выскользнула из-под парящего водопада. Закрыла воду, растерлась жестким полотенцем, не жалея нежной, размякшей под горячим душем кожи. Установила переключатель до отказа на синий сектор и резко подняла ручку, открывая кран. Из душа ринулась холодная вода. Неудержимая, она обжигала тело долетающими брызгами — как угольками, отлетевшими от костра. Зоя подождала, пока водоизвержение станет абсолютно ледяным, и смело шагнула в сердцевину жгучего потока.

Воздух исчез, дыхание остановилось, тело отчаянно завопило, требуя немедленного освобождения из смертельно холодных пут. Женщина, однако, спокойно досчитала до шестидесяти, глубоко вдохнула и повела обратный отсчет. С последней цифрой — один — Зоя с громким гортанным рыком выскочила из душа. Снова растерлась.

Вот если бы ей полгода назад кто-то сказал, что она сможет каждое утро истязать себя подобными водными процедурами, это вызвало бы лишь недоверчивое хихиканье. Ее нетренированное, рыхлое, хоть и окантованное изрядной прослойкой жира тело совершенно не было приспособлено к подобному экстриму. Как Ритуле удалось уговорить ее на этот эксперимент в первый раз? Хотя и уговаривать-то не пришлось. Зое было настолько все равно, что она спокойно дала поставить себя в ванну и включить воду. Правда, в тот самый первый раз Маргарите пришлось силком продержать ее под ледяными струями целых десять секунд, после чего Зоя, рыдая и отплевываясь, еще час приходила в себя.

Но у них уже тогда был план. И для его исполнения нужны были силы. Поэтому на следующий день под строгим присмотром подруги Зоя влезла под душ сама. И теперь спокойно выдерживает ледяной водопад почти три минуты. Причем ощущение после этого — словно святое крещение приняла. Радостное, светлое, словно снова стала ребенком, хочется петь, кружиться, летать.

Длинное зеркало старинного, годов шестидесятых прошлого века, шкафа отразило обнаженную женскую фигуру. Длинные стройные ноги, очень тонкая — пальцем перещипнуть — талия, красивая высокая грудь. Впечатление капельку портил чуть обвисший живот, но Зоя мгновенно втянула в себя воздух, выпятила грудь и сравняла плоскость живота и грудной клетки. Повертелась влево-вправо, критически обозрела бедра: не худо бы еще подкачать. Щипнула себя за талию, свободно зацепив пальцами кусок кожи: и здесь еще многовато висит…

В общем же и целом осмотром своей фигуры Зоя осталась довольна. «Потрясающий успех молодого спортсмена», — буркнула она себе под нос, впрочем, весьма удовлетворенным тоном. Надела нижнее белье, ажурное, жарко-золотого цвета с серебряной изморозью узора, дорогое и изысканное (раньше о подобном белье да еще за такие деньги она и помыслить не могла), влезла в тугой обтягивающий джемпер цвета густой бирюзы, серые, с едва заметной голубой искоркой, мягкие брюки и такой же пиджак. Придирчиво оглядела себя с ног до головы. Женщина, стоящая напротив, представлялась стильной и загадочной.

Так, теперь макияж. За прошедшие полгода под чутким руководством подруги Зоя овладела этим искусством вполне виртуозно.

Водяной пар в ванной уже рассеялся, зеркало очистилось, и женщина с удовольствием занялась своим лицом. Подкрасила ресницы, очертив большие ясные глаза, слегка подправила кожу тональным кремом и едва розовыми румянами, мазнула мягкой кисточкой с коралловым блеском по красивым пухлым губам, отчего рот стал влажным и блестящим.

Последний штрих. Зоя оттянула веки и умело вставила контактные линзы. Голубые глаза мгновенно приобрели глубокий темно-зеленый оттенок. Как лесное озеро в пасмурный день.

Все? Из таинственного зазеркалья на женщину смотрела Зоя и не Зоя. Ежедневно сталкиваясь в зеркале взглядом с этой незнакомкой, она некоторое время недоуменно вглядывалась в ее лицо. Такое близкое и такое непривычное. С кардинальной сменой собственного облика она так и не смогла окончательно свыкнуться, каждый раз заново удивляясь: что тут, в их ванной, делает эта посторонняя юная и очень эффектная особа?

Короткий, в полсантиметра черный ежик на голове выгодно подчеркивал идеальный овал черепа, делая физиономию невероятно молодой и задорной. Особенную стильную игривость и женственность придавала и единственная длинная прядка, упругим локоном завивающаяся от правого уха почти до плеча.

Зоя задумчиво накрутила локон на палец, дернула и отпустила. Прядка подскочила чуть выше, щекотнув тонкую бледную кожу щеки.

Привет из прошлой жизни — так называла Ритуля этот остаток некогда пышной Зоиной гривы. Тот самый, что жуткие бандиты оставили на ее голове после незабываемой «модельной» стрижки. Зоя тогда механически заправила одинокую прядку за ухо и обнаружила ее лишь через неделю, когда они с Ритой вышли из страшного запойного ступора и, наконец, оглядели себя, узнавая и не узнавая. Вот на кухонном окне стоит их последняя бутылка, убогого серого стекла, с дешевой этикеткой, приобретенная ночью из-под прилавка в местном дворовом киоске. Что в ней на самом деле находилось — одному Богу известно. Хорошо, что выжили.

Хорошо?

Конечно, хорошо.

Сейчас бутылка перевязана по горлу, как дорогой подарок, огромным красным бантом. Вместо пробки торчит белая потрепанная бумажка, распушенная по краям, как неуклюжий бумажный цветок — рецепт на транквилизаторы. Подруги специально соорудили эту «икебану», чтобы ни на минуту не забывать, что с ними произошло. Чтобы не завяла злость и не развеялась сигаретным дымком потребность отомстить. Бумажку с рецептом у самого бутылочного горла тоненько перехватывает металлическое колечко, на котором висят два старых ключа. От этой самой квартиры. Замки они поменяли и теперь пользуются другими ключами. А эти висят тут, на почетном месте, как символ того, что прошлая жизнь закрыта навсегда. И дверей, которые могли бы отпереть эти старые железячки, больше не существует. Зоя легонько, ногтем, тронула ключи.

* * *

Металл тонко звякнул, женская голова, лежащая на руле, поднялась, на Зою уставились заплаканные припухшие глаза.

— Чья квартира? — спросила Рита.

— Не знаю, — пожала плечами Зоя. — Какая разница?

— Но нас хоть за взлом не заметут?

— Сегодня — точно нет, а утром — посмотрим.

Квартира оказалась крохотной уютной «двушкой», со старой, хорошо сохранившейся мебелью и чистенькими синтетическими паласами по всему пространству. Видно было, что хозяева свое жилье любили и лелеяли, соответственно и обихаживали, насколько позволяли средства. Панельная пятиэтажка, в которой размещалась квартира, притулилась на самой окраине города. Впрочем, к городу это место стало относиться совсем недавно, с тех пор как расформировали воинскую часть и снесли ограждающий ее железный забор.

Все три окна нечаянного жилища выходили в чистое поле, за которым маячил редкий болотистый лесок, правда, разглядеть окрестности женщины удосужились не скоро. А тогда, ночью, удовольствовались тем, что с высоты третьего этажа не просматривались никакие иные жилые строения. Темнота и дождь. Это было очень кстати. По крайней мере никто не мог заглянуть в окна, потому что штор на них отчего-то не было. По сравнению со всем остальным — чистеньким, аккуратным, ухоженным, это выглядело несколько странно: прозрачный тюль, который, что есть, что нет, едва прикрывал чисто вымытые стекла. А непременные тяжелые портьеры, которые должны были оградить жилище и от холода, и от утреннего раннего солнца, отсутствовали.

Рита сбросила с себя влажный кожаный френч, затем — свитер, оставшись в относительно сухой футболке. Зое же снимать было нечего. Она растерянно распахивала и вновь запахивала мокрый плащ, не зная, как поступить.

— Погоди, наверняка в доме что-нибудь найдется. — Маргарита отправилась на обследование квартиры, а заодно и на поиски. Вернулась с двумя изрядно вытертыми пледами. — Давай, укутывайся. — И, видя, что Зоя все еще стоит, застыв в некоем отрешенном ступоре, сама стянула с новой приятельницы мокрую одежду.

На кухне нашлись синие одноразовые пластиковые стаканчики и старенький электрический чайник. Рита набрала в него воды, включила, разлила по стаканам коньяк, придвинула к старенькому дивану древний стул, создав подобие сервировочного столика.

— Ну давай, за знакомство и счастливое воскрешение.

Зоя с сомнением взглянула на доверху налитую пластиковую емкость, понюхала и жадно выхлебала весь стакан.

Странно, но ни вкуса, ни запаха, ни крепости напитка она не почувствовала. Совершенно. С удивлением обозрела обнажившееся синее дно, подняла глаза на спутницу. Та в этот момент как раз допивала свой стакан. Тоже — крупными сильными глотками, не морщась и не останавливаясь, словно просто утоляла жажду колодезной чистой водой.

— Еще? — спросила Зоя, углядев, что Маргарита точно так же, как и она сама секунду назад, изумленно рассматривает пустую тару. И, не дожидаясь ответа, наполнила стаканы.

Они снова выпили. Быстро и жадно.

— Что за коньяк? — недовольно поморщилась Рита. — Ни вкуса, ни запаха. Мартель, называется. Стоит полторы тысячи, а вода водой.

Набулькала в стаканы остатки, примерно по половине.

— Давай.

Третья порция оказалась ничуть не лучше двух первых.

— И что? — Рита вопросительно поглядела на Зою. — У нас даже напиться не получается? Я до этой минуты коньяка больше пятидесяти граммов ни разу не пила.

— И я, — подтвердила Зоя. — Наверное, левый какой-то коньяк.

— Наверно, — согласилась Рита. — Хотя — в фирменном винном салоне брала. Что делать-то будем? С такого — даже не согреешься… Эх, и денег нет. А я во дворе киоск видела.

— Есть, есть деньги, — обрадованно вскинулась Зоя. — Я же с работы взяла! Всю семейную кассу.

— У тебя тоже — семейная касса в офисе? — криво улыбнулась Рита. — Смотри-ка… Может, и работаешь вместе с мужем? Только не говори, что он у тебя — генеральный, а ты — основная тягловая сила.

— Какая сила? — не поняла Зоя.

— Рабочая лошадь!

— А… Ну примерно так…

— Елки-палки! — Маргарита грустно хрюкнула. Видимо, в иных обстоятельствах это должно было быть смехом. — Да мы с тобой просто братья-близнецы. Вернее, сестры-двойняшки. Ладно, раз деньги есть, — женщина поднялась с дивана, с отвращением натянула на футболку мокрую куртку, — сегодня гуляем на твои, а завтра я с карточки сниму. Пойду за добавкой.

— Давай, — согласилась Зоя. И совершенно неожиданно для себя добавила: — Бери сразу побольше, две или три.

— Понятно, — кивнула Рита, — не бежать же еще раз!

Они снова не рассчитали. В спасительный киоск пришлось спускаться еще, потому что принесенные Маргаритой две бутылки коньяка «Московский» окончились на удивление быстро. В этот заход женщина принесла вместе с бутылками еще и «Сникерс».

— Продавец всучил, — объяснила она удивленной Зое. — Сказал: «Презент от заведения оптовому покупателю».

— А кто оптовый? — заинтересовалась Зоя.

— Мы с тобой, кто ж еще, — пожала плечами Рита. — Думаю, недельную норму ему сделали.

«Сникерс» так и остался нераспакованным. После четвертой бутылки, выпитой быстро и практически молча, Маргарита вдруг пристально взглянула на Зою.

— Ну что, пора знакомиться? Что мы с тобой как алкашки, коньяк не действует, так давай хоть поговорим…

— Давай, — согласилась Зоя, — только мне совсем не хочется…

— А мне выговориться надо, — тяжело вздохнула Рита. — Потерпишь?

Она отвернулась к окну, Зое была видна только часть лица — щека в рваных багровых пятнах, такое же пылающее ухо и роскошные черные волосы, с каким-то удивительным изумрудным отливом, блестящие, густые, тяжелые. Иногда Рита, забывшись, полуоборачивалась, и тогда представал точеный профиль — тонкие трепещущие ноздри, дрожащие, изломанные печалью, но все равно очень красивые, четкого рисунка, полные губы.

Из рассказа новой знакомой стало понятно, что если сами они, Зоя и Рита, совершенно отличны, то есть представляют собой разные полюса женской сущности, то ситуации, в которых они оказались, не просто подобны — одинаковы. Как две капли дождя, приклеившиеся к стеклу, как два глотка безвкусного коньяка, как два окурка в битком набитой пепельнице.

— Неужели такое бывает? — грустно дивилась Зоя, слушая новую знакомую. — Такая безумная любовь…

* * *

Безумная любовь студентки мединститута красавицы Риточки и бравого курсанта, весельчака и повесы Андрюши Распопова увенчалась, как и положено, свадьбой. Вместе с мужем Рита изрядно поколесила по стране, по захолустным военным гарнизонам, затерянным в местах, которых и на карте-то нет. Супруг дослужился до майора, и тут в семью пришло счастье — его командировали в ГДР. Только-только Рита обустроила уютную квартирку под Дрезденом, только-только начала понимать местный язык, только-только попробовала на вкус заманчиво-незнакомую западную жизнь, как в родной стране случился великий катаклизм, и все рухнуло. Вместе с Берлинской стеной. По возвращении на родину вариантов было два — ехать куда-то под Читу, в холодный далекий гарнизон, или демобилизоваться и начинать новую гражданскую жизнь.

После немецких стриженых газонов, магазинного изобилия и языковой спецшколы, куда ходил десятилетний сын Вадик, Чита представлялась хуже, чем Луна. И Рита уговорила Андрея проститься с армией навсегда. Ей тогда удалось невозможное — выбить квартиру. Конечно, хотелось в Москве, на худой конец в Ленинграде, но это, как ей объяснил главный по квартирам, худой синюшный генерал, которому она переносила бессчетное количество презентов и даже согласилась с ним переспать (правда, греха не вышло, поскольку генерал ничего не смог), было бы беспримерной наглостью. Пришлось довольствоваться этим городом. Не самый, кстати, плохой вариант. И по климату, и по обустроенности. Население — полтора миллиона, да и от столиц недалеко.

Приведя в порядок жилье и пристроив ребенка, Рита одновременно обнаружила, что накопления с приличной офицерской зарплаты блудливый ветер перестройки развеял практически без остатка. Вслед за деньгами упорхнули песцовая шуба и оба фарфоровых немецких сервиза — краса и гордость полированного серванта. К тому же выяснилось, что любимый муж, надежда и опора, кроме как отдавать короткие команды, ни на что больше не годен. Выбыв из привычной среды, он затосковал, сник, потяжелел фигурой, а главное — мозгами.

Маргарита, не в силах выносить безденежье и не умея просто обреченно горевать, ринулась на заработки, пополнив разномастную когорту челночников. Три года она как заведенная моталась между Турцией, Польшей и Россией, обеспечивая семью. У нее объявился какой-то особый нюх на лавчонки и магазины, где можно было найти хороший товар по бросовым, буквально, ценам, и она, как легавая, рыскала по сопредельным странам, которые представлялись ей огромными оптовыми складами, набивая клеенчатые клетчатые баулы бельем, джинсами, футболками, кроссовками, нарядными женскими блузами.

Возвратившись домой, отлежавшись ровно сутки (именно столько требовалось, чтобы к онемевшим от тяжестей рукам и немилосердно ноющим ногам вновь возвратилась послушная чувствительность), вставала на рынке, сбывая доставленное добро. Когда товара оставалось на донышке, ставила за прилавок Андрея, а сама начинала ожесточенно отдраивать, приводя в привычное состояние, отчаянно замурзанную квартиру. Два мужика в доме. Одни. Что с них взять?

И снова в дорогу.

К исходу третьего года безумной челночной гонки, подкопив некоторую сумму в заокеанской зелени, Рита решила, что надо строить цивилизованный бизнес. Какой? Шмоточный магазин? Но ее тошнило от лифчиков, джинсов, сапог. Открыть кафешку? Тоже рискованно — ей были отлично известны неуемные аппетиты санэпидвзяточников и прочих контролирующих обжор. В одно из возвращений, когда она привычно реанимировала сама себя, используя весь багаж медицинских познаний, оставшийся от далекой семилетней учебы в мединституте, пришло неожиданное и элегантное решение — частный кабинет. Ее основная специальность — дерматовенерология — в смутные времена оказалась особенно востребована. Народ, измотанный политическими новациями и шальными деньгами, проживая каждый день как последний, исступленно кидался во все тяжкие, обретая в качестве законного вознаграждения плохо излечимые болезни и совсем не излечимую тоску.

Она окунулась в новое дело, как в ледяное озеро, вдруг воссиявшее среди изнуряющей жары, и, плохо умея плавать, захлебываясь, обмирая от страха в воронках и омутах, все же сумела приноровиться и к температуре, и к подводным течениям, и к отмелям, и к глубинам.

Сегодня частная клиника «Озирис» была известным и уважаемым в городе заведением. А Маргарита числилась в ней скромным главврачом, хотя именно на ней была вся финансовая часть. Генеральным директором процветающей фирмы значится Андрей Распопов, ее муж.

Так решила она сама, лет пять назад, когда открыла в городе пятый по счету кабинет и поняла, что ее маленькая «скорая помощь» превращается в полноценное лечебное учреждение.

К тому времени Вадик закончил школу и учился в Москве на экономическом. А Андрей, еще больше погрузневший и поглупевший, по-прежнему сидел дома, брюзжа на весь свет и, конечно, всячески осуждая ее, свою жену за рвачество. Впрочем, стойкая неприязнь отставного майора к непонятному классу новоявленных бизнесменов, куда со всего размаху вляпалась его законная супруга, ничуть не мешала ему сладко есть, со смаком пить дорогую водочку, закусывая либо маринованными миногами, либо свежей икоркой. Впрочем, хрустящими солеными огурчиками с рынка он тоже не брезговал.

Когда муж решил засесть за мемуары под сакраментальным названием «Судьбы российского офицерства в третьей русской революции», Рита поняла: если она хочет, чтобы они вместе дожили до внуков, супруга нужно спасать. То есть найти ему дело. Знакомый психолог, которого она совершенно измотала своими расспросами, сказал: «Надо предложить ему то, что он больше всего хотел в жизни, но так и не получил».

Очень умно. А главное — понятно. Однако после нескольких дней раздумий Рита сообразила, что, возможно, психолог и не совсем дурак. Больше всего в жизни Андрей Распопов хотел стать генералом и, еще будучи курсантом, восхищенно заглядывался на алые лампасы, словно примеряя их на свои куцые форменные брюки.

А если сделать его генеральным директором? Чем не генерал?

Эта мысль понравилась Рите чрезвычайно. Оставалось уговорить мужа. Тот поначалу заартачился: чтобы я, советский офицер, пошел наемным работником в частную лавочку, хоть и к собственной жене…

— Хорошо, — сказала Рита. — Не хочешь наемным — становись собственником. — И зарегистрировала новую фирму на супруга. А потом слила в нее весь разрозненный бизнес, слепив единую красивую сеть с общей системой управления, бухгалтерией и кадровой службой.

Андрей, понятно, еще немного покочевряжился, но вскоре вышел на работу. Конечно, никаким генеральным директором он не стал. В медицине не разбирался, в бизнесе — тоже. А бухгалтерия для него — вообще темный лес… Единственное, в чем он преуспел, — это редкий ремонт помещений. Вот тогда он оживлялся, объезжал строительные магазины и базы, до умопомрачения торговался с прорабами… В результате — ремонт обходился процентов на тридцать дороже, чем если бы Рита наняла своих старых проверенных работяг. Но, во-первых, имидж генерального директора надо было поддерживать, и она молчала, а во-вторых, чем бы дитя ни тешилось. Лишь бы не вздумало и на самом деле поруководить…

За пять лет в генеральской должности Андрей Распопов заматерел и освоился. Поскольку Рита по-прежнему пахала как та самая лошадь, Андрей Андреевич с удовольствием представительствовал на совещаниях и заседаниях, ходил на светские мероприятия и собрания политических партий, каждая из которых мечтала его заполучить в качестве спонсора. У него неожиданно появилась масса приятелей — клиентов клиники. Для Риты они были только пациентами и по роду своих болезней ни в какие отношения, кроме сугубо официальных, с ней не вступали. Другое дело — директор-мужик! И в кабинет зайти можно — посоветоваться, и языками в сауне почесать, и меры профилактики в своем кругу обсудить, причем, что важно, не краснея и не смущаясь. Так и стал Андрей Андреевич Распопов в определенных кругах человеком известным и крайне необходимым.

Надувать щеки к тому времени он научился виртуозно. Генеральство и в самом деле оказалось его призванием. Иногда он даже позволял себе покрикивать на Риту. Тогда она удивленно останавливалась напротив, улыбчиво и открыто вглядывалась в его лицо, словно удивляясь, как этот человек оказался в этом кабинете и этом кресле. Распопов сникал, начинал ерзать на мягком кожаном сиденье и мямлить что-то типа: не сердись, малышка, нервы ни к черту, устал, сорвался…

Рита с еще большим изумлением вслушивалась в эту тираду, честно пытаясь сообразить, от каких таких непосильных трудов устал ее дражайший супруг, который ничего тяжелее пачки презервативов вот уже несколько лет не поднимал. Понять это ей не удалось ни разу. Распопов виновато вытаскивал из кресла свое чуть похудевшее, но все одно изрядно громоздкое тело, подходил к жене, обнимал, утыкаясь круглой лобастой головой ей в плечо, и покаянно произносил одно и то же: «Прости, бес попутал». Конечно, она прощала. Работы — завались, до разборок ли тут?

Она очень надеялась, что сын Вадик, окончив институт, вернется домой и возьмет руководство фирмой на себя, сняв с нее часть забот. Отпрыск, однако, избрал иной путь: год назад перед самым окончанием вуза внезапно женился на знойной итальянской девушке и, не заезжая домой, укатил с ней в Милан. Ни Рита, ни ее раскрученная фирма оказались сыну не нужны. О родителях он вспоминал строго раз в месяц, получая перечисления на карточку. Чаще и не требовалось. У него своя жизнь, у них — своя. Скучная, застывшая как изображение на фотокарточке, смотри не смотри, ничего в ней уже не поменяется.

— И впрямь, — иронично соглашалась с ним Рита по телефону, — что у нас за жизнь? Печка да завалинка. Не волнуйся за нас, сынок.

Вадик иронии не замечал.

Этим летом Рита собралась было к молодым в гости, да чадо, смущаясь, сообщило, что они как раз копят деньги на новый дом, а в старом нет лишней спальни. Допустить же, чтобы родная мать жила в гостинице, он не может. Поэтому, как только они купят дом, он обязательно пригласит родителей погостить.

Так и жили.

Гром грянул сегодня вечером. Намотавшись за день до кровавых кругов в глазах, Рита поехала на дачу, куда должны были привезти дрова на зиму. Хотела было отправить по этой надобности мужа, да не нашла. Усвистал куда-то, якобы на совещание, и телефон отключил. Пришлось самой.

На даче горел свет, и из каминной трубы вился дымок. Удивленная Рита, громыхнув дверью, ввалилась в дом. На столике у камина — шампанское и букет роз. За цветковые колючки зацепился простенький черный бюстгальтер. На ступеньках деревянной лестницы, ведущей на второй этаж, в спальню, — черные же женские трусики и одна женская туфля на плоском ходу.

Поднимаясь по ступенькам, Рита лихорадочно соображала, не давала ли она кому-нибудь из подруг ключи от дачи по экстренной надобности. Так и не успела вспомнить. Потому что, привлеченный шумом, из спальни выплыл Андрей Андреевич Распопов, собственной персоной. В ее, Ритином, халате, накинутом на голое тело. А вслед за ним выпорхнула, гремя костями, их секретарша. Катька.

Когда шок миновал, Рита закричала и кинулась на Катьку. Та заверещала и спряталась за шефа. А уж он, больно скрутив Ритины запястья, сказал, чтобы она катилась отсюда к известной матери и не мешала ему, генеральному директору, расслабляться.

— Генеральному директору? — оторопела Рита. — Да я тебя сегодня же уволю!

— Попробуй, — тяжело смерил ее угрожающим взглядом верный муж. — Ты, милочка, забыла, кто в доме хозяин и кто владелец фирмы. Это я тебя увольняю. Со всех должностей сразу. Свободна. — И он развернул Маргариту спиной к спальне, еще и подтолкнув жену вниз.

Вот и вся история. И дача записана на него, и городская квартира. Понятно, все это делалось специально, еще когда он сидел дома, а она уже работала. Мало кто из предпринимателей, активно развивающих бизнес, записывал имущество на себя — слишком рискованно. Вот и Рита пошла по общему пути. Все на мужа. Из семьи-то все равно не уйдет!

Еще не до конца осознав масштабы бедствия, она помчалась обратно на работу, однако в дверях платяным шкафом вырос охранник, виновато доложивший, что Андрей Андреевич звонили и велели никого в офис не пускать.

— Ну и не пускай, — согласилась женщина, тесня его в глубь коридора, — а я-то тут при чем?

— Так это он вас имел в виду, — смутился до крупных горошин пота шкаф. — Сказал: Маргариту Сергеевну… чтоб… даже на порог…

— Шутишь? — с заискивающей надеждой взглянула на него Рита.

Охранник лишь засопел и отвернулся.

Женщина вернулась в машину — как сил хватило дойти? Ноги заплетались и отказывались двигаться, словно она только что вернулась из тяжелого челночного рейса. Потом она бездумно сидела в теплом салоне. Час, два, три. Отчего-то ее мучил один-единственный вопрос: Катька. Предательство мужа и с хрустом переломанная хребтина семейной жизни как-то отошли на второй план. Видимо, мозг защищался сам от себя, вытащив на поверхность самое незначительное и неважное — Катерину.

Эту девчонку Рита в буквальном смысле слова подобрала на панели. Мать приволокла ее, упирающуюся, к доктору, рассказав, что дочка как с ума сошла, гуляет с кем ни попадя и наверняка уже успела подцепить какую-нибудь заразу. Катьке тогда было шестнадцать, и инфекций у нее обнаружился пышный букет.

Лечили девчонку сразу и венеролог, и психолог, а в один из дней, когда психолог застряла в пробке, Рите пришлось провести с Катей больше часа. Запуганный хамоватый зверек, коктейль из развязанности и смущения, развращенности и невинности. Маргарите вдруг стало ее так жалко, что она, не задумываясь, предложила: хочешь у нас работать? Это она-то! Которая людей на работу подбирала тщательнее, чем помаду для своего безупречного рта!

— Хочу! — обрадовалась девчонка, влюбленно пожирая глазами красавицу бизнесвумен, в которой, видимо, воплощались все ее несбыточные мечты. И заторопилась: — Я кем угодно могу! Хоть пробирки мыть, хоть полы.

Распопов был категорически против! «Если мы каждую шлюху с панели станем брать на работу, то у нас будет не клиника, а бордель». Но Рите правдами и неправдами удалось его уговорить. А через год ушла в декрет ее секретарша, и это место заняла Катя. Причем ни разу об этом своем решении Рита не пожалела. Катька была исполнительной, молчаливой и очень услужливой. Находка, а не секретарь! Андрей же и по сей день относился к ней холодно, отдавая указания свысока и даже несколько брезгливо.

Неужели так умело играл?

Рита пыталась выудить из памяти хоть одну мелочь, хоть взгляд, хоть жест, которые она пропустила как неважные… Увы, не припомнилось ничего! Ровное высокомерие Распопова, потупленные глазки Катерины. Идеальные отношения начальника и секретарши.

Да уж…

Итак, подведем итоги, — грустно сказала себе Маргарита. — Еще в семь вечера у тебя было все — преуспевающая фирма, крепкая семья и предсказуемое упорядоченное будущее. Даже сын, живущий в заграничном далеке, все равно был, потому что тут существовал его родной дом. А и самые блудные дети рано или поздно возвращаются к родительскому очагу.

Час спустя, в восемь, ты лишилась всего.

Что я несу? — остановила она сама себя. — Это узнала я, что у меня ничего нет, только в восемь. А исчезло все гораздо раньше. Просто я не заметила…

И эта мысль накрыла ее такой смертельной тоской, такой невыносимой болью, что она завыла. Как волчица, лишившаяся волчат, как медведица, заставшая вместо берлоги кучку пепла. Как нищенка, у которой отобрали последний, припрятанный на хлеб рубль.

Она выла и рычала, раскачиваясь внутри салона, словно маятник сломанных и оттого неровно идущих часов, билась лбом о жесткую баранку руля, таранила виском боковое стекло, зло вырывала из головы пучки роскошных волос, чтобы стало еще больнее, еще нестерпимее. И вдруг успокоилась. Потому как неожиданно поняла, что надо делать.

Тщательно вытерла лицо, припудрилась, достала из кейса, который всегда возила с собой, чистый бланк рецепта с правильной печатью, не задумываясь, выписала нужное лекарство, зарулила в первую попавшуюся аптеку. Потом долго колесила по городу, прощаясь с любимыми улочками. Издали полюбовалась строгой вывеской своей клиники, с зеленой текуче сверкающей змеей, склонившейся над чашей. Несколько раз объехала собственный дом, мысленно крестя темные окна и прося прощения неизвестно у кого и неизвестно за что. И долго выбирала место последнего пристанища, пока машина сама не привезла ее сюда, в этот чертов аппендикс, где она никогда ранее не бывала.

* * *

А где вообще ей приходилось бывать? С мужем никуда не ходила, дом да работа, с подругами… Последний раз, кажется, были в кафе на позапрошлое Восьмое марта.

И как я в этот ресторан доеду? — спохватилась вдруг Зоя. — Надо бы спросить у Ритули адрес и ловить такси. Опаздывать нехорошо, все-таки иностранцы…

Последние штрихи. Невесомая пуховка рассеяла по щекам жемчужную пыль пудры, придав лицу сияюще-юный вид. Уши и запястья, приправленные капельками «Кензо», обворожительно запахли свежей травой и теплым солнцем. Губы, еще раз тронутые мягким блеском, замерцали нежно и чувственно, как утренняя полураскрывшаяся роза.

Зоя еще раз внимательно оглядела с ног до головы эффектную, стильную незнакомку и вышла из дома. Села в машину, уточнила у подруги место расположения, и уже через двадцать минут желтое веселое такси парковалось перед входом в тихое кафе.

Рита была уже там. Рядом с ней за круглым столом, покрытым ярко-красной скатертью с радостными пятнами травянисто-зеленых салфеток, чинно восседали иностранцы. Два немца из мюнхенского рекрутингового агентства, желающие немедленно наладить партнерские взаимоотношения с российской компанией «РиК». Один сухопарый, с вытянутым, как дыня-торпеда, черепом и бледным лицом, второй — квадратно-смуглый. Как кожаный чемодан. И такой же тяжеловесно-угловатый.

Зоя так и окрестила их про себя — «Дыня» и «Чемодан».

— А, вот и наша Маргарита, — приветливо улыбнулась Рита, когда Зоя подошла к столу. — Моя подруга и партнер.

— О, какой сюрприз! — обрадовался Чемодан. — Да вы истинная Грэтхен! Я думал, что самая красивая русская женщина — это Зоя, — он улыбнулся Рите, — а оказывается, в «РиК» есть и вторая красавица! Скажите, — его живые карие навыкате глаза восторженно перебегали с Зои на Риту и в обратном порядке, — как двум таким удивительным, восхитительным, неподражаемым женщинам удается сосуществовать вместе? И делать хороший бизнес? Это… — он замялся, подбирая слово, — унмёглихь…

— Да-да, расскажите! — поддержал его Дыня.

— Это лучше вы нам объясните, — засмеялась Рита, — откуда вы оба так хорошо знаете русский?

— Очень просто, — охотно отозвался Дыня. — Во-первых, мы оба из ГДР, из Дрездена, а в ГДР во всех школах изучали русский. Потом я учился в Киеве, а Отто в Ленинграде. И оба долго работали в России, в торгпредстве, там и познакомились.

— Да-да, — поддержал Чемодан, — а теперь — ваша очередь рассказывать секреты!

— Никаких секретов, — обезоруживающе улыбнулась Рита. — Мы с Грэтхен учились в одном классе, жили в одном дворе, дружим с детства, когда и она, и я были нескладными лягушатами. Потом закончили вузы, каждая свой, вышли замуж, родили детей. Теперь дружим семьями. А совместный бизнес — это просто попытка самореализации. Видите ли, когда у женщин все есть, а дети уже выросли, надо же чем-то себя занимать? — Рита еще раз восхитительно улыбнулась. — Кадровое агентство — это то, что нам одинаково интересно. Тем более что Грэтхен — психолог, а я — психотерапевт. Сначала мы просто искали кадры для бизнеса своих супругов, но у них — ограниченное число вакансий! — Рита мило и тепло засмеялась. — А мы уже набрали скорость.

Зоя в который раз с восхищением выслушала занимательную легенду. Они разрабатывали ее долго, меняя составляющие, делая с каждым разом все более простой и правдоподобной, пока она не стала нынешней — примитивной и очень реальной. Просто списанной с жизни. Честно говоря, самой ей ни разу не удалось рассказать ее так же складно, ну и что с того? Их роли — ее и Риты — изначально были четко расписаны. Рита — лидер, активная, наступательная, экспрессивная. Зоя — олицетворение нежности и скромности, женственности и мягкости. Голос тихий, улыбка смущенная, манеры — чисто английская королева. То есть полный контраст. Как в поведении, так и во внешности. Рита — пшеничная блондинка с короткими задорными локонами и глубокими, как спелые вишни, черно-лиловыми глазами. И Зоя — короткостриженая зеленоглазая брюнетка. День и ночь. Лед и пламя. Зима и лето. Только в их паре все было наоборот. Блондинка олицетворяла собой не зиму и лед, а пламя и страсть. А брюнетка, напротив, вместо летней жары и страстной ночи являла тихий тенистый омут, покойный и затягивающий.

И имена. Они их не стали менять. Они ими просто поменялись. Это тоже было частью легенды.

— Зоя, — обратился к Рите восхищенный Чемодан, — а как ваши мужья смотрят на вашу независимость? Отпустить таких красивых женщин в самостоятельное плавание! Лично я бы никогда не рискнул!

— А вам знакомо основное качество русских женщин? — лукаво улыбнулась Рита.

И Дыне, и Чемодану очень хотелось сказать «да». Это было очевидно по их масляно заблестевшим глазам. Однако, то ли из опасения быть неверно истолкованными, то ли все же сомневаясь в истинности своих познаний, оба немца неуверенно повели плечами, что могло означать равно и да, и нет.

— Основное качество русских женщин — верность, — наставительно, как школьная учительница, пояснила Рита важным гостям. И по их мгновенно поскучневшим лицам Зоя поняла, что они в очередной раз попали в самую точку, нейтрализовав неугомонных самцов на дальних подступах.

— К тому же русские мужчины необычайно ревнивы, — улыбнувшись легко и ненавязчиво, добавила она. — Поэтому нам, женам бизнесменов, никогда не достигнуть европейского уровня свободы.

— Вас это не возмущает? — вскинулся донельзя разочарованный Чемодан, готовый просто немедленно броситься практически отстаивать права российских женщин на сексуальную свободу.

— Нисколько, — снова улыбнулась Зоя. И, соорудив на лице милую гримасу, добавила: — Жить-то хочется!

Все засмеялись, оценив истинно русский юмор.

— Может быть, мы приступим к делу? — легко предложила Зоя, соскальзывая с неоднозначной темы.

— Давайте, — с видимым сожалением согласились немцы, тоскливо ковыряя вилками принесенный салат.

— Итак, вы хотели бы договориться о том, чтобы наше агентство было официальным представителем вашего.

— И не только, — деловито вскинулся Дыня по имени Иоганн. — Как мы докладывали, наша фирма состоит в альянсе с аналогичными агентствами Бельгии, Голландии, Австрии, Франции, Канады и Австралии. Мы уже наладили контакты с Москвой и Ленинградом, но в ваших столицах люди не очень хотят работать за те деньги, которые мы предлагаем. Они выезжают из России и тут же разрывают контракты. Мы терпим неустойки. В провинции же, насколько нам известно, ситуация иная. Рабочих мест не хватает, а кадровый потенциал очень высок. Мы провели исследования в двенадцати областях средней России и выяснили, что единственное профессиональное агентство европейского уровня — «РиК». Впрочем, все это мы уже вам сообщали.

— Ничего, — улыбнулась Рита, — добрые слова в свой адрес мы готовы слушать бесконечно. Кофе?

— О, да, с удовольствием, — кивнул тучный Чемодан. — Позвольте мне заказать к кофе немного коньяка? Так сказать, за знакомство?

— Нет! — в один голос выкрикнули дамы, едва не подскочив со своих кресел. — Мы не пьем!

— Тем более коньяк, — взглянув на ошарашенные лица немцев, смущенно добавила Зоя. — Аллергия…

* * *

— Никогда бы не подумала, что на коньяк бывает аллергия, — рассматривая в зеркало красные шелушащиеся пятна, усыпавшие лоб и щеки, задумчиво проговорила Зоя.

— Если продолжать пить дальше, то аллергические пятна могут смениться трупными, — мрачно ответила Рита.

Коньяк они пили ровно неделю. С небольшими перерывами на сон. Из закуски сначала присутствовали лишь «Сникерсы» и шоколадки, потом сладкое опротивело, и женщины перешли на сухие столетние макароны, которые завалялись в ящике хозяйского стола.

В ту первую же ночь, выговорившись и наревевшись, они обнаружили, что спиртное их совсем не берет. Пятая бутылка шла так же легко, как первая. Горьковатая коричневая вода, мерзкая и безградусная.

— Черт, захочешь напиться, так и это не получается, — огорченно выругалась Рита. — Может, на водку перейдем?

— Ты что, — перепугалась Зоя. — Водка после коньяка! Так мы вообще окочуримся. Давай уж лучше не мешать!

— Молодец, — одобрила подруга. — Соображаешь. Хотя окочуриться было б совсем нелишним.

— Но не от пьянства же! — запротестовала Зоя, мгновенно представив себе раздутый синюшный собственный труп с кучей черных, противно жужжащих мух, роящихся у открытого рта, из которого неопрятно вытекает струйка слюны.

Маргарита внимательно взглянула на Зою.

— Правильно. Мы должны быть красивыми даже после смерти.

Зоя неуверенно кинула, соглашаясь. Рите легко быть красивой в любую секунду — яркая, броская, стройная. Такие женщины всегда были предметом Зоиного восхищения и доброй зависти.

Наградила же природа! — любуясь, вздыхала она, одновременно чуточку тоскуя о том, что ей с этим делом не повезло. По молодости — да, а потом располнела, подурнела… Если уж совсем честно, то вопрос собственной внешности занимал ее мало. Во-первых, не девочка, а во-вторых, для кого? Их с Владимиром брак давно перерос такие понятия, как внешность. Он основывался на другом — доверии, уважении, дружбе. Привязанности, наконец.

Володя. Уже, наверное, вернулся домой. А дома — ни ее, ни котлет! — снова пришла откуда-то издалека странная потусторонняя мысль. — Расстроится?

Ответа на этот вопрос Зоя придумать не могла. Или его вообще не существовало?

Рита тем временем еще раз спустилась в ларек, забрав у донельзя изумленного продавца последнюю бутылку «Московского».

— Слышь, сколько вас там? — округлил глаза ларечник. — Мужики, что ли, пьют, а ты на стол подносишь?

— Типа того, — согласилась женщина. — Давай-ка, сгоняй куда надо, привези сразу ящик. И подними прямо в квартиру. Сделаешь?

— Нет базара! — обрадовался продавец. — А мужиков много? Хватит ящика-то?

— Пойду посоветуюсь. — глубокомысленно заявила Рита, пряча на груди заветную бутылку.

Ввалилась в квартиру, разлила коньяк.

— Как ты думаешь, сколько нам надо, чтобы опьянеть и отключиться?

— Не знаю, — пожала плечами Зоя. — Мы сколько уже выпили? А ничего не берет. Вот и считай.

— Ясно, — поднялась Рита. Стоя опорожнила стакан и скрылась в дверях. — Вези два, — строго приказала ларечнику. — И покрепче! Этот у тебя какой-то слабый…

— Слабый? — побледнел киоскер. — Неужто левый всучили? Вроде у надежного поставщика брал… Че, мужики так и говорят, что слабый?

— При чем тут мужики? — удивленно воззрилась на него покупательница. — Кто им наливал? Да там и мужиков-то нет. Я да Зойка.

— Так вы что, все это вдвоем? — не поверил продавец. — Ладно, не гони! С шести бутылок уже и мужики бы вырубились. А у тебя — ни в одном глазу…

— А я тебе про что говорю? — возмутилась Рита. — Привезешь такой же, сам будешь пить! А за некачественный товар деньги вернешь!

— Понял, — вытянулся ларечник.

В его вялых сонных мозгах откровенно сражались два враждебных чувства. Страсть к деньгам (когда это за ночь один покупатель забирал столько коньяка! Это в его-то районе, где самым ходовым товаром числился мерзавчик гаражной водки!) и серьезное опасение попасть впросак (уж больно покупательница странная! А вдруг коньяк и в самом деле, того. Кто знает, с кем они там бухают! Еще заявятся на разборки).

Пересилило соображение экономической выгоды.

— Жди, минут через двадцать доставлю прямо в хату!

Возвратившись с докладом, Маргарита обнаружила, что Зоя, не дождавшись ее, пьет одна. Мелкими интеллигентными глоточками, словно смакуя.

— Ты что? — возмутилась Рита. — Как алкоголичка! Одна, без тостов.

— Почему без тостов? — Зою очень возмутило несправедливое обвинение. — Я за здоровье Спартака выпила.

— Ты что, футбол любишь? — поразилась подруга. — Мы же с тобой решили, что все мужики — гады, а ты…

— Нет, Ритуль. — Зоя вытянулась, словно бы давала священный обет. — Уговор дороже денег. Смерть мужикам! А я за другого Спартака пила, ну, того, помнишь? Который — «вставай, проклятьем заклейменный»!

— А, из книжки? Хороший, наверное, мужик был. Правильный. Не то что наши. — Рита задумалась. — Но все равно — мужик! Неизвестно, что бы с ним стало, если б разбогател. Отменяй тост!

— Ладно, — безропотно согласилась Зоя. — Тогда за мир во всем мире.

— Отлично! — согласилась Маргарита и двинула в сторону Зои синий стаканчик.

Они как раз успели дожать последнюю бутылку, когда в двери тренькнул звонок. На пороге стоял киоскер. У его ног белели две коробки с черной надписью «Московский» Коньяк.

— Вот, — пнул ларечник ближний короб, — принимайте товар.

— Заноси! — широким жестом пригласила желанного гостя Рита. — Сейчас будем дегустировать. — И защелкнула за мужиком дверь.

— Что дегустировать? — заинтересовалась Зоя.

— Как что, коньяк. Вдруг паленый?

— А как мы отличим? Ты что, разбираешься?

— А мы его заставим! — кивнула Рита на продавца. — Пусть из всех бутылок пробует. Если хороший товар — выживет, если плохой — сам виноват.

— Э! Э! Вы чего? — попятился продавец. — Я же на работе! Я не могу!

— Какая работа? — изумилась Маргарита. — Уж утро скоро! Неужели ты бросишь двух таких очаровательных женщин одних, ночью, в чужой квартире.

— Как это — в чужой? — Ларечник откровенно струхнул. — Так вы тут не живете?

— Живем-живем, — утешила Зоя. — Только редко. По пятницам.

— Так сегодня — среда, — и вовсе оторопел киоскер.

— «Сегодня у нас среда, сегодня у нас беда, — неожиданно красивым чуть хрипловатым голосом пропела Маргарита. — А, брось ты, все — ерунда! А все же везти куда?»

— Никуда меня везти не надо, — уперся спиной в закрытую дверь мужик. — Я тут в соседнем доме живу. Пойду я, а?

— «А счетчик такси стучит», — злорадно и громко вытянула Марго.

— Какой счетчик? За что? — Киоскер вспотел и забегал глазами по сторонам, словно ожидая неожиданного выхода тех, кто включил счетчик.

— Стой! — притянула его за ворот куртки к себе Рита. — Это Визбор. Классика. Сейчас пробу снимешь и — свободен до конца жизни. Зоя, открывай ящики!

Ловко орудуя маленьким, найденным на кухне ножичком. Зоя отогнула картонные углы коробок, выудила по бутылке из каждой.

Рита заграбастала одну из пузатых емкостей, свинтила крышку, хлебнула, поморщилась.

— Ну точно такая же бурда! Зой, скажи!

Те же самые манипуляции профессионально проделала Зоя. Согласно кивнула.

— Один в один.

— Так это же вам не «Мартель»! — запротестовал ларечник. — Обычный коньяк.

— А, — махнула рукой Рита, — «Мартель» не лучше. Такое же «гэ». Мы с него начали. — И ловко катнула носком ноги пустую французскую бутылку.

Киоскер дикими глазами следил за тем, как дорогая тара ловко покатилась по линолеуму, с разбегу воткнулась в когорту российских низкорослых собратьев и моментально устроила из них дребезжащую кучу-малу. Бутылки попадали, словно кегли, и раскатились по комнате.

— Ну! — строго прикрикнула на живой прыгающий хоровод Рита. — Прекратить безобразие! Убирай потом за вами.

Бутылки, уткнувшись в стены, послушно остановились. Киоскер ошалело переводил глаза с женщин на коробки со спиртным:

— Хозяюшка, рассчитаться бы, да я пошел…

— Успеешь, — строго оборвала его Зоя. И протянула откупоренную бутылку. — Пей.

Мужик крякнул. Вытер взмокший лоб, принял коньяк в загорелую ладонь, затравленно взглянул на женщин и запрокинул голову.

Дамы с изумленным восхищением наблюдали за тем, как ритмично и быстро двигался острый кадык, как с каждым мощным бульком светлела бутылка, переходя из темно-коричневого состояния в прозрачное.

— Вот как надо! — восхищенно выдохнула Зоя.

Киоскер ожесточенно мазнул по губам грубым рукавом куртки, угрожающе крякнул, покачнулся и упал. Прямо как стоял. Плашмя.

— Счастливый! — завистливо вздохнула Зоя.

А Маргарита тут же вынесла вердикт:

— Значит, хороший коньяк. Берем.

По примеру мужика они попробовали пить «Московский» из горлышка. Ничего не вышло. Только облились да поперхнулись. Потом обе долго откашливались. С ларечником, недвижно перегородившим коридор, следовало что-то сделать.

— Давай! — кивнула Рита на здоровенные ноги, приподнимая мужика за плечи.

Зоя мгновенно сообразила, что от нее требуется. Рваными рывками, кряхтя и ругаясь, женщины потащили дорогого гостя в комнату. Пока тело скользило по коридорному линолеуму, все было хорошо, но, как только спина ларечника встретилась с ворсистым паласом, движение замедлилось.

Рита смахнула пот, оценивая ситуацию, бросила плечи, которые до той секунды цепко удерживала. Тело качнулось, и голова мужика гулко, несмотря на палас, тюкнулась об пол. Не обратив никакого внимания на это обстоятельство, Маргарита отобрала у Зои одну мужскую ногу, засунула ее себе под мышку, плотно прижала локтем.

Зоя по примеру подруги сделала то же самое.

На счет «три» женщины одновременно рванули икры почему-то в разные стороны. Мужик дико вскрикнул, дернулся, ногами оттолкнул подруг так, что они отлетели каждая к своей стене, резво вскочил, прикрывая ладонями пах.

— Вы что, — он смачно выругался, — разорвать меня хотели?

— А чего разлегся в проходе? — резонно заметила Рита, не делая даже попытки подняться с пола. — В туалет не пройти.

— Ой, а вы что, уже протрезвели? — удивленно восхитилась из своего угла Зоя. — Так быстро? А мы думали, вы совсем умерли.

— Индивидуальная особенность организма, — произнес умный киоскер непонятные слова. — Рассчитывайтесь, да я пошел.

И в самом деле, мгновенно исчез, как только Зоя, дотянувшись с пола до сумки, вручила ему честно заработанные долларовые бумажки.

Последние тяжелые испытания — коллективный труд по перетаскиванию тяжелой мужской туши — подорвали остаток женских сил.

Зоя сделала очередной глоток коньяку, передала бутылку Рите.

— Не могу больше, — сказала та, с трудом переваливаясь с паласа на диван. — Пить хочу. Принеси, а?

Зоя послушно двинулась на кухню. Не обнаружив никакой иной тары, набрала воды из-под крана в трехлитровый стеклянный баллон, найденный на окне.

Когда она вернулась в комнату, подруга уже спала, раскинув по дивану длинные красивые руки. Зоя отпила из банки, осторожно угнездила ее на пол, сдвинула в сторону левый Ритулин локоть, освобождая место для себя, прилегла и разом ухнула в темный влажный омут, где ни воздуха, ни света, ни жизни — ни-че-го.

* * *

— Чуть не задохнулась! — пожаловалась Зоя, выныривая из темного душного омута кафе на светлое, залитое майским солнцем крыльцо.

— Хорошо! — прижмурилась Рита.

— Весна, — влажно чмокнул ее перчатку Иоганн.

Немцы оказались на удивление навязчивыми и настойчивыми. Их еле удалось уговорить поехать на экскурсию по городу. Отто Чемодан льстиво заглядывал в глаза Зое, изнемогая от желания снова взять ее за тонкую руку, которую она только что силком вырвала из его горячих пальцев. Иоганн Дыня влажно пожирал глазами Риту, уверяя, что никакой экскурсовод не заменит им общение с прекрасными женщинами.

Дамы, однако, остались непреклонны: слишком много дел. В конце концов, уговорились встретиться вечером, попозднее, в ресторане отеля.

— Ну что, Зойчик, как ты? — внимательно взглянула на подругу Маргарита. — Последние часы унижения и скорби перед тотальным торжеством?

— Прямо стихи, — улыбнулась Зоя. — Если честно, мандраж небольшой присутствует.

— Мужика жалко? — недобро поинтересовалась Рита. — Может, ну его к черту? Пусть живет? А, Зой? Он же у тебя слабенький, ему защита нужна!

— Ритуль, не начинай, а? — попросила Зоя. — Ну решили же все! Все готово. Ты что, боишься, что я в последний момент его пожалею и струшу? И весь наш план полетит в тартарар?

— Честно? — Маргарита тяжело вздохнула. — Боюсь. Я за эти полгода панцирем обросла, как тысячелетняя черепаха. Не пробьешься, не достучишься и не разжалобишь. А ты — как была луговой ромашкой, так и осталась. Внешне когти отрастила, а внутри… — Рита огорченно махнула рукой. — Ты же знаешь, я тебя не осуждаю. Но боюсь, да, что не выдержишь напряжения, что сломаешься в последний момент.

— Не бойся, Ритуль, — серьезно взглянула на подругу Зоя. — И выдержу. И не сломаюсь. Я за эти полгода тоже другим человеком стала, ты же знаешь. И не только внешне! — Зоя игриво встрепала свой и без того дыбом стоящий ежик. — А что касается моего бывшего, так все перегорело. Пепел и зола. — Она показала на область сердца. — Не знаю, какие силы потребуются, чтобы во мне раздуть хоть крошечный огонечек. Да и не хочу. Надежд не хочу, боли не хочу. Разочарований. Ничего не хочу. Завтра все закончится — и уедем. В деревню, к тетке, в глушь, в Египет…

— Теперь ты стихами излагаешь? — Маргарита с нежностью взглянула на подругу. — Знаешь, Зойка, в этой ситуации одно хорошо, что мы с тобой повстречались. У меня сестры никогда не было, и родственников — никого. И в ту ночь еще неизвестно, что меня больше убило — Распопов или ощущение абсолютного одиночества. Абсолютного, понимаешь?

Зоя лишь молча кивнула. То, о чем говорила Рита, было ей слишком хорошо известно. Пожалуй, что и ее на тот последний шаг толкнула не измена Владимира, а именно холодное и жуткое, как ядовитая змея за пазухой, осознание того, что никому на целом свете она не нужна. Никому! Измена была лишь поводом. Больным, тягостным, недужным, но — поводом. А причина крылась совсем в другом. В том, что сейчас озвучила Рита.

— Ну что, поедем по рабочим местам? — Подруга загасила в пепельнице сигарету. — Я должна быть рядом с нашим драгоценным Вовусиком, когда в страховую компанию «Центурион» на полном ходу врежутся сразу три элитных автомобиля. А ты, ромашка, просто обязана подставить мощное товарищеское плечо моему Андрюше, когда он нежданно выяснит, что его «Озирис», вместо того чтобы лечить… О, ужас! — Маргарита трагически закатила глаза. — Мужики — народ слабый. Им без нашей поддержки — никуда. Ну не бросим же мы с тобой таких благополучных красавцев в критические дни?

Зоя хмыкнула. Почему-то представилось холеное лицо Андрея Андреевича, Ритулиного бывшего мужа и ее нынешнего начальника. Вот, наверное, раскричится! Поначалу будет громы и молнии метать, а потом, когда все осознает… Он вообще склонен к потливости, вечно вытирает лоб и щеки. И когда радуется, и когда волнуется. А тут, наверное, просто стечет вниз вялым ручьем. И Зоя даже поглядела себе под ноги, будто там, меж двумя стильными изящными лодочками и впрямь могла оказаться неопрятная лужа, в которую превратился Распопов-муж.

— Так, Ритуль, давай еще раз сверим позиции и время. — Зоя посерьезнела. — Значит, в семнадцать приходит «лексус», в 17.30 — «шестой» «БМВ», а на закуску, в 18.00 — «майбах». Так?

— Так, — кивком подтвердила Маргарита. — По нарастающей. Мужики готовы, договоры на руках. Акты подписаны. Ты же сама все делала!

— Конечно. — Зоя с шумом, почти свистя, выпустила воздух через трубочку сжатых губ. — И все равно — волнуюсь. Не дай бог, какая осечка!

— Не будет осечек! — убежденно взглянула на нее Рита. — То есть я, как и договаривались, подключаюсь к скандалу в последний момент. Просматриваю документы, которые и для меня — большая неожиданность. Требую проверки на подлинность, забираю, с тем и расстаемся.

— Стоп! Перед расставанием не забудь обрисовать перспективы. Чтобы ночка подлинней оказалась.

— Обижаешь. Это само собой. Теперь давай пройдемся по моему единственному. Первым приходит кто? Помощник мэра?

— Да. Прямо следом, с перерывом в пять минут — депутат. У каждого на руках официальные бумаги и ярко выраженное предынфарктное состояние.

— Так, когда твой выход?

— Когда позовет. Я — человек занятой. На мне отчетность и все бумаги. Да и не общаюсь я с клиентурой, особенно по таким интимным делам.

— Придется, лапушка, ой как придется! — запричитала Маргарита. — Ты только поставь себя на их место! При их сексуальной загруженности, при неустанной заботе о процветании народонаселения нашего региона, которая выражается в повышенном внимании к самому обделенному классу — женщинам, такой неожиданный и непрогнозируемый облом. И где? В стенах лицензированного медицинского учреждения!

— Так. Я, значит, привожу Андрея Андреевича в чувство и обращаю внимание на то, что наши услуги и здоровье пациентов застрахованы.

— И даешь телефон генерального директора.

— Или, чтобы разделить непомерную тяжесть, напрашиваюсь на эту встречу сама?

— Очень, очень обяжешь Андрея Андреевича! Но тут выяснится, что тамошний генерал желает иметь дело только с первым лицом.

— Увы. Генералы, они такие… Им ровню подавай.

— Желание босса — закон для подчиненных. Значит, подашь. Ну а я обеспечу прямую и бесперебойную связь. По коням?

Женщины звонко столкнули растопыренные ладони, ободряя друг друга обязательной и скорой победой.

— Зоя Романовна, Маргарита Сергеевна, — заглянула в кабинет секретарь, — вы не забыли о договорах? Сегодня — последний срок пролонгации. Или не продляем?

— Спасибо, Верочка, — откликнулась Рита. — Все под контролем, не волнуйся. Мы сами этим займемся. А что там у нас с новыми заявками?

— Просто обвал какой-то! — пожаловалась секретарь. — Только сегодня — два финансовых директора, пять главбухов, два директора по персоналу, о менеджерах среднего звена я уж и не говорю. Девчонки зашиваются. Уже двенадцать собеседований провели. Я сегодня неделю расписывала, так буквально по полчаса. Постараемся, чтобы вам минимум остался. Уже только те, кто по всем параметрам подходит.

— Верочка, давай-ка, милая, вычеркивай все наши встречи и собеседования. Мы сможем через две недели, не раньше.

— Как? — оторопела помощница. — Вообще все?

— Именно, — кивнула Зоя. — Не будем спешить. Тем более что сейчас у нас — немцы. А потом еще одно важное дело.

— Но…

— Верочка, — вступила в разговор Маргарита, — не переживай. Все нормально. Сама подумай: если фирме позарез нужен главбух, а мы его находим в один день, что о нас подумают? Два варианта: или главбухов пруд пруди, и нам не пришлось прикладывать никаких усилий, или подсовываем первого попавшегося. Так? А если мы тщательно подбираем, исходя из всех означенных параметров, если просматриваем кучу кандидатур, чтобы выбрать одну, искомую, то что?

— Что? — округлила глаза Верочка.

— А то. Значит, мы подходим к вопросу чрезвычайно серьезно, и предложенный нами кадр — лучший.

— Ну, Маргарита Сергеевна… — восхищенно качнула головой помощница. — Ну вы даете…

— Все поняла?

— Все! — тряхнула головой секретарь, пятясь спиной к двери.

— Слушай, Зойчик, — Рита уставилась в близкое окно, — а ведь жалко будет со всем этим расставаться… — Она обвела рукой уютный кабинет с бежевыми стенами и светлой, с едва проглядывающим оливковым оттенком мебелью. — Я, честно говоря, не ожидала, что так ко всему этому привяжусь.

— Ничего удивительного, — грустно улыбнулась Зоя. — Это же наш ребенок. Сами зачали, сами родили, сами выкормили. В свет выпустили. Ничего такой малыш получился. Справный.

— Акселерат, — хмыкнула Рита. — Из тех, что пить, курить и говорить начинают одновременно. Знаешь, я думаю, нам потом все это еще долго сниться будет…

— Не самый плохой сон, — улыбнулась Зоя.

* * *

Ей снилась вода. Много воды. Целый водопад. Или большая бурная река. Поток, переполнявший берега, был светло-голубой, весь в лучистых ломких пузырьках, как минералка внутри пластиковой бутылки. Зоя подгребала ладонями синие волны прямо к себе, но они, доходя до губ, раздваивались и утекали двумя ручейками мимо лица, создавая где-то в районе ушей непонятные теплые завихрения, от которых становилось жарко вискам и мокро за мочками. Зоя начинала все сначала. Наклоняла к себе тяжелую холодную бутылку, засасывала ребристое горлышко внутрь, чтобы ни одна капля не проскочила мимо. Вода послушно лилась на язык, проходила в гортань, но пузырьков в бутылке было гораздо больше, чем самой воды. И они, расщелкиваясь меж губ, создавали во рту воздушный коридор. Таким образом, влага уходила внутрь тела, которое уже сильно, как резиновая грелка, раздулось от ее обилия, а во рту оставалось так же наждачно сухо.

Язык, на котором эти пузырьки лопались, как мячики, выталкивая из себя горячий воздух, устал, распух и едва помещался меж щек. Зоя превосходно понимала, что если горячие шары во рту не прекратят лопаться, то скоро от них треснет голова, потому что теперь весь поток воздуха уходил по горлу вверх, к самому мозгу, распяв его внутри черепа до немыслимых размеров. Мозгу было тесно, очень больно, и он просто рвался вывалиться наружу. Еще несколько секунд такой пытки, и голова хрястнет, как перегретый горшок. И расколется на тысячу мелких частей. Мозги разлетятся в разные стороны, распухший, превратившийся в тяжелый рашпиль язык встанет колом в горле, окончательно перекрыв доступ воздуха. И тогда она умрет. И эта мука кончится. Значит, чтобы не мучиться и не умереть, надо все же напиться. Поймать эту странную ускользающую речку и окунуться в нее с головой. Или все-таки заставить воду из бутылки литься на язык, а не мимо.

Не умея разлепить каменные веки, Зоя зашарила руками вокруг, отыскивая на ощупь прохладный поток. Одна кисть ухнула в пустоту, да там и повисла, потому что сил вернуть ее обратно не оказалось вовсе. Вторая же уткнулась во что-то горячее и живое. Неужели так загустела и нагрелась вода? — подумала Зоя, пытаясь все же открыть глаза и скосить их в сторону.

После нескольких полуобморочных попыток, сопровождающихся дикой болью в голове и тошнотворными спазмами в желудке, это получилось. Мельтешение в глазах унялось, и взгляд удалось установить более-менее прямо.

Рядом, глухо постанывая и хватая воздух пересохшими губами, лежала женщина. Смутно знакомая, с бледными до синевы щеками, черными струпьями губ и спутанными черными же волосами.

Под потолком горела допотопная трехрожковая люстра. Вокруг наличествовали голые стены в старинных дешевых обоях. Против дивана, на котором они лежали, темнело большое окно, припорошенное снежинками тюлевой занавески.

Господи, что со мной? — Зою прошиб ледяной ужас. — Уже ночь, вон как за окном темно. А я вместо того, чтобы готовить Вовусику котлеты, валяюсь на каком-то странном диване, неизвестно где… Я заболела? Значит, это больница? Почему мы лежим на одной постели вдвоем? Кто это? Что я скажу Володе? Он же с ума сойдет!

Брюнетка рядом жалобно застонала и шепотом попросила:

— Пить…

Зоя мотнула головой, пытаясь разлепить губы, чтобы позвать кого-нибудь на помощь, но тут в черепе густо разорвалась сигнальная ракета, протаранив миллионом острющих осколков измученные жаждой мозги. Боль была настолько сильной и жаркой, что Зоя громко вскрикнула.

— А? Что? — встрепенулась соседка, поднимая голову, и тут же, громко застонав, откинулась навзничь.

Через минуту обе женщины, превозмогая боль, приподняли головы, помогая себе руками. Подперли их ладонями, чтобы сохранить хотя бы временное подобие вертикальности, и с изумленным страхом уставились друг на друга.

Осознание ситуации накрыло их практически одновременно.

— Зоя…

— Рита…

— Тебе плохо?

— Очень, а тебе?

— Вода, у нас есть вода?

— Есть, — Зоя указала на трехлитровую банку.

Рита сползла с дивана на палас, притянула к себе мутное стекло, чуть наклонила и, обливаясь, стала жадно пить.

Зоя некоторое время с завистью смотрела на подругу. Наконец, не выдержала:

— Дай мне!

— Пей! — отдуваясь, откинулась спиной к дивану Рита.

Зоя припала к банке и, не чувствуя вкуса, большими твердыми кусками стала заглатывать содержимое баллона.

Она уже почти напилась, и вода стала уже почти похожа на воду, по крайней мере, перестала царапать нёбо, как Рита вдруг болезненно скрючилась, вскрикнула и, едва успев встать, зажав рот ладонью, согнувшись, поковыляла из комнаты. Через секунду со стороны туалета донеслись характерные звуки и громкие стоны.

Зоя только успела пожалеть подругу, как невиданной силы спазм поднялся от самых пяток, скрутив внутренности в тугую веревку, в голове глухо и горячо забухало, словно кто-то изнутри бил по затылку молотком, воздух выскочил наружу сразу через рот и нос. Причем вместе с только что выпитой водой.

Так же, как Рита, зажав рот, Зоя бросилась в туалет.

Рвало их долго и мучительно. До кровавых кругов в глазах, до мгновенного темного беспамятства, до полного обездвижения ломающихся в коленях ног.

Одна сидела на полу, обняв унитаз, вторая висела на раковине, упираясь лбом в выпирающий носик крана, чтобы хоть как-то удержаться на ногах.

Измочаленные и измученные, они прилегли прямо на холодный кафель пола, не в силах двинуться с места.

— Интоксикация, — прошелестела время спустя Рита. — Надо опохмелиться.

— Нет, — унимая пляшущую в глазах черноту, отказалась Зоя. — Я не буду.

— Будешь, — прикрыла веки Рита. — Иначе можем загнуться. Надо доползти до коньяка и выпить по пять капель.

— Нет, — снова отказалась Зоя.

Не вступая в беспредметный спор, Маргарита выбралась из туалета, едва сумела уцепить ослабшими руками бутылку «Московского», свинтила пробку, помогая себе зубами.

С отвращением и содроганием поднесла ко рту стакан, зажала нос и сделала три больших глотка.

— Держи! — протянула бутылку подруге.

Зоя, не поднимая головы от прохладного кафеля, еще раз отрицательно качнула головой.

— Надо, — тихо, но решительно произнесла Рита. Присела возле подруги, примерилась, ухватила одной рукой ее за нос, зажимая ноздри, а второй быстро булькнула в открывшийся рот коньяка.

Зоя, не ожидавшая такой беспримерной подлости, дернулась, захлебнулась, закашлялась и проглотила омерзительную жидкость, переполнявшую рот. Снова закашлялась, замахала руками, как заполошная курица крыльями, и очень похоже закудахтала, возмущаясь.

Рита, уже не обращая на подругу внимания, привалилась к стене и устало смежила ресницы. То ли отдыхая от непосильных трудов, то ли наблюдая за ощущениями, происходящими в собственном организме.

Откашлявшись и отругавшись, Зоя тоже затихла, снова закрыла глаза, потому что держать их открытыми не хватало никаких сил. Помещение вокруг плавно кружилось, собственное тело ощущалось незнакомым и непослушным, голову взрезала острая горячая боль.

— Господи, почему я не умерла вчера, — тоскливо вырвалось у женщины. И в этот момент она почувствовала, что выматывающая тошнота из области пупка сместилась куда-то вниз, вроде бы снова в пятки, а через пару минут испарилась совсем.

Вслед за этим стала тускнеть и остывать боль в голове.

Зоя удивленно открыла глаза, потрясла головой, проверяя себя на жизнеспособность. Ничего не отвалилось и не взорвалось. Более того, радостное живое тепло растекалось по телу, возвращая его к жизни и обновляя задавленные болью и немочью ощущения. Лицо подруги, по-прежнему недвижно сидящей рядом, порозовело и ожило.

— Ритуль, — шепнула Зоя, — ты как? Мне вроде полегчало.

— А я что говорила? — не открывая глаз, отозвалась подруга. — Надо еще по пять капель, чтобы закрепить. Давай.

Теперь уже Зоя первая отхлебнула из бутылки. Странно, но коньяк, принимаемый в виде лекарства, на сей раз не показался омерзительным. Невкусно — да, горько — да. Но когда лекарство было вкусным? На то оно и лекарство. Поэтому, проглатывая хороший глоток «микстуры», Зоя заставила себя хлебнуть еще и еще. Для закрепления чудесного эффекта.

Рита тоже выпила, поморщилась.

— Пойдем, полежим. Хорошо бы еще немного поспать.

После оздоровительных процедур в бутылке, оставленной ими в ванной, живительная жидкость едва прикрывала дно.

Они вернулись на диван, укрылись пледом. Ни та ни другая не удосужились взглянуть на часы.

Потом было еще три или четыре, а может, и больше — кто считал-то? — аналогичных пробуждения, когда их выворачивало наизнанку, когда пол и потолок менялись местами, а воздуха для дыхания катастрофически не хватало. И хотелось одного и немедленно: умереть. Потому что выносить эту пытку не было ни сил, ни возможностей. Где-то на донышке измученного Зоиного сознания жила память о чудесном лекарстве, возвращающем жизнь, и она ползком добиралась до коробки, вытягивала бутылку и жадно хлебала оживляющее средство. То же самое делала Рита. Становилось легче, они проваливались в неверный и короткий сон, чтобы вынырнуть из него потными, больными и предельно уставшими.

В одно из таких пробуждений Маргарита удивленно доложила, что коньяка больше нет, и хрипло, вымученно засмеялась:

— Ну все, теперь нам точно хана.

И началась эта самая хана. Голову терзала немыслимая боль, внутренности ежеминутно норовили выпрыгнуть наружу вместе с сердцем, руки и ноги тряслись так, что невозможно было удержать стакан с водой. И для того, чтобы элементарно напиться, требовалось невероятное усилие. Открывался кран. Одна наклоняла голову, присасываясь к носику ртом, а вторая пыталась удержать заваливающееся на бок тело подруги, чтобы та все же хлебнула воды. Потом они менялись ролями. На исходе непонятно какого заката или рассвета Рита отыскала в недрах кухонного стола пачку овсянки, зажгла газ, присев рядом на табуретку, поскольку стоять совершенно не могла.

— Зачем? — недоуменно поинтересовалась Зоя.

— Затем, — огрызнулась подруга. — Чтобы поесть.

— Нет. — Зоя зажала ладонью рот, перекрывая очередной спазм. Сама мысль о еде казалась изощренным издевательством.

— Ты думаешь, я хочу? — мрачно спросила Рита. — Но яда у нас нет, а от жажды мы точно не умрем, потому что воды — полный кран. Значит, надо выползать.

Этот длинный монолог лишил ее последних сил, она откинула взмокшую голову к стене и застыла.

Зоя, прислонившись к стене противоположной, завороженно наблюдала, как вспухает в ковшике серая овсянка, как, пузырясь и ворча, сползает она по алюминиевым стенкам на газплиту, застывая там неопрятными коричневыми пятнами.

Когда дым от сгорающего варева заполнил кухню, Рита встрепенулась.

— Чего сидишь? — угрюмо поинтересовалась она у подруги. — Не видишь, каша горит?

— Вижу, — согласилась Зоя. — Да пусть хоть все тут сгорит.

— Дура, — беззлобно и устало оповестила ее Маргарита. — Пойдет дым, вызовут пожарных, найдут нас. Нам сейчас только в камеру не хватало. Давай, вымой ковш, а я ототру плиту. Придется все снова.

На две простейшие кухонные операции у подруг ушла уйма времени и сил. Поэтому, водрузив на плиту новую порцию овсянки, они обе блаженно застыли, не сводя, однако, глаз с коварной кастрюльки.

Каша, сваренная на воде, без соли и сахара (Рита, конечно, об этом просто не вспомнила), оказалась омерзительнее коньяка. Скользкая, пресная, комковатая. Внутри комков — неразварившаяся крупа. Словом — такую еду можно было съесть лишь помирая от голода. Подруги, однако, есть не хотели вовсе, потому, с трудом проглотив по три ложки — таким было строгое указание Риты, — с отвращением выползли из кухни и снова залегли на диван.

Говорить — не было сил. Разговаривать — желания. Тяжелая нервная дрема, с выплесками внезапного липкого и холодного пота или, напротив, с мгновенным погружением в обжигающий сухой песок. Вечные сумерки за окном и ни одного, даже самого робкого лучика солнца. Тьма на улице, тьма в углах чужой квартиры, тьма в обезвоженных и обездвиженных душах.

Слабые проблески разума появились в головах ранним утром. Первой проснулась Рита, потянулась, удивленно расправила плечи, сильно вытянула ноги. Тело ломило, но слушалось!

— Эй, — шевельнула она подругу, — я вроде оклемалась, а ты?

Зоя буркнула что-то невнятное и отвернулась к стене.

— Ладно, — решила Рита. — Тогда я в душ.

Она стояла под водой больше часа, истязая тело контрастной сменой температур, нещадно растирая его жесткой столетней мочалкой, которая отыскалась под ванной, массируя икры, шею, затылок упругими струями воды. Находиться долго в вертикальном положении было тяжело, и Маргарита села на дно потрескавшейся чаши, закрепив лейку душа прямо над темечком. И еще долго сидела так, почти не двигаясь, наслаждаясь тем, как мощно бьется о голову горячий поток, как вымывает он осколки боли, опилки сомнений, огрызки страха — словом, весь мусор, до отказа переполнивший голову и вселивший в нее унылую неустроенность и щемящую тоску.

Чистая, звонкая и легкая, она вернулась в комнату, растолкала Зою и потащила в ванную. Усадила в теплую еще чашу и принялась обрабатывать упругой струей. Сначала нежно и бережно, потом сильнее и настойчивее, меняя температуру с горячей на чуть теплую. И под конец, когда Зоя начала вполне связно излагать короткие мысли, и в ее глазах появился вполне осмысленный блеск, Рита решилась на последний шаг. До изнеможения решалась безответную подругу и мгновенно дернула переключатель душа влево.

Зоя сначала не поняла, что произошло. Кругло завращала глазами, открыла рот, словно пытаясь позвать кого-то на помощь, и вдруг со всей силы сиганула из ванны наверх. Как лягушка. Стоящая на страже общих интересов Рита пресекла этот необдуманный порыв, но и ледяную воду через пару секунд выключила. Потом сильно растерла скулящую и вздрагивающую Зою, приговаривая:

— Не ной. Так надо. Да с такой жировой прослойкой только в моржи идти! У меня знакомый — директор клуба моржей. Вот я тебя к нему отправлю!

— У-у-у, — подвывала несчастная Зоя, — не надо! Я холода боюсь, я воды боюсь, я не хочу-у-у…

— Нравится не нравится, терпи, моя красавица! — Рита последний раз деранула мокрым полотенцем по Зоиным плечам и накинула на плечи подруги теплый плед, под которым они спасались все последние ночи.

Зоя дала довести себя до дивана. Присела, спустив ноги, и неожиданно выдохнула:

— Хорошо-то как!

— Наконец-то! — довольно всплеснула руками Рита. — Вода, она вообще самое лучшее, что есть на земле. Кажется, что ты только сверху моешься, а на самом деле все-все, все клеточки, все мысли очищаются. И жить сразу веселей становится. Чувствуешь?

— Ага, — кивнула Зоя. И тут же заискивающе заглянула в глаза подруге. — А поесть у нас ничего нет?

— Овсянка, сэр! — отрапортовала та. — Или как там правильно? Миледи?

На сей раз за приготовлением каши обе женщины следили с неусыпным вниманием, то и дело подскакивая и вырывая друг у друга ложку, чтобы помешать и на вкус определить готовность. Ни пресность малоприятного внешне блюда, ни отсутствие соли и сахара на сей раз подруг не смущало.

Обжигаясь и похрюкивая от удовольствия, они в минуту умяли едва готовое варево. Выскребли из ковшечка остатки, синхронно облизнулись.

— Больше крупы нет? — робко поинтересовалась Зоя.

— Увы, — вздохнула Рита.

На диване под пледом они как-то притихли и осовели. Снова навалилась дрема, но теперь теплая и спокойная. Зоя видела, как у Риты закрылись глаза, и у нее самой сами по себе смежились веки, ресницы случайно сцепились между собой и запутались, будто склеились. Однако приятное полузабытье отчего-то не перешло в столь же приятный сон. Напротив. Только сейчас, отгородив себя от остального мира и оказавшись наедине с собой, Зоя впервые подумала о том, что произошло. Ни тогда, под светофором у моста, и даже ни в аппендиксе за гипермаркетом, а тут, в этой квартире, неизвестно чьей, на чужом старом диване под лысым пледом, рядом с женщиной, о существовании которой еще недавно она и не догадывалась.

В груди заворочалось и затосковало холодное, тянущее, сосущее, захотелось тихонько и тоненько завыть. Как собаке, избитой и брошенной хозяином, больной, с перебитым хвостом, гонимой общим улюлюканьем, не знающей, где укрыться от ненависти и злобы.

Что она делает тут? Зачем? Сколько времени прошло с тех пор, как они здесь оказались? День? Два? Или уже три? Что подумают о ней люди?

Какие люди?

На работе? А Владимир?

Наверное, уже нашли машину, вытянули из глины. Наверное, ее ищут.

Кто? Кому она нужна?

Милиция? Объявили розыск и теперь осматривают трупы в моргах? Или думают, что ее выкрали и вот-вот потребуют выкуп.

Господи, что за чушь лезет в голову? Выкуп, розыск… Хотя Володя, наверное, беспокоится. Он же не знает, что она ЗНАЕТ. А может — наоборот — вздохнул с облегчением: баба с возу…

Нет, как бы там ни было, они столько лет прожили вместе. И по работе. Он же без нее ничего не сможет. Ничего! Договоры, отчеты, финансы. Ну ладно, их личные отношения — это одно. А фирма при чем? Раз уж так вышло, что она осталась жива (черт! у нее даже ЭТО не получилось! мямля! неудачница! старая рыжая корова!), то надо же ей где-то работать. В конце концов, она — совладелица фирмы. Конечно, вместе они теперь находиться не смогут, но ведь свою долю она вполне сумеет продать. И уедет. Куда-нибудь. Далеко. Снимет комнату, устроится бухгалтером. Хорошие бухгалтеры всегда требуются.

Господи, Володя, ну как же ты мог… Господи, за что?

Почему так внезапно и страшно все кончилось? Разве так бывает? Почему она? Чем, чем она так прогневила Бога, что он отнял у нее все? И так сразу?

Зоя лежала, вытянувшись в струну, окостенев, словно тысячелетняя мумия. Она боялась даже нормально дышать, потому что боль, бушевавшая внутри страшным испепеляющим пламенем, в любой момент могла вырваться наружу. От любого движения, даже от вздоха.

Если бы можно было заснуть и не проснуться. Или навсегда остаться тут, в этой чужой квартире. И никогда не выходить. Никуда. Не видеть никого из знакомых. Да нет, вообще никого! Тогда, наверное, и муж, и дочь решат, что она умерла. И пожалеют о том, что поступали с ней так. Что не ценили и не любили. И, встречаясь, будут вспоминать о ней только хорошее и корить себя. И Володя поймет, что по-настоящему любил только ее, Зою. А Лика бросит своего художника, вернется в опустевший дом и будет прислушиваться к каждому шороху за дверью, ожидая ее, свою мать. Ведь она не злая, ее девочка, просто еще совсем маленькая, потому и не умеет еще оценить, что такое — мать.

А Володя? Что он, бабник? Нет. И никогда им не был. И может, он с этой Леной — просто случайно? Говорят, у всех мужиков под сорок крышу сносит. Вот и он… А теперь, скорее всего, когда понял, что Зоя пропала, и вертихвостку эту уже бросил, и места себе от беспокойства не находит. Ну конечно! Именно так! Что она, мужа своего не знает? В конце концов, с кем не бывает? Да он уже сто раз раскаялся! А она разлеглась тут! Пьянствует до посинения.

Она? Пьянствует? Боже, что же она натворила! Надо ехать домой. Срочно! Они с мужем поговорят, и все уладится! Конечно! Надо срочно ехать домой!

Зоя резко вскочила, задев локтем Риту.

— Ты чего? — недоуменно обернулась та. И Зоя, увидев ее красные от слез глаза, поняла, что и подруга тоже не спала, и тоже боялась шевельнуться, чтобы не потревожить ее, Зою. Или, так же как и она, боясь вслух разреветься от тоски и боли. — Ты чего? — повторила Рита. — Куда? Домой? К мужу?

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, — мрачно сообщила Рита, постучав себя по темечку.

— Тут телефон есть, не видела?

Маргарита молча пожала плечами, грустно наблюдая за подругой.

Зоя лихорадочно металась по квартире, отыскивая аппарат. Но ни в комнатах, ни на кухне, ни в коридоре не обнаружилось не только средства связи, но и соответствующей розетки.

— У подъезда, кажется, телефонная будка? — вспомнила она. — Я сбегаю! А то Рыбаков, наверное, уже с ума сошел!

Рита следила за подругой исподлобья с какой-то сумрачной подозрительностью. Так, наверное, родственники переживают за тяжело больных, когда тех настигает очередной неотвратимый приступ.

— Ты хорошо подумала? — наконец, спросила она.

— Хорошо-хорошо, — скороговоркой отмахнулась Зоя, влезая в Маргаритины туфли.

Слетела по лестнице, перескакивая через ступеньки и пару раз чуть не сверзившись вниз, потому что медленные каблуки не успевали за стремительностью ее шага, выскочила из подъезда и радостно ойкнула, обнаружив искомое сооружение. Купила в киоске рядом пару жетонов, подпрыгивая от нетерпения, выщелкала кнопками номер. Рабочий телефон молчал.

А который час? — пришел закономерный вопрос. — Судя по зажженным фонарям — вечер. А народ гуляет — как днем. Ладно.

Пальцы легко выстучали родные цифры домашнего.

Трубку взяли с третьего гудка. Но ответил почему-то девичий голос.

Лика! — счастливо обмерла Зоя. — Приехала! Доченька моя!

— Але! — закричала она в трубку. — Это я!

— Зоя Романовна? — удивленно и как-то презрительно переспросила Леночка. — Вовусик, твоя бывшая объявилась.

— Ну, — возник в ухе недовольно-пренебрежительный Рыбаков, — что скажешь? Нагулялась?

— Володя… я… — Зоя смешалась, не зная, что сказать. И вдруг выпалила, безотчетно и безоглядно: — А что у нас в доме делает эта?

— Эта? — спокойно переспросил супруг. — Живет. Или ты думаешь, что будешь неделями шляться, а я тебя буду ждать? Все, милочка, хватит. Заявление на развод я уже подал.

— Развод? — В голове стало жарко и шумно. — Володя… а как же… — Надо было срочно сказать ему, что он ошибается. И что она его простит! Уже простила. И чтобы он от отчаяния не делал глупостей. Ведь они — семья. И у них дочь. И работа. — А как же… работа? — спросила Зоя.

— Вспомнила! — усмехнулся супруг. — Меня из-за твоих махинаций третий день налоговая трясет. Так что можешь не беспокоиться.

— В смысле? — не поняла Зоя.

— Я тебя уволил. За прогулы.

— Володя, ты шутишь? — наконец, с облегчением сообразила женщина.

— Шутить будем в суде. Мало того что сама слиняла, так еще и всю кассу прихватила! С кем жил двадцать лет? Не зря даже дочь от тебя сбежала. Короче. — Голос Рыбакова стал деловым и бесстрастным: — Давай по-хорошему. Раз ты все сама решила, я не против.

— Я? — шепнула Зоя вдруг съехавшим на всхлип голосом. — Ты о чем?

— Слушай, не строй из себя, а? — устало попросил муж. — За вещами можешь приехать завтра, пока я на службе. Они, кстати, все собраны. Ключи не забудь оставить.

— А где я буду жить? — потрясенно выговорила Зоя.

— В Караганде, — сообщил супруг. — Не маленькая. Там же, где эту неделю жила.

— Володя, ты что, ревнуешь? — снова, кажется, сообразила Зоя.

— Тебя? — собеседник грубо расхохотался. — Ты в зеркало когда смотрелась? Ну все, — оборвал он собственный смех. — Тех денег, что ты прихватила, надолго хватит. А про квартиру и работу — забудь.

— Но ведь я, — Зоя вдруг вспомнила, о чем размышляла совсем недавно. — Я тоже хозяйка!

— Была. Если не помнишь, напоминаю. Фирма на Лике, я — генеральный со всеми правами. И квартира — тоже на ней. Все. Пока. Будут вопросы — звони. Но сразу предупреждаю: на слезы не бери. Не поможет. Удачи! — И он отключился.

Совершенно ничего не понимая, Зоя вставила второй жетон и повторила набор.

Телефон не отвечал долго, целую вечность, а потом грустные протяжные гудки сменились издевательским пиканьем. То же самое повторилось и в третий, и в десятый раз.

— Тетка, ты долго будешь место занимать? — услышала Зоя сзади и увидела двоих помятых подростков с сигаретами. — Освобождай территорию, пока мы тебе не помогли.

Когда она вползла в квартиру, цепляясь руками за косяки и стены, Рита, не сказав ни единого слова, дотащила ее до дивана, уложила, укутав как ребенка все тем же лысым пледом.

— Все будет хорошо, все будет просто отлично… — тихонько уговаривала она недвижную подругу.

Или — себя?

* * *

— Да что меня уговаривать? — журчал довольный голос. — Я и так вижу, что все хорошо! С таким-то ангелом-хранителем!

Владимир Георгиевич Рыбаков, генеральный директор страховой компании «Центурион», не глядя, подписывал отчеты, принесенные финансовым директором. Вернее, не глядел он именно на отчеты, а на своего главного финансиста — Зою Сергеевну, напротив, очень даже заглядывался. Причем не скрывая своего веселого и совершенно определенного интереса.

— Зоенька, — ставя очередную подпись, заглянул он ей в глаза, впрочем, не забыв скользнуть по тугой груди под тонким свитером и не преминув мысленно обнять стройную талию, — ну не устаю вами восхищаться. При такой потрясающей внешности — такой ум! Недаром с вашим приходом у нас клиенты прибывают и прибывают. И ведь ко мне в кабинет их волоком не затащишь! И как только вы с ними справляетесь?

— Привыкла, — легко отмахнулась Рита.

— А вот я все никак привыкнуть не могу, — делано опечалился шеф. — Может, и мне к нам в клиенты податься, чтобы вы, наконец, на меня внимание обратили? Я уже голову сломал, как мне ваше драгоценное привлечь.

— Вам-то зачем? — кокетливо спросила Рита. — Молодая жена под боком.

— Ну что вы, Зоенька, какая она мне жена? Так, чтобы на время забыться. — Рыбаков страдальчески сморщил губы. — Вы же в курсе, как меня моя бывшая подставила! Сбежала неизвестно с кем, прихватила всю наличность, документы выкрала, отчетность в компьютере, и ту стерла! Если б не вы, наверное, и «Центуриона» давно бы не было! Затаскали бы по судам, а то и мне бы срок влепили.

Рита сузила глаза, сжала кулаки, так что длинные ногти больно впились в ладони.

— Ну-ну, не переживайте так! — Шеф легонько и ласково взял в руки ее правую кисть. — Понимаю, что вам об этом слышать не хочется. Шутка ли, за полгода такие завалы разгрести! Но, увы, Зоенька, не все Зои одинаковы. Представьте, двадцать лет прожили! Все ей дал, все! Дом, достаток, любовь, уважение. Дочку-красавицу вырастили. Хочешь — фитнес, хочешь — путешествия. Пылинки сдувал. Утром собираюсь на работу, завтрак в микроволновке оставляю, чтобы выспалась и поела. И за это все она мне отплатила. Сполна.

— А вы так и не знаете, где она? Не объявлялась?

— Нет, — трагически качнул головой Владимир Георгиевич. — Да и не хочу. Она сама все решила. Живет, наверное, сейчас где-нибудь на Кипре или в Испании с очередным любовником. Она ведь и раньше в этом смысле, как это сказать, ну… не очень воздержана была. Я глаза закрывал. Думал, подуркует, да пройдет. Все же — семья. Да и любил я ее, что скрывать? Эх… Не в моде нынче верность, Зоенька. Может, посвятите мне один вечерок? — Он снова нежно сжал женские пальцы. — Поужинаем, поболтаем. Это ведь только кажется, что нам, состоявшимся мужчинам, юных моделей подавай. Нет! Мне ведь и поговорить хочется, и понятым быть необходимо. Да и потом, зрелая красота, вот как у вас, — он маслено и длинно прошелся взглядом по женщине, — это намного волнительней, чем молодое безмозглое мясо…

— Владимир Георгиевич, — Рита легонько, словно нехотя, словно борясь с собой, вытянула ладошку из вспотевших рук генерального. — Честно говоря, я всегда была противницей служебных романов.

— Помилуйте, Зоенька, ну какая у нас с вами служба? Вы ведь даже не моя подчиненная! И договор у меня не с вами, а с кадровым агентством. Могли ведь кого угодно прислать, так?

— Так, — улыбчиво согласилась Рита.

— А прислали вас. Это — судьба. Лично я это расцениваю как награду за все тяготы, которыми меня наградила жизнь. Ну так как насчет романтического ужина? — И он снова потянулся к Рите, теперь уже вполне откровенно.

— А давайте, — женщина незаметно отодвинулась от стола, — послезавтра. У нас как раз заканчивается контракт. И мы с вами ничем не будем связаны.

— Как, Зоя? — Шеф подскочил. — Разве мы не продляем наши отношения? Вы хотите меня бросить?

— Нет, что вы! — Рита одарила мужчину томным и зазывным взглядом. — Контракт с агентством, конечно, продляется. Вам представят нового финансового директора. А мои обязанности как кризисного управляющего завершены. Дела в полном порядке. Баланс превосходный. А я уже буду просто курировать вас, как и другие фирмы.

— Вас? — Рыбаков игриво хмыкнул. — Это кого?

— «Центурион».

— А меня, меня лично вы будете курировать? — Он стремительно обогнул стол, встал перед Ритой и вдруг одним резким и профессиональным движением прижал женщину к себе. — Мне очень, очень нужен такой куратор, — жарко и влажно зашептал он ей в ухо.

— Владимир Георгиевич — возник в селекторе капризный голос Леночки. — К вам клиент!

— У-у-у! — рыкнул Рыбаков, отрываясь от Риты. — Скажи, занят. Пусть в отдел обратится!

— Он требует вас! — отозвалась Леночка. — Милицией угрожает!

— Я пойду, Владимир Георгиевич. — Рита уже от двери послала шефу воздушный поцелуй. — Послезавтра? Не передумаете?

— Нет! — рванулся к ней Рыбаков.

Но в дверь уже вламывался разъяренный, взъерошенный мужик.

Первый пошел, — сама себе сказала Рита, протискиваясь мимо визитера в приемную. Настенные часы над головой секретарши показывали ровно семнадцать.

— Зойчик, — набрала она номер подруги. — У меня началось. А у тебя как?

— У меня еще пятнадцать минут в запасе. Первому понесли анализы.

— Тогда я в салон? Ты тоже давай не задерживайся. Международная встреча должна пройти на высшем уровне!

— Не волнуйся. Ты же все равно первая на массаж. А у меня вначале маникюр. Все, пока. Мне еще к Андрею Андреевичу зайти надо.

— Смотри, не опаздывай! — строго сказала подруга. — А то увлечешься своими цифрами и про все забудешь.

— Ритуль, ну что ты меня как маленькую пасешь, — рассмеялась Зоя. — Все, уже выключаю компьютер.

— Конечно, пасу, — миролюбиво пробурчала Рита, пряча телефон в сумку. — Именно как маленькую…

Вряд ли и самой себе она могла бы объяснить, почему относилась к подруге так. Не из-за разницы же в возрасте! Что там той разницы — три года, смех! Просто с того самого момента, когда Зоя после телефонного разговора с мужем вползла в квартиру, цепляясь за стены и шепча что-то невнятное, серыми, как побелка в коридоре, и такими же сухими губами, Рита почувствовала такое щемящее чувство жалости и такое сильное желание отомстить, что не смогла расстаться с этими ощущениями и по сей день. И с той же самой минуты поняла, что отныне, что бы ни случилось с нею самой, она должна, обязана помочь этой неухоженной, несчастной и очень слабой женщине победить. Не тяжкие обстоятельства и не личное горе, не неудавшуюся жизнь и не предательство мужа, а — саму себя. Раздавленную, униженную, обреченную.

* * *

Она лежала на диване бледная, тихая, словно неживая, и Рита, укрыв подругу всем обнаруженным в квартире тряпьем, ласково, едва касаясь, поглаживала кончиками пальцев клочковатый неопрятный рыжий ежик.

— Он меня уволил, — вдруг всхлипнула Зоя.

— Ему же хуже, — убежденно выдала подруга.

— И сказал, что я шляюсь неделю…

— Неделю? — Маргарита задумалась. — Неужели прошла неделя? Не может быть… Знаешь что, ты лежи, не вставай, а я сгоняю вниз, куплю еды, заодно и узнаю, какой сегодня день.

Вернулась она быстро, Зоя даже не успела додумать, о каких таких махинациях в документах говорил ей муж.

— Вторник сегодня, Зойчик, — сообщила Рита. — Ровно неделя.

— Не может быть, — выдохнула Зоя. — Значит, он все правильно говорил…

— Что правильно?

— Ну что я…

— Значит, так. — Маргарита уселась на диван, плюхнула рядом тяжелый пакет с продуктами. — Давай договоримся. С этой минуты начинаем новую жизнь. В которой нет ни твоего бывшего, ни моего.

— Как это? — не поняла Зоя. — А куда они делись?

— Нету! — зло ответила подруга. — На Марсе. На Луне. У черта на рогах. Где угодно. Но для нас их нету!

— Я так не смогу, — качнула головой Зоя.

— Сможешь! Я подключила новый мобильник, пришлось на телефон и зарядник разориться, но ведь связь нам нужна?

— Зачем?

— Во-первых, ты сейчас позвонишь своей бухгалтерше и скажешь, что сняла квартиру для себя. Она у тебя как, к директору с докладом не побежит?

— К какому директору?

— К своему! К супругу твоему драгоценному!

— Не должна, — стала понемногу соображать Зоя. — Она его не любит.

— Умная женщина, — одобрила Маргарита. — Проницательная. Нам нужна одежда, так?

— Так.

— Домой ты не поедешь.

— Нет… — затрясла головой Зоя. — Ни за что.

— Правильно. И я тоже. Сколько у нас денег? Мы же не все пропили…

— Пропили? — Зоя настолько поразилась этому слову, которое никогда, даже в мыслях, применить к себе не могла…

— Пропили-пропили, — подтвердила Маргарита. — Мы с тобой, милочка, неделю находились в самом настоящем запое.

— Запое? — От ужаса Зоя вскочила с дивана.

— На пустую тару посмотри, — посоветовала подруга. — И порадуйся. Войти в запой несложно, а вот выйти… А мы с тобой вышли. Так?

Зоя неуверенно кивнула.

— Значит, мы сильные женщины. И все у нас получится.

— Что — все?

— Откуда я знаю? Все — значит, все! Подъем! Ты у нас финансист? Значит, будешь казначеем. У меня на карточке тысяч двести лежит. Давай, свои пересчитывай.

— Пять тысяч триста долларов и сорок восемь тысяч рублей, — доложила Зоя после тщательного обследования бумажного пакета.

— Так, сейчас поедим и двинем в магазин.

— Зачем?

— За одеждой. Согласись, голыми начинать новую жизнь как-то не очень приятно. Холодновато на улице. По пути в автосервис завернем. Стекло вставим.

Домой они вернулись поздно, до зубов нагруженные пакетами и пакетиками. Разгребать покупки сил уже не осталось. Решили оставить это на утро и, выхлебав по мензурке безобидной валерьянки, завалились спать. И, то ли устали от хождений по магазинам и примерок, то ли сказалось многодневное беспробудное пьянство, надорвавшее хрупкие организмы, спали покойно и крепко, даже без сновидений.

Осенний рассвет оказался неожиданно ярким: в незашторенное окно вломилось желтое солнце. Исполосовало острыми лучами стену и стало настырно тыкаться в женские головы.

— Подъем! — провозгласила Рита, сдергивая с подруги одеяло. — Смотри, солнце какое! Хорошая примета!

— Чего примета? — уныло спросила Зоя, уворачиваясь от распоясавшегося светила.

— Новой жизни, вот чего! Чур, я первая в душ!

Зоя не возражала. Ей было все равно. Ни Ритиного оптимизма, ни ее странного веселья она не разделяла. Если вчера за всей покупочно-организационной суетой дикое положение, в котором они обе оказались, как-то подзабылось, то сегодня, особенно при этом беспощадном солнечном свете, наружу вылезли не только чужие старые выцветшие стены и стертый палас, но и со всей страшной несообразностью обнажилась ее нынешняя жизнь, никчемная, пустая, невзаправдашная.

— Зойчик, — крикнула из ванной Рита, — полотенце новое принеси! — И, когда Зоя, разворошив несколько пакетов, отыскала полотенце и сунулась с ним в ванную, приказала: — Вставай под душ. Твоя очередь. Так, как я учила.

— Нет, — замотала головой Зоя, вспомнив вчерашний ледяной кошмар, — я не буду!

— Еще как будешь! — сообщила подруга, задвигая тугой шпингалет.

Затащила слабо сопротивляющуюся Зою под душ и в точности повторила недавнюю страшную экзекуцию. Потом отрегулировала воду, весело крикнув сквозь тугие струи:

— Теперь наслаждайся, сколько хочешь. Я кофе сварю.

Зоя, обрадованная тем, что пытка оказалась короткой, даже не закрыв кран, выскользнула из ванной. Рита стояла у плиты, на фоне голого кухонного окна, лицом в стекло. Плечи ее крупно и ритмично вздрагивали. Вот она сжала ладонями виски, раскачиваясь, стала глухо стукаться лбом об оконную раму.

— Рита, — шепнула удивленная Зоя, — ты что? — И тут ее обожгло: плачет! Маргарита плачет! И зажимает руками рот, чтоб не было слышно, и стискивает голову, чтоб не разорвало от боли и отчаяния! — Ритуля, милая! — кинулась она к подруге, зацепилась полотенцем за ручку открытой двери и, чуть не грохнувшись, вдруг особенно ясно поняла — нельзя! Нельзя показывать Рите, что видела ее слезы! Остановилась, пятясь, втянулась обратно в ванную, встала под журчащий душ.

Слезы смешивались с водой и становились неощутимы на вкус. Зоя поднимала голову, чтобы веселые струи заполонили рот, не давая вырваться наружу громким рыданиям. Вода набивалась в нос, хлестала по глазам, чтобы глотнуть воздуха, приходилось откашливаться и отплевываться. Но так было легче. Так Рита, сильная, красивая и очень несчастная, не могла услышать, что и она — плачет. Когда Зоя, наконец, вышла на кухню, на столе дымился кофе, на тарелке золотились тосты.

— Накупалась, моржиха? — весело спросила Рита, опуская покрасневшие глаза к чашке. — Я уж хотела тебя спасать идти.

— Ну, — вторя ей, в тон отозвалась Зоя, — что у нас на завтрак? Яйца всмятку и тосты? Новая жизнь начинается неплохо! Очень люблю яйца всмятку.

— Учти, завтра утром кормишь ты, — предупредила Рита. — Только имей в виду: я ненавижу манную кашу!

* * *

— Я дождусь каши или нет? — раздраженно выкрикнул в селектор Андрей Андреевич.

— Уже несу! — нарисовалась в дверях Катька. — Подогревала, ты же тепленькую любишь!

После расставания с супругой генеральному директору медицинского центра «Озирис» удалось расстаться со многими привычками, олицетворявшими бывшую семейную жизнь. Со многими, кроме одной.

Андрей Андреевич безумно любил манную кашу. И ел ее всегда в одно и то же время — между четырьмя и пятью, запивая густым какао. Это был полдник. Привычный, кажется, еще с детсадовских времен. Генеральный директор «Озириса» был очень консервативен. Как и полагалось солидному человеку. Супруга эту странную традицию поддерживала и одобряла, изготовляя каждый день поутру свежачок на полдник. А вот Катька варить нормальную манку так и не научилась, сплошные комки и недосол, поэтому к привычному часу кашку вместе с какао доставлял из кафе водитель.

Андрей Андреевич поел, запил чудесный вкус детской кашки еще более чудесным какао и раскурил трубку.

В кабинете запахло дорогим табаком, и на этом фоне сразу проявились иные ароматы — тонкий модный одеколон и свежий кофе. Кофе Распопов не любил, но свежеразмолотые зерна в тайном углу секретера держал. Для усиления аристократического эффекта. Он был отлично осведомлен о таком факторе, как ароматерапия. Ритка когда-то научила. Поэтому в его кабинете всегда пахло так, как и должно благоухать там, где дела идут хорошо, потому что бизнес возглавляет умный и успешный мужчина. В самом расцвете сил.

Для этих же целей — придания аристократизма — Андрей Андреевич купил недавно и эту дорогущую трубку. Катька на какой-то Интернет-страничке вычитала, что мужчина с трубкой вызывает особое доверие и расположение. К тому же сей предмет почитался за признак безупречного вкуса и стиля. На самом деле, трубка, как и кофе, ему совсем не нравилась. Она все время гасла, а пальцы, утрамбовывающие табак, обретали грязновато-желтый оттенок и пахли кислым. Но чего не сделаешь, чтобы добавить еще один штришок безупречной стильности к своему образу? И Андрей Андреевич старательно раздувал дорогущее темно-бордовое чудо, как только на пороге кабинета возникал важный клиент или просто симпатичная женщина, ощущая себя при этом, по меньшей мере, режиссером Говорухиным, а по большей — великим Черчиллем.

На сей раз он пребывал в первой роли. Плейбоя и сердцееда из фильма «Асса». Только что по внутреннему позвонила Маргарита Романовна, финансовый директор «Озириса», и попросила разрешения зайти подписать документы.

Маргарита Романовна волновала Андрея Андреевича чрезвычайно! И ее огромные, в цвет лесного омута, глубокие зеленые глаза (чисто ведьма!), и короткий черный ежик, который все время хотелось попробовать на ощупь. А единственная длинная прядка? Жгучий черный локон, тугой и упругий… Это ж надо до такого додуматься — всю голову обрить, а одну кудряшку оставить! Когда Марго, задумываясь, накручивала эту прядку на палец, с Андреем Андреевичем происходило что-то и вовсе непонятное: мышцы напрягались, в висках начинало ритмично стучать, рот пересыхал. Как в юности, когда женщины были еще недосягаемо прельстительны… И когда он хотел каждую из них. И сразу!

Почему-то представлялось, что Марго должна быть очень страстной в постели. Страстной и опытной. Не девочка ведь, многое, наверное, умеет! А ее постоянная смущенная нежность, конечно, не более чем идеально отработанный прием для ловли мужиков. Хотя кто знает… Не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся! Распопов воображал, как заваливает ее на свой черный кожаный диван, который по цвету — точь-в-точь — ее волосы, как разрывает на ее груди белую блузку. И пуговицы — их у нее много — раскатываются по паркету белыми жемчужинками. А под блузкой — грудь. Высокая, с крупными темными сосками… И ноги. У нее удивительно длинные ноги, как у модели. А талия? Тонкая, гибкая. Такую очень удобно обнимать. Интересно, как ей удалось сохранить такую фигуру? Она как-то обмолвилась, что у нее двое детей…

То, что она окажется вот здесь, на диване, под ним, вне сомнений. Вопрос времени, и только. Честно говоря, это давно могло бы произойти, она не против, это видно, да за дверью в приемной — Катька. И ведь не выгонишь никуда! Прилипла как банный лист. А, кстати, чем не повод расстаться? Застукает его с финансовым директором, разорется, он ее и выставит. И всем хорошо.

Андрей Андреевич прикрыл глаза и даже пальцами завозил по кожаным подлокотникам, представляя, как будет исследовать стройное Маргошино тело. Вот жену тоже ведь звали Маргарита, но ему и в голову никогда не приходило величать ее Марго. Ритка, и все. А эту иначе и не назовешь. Королева Марго.

— Разрешите, Андрей Андреевич? — приоткрыла дверь Зоя. — Не заняты?

— Для вас — никогда! — расплылся Распопов. — Только вы меня редко балуете, брезгуете генеральным, а?

— Скажете тоже, — Зоя улыбнулась. — Просто мешать не хочу, знаю, сколько у вас работы.

— Сколько бы ни было, ради вас брошу все! — лихо рубанул ладонью мужчина. — И всех!

— Ой ли! — кокетливо стрельнула глазами Зоя. — Шутите! А я ведь и поверить могу, влюблюсь, буду страдать, ночами не спать.

— Давайте вместе, — повел бровями начальник.

— Что вместе? — Женщина сделала вид, что не поняла.

— Ночами не спать!

— Интересное предложение, — задумалась она. — Боюсь, однако, меня ваши поклонницы камнями закидают.

— А мы их того, — подмигнул Распопов, — устраним! Ради вас, моя королева, готов на все. Приказывайте!

Зоя сделала вид, что сильно смутилась. Даже лицо прикрыла ладонями, чтобы шеф не увидел радостно заалевших щек. Осторожно присела на краешек дивана, заложив нога за ногу. Тонкая ткань брюк услужливо стекла по стройным конечностям, очертив безупречные формы.

Распопов влажно скосил глаза.

— А я думал, что вы сегодня будете в моей любимой белой блузке, ну той, которая с жемчужинами… — Он плотоядно облизнул нижнюю губу.

— Вам не нравится мой наряд? — огорчилась Зоя. — Этот джемпер мне не идет? — Она распахнула пиджак и, выпрямив спину, из-за чего грудь красиво подалась вперед, с неудовольствием оглядела собственное тело, туго обтянутое тонкой бирюзой.

— Да что вы, Маргарита Романовна, — соколом взвился Распопов. — Вам все идет! Все! Любая одежда! А уж без одежды, думаю…

— Андрей Андреевич, — Зоя, красиво изогнувшись, дотянулась до стола и положила перед директором стопку бумаг, — прекратите меня смущать! Давайте быстренько документы подпишем. Бухгалтерия ждет.

— Подождет! — Глаза начальника покраснели, дыхание стало громким и частым. — Подождет! — И он грузно перевалился на диван к женщине.

— Андрей Андреевич! — Зоя вскочила. — Ну что вы, право! Не здесь же. И не сейчас.

— Где и когда? — Шеф схватил ее обеими руками за бедро и повел ладони вниз, сильно и жадно ощупывая стройную ногу.

— А давайте, — Зоя ласково разжала его пальцы. — Давайте послезавтра. Я разделаюсь с отчетами, буду свободна как птица.

— Королева! — замычал Распопов. — Я не доживу до послезавтра! Умру от спермотоксикоза!

— Ничего, — игриво засмеялась Зоя. — У нас же все-таки медицинский центр! Откачаем. Давайте подписывайте, а к вам сейчас какой-нибудь начальник явится, и все!

— Веревки из меня вьешь, — хрипло перешел на «ты» Распопов, нехотя отрываясь от манящего тела. — Смотри, залюблю до смерти!

— Только не обманите, Андрей Андреевич, — хихикнула Зоя, подсовывая очередную бумажку. — Ведь даже не смотрите, что подписываете!

— А я никогда не смотрю, — самодовольно осклабился генеральный. — Я человека насквозь вижу. Вот тебя с первой минуты угадал, как только ты порог переступила. И не ошибся. Сама знаешь, кадры — это главное. Вон мы с тобой за полгода как центр подняли! Как «Озирис» раньше назывался? Частная клиника. Больничка. А теперь? Медицинский центр! Звучит? Конкуренты локти кусают. Вся клиентура у нас. И городские, и областные. Мы же с тобой теперь самые информированные. — Он откровенно заржал. — Таким компроматом, как у нас, никто не владеет.

— Господи, Андрей Андреевич, — округлила глаза Зоя, — да какой же у нас компромат? Анализы?

— И история болезни! А в ней, Маргошенька, не только диагноз, но и самое главное: от кого и кому наши правители передали свой переходящий красный вымпел ударника сексуального труда. Так что…

— Андрей Андреевич, — без стука влезла в кабинет секретарша. — Там к вам этот, из мэрии. Требует срочно!

— Ну, что я говорил? — подмигнул Зое Распопов. — Не могут уже и дня без «Озириса» прожить!

Выплывая из кабинета, Зоя нос к носу столкнулась с нервным мужчиной в сером костюме. Голова гостя была низко опущена, видно, чтобы не признали те, кому не следует, но финансовый директор медицинского центра точно знала, что этот человек — второе лицо в городе. Не по должности. А по степени влиятельности. Именно тот, чьего прихода она, Зоя Романовна Рыбакова, очень ждала.

По молчащему телефону подруги, который она набрала тут же, стало ясно: у Риты события развиваются полным ходом. И Зоя просто отправила СМС-ку. В одно слово: «Началось».

* * *

— Начинать всегда труднее всего, — кивнула Маргарита. — Особенно новую жизнь. И не с понедельника, как мой Распопов сто раз начинал, а по-настоящему. Чтобы в этой новой жизни и мы с тобой стали совершенно новыми.

— Как это?

— Так! Во всем. От прически до манер, от отношения к мужчинам до нижнего белья. Мы должны переменить все! Только тогда мы сможем поменяться сами и стать другими.

— Зачем? — тупо спросила Зоя.

— Чтобы жить, — тихо, будто самой себе, сказала Рита.

— Думаешь, у нас получится? — недоверчиво вскинулась Зоя.

— Уверена, — припечатала подруга. — Потому что у нас нет выбора.

И именно из-за этой излишней, выпячиваемой напоказ уверенности стало ясно: Маргарита сама очень хочет поверить в то, что говорит, хотя пока это не очень получается…

— Ну что, Ритуль, тогда давай составлять план действий? — весело, словно и ничего не заметив, предложила Зоя. — Начнем с прически. Можно — с моей. Хотя… — она подергала себя за торчащие вихры, — плохо представляю, что можно с этим сделать. Вот ты — другой вопрос.

— Значит, начнем с меня, — подытожила Рита.

Сделать из жгучей брюнетки пшеничную блондинку удалось лишь с четвертого окрашивания. После первого осветления Рита стала густо-рыжей, после второго — солнечно-оранжевой. После третьего — грязно-соломенной.

— Ритуль, — засомневалась Зоя, — может, хватит? Вдруг волосы вылезут?

— Не вылезут, — убежденно выдала Рита, взбивая очередную порцию краски. — Не имеют права. Иначе сбрею к чертовой матери!

Вместе с волосами Рита так же тщательно осветлила брови. И после завершающей процедуры — сушки феном волос, накрученных на крупные бигуди, перед Зоей предстала совершенно обворожительная незнакомка — романтичная, изысканная. То ли Мэрилин Монро, то ли — Мадонна. Или Ким Бэссинджер в лучшие годы. Словом — женщина-фея. Женщина-мечта. Копна светлых кудрей, светло-рыжие подковки бровей, глаза — две спелые сливы. Черные, с лиловым отливом. Глубокие, бездонные, загадочные. Рот крупный, ярко очерченный, с задорно приподнятой верхней губой. Конечно, цвет лица после недельного запоя был явно не персик, да и круги под глазами изрядно подсвечивали синевой, но это же — временно! Отдохнет, отоспится, да крем тональный, наконец, наложит!

— Рита… — восхищенно выдохнула Зоя. — Какая же ты красавица…

— Ты будешь не хуже, обещаю, — подмигнула ей в зеркало подруга. — Я уже все придумала.

— Не надо, Ритуль, а, — испугалась отчего-то Зоя.

Вернее, не то чтобы испугалась. Просто ей-то, со стороны, было совершенно понятно, что все усилия Риты по ее перевоплощению пропадут впустую. Из красавицы брюнетки запросто можно сделать красавицу блондинку. А вот из толстой рыжей коровы если что и может получиться, то только такая же корова иной масти.

Именно так она Рите и сказала.

— Дурында, — тепло улыбнулась подруга. — Цены ты себе не знаешь. Как и все мы, бабы. Садись, закрывай глаза и молчи. Пока другой команды не будет.

Зоя покорно села на колченогий стул. Сомкнула ресницы. Она совершенно точно знала, что хуже, чем она есть сейчас, сделать уже невозможно, поэтому — чего дергаться?

Сначала Рита чем-то обмазала ей голову. Красит, поняла Зоя, но зачем и в какой цвет — не спрашивала. Какая разница? Во-первых, не хотелось огорчать Риту, пусть себе тешится, а во-вторых, боялась ляпнуть что-нибудь под руку и испортить работу. Потом, когда неведомая краска была тщательно смыта приятно-теплой водой, по голове стало что-то нудно елозить, стрекоча и щекочась, как десяток кузнечиков. Следом Маргарита обмазала ей брови — тоже, что ли, решила покрасить? — и стала обрисовывать их чем-то холодным и плоским. Потом Зоя уже не отслеживала, что происходило с ее лицом. Просто расслабленно внимала нежным пальцам, чутким движениям и требовательному — о, это очень чувствовалось! — взгляду.

Не давая взглянуть в зеркало, Рита заставила подругу переодеться. Новые синие джинсы, простенький белый свитерок. Зоя взяла одежду в руки, повертела.

— Ритуль, это, наверное, твое. Я в это не влезу.

— Влезешь! — безапелляционно сообщила Маргарита. — Просто я тебе вместо твоего пятьдесят второго сорок восьмой взяла.

— Зачем? — удивилась Зоя. — Сдавать придется. У меня сорок восьмой был лет десять назад…

— Примерь, — сощурилась Маргарита. — Я, честно говоря, с размерами ни разу не ошибалась, у меня глаз — алмаз. Не влезешь — штанину съем! Отвечаю!

— А мы горчички купили, не помнишь? — невинно поинтересовалась Зоя, поражаясь Ритиной самонадеянности и параллельно всовывая ноги в джинсы.

Подруга гордо промолчала, внимательно наблюдая, как Зоя, дотянув брюки до бедер, застыла, не в силах поднять их больше ни на миллиметр.

— Так, — подошла она к ней, — быстро вдохни, задержи воздух и рывком натягивай джинсы.

— Да ладно тебе, Ритуль, — засмеялась Зоя, — давай уже ешь вместо штанины — только карман…

— Делай, что говорю, — цыкнула подруга. — Ну, раз, два…

Зоя резко втянула в себя воздух и рванула брюки вверх. Сзади ей сильным движением помогла Маргарита.

Джинсы послушно облепили бедра.

— Так, теперь еще раз вдохни, только сильней.

— Уф! — сделала Зоя.

Одновременно с этим «уф» подруга грубым, но точным движением дернула за молнию. Капкан, в котором немедленно ощутила себя Зоя, захлопнулся. И когда она, наконец, выдохнула, обнаружилось, что дыши не дыши, эффект один: воздуху поместиться просто негде.

— Терпи, — строго приказала Рита. — Часа через два джинсы растянутся, станет легче. Давай, натягивай свитер. Он — свободный.

Зоя натянула тонкий трикотаж.

— Так… — Рита критично ухватила пальцами складки жира на Зоином боку. — Бассейн, тренажеры, массаж. Две недели.

— И диета? — тоскливо спросила Зоя.

— Диета? — Рита грустно ухмыльнулась. — Лучшая диета — нервотрепка. А у нас с тобой она на высшем уровне. Я думаю, ты за неделю килограммов восемь — десять уже сбросила. Так что бассейн с массажем не столько для похудения, сколько для укрепления мышц. Чтоб вот такое безобразие не висело. Поняла?

Зоя покорно кивнула.

— Ну а теперь познакомься! — улыбнулась подруга. — Это, конечно, пока не Кэтрин Зета-Джонс, но уже близко, очень близко! — И она медленно развернула Зою лицом к зеркалу.

— Не может быть, — ахнула Зоя.

* * *

— Не может быть! Кого я вижу! — Хозяин радушно поднялся навстречу неожиданному посетителю, даже развел руки, словно приглашая того в объятия. Именно так и должен был вести себя преуспевающий владелец страховой компании, от которой впрямую зависит покой и благоденствие клиентов.

— Прошу садиться! Кофе? Чай? Коньяк?

— Нет, — отказался посетитель, — не до того. Давайте по делу.

— Давайте, — с удовольствием согласился Рыбаков. О деле он говорить любил. Очень.

— Вот мой полис, поднимите договор, и мне срочно нужна машина. Сегодня. Салон работает до девяти. Вполне успеем.

— Извините? — Владимир Георгиевич плохо понял только что озвученный смысловой ряд. — У нас с вами договор?

— Конечно, — подтвердил клиент.

— А какой у вас автомобиль?

— «Лексус», джип, новый.

— И что с ним?

— Всмятку. Я на объект приехал, оставил на обочине, а тут супермаз камни вез. Что-то там случилось, его повело, ну он на скорости в моего мальчика и въехал. Вогнал его по самое некуда в кучу камней уже разгруженных. Да еще сверху валунами присыпал. Короче, консервная банка…

— Ой-ой-ой, — посочувствовал несчастному клиенту генеральный директор страховой компании. — Беда! Но вы не отчаивайтесь. «Центурион» все свои обязательства выполнит точно и в срок. У вас какая страховка?

— Полная.

— Ну и чудненько! — Владимир Георгиевич внутренне затосковал. Новый «лексус» — машина не дешевая. Пока они отсудят деньги у этих дорожников! А клиенту, видимо, возмещение необходимо срочно.

— Что там у нас по договору с возмещением? В какие сроки? Месяц? — улыбнулся он расстроенному мужчине.

— Двадцать четыре часа, — сообщил пострадавший. — И автомобиль аналогичного класса в течение четырех часов во временное пользование. Я же вам заплатил тройной тариф при таком условии.

— Замечательно! — восхитился Рыбаков, с трудом соображая, о чем таком толкует поздний клиент.

Какие двадцать четыре часа? Какой автомобиль? Черт! Это, наверное, те самые новые договоры, о которых ему все уши прожужжал начальник клиентского отдела. А он, как всегда, подписал их не глядя. Лишь у Зои Сергеевны спросил: хороши ли? Та вроде ответила, что да, все в порядке. Конечно, он даже этот разговор вспомнил! Значит, и впрямь — все в порядке. Зоя Сергеевна с ее опытом и хваткой ничего такого, что могло бы навредить фирме, не пропустила бы.

— Так что с автомобилем? — настырный мужик буравил Владимира глазами. — В моем договоре сказано, что я могу выбрать машину в «Кентавре». Так? Но со мной должен быть ваш представитель. За этим я и пришел.

— А с кем из агентов вы работали? — нашелся Владимир Георгиевич, в надежде быстро и безвозвратно сплавить мужика, уже становящегося нудным.

— Белецкая.

— Лена, — строго выдохнул в селектор генеральный. — Белецкую. Ко мне.

— Так она месяц как уволилась, — прощебетала Леночка.

— Хорошо, свяжись с отделом, кому передали ее договоры?

— А там никого уже нет. Рабочий день закончился.

— Хорошо, — отключил связь Рыбаков. И улыбнулся, поднимая глаза на посетителя. — Вообще-то ничего хорошего. Рабочий день закончен. Все разошлись по домам. Может быть, завтра?

— Как — завтра? — изумился мужчина. — Во-первых, надо эвакуировать автомобиль. Во-вторых, я должен сегодня в ночь уехать в Москву. У меня утром важная встреча. Вы что, отказываетесь от выполнения своих обязательств?

— Да что вы! — вскочил Рыбаков. — Бог с вами! — И смешно замахал руками, словно отгоняя от себя даже саму мысль о том, что «Центурион» может что-то не исполнить. — Что там у нас по договору? — И снова нажал селектор. — Зою Сергеевну ко мне.

Клиент с восхищением оглядел вошедшую женщину и даже помягчел лицом, что Владимир Георгиевич отметил с несомненным удовлетворением и даже с некоторой ревностью.

— Это — наш финансовый директор, — представил Рыбаков. — Зоя Сергеевна, что там у нас за договоры с возмещением в двадцать четыре часа?

— Есть такие, — подтвердила Рита. — Немного, но есть. Наше ноу-хау. Неужели с вами случилась такая беда? — участливо взглянула она на клиента.

— Представьте, — мужчина шутливо развел руками. — Попал.

— Ну ничего, — обласкала его улыбкой Рита. — Мы свои обязательства всегда выполняем. Правда, Владимир Георгиевич?

Рыбаков энергично, как лошадь, затряс головой.

— У вас гарантийка с собой? — снова улыбнулась посетителю Рита.

— Конечно, — протянул он ей пакет с документами.

Рита профессионально быстро выбрала нужную бумагу, положила на стол перед Рыбаковым.

— Нужна ваша подпись и печать.

Генеральный размашисто расписался, демонстрируя полное доверие к главному финансисту и абсолютную состоятельность «Центуриона». Рита лично вышла в приемную, чтобы поставить у секретарши печать. Вернулась, протянула фирменный бланк клиенту.

— Пожалуйста. Выбирайте автомобиль. И — удач на дороге. Надеемся вас вскоре увидеть.

— Обязательно! — заверил мужик, просто пожирая глазами красивую черноглазую блондинку с роскошной фигурой. — Я вернусь послезавтра и сразу к вам.

— Пойдемте, я вас провожу, — предложила Рита, не обращая внимания на поскучневшее лицо Рыбакова и его по-детски поджатые губы. — Или, может быть, чашку кофе?

Клиент не успел ответить ни да ни нет, как в приемной мужским басом взорвался домофон:

— Это «Центурион»? Открывай скорее! Начальник на месте?

— Ну вот, — мягко улыбнулась Рита, — видите, к нам снова клиент, так что извините, кофе с вами я выпить не могу — дела.

— Спасибо. — Мужчина задержал в ладони ее тонкую руку. — Надеюсь, у нас еще будет время.

— Конечно, — подтвердила Рита, сторонясь, чтобы пропустить в приемную плечистого короткостриженого коротышку с дымящейся сигаретой в зубах.

Рыбаков, не успевший расспросить Риту о чудном договоре с суточным возмещением и о том, как отразится это на финансовых делах фирмы, снова оказался один на один с расстроенным и раздраженным клиентом.

— Короче, — коротышка вдавил в пепельницу окурок и тут же сунул в рот новую сигарету. — Ты тут генерал, да? Я это… Короче, ну… Ночевал у подруги. Ну там выпили, то да се. В обед просыпаюсь — тачки нет. А ведь точно помню, где ставил, — под окнами, прямо на газоне. Еще соседка орала, что цветочки ее гребаные помнутся. Какие цветочки, в натуре? Снег только сошел! Еще и травы-то нет!

Рыбаков терпеливо слушал, плохо вникая в путаную речь коротышки, морщась от табачного дыма, заполонившего кабинет, и проклиная Трудовой кодекс, благодаря которому он, генеральный директор, вынужден был исполнять работу простых клерков — своих страховых агентов.

— Короче. — Коротышка положил перед Рыбаковым пластиковую папочку. — Тут все бумажки — и ваши, и ментовские.

— Так вы в милицию уже обращались? — поморщился Владимир Георгиевич.

— Понятное дело! Куда ж без них, родимых! А толку-то? Короче, давай так. У нас там по договору или тачка, или деньги в течение суток. Мне лучше деньги. Там все реквизиты указаны, завтра с утра переведи, чтоб без базара. — Посетитель поднялся. — А уж с ментами сам разбирайся. Найдут — не найдут, мне по барабану.

— А автомобиль-то у вас какой? — тоскливо спросил Рыбаков, подозревая, что такой фрукт на приличной машине ездить просто не может.

— «Бэха» «шестая», новье, — сообщил коротышка. — Месяц назад из Москвы пригнал. — И пошел к двери. Уже открывая, однако, обернулся. — Слышь, ты, «Центурион», деньги прямо с утра отправь. И смотри, чтоб без фокусов.

Владимир Георгиевич вдруг нехорошо вспотел. Вытащил из прозрачной папочки немногочисленные бумаги. Отыскал договор. На последней странице красовалась его личная подпись. Размашистая, красивая. С виньетками и вычурными загогулинами. Помнится, он тренировался пару месяцев, чтобы автограф вышел солидным и ни на кого не похожим.

Страховой договор был точно таким, как и тот, что унесла с собой Зоя. Тройная сумма страховки. Страховая премия в течение двадцати четырех часов по требованию клиента. Полная стоимость автомобиля…

— Что? — У Рыбакова заломило виски. — Сто сорок три тысячи евро?

— Лена, — тыкнул он в селектор, — срочно Зою Сергеевну ко мне.

— Она ушла, — кокетливо сообщила секретарь. — Только что. Но не прощалась, сказала, что еще вернется.

— Найди по мобильному! — проревел Владимир Георгиевич. — Пусть срочно возвращается. У нас — ЧП!

Он еще раз просмотрел договор. В качестве агента фигурировала та же Белецкая.

Белецкая… Белецкая… Кто ж такая? — пытался вспомнить Рыбаков. — Этих девочек-агентов — уйма. Меняются как перчатки. Не уследишь! Да он и не следил. Это дело кадров. А они под началом Зои. Белецкая…

— Лена, — снова воткнулся он носом в селектор, — кто такая у нас была Белецкая?

— Здрасте! — язвительно отозвалась Леночка. — Забыл? Диана. Та самая, что в постель к тебе прыгнуть хотела. Ох, я ей морду-то поцарапала!

И тут он вспомнил! Конечно! Такая эффектная девица, ростом чуть ли не выше него, с ногами от ушей. Она ему сразу приглянулась, да и он ей — тоже. Конечно, ее фамилию он и не знал. А внимание обратил, когда она договоры на подпись принесла. Ленка против нее — гадкий утенок! Понятно, что такую роскошную особу он пропустить не мог. Договоры подписывал, а сам на ее ноги пялился. На ней еще кожаная юбчонка была в облипочку. Так, интим прикрыть, да и то не совсем. Тут же пригласил ее попить кофе в бар, чтобы, так сказать, поближе познакомиться с новым работником. Кофе, соответственно, сдобрили коньяком, и тут его Зоя срочно вызвала на работу. А ведь Диана эта уже согласилась! И он уже почти добрался до теплой ложбинки меж ее ног, исследуя шелковистость колготок. Они тогда вернулись на работу, и он попросил, чтобы Диана подождала в машине. Даже двигатель не глушил. А она, идиотка, долго ждать не стала и нагло приволоклась вслед за ним, прямо в кабинет. Тут Ленка все и просекла. Пока он в бухгалтерии вместе с Зоей что-то утрясал, секретарша устроила этой самой Диане дикий скандал. Крики на весь офис было слышно. Он, конечно, понял, в чем дело, но вмешиваться не стал. Не царское это дело, пусть девчонки сами разберутся. Разобрались. Когда он освободился, ни той ни другой уже не было. А дома Ленка закатила ему грандиознейшую сцену! Естественно, он сделал вид, что ни при чем. Мало ли кто ему на шею вешается! Что же теперь, и кофе не попить?

Значит, это та самая Диана. Диана Белецкая. Может, отомстить решила?

— Где Зоя Сергеевна, нашла? — рыкнул он в селектор.

— Мобильный вне зоны, — доложила Леночка. — Вовусик, может, домой поедем? Я соскучилась.

— Отстань, — отмахнулся директор. — Ищи Зою Сергеевну. Скажи, чтоб возвращалась срочно. Срочно, поняла?

Уже заканчивая фразу, он услышал, как в приемной затренькал дверной звонок.

Вернулась, — обрадовался Рыбаков. — Слава Богу! — И шумно выдохнул скопившийся в легких воздух. — Сейчас все выяснится, и он поедет домой. Отдыхать. И пусть Ленка как следует его расслабит. Заслужил.

* * *

— Ну что, расслабилась? — Зоя заглянула в комнату, откуда только что вышел поджарый сухой массажист.

Подруга блаженно раскинулась на топчане. Розовое после сауны и массажа лицо, гибкое загорелое тело.

— Ритуль, какая же ты все-таки красавица! — не удержалась Зоя.

— На себя посмотри, — довольно мурлыкнула Маргарита. — Что у нас с весами?

— С весами у нас все хорошо, — доложила подруга. — Минус три килограмма.

— Так, рыбка моя, — Рита приподнялась на локтях, окидывая Зою взглядом, — ну-ка сбрось простыню! Повернись! Вот что я тебе скажу: хватит худеть.

— Так я же не нарочно, — пожала плечами Зоя.

— Ясное дело! Только от этого не легче. Ты уже и так дошла до сорок шестого, хватит!

— Как? Сама же знаешь, ем нормально, сплю — тоже, а все худею и худею.

— Потому что — нервничаешь. Все никак со своей бедой расстаться не можешь.

— А ты? — грустно улыбнулась Зоя.

— И я, — согласилась подруга. — Надо пить лекарство.

— Таблетки? — обмерла Зоя, мгновенно вспомнив темную землю, усыпанную белым конфетти.

— Еще чего! Травки, только травки, — сообщила Рита. — Сегодня и начнем. И вообще, пора нам с тобой о деле подумать. Товарный вид мы приобрели, боевой раскраской овладели, вполне можно выходить на тропу войны. А то, боюсь, нашим благоверным жизнь уже манной небесной кажется.

— Так мы же с тобой так ничего и не решили.

— А я про что? Пора решать. Итак, сегодняшний вечер посвящаем мозговому штурму.

— Давай, — неуверенно согласилась Зоя, плохо понимая, что они могут придумать такого, чтобы отомстить своим бывшим мужьям.

Вариантов они уже перебрали множество, да ни на одном так и не остановились. А время, между прочим, шло. После той памятной запойной недели отщелкал целый месяц, и на дворе стоял морозный снежный декабрь.

Сама мысль о мести казалась Зое столь же неосуществимой, сколь и желанной. Владимира, бывшего мужа, конечно, очень хотелось наказать. Не за измену и даже не за предательство — с каждым днем обида становилась все более зыбкой. А вот боль от унижения, ощущение растоптанности и выпачканности не проходило. И каждый день, стоя под душем, Зоя пыталась смыть с себя эту липкую омерзительную пленку, которую образовали уничижительные фразы и интонации Рыбакова. Он перечеркнул всю ее почти сорокалетнюю жизнь, сделал никчемным и обманным то, что она любила, то, чему радовалась, что ценила и берегла. И теперь Зоя ощущала себя новорожденной, явившейся на свет вопреки всему и всем и оттого совершенно ненужной. Несчастным младенцем, которого выбросили погибать на вонючую помойку, даже не позаботившись умертвить, чтоб не мучился.

Иногда, с удивлением следя взглядом за порхающими снежинками, она вдруг припоминала, что это — снег. А ночью на небе высыпали звезды. Яркие, крупные, как осколки елочных игрушек после бурного праздника.

Снег был пушистым. И, наверное, мягким. Раньше Зоя любила ловить на перчатки снежинки и разглядывать их совершенный узор, заново удивляясь фантазии природы. И звезды. Она могла любоваться на них часами, сочиняя сказочные истории о чудесной жизни там, в далеких сверкающих мирах. Или представляя, как она бежит по звездам, словно по камешкам, выступающим из холодной речки. И эти камешки горячие-горячие. Поэтому бежать по ним надо быстро. Чтоб не опалить ступни…

Теперь же ни то ни другое ее абсолютно не трогало. Словно эти привычные приметы, которыми полнилась ее прошлая жизнь, исчезли вместе с ней, и нужно было заново привыкать не просто к новому образу жизни, но и к тому, что у каждого природного явления существовали свои имена — снег, звезды, ветер. Однако нынче за словами ничего не стояло. Как и за их изображением. Просто слово. Просто снег. Просто звезды. Как картинка из детского словаря. Ткни пальцем — проткнешь насквозь хоть звезду, хоть снежинку. Не ощутив ни холода, ни тепла. Потому что за словами — пустота. И вся жизнь — пустота.

В другой же раз Зоя вдруг вспоминала знакомое слово и, неожиданно соотнося его с тем, что видели глаза или ощущало тело, замирала от страха, будто даже слово, даже легкая, стремительно тающая звездчатая снежинка на черной перчатке способны были вернуть ее в тот недавно пережитый кошмар. Потому что все они были приметами того времени, той жизни, с которой она однажды без всякого сожаления решила расстаться.

Она не знала, что с ней происходит, и об этих своих метаниях и страхах не говорила даже Рите, переживая все в себе, но, когда первый испуг проходил, на поверхность вдруг выскакивала злость и начинала больно стучать костлявым кулачком в виски: отомсти! Отомсти! Отомсти!

Зоя удивленно прислушивалась к себе, обнаруживая эти новые, незнакомые и настойчивые позывы, пыталась уяснить, откуда они берутся с такой настырностью и постоянством, да так ни до чего и не докопалась. Зато определенно поняла: пока она не накажет Владимира (месть — неправильное слово, несоответствующее), пока не заставит его страдать, хотя бы вполовину так, как страдала сама, покоя ей не будет. И наказание — тоже неправильное слово! Она же не Господь Бог, чтобы наказывать! Просто она должна сделать так, чтобы он понял, насколько человеку может быть больно. Не ей, Зое, а просто человеку. Любому. В том числе и ему.

Куриное филе с овощами. Фруктовый салат. Густой духовитый кофе в чашках-наперстках. Бежевые тяжелые портьеры на окнах, толстый тканый ковер под ногами. Тепло, уютно, спокойно.

Квартиру они привели в порядок буквально в считаные дни. Мебель, понятно, покупать не стали, кроме изящного сервировочного столика на колесах, но вот портьеры и ковер — святое. И, конечно, посуда. Оказалось, что обе женщины имеют одну и ту же слабость — хорошая посуда.

— Знаешь, Зойчик, что я подумала? — Рита сделала маленький глоточек кофе. — Для того чтобы все сделать правильно, нам нужно точно знать, что происходит в наших бывших конторах.

— Как?

— Вопрос.

— Ну не лазутчиков же засылать?

— Почему бы и нет… — Рита задумалась. — А может… Зойчик! — вскочила она на ноги, чуть не сбив изящный столик. — Кажется, я придумала!

Зоя прижала к пылающим щекам холодные ладони. Отчего-то этот Ритин возглас, такой радостный и обнадеживающий, показался ей гонгом, возвещающим о близком несчастье.

— Зоя, — подруга уставилась на нее сияющими глазами. — Нам не надо привлекать никаких лазутчиков. Ты досконально знаешь свою фирму и свое дело, я — аналогично. Значит, ты должна пойти в «Озирис», а я — в «Центурион».

— В смысле? — оторопела Зоя. — Что я забыла в твоем «Озирисе»? Я же сифилис от прыща не отличу!

— А тебе и не надо. Для этого врачи имеются. Я там чем занималась?

— Чем?

— Тем же, чем и ты в своем «Центурионе», — финансами, отчетами, развитием.

— То есть ты хочешь, — Зоя начала соображать и снова похолодела от нехорошего предчувствия, — ты хочешь, чтобы мы заменили друг друга?

— Ну! Здорово я придумала?

— Здорово, — согласилась Зоя, — а зачем?

— Что — зачем?

— Зачем нам подменять друг друга? Цель?

— Во-первых, мы заставим их в нас влюбиться!

— Рит, ты чего? — Зоя покрутила пальцем у виска.

— Подожди, не перебивай! — отмахнулась подруга. — Кто знает наших благоверных лучше, чем мы сами?

— Это ты здорово сказала, — уважительно кивнула Зоя. — Мы их так хорошо знаем, что и предположить не могли, на что они способны!

— Иронизируешь? — хмыкнула подруга. — Значит, включилась. Уже хлеб. Я же о другом говорю. О привычках, о мелочах всяких. Ну что там мужику нравится, на что он западает, как его зацепить. Что в работе смыслит, насколько и так далее.

— Знаешь, — Зоя задумалась, — если так, то мы с тобой должны анализировать их как абсолютно чужих людей. Понимаешь? То есть забыть о своих обидах и, что называется, с холодным носом…

— Умница! — Рита одним глотком допила кофе. — Размышлять о них именно как о посторонних. То есть просчитывать все возможные варианты их поведения и на каждый их шаг иметь, минимум, три готовых решения.

— Думаешь, получится?

— А кто говорил, что будет легко? — парировала Маргарита. — Чтобы мы с тобой — умницы, красавицы, рабочие лошади, в конце концов, не справились с этими… Все-все! — хлопнула она себя ладошкой по губам. — Отныне — ни одного плохого слова. Исключительно с уважением и пиететом. Как они того заслуживают. Чтобы победить врага, его нужно уважать.

— Так что ты придумала? — поторопила Зоя. — Зачем нам внедряться в фирмы?

— Зойчик, — Рита серьезно взглянула на подругу. — Кто создавал «Центурион»?

— Я.

— Кто его раскручивал? Кто ставил на ноги? Кто, в конце концов, зарабатывал деньги?

— При чем тут это?

— Да при том! Это наши фирмы, понимаешь? Наши! И мы просто должны вернуть себе то, что нам принадлежит по праву. То, что нами рождено, выстрадано и выстроено. Ну не убивать же нам наших бывших, в самом деле.

— И как ты это видишь? Как мы там появимся? Здравствуйте, Андрей Андреевич. Я Зоя Романовна. Хочу у вас работать?

— Почему обязательно — Зоя Романовна? — хитро прищурилась подруга. — Можно назваться и другим именем. Например, моим.

— Твоим?

— Слушай! — Рита завелась. — А ведь это — отличный ход! Чисто психологически! Они же у нас не совсем конченые подонки, значит, какое-то чувство вины, пусть остаточное, по отношению к нам присутствует. А потом, все клиенты привыкли, что второе лицо компании — Зоя или Маргарита. И вдруг это лицо куда-то исчезло! А тут появляемся мы. И мало того, что предлагаем свои услуги, так еще и имена те же! Мой — точно клюнет! Сразу столько вопросов отпадает. А если еще эта новая Маргарита с мозгами и вполне способна заменить канувшую в небытие супругу, то…

— Знаешь, мой, пожалуй, тоже, — раздумчиво проронила Зоя, представив реакцию Владимира на роскошную красотку с пшеничными локонами и сливовыми глазами. — А если ты тут же продемонстрируешь свои знания в страховом деле…

— Ну ты же поможешь! — улыбнулась Рита.

— Как и ты мне, — отозвалась Зоя.

— Значит, решено? — Маргарита плеснула из турки еще по глотку кофе. — За успех?

— Погоди. — Зоя отвела ее протянутую с чашкой руку. — Самый главный вопрос: как мы туда попадем? То есть как наши генералы смогут понять, что мы — не просто престарелые красотки, мечтающие о теплом месте и любвеобильном начальнике, а классные специалисты, которые легко заменят их сгинувших жен? Ведь нам надо туда внедриться и замереть, пока не пустим корни, не приглядимся, не обживемся…

— Правильно. Замереть, набраться сил, а потом — прыгнуть!

— Как лев!

— Нет, лучше как тигр!

— Или как рысь. Она долго сидит на дереве, ждет, а потом ка-ак сиганет на шею! Хочу стать рысью. Только — как?

— Давай думать.

Рита еще несколько раз варила кофе, за окнами давно сгустилась стылая ночь, уже и телевизор, работающий почти без звука, чтоб не мешал, замельтешил серо-голубой пустотой, а решения все не находилось.

Они перебрали, казалось, все. От случайной встречи в баре до рекомендации знакомых. От объявления в газете до социологического опроса.

— Черт возьми, — Зоя потерла кулаками уставшие глаза, — было бы у нас хоть одно нормальное кадровое агентство! Дали бы туда свои резюме, разослали бы официальные предложения по предприятиям… Ведь и твой, и мой понятия не имеют, откуда квалифицированные специалисты берутся. И сейчас, наверняка, когда припечет, будут по знакомым работников искать. Найдут каких-нибудь аферисток, загубят фирмы… Мой однажды уже чуть нас по миру не пустил.

— Стоп. — Рита напряглась, как ищейка, почуявшая след. — Стоп. Если такого кадрового агентства нет, его нужно создать!

— Кто создавать-то будет?

— Мы! Немедленно!

— Ритка, ты что? — Зоя резко подалась вперед. — Ты серьезно? Это же — выход! Регистрация у нас — уведомительная. Завтра сделаем документы и можем начинать?

— Зойчик, ты — гений, — восхищенно подняла большой палец Маргарита. — А как назовем?

— Рога и копыта, — засмеялась Зоя. И тут же почувствовала, как гнетущее предчувствие неминуемой беды, которое мучило ее все последнее время, отступило. Растаяло. Испарилось. И на его месте в груди появилась теплая радостная уверенность: у них все получится! И все обязательно будет хорошо!

— Рога и копыта? — весело переспросила подруга. — А что? Очень подходящее название. Особенно для нашего мероприятия. Но мы же должны соблюдать конспирацию? Поэтому наше кадровое агентство мы скромно назовем «РиК».

— «Ресурсы и качество», — подхватила Зоя. — Или «работа и кадры».

— Ага! А можно еще «разум и квалификация». Или «роза и колючка».

— Это про нас с тобой? — хихикнула Зоя. — Тогда, чур, я — роза!

— А меня хоть горшком назови! — Рита вскочила с дивана и закружилась по комнате. — Только надо на чем-то одном остановиться, чтоб не путаться в показаниях, если спросят.

— Я точно проболтаюсь, — весело сообщила Зоя. — Из меня шпионка не получится!

— А, — махнула рукой подруга, — не грузись. Мой Андрей Андреевич из всех существующих книжек прочел только воинский устав. И то очень давно. Так что про «рога и копыта» он вряд ли сообразит. Неси минералку, отметим это дело!

* * *

— Минералочку со льдом? Или горло побережем? — Андрей Андреевич Распопов хорошо знал вкусы своих ВИП-клиентов. — По пять капель, Виктор Петрович? Коньяк? Виски?

— Это у тебя утешительный приз такой? — мрачно глянул на него посетитель. — Типа десерт? Нет, спасибо. А то ко всему прочему еще и язвой заразишь.

— Все шутите, Виктор Петрович. — Распопов совершенно не понимал причины явной раздражительности гостя, а оттого — нервничал. — Как это можно язвой заразить? Она от нервов, от стрессов, от переживаний.

— Ничего не знаешь, — качнул головой гость. — Мужик один Нобелевскую премию получил за то, что обнаружил вирусную природу язвы. А ты, директор медицинского центра, — нервы, стрессы, — передразнил он Распопова. — Хотя что с тебя взять? Кроме этих самых нервов и стрессов, которые ты тут организовываешь. Вместо того чтобы, наоборот, лечить. — Посетитель еще больше нахмурился.

— Я? — оторопел Андрей Андреевич. — Да что случилось-то? О чем вы?

— Ты здесь директор или хрен собачий? — взревел гость. — Если директор, то гнать тебя надо к чертовой матери, а халабуду твою разгонять, чтоб людям жизнь не портила. А если ты еще и хозяин, то я тебе уголовное дело организую. Лицензии лишу и по миру пущу.

— В-виктор Пе-петрович, — Распопов вдруг стал заикаться, — н-не надо лицензии, с-сами знаете, к-как т-трудно. Я… Я…

— Чего разъякался? — сварливо осведомился посетитель. — Знаешь, что рожа в пушку!

— Эт-то с-стиль т-такой. — Директор «Озириса» потер свою стильную щетину, которую в парикмахерской ему тщательно подстригали ровно на два миллиметра. — Ф-французский…

— Ну, где там твой коньяк? — требовательно уставился на растерянного Распопова важный гость. — Наливай. И главврача зови. Пусть с этим разберется. — И он бросил на стол хозяина кабинета сложенный вчетверо сероватый тонкий листок бумаги.

Андрей Андреевич одномоментно и взмок, и похолодел. После увольнения супруги, которая числилась главврачом, он, недолго думая, отрядил приказом эту должность себе. Чтобы ни с кем не делиться властью. Однако прочесть даже строчки на мудреной латыни не мог, да и не стремился — не барское это дело. Целый штат дипломированных специалистов присутствует. Для экстренных же случаев… Господи, да откуда в его ведомстве возьмутся эти экстренные случаи? Да и клиенты, учитывая интимность заболеваний, вели себя исключительно приятно, даже заискивающе. И вдруг! И ведь не кто-то с улицы, а помощник мэра, доверенное лицо главы города, наперсник так сказать.

— Что случилось-то, Виктор Петрович? — переспросил Распопов, извлекая коньячные бокалы.

— А ты посмотри, посмотри, — измеряя хозяина кабинета тяжелым взглядом вдоль и поперек, процедил гость.

Директор «Озириса» разлил коньяк, зацепил мизинцем таинственную бумажку, развернул.

Бланк медицинского центра, печать, подпись. Чья? А, доктор Голубева. Ирина Валерьевна. Хороший доктор, молодая, красивая. Такая пышечка, вся в ямочках, как булочка с изюмом. А вот что она понаписала тут между словом «Заключение» и собственной подписью? Нет бы простенько, по-русски. Какого черта эти медики до сих пор за свою латынь цепляются?

— Ну? — рыкнул гость. — Ознакомился?

— Так ведь это… Анализы, Виктор Петрович. — Распопов пытался распознать в тексте хоть одно знакомое слово. — Химия, понимаете…

— То-то я и гляжу, что химичишь ты тут вовсю! Откуда у него сифилис?

— У кого? — обмер Андрей Андреевич, уже подозревая, что по собственной надобности помощник городского главы вел бы себя скромнее.

— У мэра, у кого ж еще? Твой доктор, как его, Гена, крокодил ушастый, уколы ему ставил от гонореи. Так он все это время — ни с кем, даже с собственной женой. Курс прошел, а тут — на тебе! Подарочек! А ему через неделю в Штаты с президентом лететь. Ты понимаешь, чем это грозит?

— Виктор Петрович… — Распопов усиленно вспоминал все свои скудные познания в этой деликатной области медицины. — Но чудес-то не бывает! Может, скрытая форма была, а сейчас — выявилась…

— Я тебе покажу, скрытая форма! — заорал гость. — Развел тут антисанитарию, понимаешь! Твоя скрытая форма могла к нему в кровь одним путем попасть — через шприц!

— Виктор Петрович, да вы что, да как вы можете, — лепетал директор. — Может, ошибка? Может, перепутали? Да я сейчас доктора вызову… Анализы-то у нас анонимные, она и не знает, чья это кровь.

— Зато я знаю, — прошипел посетитель. — Зови своих вредителей!

— Катя, — выглянул в приемную Распопов, напрочь забыв о таком техническом чуде, как внутренняя связь, — пригласите ко мне Голубеву и этого, Гену, крокодила.

— Кого? — изумилась секретарь. — Какого крокодила?

— Нильского! — гаркнул из кабинета помощник мэра.

— Нильского, — повторил Андрей Андреевич.

— Нильского? — еще больше удивилась девушка. — Не помню такого. Новенький, что ли? Из какого филиала?

— О-о-о! — застонал гость, одним глотком выливая в себя коньяк. — Идиот на идиоте! Марков. Или Маркин. Или Марченко. Не помню! Высокий такой, рыжий, в веснушках. Уши как локаторы.

— А, это, наверное, Марухин, Геннадий Николаевич, — сообразила Катерина. — Сейчас вызову. Кого вы еще сказали?

— Голубеву, — свез ладонью с лица обильный пот Распопов.

— Так она уволилась. Вчера заходила попрощаться.

— Понятно, — зловеще проскрежетал гость. — Я не удивлюсь, если еще и этот крокодил уже в Ниле плавает… Значит, так. — Он поднялся, опрокинул над бокалом бутылку, дождался, пока вязкая жидкость заполнила хрустальную тару до краев, тремя огромными глотками опустошил фужер, мазнул по губам ладонью. — Делай что хочешь, хоть сам кровь сдавай, но чтобы за неделю мэр был здоров. И чтобы ни один анализ, понял, — он ткнул пальцем в грудь стоящего навытяжку Распопова, — ни один! Не показал, что у него хоть когда-то хоть что-то было! Да, — остановился он уже у двери, — смотри, если хоть кто-нибудь что-нибудь узнает, взорву здесь все к едрене матери. Вместе с тобой. И твоей шлюхой, — он кивнул в сторону приемной, — которая всем мослы свои показывает и глазки строит.

Глухо шмякнула дверь, и через мгновение под окнами директорского кабинета взревел автомобильный мотор.

— Слушаюсь, — Андрей Андреевич автоматически приложил ладонь к голове, отдавая честь руководству и принимая приказ к безусловному исполнению. Обильный холодный пот ручьями стекал по спине, проникал в ложбинку меж ягодицами и устремлялся дальше, увлажняя трусы и расплываясь неопрятными темными пятнами на седалищном шве светлых брюк.

— Дрюня, что случилось? — влетела в кабинет Катька. — Чего это он так разозлился? Залетел, да? Все они там, в мэрии, такие. По саунам и турбазам с девчонками шарятся. А потом виноватых ищут! Я однажды…

— Уйди… — простонал Распопов. — Крокодил где?

— Не знаю, — пожала плечиком обиженная Катька. — Я администратору передала, чтобы срочно нашел. Ну, Дрюня, ну чего ты так расстроился? — сменила она гнев на милость, сообразив, что у Андрея Андреевича, действительно, неприятности. — Ну ее, эту работу! Поехали домой! Я тебя приласкаю, массажик сделаю, мальчонку нашего развеселю! — И она умело провела руками по начальственному паху, возбуждая острыми коготками мужское естество.

Естество мгновенно отозвалось, заставив владельца затуманиться взором и со всей силой прижать к себе девушку, тараня сквозь собственные брюки и ее юбку худенькое бедро. И Катька уже ловко начала распускать узел модного галстука, второй рукой продолжая настойчиво шарить по напрягшемуся разгоряченному причинному месту, и Распопов, мгновенно обсохнув от давешнего осклизлого пота, задышал ей в ухо горячо и тяжело, повернул ее задом, пригнул к столу и стал спешно расстегивать брюки.

Дверной колокольчик, тренькнув два раза, возвестил о чьем-то приходе. Катька дернулась. Андрей Андреевич, недовольно выругавшись, еще плотнее прижал ее голову к столешнице, стянул колготки вместе с трусиками.

Звонок тренькнул еще раз, одновременно с ним загомонили сразу два телефона — секретарский в приемной и мобильный на столе, и в довесок к этим непереносимым и таким несвоевременным звукам кто-то оглушительно и грубо затарабанил в дверь. Кажется, даже ногами.

— Спроси, кто там, — скомандовал директор секретарю и чуть отодвинулся в сторону, давая ей встать и пройти. Сам, впрочем, не стал застегивать брюк, надеясь на скорое продолжение прерванного удовольствия.

— Кто? — хрипло выдавила Катька в микрофон.

— Директор на месте? — начальственно рявкнул динамик. — Открывай!

— Принесли тебя черти! — сплюнул Распопов, мгновенно признав голос известного депутата и постоянного клиента «Озириса». — Опять, что ли, заразу подхватил?

На самом деле, не проходило месяца, чтобы народный избранник, любвеобильный и шумный, не приносил «на конце», как он сам всегда радостно шутил, очередной подарок от очередной красотки. Депутата такое положение дел совершенно не смущало, напротив, свои визиты в «Озирис» он почитал чуть ли не главным показателем своей мужской состоятельности и неотразимости. Поскольку же годочков народному избраннику было уже немало, хоть еще и не много — дума торжественно готовилась к его шестидесятилетнему юбилею, то свое молодеческое ухарство вице-спикер всячески лелеял и пропагандировал, полагая, что для избирателей его беспримерная удаль — главный козырь безусловной верности состоявшегося выбора и залог предсказуемости выборов предстоящих.

И, кстати сказать, не так уж он был и неправ. Катька, к примеру, всегда встречала его с восторгом и подобострастием, как встречают аленделонов, брэдпиттов и разнообразных леонардодикаприев.

— Шеф, я не понял, — ввалился законодатель, едва Андрей Андреевич успел упечь свое главное оружие обратно в тюрьму штанов. — Кто тут из нас депутат? Кто народ на бабки кидает? Или ты тоже в думу собрался, а на мне тренируешься? О, у тебя тут гости были? — нюхнул он пустой бокал. — Народным избранникам-то осталось хоть на донышке?

Распопов радостно затряс головой, извлекая из шкафа непочатую бутылку. Расслабиться в компании с известным политическим деятелем — это не хуже, чем с Катькой. Тем более что Катька никуда не денется, а у депутата своих дел всегда по горло. Но раз пришел, а еще шутит, значит — уважает. Вот, опять же, о выборах в думу заговорил. Может, и вправду решиться? Что он, хуже этого? Или дурнее? Да он их там в этой думе всех за пояс заткнет. Тем более что столько про них знает. Рассказать избирателям, так поганой метлой выметут из розового законодательного дворца.

Андрей Андреевич приосанился.

— А что, Иван Матвеевич, может, и в самом деле соберусь в вашу компанию! Примете?

— Это смотря сколько заплатишь, — важно проинформировал депутат. — И репутация у тебя должна быть кристально честной. Чтоб ни один комар. Народный избранник — он во всем пример для электората!

Распопов хихикнул, подозревая, что вице-спикер так удачно и, главное, профессионально шутит. Однако депутат столь же напыщенно продолжил:

— За меня, например, пятнадцать тыщ народу проголосовало. Можешь такую ораву представить?

— Никак нет, — честно ответил хозяин кабинета.

— Вот. А если я их всех на тебя натравлю? Скажу, что какой-то там бизнесменишка пытается меня, их депутата, облапошить? То есть вместо того, чтобы помогать мне заботиться об электорате, наоборот, вставляет палки в колеса?

— Камнями забьют! — радостно улыбнулся Распопов, разливая коньяк. Политическая дискуссия, происходящая в собственном кабинете, ему положительно нравилась. Она приобщала его к высшему эшелону власти и делала вполне осязаемым грядущее вхождение в этот самый вожделенный мир кнопочек для голосования, выступлений по телевизору, сверкающих машин с синими мигалками.

— Забьют, — согласился гость, смачно отхлебывая коньяк. — А закусить-то что, нечем?

Распопов, всплеснув руками, выставил блюдечко с нарезанным и уже подвядшим лимоном, развернул шоколадку.

Депутат сунул в рот сразу несколько лимонных долек, сморщился, обсасывая пронзительную мякоть, выплюнул косточки и шкурки в ладонь, снова приложился к бокалу.

— И центр твой разгромят до основания. Или сожгут. И правильно сделают. — Он в упор и уже без всякого смеха взглянул на директора «Озириса». — Потому что надо работать честно. Честно, понял! — И гость поднял вверх указательный палец. — А ты? На ком нажиться решил? На нищих народных избранниках, которые каждую копейку готовы отдать страждущим. Не ожидал от тебя такого.

— Вы о чем? — Андрей Андреевич вдруг снова холодно взмок. Словно и не обсыхал в любовной горячке пять минут назад. И между ягодиц снова стало мокро и противно.

— А ты не знаешь? — удивленно уставился на него депутат. — Благодари мою доброту, что я к тебе пришел, а не в милицию! А то бы уже давал показания как мошенник!

— Иван Матвеевич, да что стряслось-то? — вслух затосковал Распопов, мгновенно вспомнив угрозы помощника мэра.

— Ты мне счет какой выписал? — прищурился депутат. — Не помнишь? За три месяца — почти семьдесят тысяч!

— Ну так вы же сами просили, чтобы препараты были самыми лучшими. Чтоб без последствий…

Андрей Андреевич вообще перестал что-либо понимать. Счет депутату, как и его коллегам, за лечение выписывали, да. И они вносили деньги в кассу. Но возмещать все непомерные траты народных избранников по восстановлению здоровья, утраченного во время особенно тесного общения с электоратом, им должна была страховая компания, с которой существовал тройной договор — страховщики, дума и «Озирис». А уж они как-то там по своим законам получали деньги из бюджета. То есть никто не оставался внакладе, наоборот. Сам «Озирис» этих денег и не видел, они транзитом уходили на страховые счета, возврат за использованные препараты предполагался по истечении квартала, тогда же, когда свои кровные получали обратно и пациенты. Эту схему в свое время предложила бывшая супруга. Она же и разрабатывала договор, и вела переговоры с заинтересованными сторонами. Правда, довести дело до конца не успела, потому как выбыла из славных рядов «Озириса», но пришедшая ей на смену Маргоша не только все завершила, но и страховую компанию выбрала совсем другую, более надежную и грамотную. Как там она называлась? Не то «Центавр», не то «Легион»…

— Вот о последствиях я и пришел поговорить, — веско припечатал депутат.

— Что, неужели и вас того… — Распопов чуть не ляпнул «заразили», но вовремя подавился собственным языком.

— А, оказывается, я не одинок? — ехидно осведомился депутат. — А чего ж ты тогда дурку валяешь? «Что случилось? Что стряслось?» — передразнил он хозяина кабинета. — Ну, что делать думаешь? Кто мне теперь деньги вернет? Я тебе что, Рокфеллер? Или Березовский?

— Так страховщики и вернут, — промямлил Андрей Андреевич. — Договор ведь у нас…

— Договор, говоришь? — переспросил депутат. И вдруг, вскочив, заорал так, что у Распопова ватно заложило уши: — Нет никакого договора! Мой помощник сегодня поехал в этот «Центурион» со всеми бумагами. А они на него глаза выпучили, как на марсианина. Понял?

— Нет, — честно помотал головой директор.

— Чего ты не понял? Липа этот твой договор. Про него там никто не слыхал! И с думой они никогда не работали! И медицинским страхованием не занимаются! И печать на бумажке липовая! И подпись!

— Не может быть, — осел на стол Андрей Андреевич. — Я же сам все подписывал…

— Короче, сколько ты там денег с нас настриг? Все вернешь. В двойном размере. За моральный ущерб. А с этим хренионом сам разбирайся. Кто тебя так подставил. Если, конечно, это не твоя гениальная придумка!

— Разберусь, Иван Матвеевич, — клятвенно прижал к груди кулаки Распопов. — Сегодня же разберусь! И доложу. А деньги, конечно, вернем, не сомневайтесь.

— Сроку тебе — три дня, — сообщил депутат. — За деньгами помощник зайдет. И смотри, сколько там наших у тебя по этой схеме лечилось? Чтоб всем вернул. А то закроем тебя на веки вечные. И передачки некому носить будет.

Он допил коньяк и, не прощаясь, вышел из кабинета.

— Катя! — истерично завизжал директор. — Маргариту Романовну ко мне! Быстро!

— Она по телефону разговаривает, — испуганно пискнула Катька.

— К черту телефон! Тащи ее сюда!

Секретарша исчезла в коридоре, Андрей Андреевич, не закрывая дверей, выбулькал в фужер остатки коньяку и залпом выпил. Уже запихивая в рот лимон, услышал в коридоре у приемной чьи-то шаги.

Маргарита. Сейчас она все объяснит. Это, конечно, просто какой-то сбой. Кто-то чего-то не понял. И он тут же позвонит депутату, отрапортует, что все в порядке. Кстати, еще и мэр… Вот уж точно, беда не приходит одна. Где там этот крокодил? Почему не идет?

— Катя! — снова крикнула он, выходя в приемную.

Дверь открылась, и на пороге вместо Марго, Катерины и крокодила показался совершенно другой человек. Тот, кого сегодня, сейчас, Распопов ни в какую не хотел бы видеть.

— Здорово, — угрожающе выдавил новый гость. — У меня к тебе дело…

* * *

— Что за дело может быть у такого человека к скромным труженикам кадрового цеха? — кокетливо пропела Маргарита, нависая над вошедшим с табуретки, стоя на которой, она поправляла только что повешенную гравюру.

Директор бизнес-центра приосанился, обвел глазами преобразившуюся комнату.

— О! Быстро! Молодцы! Неужели сами все сделали? И обои, и жалюзи?

— Сами, сами! — подтвердила Рита, сдувая с глаз непослушный игривый локон. — В охотку-то чего не поработать? Вы ж нам не кабинет — сарай сдали. Как тут людей принимать?

— Увы, — развел руками мужчина, — я вас честно предупредил — что есть, то есть. Так ведь и оплата соответствующая. Где б вы еще офис в центре за такие деньги нашли?

— Ладно, — улыбнулась Зоя. — Мы не в претензии. Встанем на ноги, что-нибудь приличнее поищем.

— Вот я как раз за этим и пришел, — сообщил директор. — Хочу помочь вам на ноги встать.

— Ну? — спрыгнула с табуретки Рита. — Излагайте.

— Вы же кадровое агентство, так? А у меня с кадрами — полный завал. Хочу вам сделать заказ. Сразу на пятнадцать вакансий.

— Опа! — Зоя изумленно опустилась на раздолбанное сиденье гостиничного стула. — Так мы ж еще и не начали, еще и не открылись официально.

— Вы же говорили, что у вас — банк данных, что клиентура прикормлена, — директор подозрительно взглянул на женщин.

— Именно так, — подтвердила Рита, беря инициативу в свои руки и отсекая Зое возможности влиять на разговор. — Только банк — в компьютере. А тут — все розетки искрят. Включим — сгорит все напрочь. А без компьютера мы — как без рук.

— Так я ж не тороплю, — замахал руками директор. — Не сей же момент! Просто хочу, чтобы моей заявкой вы занялись в первую очередь.

— А деньги? — осведомилась Рита. — Договор, гарантии и все такое…

— Девочки, — улыбнулся директор, — как на духу говорю: денег нет. Гол как сокол. Но! — Он поднял указательный палец. — Предлагаю бартер. В счет арендной платы.

— Идет, — кивнула Рита. — Составляйте официальную заявку. Вакансии, требования, условия. Так и быть, вам — зеленая улица!

— Спасибо! — обрадовался мужчина. — А то меня акционеры задолбали. Будто бы у меня огород есть, где эти самые кадры на грядках растут. Может, вам в помощь кого прислать?

— Электрика, — нашлась Рита. — Прямо сейчас. А то тут у вас с проводкой полный швах. Пусть все проверит.

— Нет вопросов, — уверил директор. — Через пять минут пришлю.

— Ритуль, ты что? — осуждающе уставилась на подругу Зоя, как только за визитером закрылась дверь. — Какая заявка? Мы с тобой фирму для чего создавали? Если мы чужими проблемами заниматься начнем, когда свои решать будем?

— Знаешь, Зойчик, — задумчиво цокнула языком Маргарита, — все, что ни делается, — к лучшему. Если наши «Рога и копыта» зациклятся только на «Озирисе» и «Центурионе», то это будет выглядеть подозрительно. Мало ли что! А если мы нормальное кадровое агентство, то что нам мешает развить бурную деятельность, да еще и денег заработать? Наших-то запасов надолго не хватит. Сколько там осталось?

— Негусто, — вздохнула Зоя, — меньше половины. А у нас с тобой ни зимних сапог, ни теплых пальто. Хороши бизнесменши в осенних курточках в тридцатиградусный мороз! Да и сюда много чего прикупить надо. Факс, ксерокс, мебель, о компьютерах я уж и не говорю. Я подсчитала, останется совсем чуть-чуть. На хлеб без масла.

— Ну вот видишь, — вздохнула Рита. — Значит, помимо всего прочего, придется еще и деньги зарабатывать. Хорошо, что нам с тобой это не впервой.

— Ох, Ритуль, чего-то мне страшновато, — поежилась Зоя. — Одно дело — заниматься тем, что знаешь. Как мы с тобой в прошлой жизни, и совсем другое — новая область. Ни ты, ни я в кадровом деле ничего не смыслим. Не дай бог, подставим хороших людей…

— Не подставим, — уверила подруга. — А опыт на что? А интуиция? А литературу мы с тобой зря, что ли, штудировали? Нет, Зойчик. Ошибаться мы права не имеем. Поэтому — будем пахать. Как папы Карлы. К этому-то нам не привыкать? И нашего директора нам Бог послал. Для обкатки.

Еще через три дня, когда ремонт был окончен, купленную технику установили на столах, и кабинет приобрел совсем уж цивильный вид, Рита вводила в компьютер первую заявку кадрового агентства «РиК» — ночная бригада по обслуживанию бизнес-центра. Дежурные, уборщицы, горничные. Ночной техник — мастер на все руки. То есть четырнадцать женщин и один мужик.

— И где мы ему столько возьмем? — пригорюнилась Зоя. — Кто ж из нормальных теток пойдет на ночную работу? Это же не посменно, а постоянно? И техник. Откуда такого взять? Чтоб не пил и умел и с сантехникой управляться, и электрику знал. Какие там еще требования?

— Английский язык.

— Я серьезно спрашиваю!

— А я серьезно и отвечаю. Смотри сама. — Рита протянула подруге официальный документ.

— Слушай, может, нам для начала бизнес-центру нового директора найти? — Зоя скомкала бумажку и запустила ее в угол. — Это ж надо додуматься: сантехник со знанием английского!

— А требования к горничным видела? — Рита грустно уставилась в окно. — Не старше тридцати пяти, внешние данные, тот же английский… Первая заявка и такой облом, да? Ладно, недельку подержим для порядка, потом откажем. Надо только причины посолиднее сформулировать.

— Нет, Ритуль, — Зоя качнула головой. — Нельзя с облома начинать. Давай попробуем с этой заявкой поработать. Начнем с горничных. Сколько их там надо? Пять? Зарплата солидная, может, нам нанять десять? И пусть работают через день?

— Умница, — похвалила Маргарита. — Раз пять теток найти не можем, будем искать десять. Это по-нашему, с размахом!

— Да не язви ты! — шикнула Зоя. — С мысли собьешь. Что-то крутится в голове, какой-то выход… Слушай, — она радостно воззрилась на подругу, — а если нам студенток-филологинь попробовать? Возраст подходит, внешность подберем, английский — без проблем. Сколотим бригаду, пусть работают по скользящему графику. Да хоть не десять человек, а пятнадцать. Тогда получится ночь через две. Очень даже неплохо! Где они столько заработают?

— Да прямо тут же, — огрызнулась Рита, — без швабр и тряпок. Вон их внизу, в холле, сколько, на любой вкус!

— Ритуль, ну не все же девчонки — проститутки, — пожала плечами Зоя. — Нормальных-то больше, только заработать не могут, а мы им — раз — и предложим!

— Зойчик, вообще-то в твоей идее что-то есть, — задумалась Рита. — А если создать всю ночную бригаду целиком из студентов? И уборщиц, и дежурных? Пусть меняются, чтоб обидно не было. Типа стройотряда в наше время? График — дело нехитрое, было б на кого его составлять. Одно плохо, ответственности у нынешней молодежи маловато. Подвести можем директора нашего.

— Значит, должен быть резерв. Человека три. Причем не за структурой, а внутри.

— Не поняла… — Рита уставилась на подругу.

— Смотри. — Зоя терпеливо взяла чистый лист бумаги и стала чертить на нем что-то вроде схемы. — Вот двадцать человек ночной бригады. Вот бригадир…

На следующий день в десять утра они обе сидели в приемной проректора педагогического университета, дожидаясь запаздывающего хозяина.

Беседа с доктором наук, пожилым, лет семидесяти, рыхлым, седым, но очень живым и веселым мужчиной вышла не очень длинной, но очень забавной.

Проректор быстро пробежал глазами четыре листочка текста, врученные Ритой. Радостно уставился на женщин.

— Слушайте, милые девушки, это же гениальная идея! Гениальная! Конечно, ректорат пойдет навстречу таким студентам! Особенно если это будет полностью наша бригада! Конечно, никто не будет засчитывать им это как прогулы! Очень, очень здравая мысль! — Он с явным удовольствием переводил глаза с Зои на Риту и наоборот. — Чувствуется, что кадры — ваша стихия. А я и не предполагал, что у нас в городе есть такие грамотные структуры. Вы уж меня, старика, простите, но ваш юный внешний вид поначалу не располагал к серьезности восприятия. Ошибся! — Он радостно засмеялся. — Сколько живу, столько ошибаюсь в красивых женщинах. Вы для меня так и остались самой большой и самой чудесной загадкой. С ней и умру. Чтобы там, — он показал пальцем на потолок, — было чем заняться.

— Когда нам зайти за окончательным ответом? — поднялись подруги.

— Считайте, что вы его уже получили. — Давайте лучше продумаем, как и когда мы устроим собрание студентов?

— Лучше не собрание. — Зоя улыбнулась. Давайте для начала вывесим объявление и посмотрим на реакцию.

— Умница! — Профессор восторженно посмотрел на женщину. — Пишите и вывешивайте.

— А у нас уже написано. — Рита извлекла из папки несколько готовых листков. — Срок — три дня. Хватит на обдумывание, как считаете?

Проректор энергично затряс седой шевелюрой, а потом вдруг спохватился:

— Дайте неделю! Сессия уже началась. Ребята бывают в университете не каждый день. Обидно будет, если кто-то упустит свой шанс только из-за того, что не вылезал из библиотеки.

— Сто сорок семь. — Зоя уныло положила на пачку последний листок с заявлением. — В семь раз больше, чем требуется. И как теперь из них отбирать? Собеседование с каждым проводить, что ли?

— Ну да, — грустно согласилась Рита, — устроим среди кандидаток в уборщицы конкурс на знание Шекспира в подлиннике.

Они разложили заявления по стопочкам. Сначала — на мальчиков и девочек. Потом — по курсам. Следом — на живущих в общежитии и местных.

— Извините, снова задержался! — шумно ввалился в приемную проректор. — Но на этот раз — по вашей милости!

Подруги переглянулись.

— Ну, пошли ко мне, — профессор отечески приобнял их обеих за плечи. — У меня к вам поручение ректора.

Поручением оказалась официальная заявка университета кадровому агентству «РиК» на поиск предприятий и организаций, где могли бы быть востребованы студенческие бригады. Именно бригады, а не отдельные студенты.

— Завтра жду от вас договор, — улыбнулся проректор. — Причем не разовый. Долгосрочный. То, что вы разработали и предложили, очень интересно нашему вузу, очень! А теперь, если вы сейчас не очень ограничены во времени, приглашаю вас на чай. К ректору. Он ждет!

* * *

— Не ждали? — хмуро улыбаясь, поинтересовался вошедший, задвигая мощным плечом растерянного Рыбакова в его же собственный кабинет.

— Вы ко мне? — Владимир Георгиевич, конечно, сразу узнал гостя.

Не мог не узнать. Они не были знакомы, но, как и любой уважающий себя бизнесмен, живущий в этом городе, директор «Центуриона» хорошо представлял, кто именно рулит закулисной жизнью областного центра. В ночных клубах и казино приятели неоднократно показывали ему этого дородного вальяжного мужчину, сообщая непременным шепотом, что это сам Лева Черный, правая рука смотрящего — Царя — Дмитрия Царькова. Под Царем находилась вся городская развлекаловка, с десяток ресторанов, казино, ночные клубы. Он владел автозаправками, парой заводов, сетью супермаркетов и еще черт знает чем.

Когда-то давно Царь честно отбыл несколько сроков за сущую мелочовку — драки, хулиганство, кражу, потом усиленно занялся рэкетом, впрочем, без последствий, а в последние годы остепенился и стал вполне добропорядочным бизнесменом. Солидным и уважаемым, как и многие его товарищи по многотрудному преступному цеху. Царь был непременным участником всех крупных городских и областных мероприятий, спонсором детских спортивных школ и всяческих соревнований. В прошлом году он даже учредил свой личный Кубок по дзюдо, и ходили упорные слухи, что на очередной турнир в качестве гостя пожалует сам глава государства, дескать пообещавший это лично Царю во время совместного отдыха в Сочи.

Лева Черный — бывший полковник КГБ-ФСБ, по всем данным числился не просто правой рукой всесильного Царя, а еще и руководил его личной службой безопасности.

Давно, кажется по осени, бывшая супруга, Зоя, как-то испуганно сообщила Рыбакову, что бандиты (так она, дура, их называла) застраховали у них несколько своих машин. Вроде кто-то из агентов приходился кому-то из них родственником, ну и уговорил братков. Зоя тогда чуть ли не со слезами советовалась с Владимиром, как отказаться от этих клиентов. Чем возмутила его до крайности. То ли не сообразила, дуреха, что это — прямой путь к бизнес-вершине, то ли по привычке боялась этого мира, не понимая, что Царь и его команда — давно уже не бандиты, а, наоборот, люди, дружба с которыми от этих самых бандитов и отгородит, и убережет.

Рыбаков в своих тайных мечтах много раз представлял себе ситуацию, когда сам Царь или тот же Лева придут к нему получать страховку, вот и будет прекрасный повод познакомиться. А то и, чем черт не шутит, подружиться. Конечно, своим банно-преферансным приятелям Владимир давно по секрету сообщил, что машины Царя застрахованы именно в «Центурионе», чем тут же поднял свой рейтинг в их завистливых глазах.

Правда, случая познакомиться лично все не представлялось, и вот — на тебе!

— Проходите, Лев Давыдович, — расправил плечи Рыбаков. — Такой дорогой гость, какими судьбами? Коньяк? Виски?

— В рабочее время не пью и другим не советую, — отрезал гость. — Я по делу.

— Прошу, — расплылся директор «Центуриона», — присаживайтесь. Слушаю вас. Может быть, кофе? — спохватился он, снова вскакивая.

— Сиди, — взглядом пригвоздил его визитер. — Если знаешь, кто я, то разговор будет короткий.

Рыбаков солидно кивнул, удобнее усаживаясь в кресле.

— Вот мои бумаги. — Гость протянул прозрачный файл, толсто распираемый изнутри. — «Майбах», прошлого года. Ну, знаешь, наверное, он — единственный в городе. Завтра кончается страховка, так что я очень вовремя успел.

— Конечно, — уважительно кивнул Владимир Георгиевич, счастливо понимая, что клиент хочет продлить договор. — Машина — высший класс! — Он говорил совершенно искренне: серебристое чудо автомобилестроения, длиной чуть ли не шесть метров, оснащенное шестилитровым двигателем, с ослепительным салоном, отделанным алой кожей, не могло не вызвать в сердце автолюбителя чувство упоительного восторга и непременной зависти к его обладателю.

— Ну, — цыкнул зубом Лева. — Потому и пришел сам. Чтоб знал, с кем дело имеешь, и чувствовал ответственность.

— Всегда к вашим услугам, — приветливо кивнул Рыбаков. — Если у вас есть минутка, завершим формальности прямо сейчас, если нет — завезем завтра, куда прикажете.

— Завтра? — Лева поморщился. — Ну да. Сегодня уже поздновато. — Он посмотрел на массивные платиновые часы. — Ладно, давай завтра, только с самого утра. Чтоб я шефу уже часов в десять мог платежку показать. Документы все там, юрист смотрел. И акт, и заявление. Фотографии — штук шесть с разных ракурсов. В общем, все как положено.

— Не извольте беспокоиться, — расплылся в улыбке Владимир Георгиевич, отчего-то заговорив несвойственным ему «высоким штилем». — И договор представим. И счет на оплату выставим. У нас — как в аптеке.

— Ну, с оплатой — это уже твои заботы, — равнодушно бросил гость, поднимаясь с мягкого дивана. — Как ты там разбираться будешь, с кем судиться… Однако думаю, что вряд ли виноватого найдешь. Если уж мы не нашли! Кто в этом бульдозере сидел? Скорее всего, какой-нибудь пацаненок забрался для развлечения. Там же пылища такая, мама не горюй! Мы поэтому не сразу и хватились. Только когда пыль осела. Ладно, пошел. Дела. — Он протянул для пожатия руку. — Приятно познакомиться. Видно, что мужик ты свой. Понимающий. Будем дружить. — И, не дожидаясь, пока расцветший от похвал хозяин кабинета сумеет вымолвить хоть слово, вышел.

Рыбаков откинулся в кресле, вытянул ноги, прикрыл глаза. Картины, всплывающие в голове, превосходили одна другую. И по яркости красок, и по насыщенности событий, в них разворачивающихся.

Вот он, простой русский мужик, Володька Рыбаков, входит в казино, а сам Царь приветливо поднимается навстречу, протягивает руку и ведет его за свой столик. И все вокруг завистливо вздыхают, понимая, что теперь к Владимиру Георгиевичу просто так не подойдешь. Иного полета птица. Высокого.

Или площадка для гольфа в загородном доме этого самого Левы Черного. Говорят, сам губернатор к нему приезжает шары потолкать. Так вот. Приезжает губернатор. А Лева встречает его, подводит к Рыбакову, представляет. Типа: наш человек. Друг. Надо бы в бизнесе помочь. Ну и весь автопарк областной администрации, включая частные машины верхушки, страхуется в «Центурионе». А если еще и имущество к рукам прибрать? Они же следят за всем этим тщательнейшим образом! Охрана, спецслужбы, менты. Волос не упадет. Значит, риска вообще никакого? Считай деньги да езди по казино и ночникам, общайся с приятными людьми.

Ну а кто наехать на него вздумает? Типа, будем твоей крышей. Он тогда так ненавязчиво мобильник достает, нажимает кнопочку и тихонько говорит: «Лева, тут меня пугают…» И тут же передает трубку с Левой этим, недоноскам стриженым, которые так нагло к нему, директору «Центуриона», заявились. Что уже там Лева им говорит — не его дело. Только эти придурки, заикаясь, начинают пятиться задом, опрокидывают по пути стулья и при этом все время лепечут: простите, пожалуйста, шеф, не знали.

Он так ясно представил себе эту картину, что услышал звук падающих стульев. И заикающийся жалкий голосок: «Простите». И следом громкое и удивленное: «Ни фига себе!»

Приоткрыл глаза и увидел в проеме открытой двери Леночку, уставившуюся куда-то в угол. Рядом с девушкой валялся опрокинутый стул.

— Вовусик, ты слышал? — Секретарша округлила глаза, тыча пальцем куда-то в глубь приемной. — Смотри, это же тот мужик, что к тебе приходил!

— Что там? — недовольно осведомился Рыбаков. — Какой мужик? Где?

— Да вот же, в телевизоре! Новости показывают.

Девушка метнулась в угол и прибавила звук.

— Такой автомобиль был единственным в нашем городе, — услышал Рыбаков голос диктора. — «Майбах-мерседес» последней модели, стоимостью более четырехсот тысяч долларов. По информации сотрудников ГИБДД, он принадлежал известному бизнесмену и меценату Дмитрию Царькову. Обстоятельства случившегося выясняются, но в пресс-службе Царькова нам сообщили, что уникальная машина застрахована, поэтому владелец отнесся к происшедшему философски. А теперь о погоде.

— Слышал? — Леночка просто светилась от любопытства. — Разве может машина столько стоить?

— А что там случилось? — Рыбаков почувствовал, как покалывающий горячий свинец заполняет ноги и руки, подбираясь по спине к самой голове, не давая ни пошевельнуться, ни вдохнуть.

— Да непонятно! — сообщила секретарша. — Они на строительство нового казино поехали, а там кольцевую дорогу вроде делают, как раз над карьером. Кто-то сел в бульдозер и спихнул машину вниз. Она летела метров сорок, теперь — всмятку. Представляешь? Вот кто-то попал!

— Кто? — мертвыми губами выдавил директор.

— Кто-кто, кто застраховал, — профессионально оценила Леночка. — Ой… — Она вдруг замолчала, зажала рот ладошкой. — А этот-то чего к тебе приходил? Он что, у нас, да?.. Вовусик! — Она, наконец, обратила внимание на посеревшее неподвижное лицо шефа. — Тебе плохо? Я сейчас «скорую» вызову!

* * *

— Это скорая кадровая помощь? — пророкотал в трубке красивый и уверенный мужской голос.

— Да, — приветливо отозвалась Рита. — Кадровое агентство «РиК», внимательно слушаю.

И, прикрыв трубку ладонью, шепнула сидящей напротив Зое: «Реклама заработала! Звонят по объявлению!»

Зоя, оторвавшись от монитора, перебралась ближе к подруге, чтобы слышать разговор. Первый и долгожданный.

После того как они разместили во всех газетах рекламу своей фирмы, прошла уже неделя. И ни одного обращения! Конечно, работы и так было — завались. Они спешно выполняли университетскую заявку. Но, как справедливо заметила Рита, уговаривая Зою дать рекламу, на чем-то одном зацикливаться нельзя. Бизнес есть бизнес. И он должен расти. Потому что о журавле в небе — в смысле справедливого возвращения активов своих собственных фирм — можно пока только мечтать, а вот синица в руке должна быть всенепременно. Хотя бы для того, чтобы не думать, чем платить за квартиру и можно ли позволить себе на завтрак бутербродик с красной рыбкой. «И потом, — добавила Рита, — нам просто необходимо раскрутить эту новую фирму. Хотя бы для того, чтобы подтвердить, что и те, наши, создали мы, а не наши благоверные, как они сейчас сами себе думают». «Кому подтвердить-то?» — недоуменно спросила Зоя. «Себе, — пожала плечами подруга, — чтоб угрызениями совести не мучиться, когда настанет пора честного отъема неправедно нажитого имущества у незаконных владельцев».

Голос в трубке стлался просто бархатом:

— Вы действительно способны укомплектовать штат целиком?

— Действительно, — вложив в интонацию всю обворожительность своей улыбки, ответила Рита. — Начиная с директора и заканчивая вахтером. Сколько человек вам необходимо?

— Шестьдесят.

— Сколько? — охнула женщина, мгновенно забыв о респектабельной расслабленности.

— Шестьдесят, — хмыкнул звонящий. — Что вы так перепугались? Не привыкли к такому масштабу? Значит, ваша реклама — просто крючок? — Он ядовито вздохнул. — И попал я, судя по всему, в общество «Рога и копыта».

— Слушайте, а как вы догадались? — взяла себя в руки Рита, снова проявляя чудеса актерского мастерства. — Наше название именно так и расшифровывается — «Рога и копыта». Сокращенно — «Рик». Вы имеете что-то против?

Зоя тихонько сползла со стула, закрыла голову руками:

— Рита… боже… ну что ты такое несешь?..

Мужчина же в трубке искренне и громко расхохотался.

— А вы, случайно, не мадам Грицацуева? Голосок очень похож…

— Нет, что вы, — кокетливо хихикнула Рита, — мадам — из другой оперы. Из мебельной. А у нас царство парнокопытных. Либо — золотые телята, либо — мужчины с рогами, отбросившие копыта.

Неизвестный расхохотался еще громче.

— С рогами ходить не пробовал, как и отбрасывать копыта.

— Поможем, — пообещала Маргарита. — Приезжайте. Это — наша специализация.

— Если вы так же хороши, как и остроумны, — хрюкнул мужик, — я готов заключить с вами контракт не глядя!

— Ой, ну что вы, — Рита изобразила счастливое смущение. — В жизни я несравненно лучше. А вы — не глядя. Обижаете, парниша! Просто, боюсь, средств у вас не хватит, чтобы оплатить наши услуги.

— И во сколько же вы их оцениваете?

— Если мы подбираем для вас целиком штат, то это — месячный фонд заработной платы.

— Готовьте контракт, — продолжал веселиться незнакомец. — Буду через полчаса.

— Ритуль, зачем ты так? — укорила подругу Зоя. — Ну разве можно так с клиентами разговаривать? Так мы всех распугаем.

— Да это разве клиент? — Маргарита махнула рукой. — Так, кобель, судя по всему. Позвонил ради интереса, услышал приятный женский голос, ну и не отказал себе в удовольствии пообщаться.

— А если он, правда, хотел нам заказ сделать? Представь, сразу шестьдесят человек… Как бы мы оправдывались? Говорила тебе, скромнее надо рекламу давать. А ты…

— Знаешь, Зойчик, — не отреагировала на критику Рита, — я думаю, нам надо брать любые заказы, даже самые невыполнимые.

— И что?

— Что-что, выполнять, — пожала она плечами. — Этот-то, понятно, не придет. Даже адреса не спросил. Плохо. Но зато мы знаем, что реклама работает. А это — хорошо.

Маргарита ошиблась. Ровно через полчаса, когда женщины и думать забыли о веселом клиенте и занимались заводом строительных пластмасс, соображая, как сформировать для предприятия студенческую бригаду по обслуживанию бытового комплекса и бассейна, в дверь по-хозяйски громко постучали.

— Войдите! — хором крикнули женщины.

— Это «Рога и копыта»? — осведомился знакомый бархатный голос, и в проеме возник крупный вальяжный мужчина лет сорока пяти, в небрежно-стильном светлом кашемировом пальто, жемчужно-сером, словно обсыпанном нерастаявшим снегом. Поверх пальто голубело шелковое кашне, из-под которого выглядывал высокий ворот белого свитера. Не мужчина, а картинка из гламурного журнала. В руках — бордовая роза на длинном, чуть ли не до пола, стебле и коробка конфет. — Здравствуйте. Позвольте представиться: Черный. Лев Давыдович.

— В смысле, когда-то были брюнетом? — невинно поинтересовалась Рита, окидывая взглядом седой короткий ежик незнакомца.

Мужчина оглушительно расхохотался.

Зоя тоже рассмеялась и, совершенно неожиданно для себя, поддержала подругу:

— А фамилия ваша тогда была — Троцкий.

Визитер без спросу плюхнулся в ближнее кресло, положив на стол конфеты и цветок, вытер белоснежным платком заслезившиеся от смеха глаза.

— Я думал, тут одна язва, да забыл про пословицу, что беда не ходит одна. Извините, роза — единственная. Зато конфет — коробка.

— Вот так всегда. — Рита сложила губы грустным сердечком. — Как только хороший мужчина вознамерится подарить нам цветы, так розы непременно заканчиваются. Хорошо, что конфетами из коробки поштучно не торгуют…

Мужчина смешливо и очень внимательно поглядел на женщину. Вытащил мобильник. Что-то быстро сказал в трубку. Слышно было только два слова: «Весь киоск». Снова глянул на представительницу кадрового агентства.

— Контракт подготовили?

— А как же, — легко ухмыльнулась Рита, протягивая визитеру типовой документ, коих они с Зоей на всякий случай заготовили штук пятьдесят. — Реквизиты свои укажите, чтоб мы знали, на кого счет выписать.

— Сейчас мой помощник поднимется и все оформит. Чайком не угостите? — Лев Давыдович небрежно сбросил пальто. — Могу я узнать, как вас зовут, прекрасные дамы? Римма и Катя? Роза и Клава? Рая и Капа? Роксана и Карина?

— Не мучьтесь, — улыбнулась Зоя, упреждая очередную Ритину колкость. — «РиК» — это «ресурсы и кадры». А зовут нас — Маргарита и Зоя.

— Вы, конечно, Зоя, — улыбнулся мужчина. — Ну а вы… — Он восторженно уставился на Риту.

— Шеф, — протиснул в дверь голову молодой кудрявый блондин, — я принес.

— Заноси, — махнул рукой гость.

Парень открыл дверь, приставил к ней стул, чтобы та не закрылась, и стал вносить в кабинет цветы. Ведерко с красными гвоздиками, ведерко с белыми хризантемами. Бадью белых лилий, коробку с готовыми, разнаряженными в гофрированные юбки и сверкающие банты, букетами. Два ведра с розами. Нежно-розовыми и темно-бордовыми, почти черными, как та, что лежала на столе. Последними в кабинет вплыли какие-то крапчатые цветы, оранжевые, на длинных ножках. По форме что-то среднее между ирисом и львиным зевом.

— Все, — доложил парень.

— Все? — удивленно поднял брови Черный.

— Весь киоск, честное слово…

— Вернемся, разберешься, почему так скудно.

— Понял.

— Возьми договор, заполни все, что полагается, и поставь печать.

Не спрашивая ни о чем, блондин взял бумаги и углубился в чтение. Женщины удивленно взирали на заполонившие кабинет цветы, на молчаливо склонившегося над столом парня.

Наконец, Рита не выдержала.

— Это кого же мы сегодня так пышно хороним? — сморщила она свой идеальный носик.

— Вашу прошлую жизнь, Маргарита, — серьезно ответил гость.

— Во-первых, вы не угадали, я — Зоя, а во-вторых…

— Вы — Зоя? — Мужик изумился несказанно, даже растерялся. — Надо же… а я готов был об заклад биться, что вас зовут Маргарита.

— Обычная мужская самонадеянность, — кокетливо пожала плечиком женщина. — Маргариты, они все, — Рита кивнула на Зою, — жгучие брюнетки. А мы, Зои, — женщина легонько взбила чудесные белокурые локоны, потупила глаза, — мы — нежные и трепетные блондинки, романтичные и мечтательные.

— Знаете, а вам бы очень пошло быть брюнеткой, — внимательно глянул на Риту гость. — Не пробовали парик? Какой-нибудь такой, — он сделал неопределенное движение руками, — длинные кудри или, наоборот, черные прямые волосы.

Зоя настороженно следила за диалогом. Он ей не нравился. Очень не нравился! И посетитель был очень странным, и эта неожиданная клумба посреди офиса, да и Ритуля себя вела… как бы это сказать… легкомысленно, что ли… Куда делось все ее неприятие противоположного пола? Откуда это неуемное кокетство? Зачем? Видно же — мужик конкретно запал. Так тем более гнать его надо, чтоб не мешал. Ясно же: или бандит, или богатенький бездельник. Типа их благоверных. Небось тоже — жена пашет, а он цветочки раздаривает! Был бы нормальным, так работал бы сейчас, а не зубы заговаривал! Зоя вдруг очень сильно разозлилась на этого престарелого ловеласа, который одномоментно стал для нее олицетворением всех альфонсов и негодяев.

— Зоя Сергеевна, — сурово обратилась она к подруге, — мы не опоздаем? Нас через пятнадцать минут в университете ждут.

— Да? — удивилась Рита, но, увидев Зоино лицо, подобралась и посерьезнела. — Все, едем.

— Шеф, сумму контракта какую ставить? — вдруг спросил оторвавшийся от заполнения договора блондин.

Рита и Зоя одновременно изумленно застыли.

— А какой у нас расчетный месячный фонд заработной платы? — поднялся из кресла гость. — Вот эту цифру и ставь. — И, подойдя к столу, размашисто расписался на последнем листе документа, подтверждая выгодную сделку.

* * *

— Выгодная сделка, говоришь? — Плотный мужчина с кругло выпирающим обширным животом прижал Распопова к стенке приемной. — Поиграть в кошки-мышки со мной решил? Да я тебя раздавлю, как клопа вонючего!

«А ведь раздавит! — обреченно подумал Андрей Андреевич. — Ему ничего не стоит! Главный врач областного кожно-венерологического диспансера, главный дерматолог области, глава лицензионной комиссии — это официальные титулы. А неофициально… Весь рынок специальных препаратов под ним. Владеет, минимум, семью, это только те, что Распопов точно знает, косметологическими центрами, сетью аптек, частной клиникой…

Маргарита была с ним очень дружна. Кажется, этот олигарх был в нее влюблен. В нее вообще все влюблялись. Словно не видели, что это за стерва! Эх, была бы она тут, так этот Петр Петрович уже ручки бы ей лобызал и в глаза заглядывал, завистливо посматривая на Распопова. И все было бы хорошо».

— Ну, пошли в кабинет, — приказал гость, убирая живот, из-за которого Распопову уже почти не хватало воздуха в собственной приемной. — Значит, выгодно, да? Кому? — почти шепотом и оттого еще более зловеще спросил он.

Андрею Андреевичу очень захотелось завыть. Как подстреленному волку, замерзающему в снежной степи. Вот так же вытянуть морду, упереться глазами в далекое небо и завестись длинно-длинно, на одной ноте. Чтобы в собственных ушах заложило, и чтобы не слышать больше ничего. И никого. Неужели ему на сегодня не хватит? Сначала — помощник мэра со своим сифилисом, потом — депутат, а на закуску еще и этот…

Когда они в последний раз с ним виделись? Да еще при Ритке, осенью он тут ей глазки строил. Тогда же контракт подписали. Тот самый. И что там могло случиться? Деньги за поставки он регулярно перечисляет, это — основная статья расходов «Озириса», которая съедает половину доходов. Но ведь без лекарств и препаратов не обойтись! А тут все проверенное, надежное… Позавчера, кажется, он очередную платежку подписал. Еще жалел, что опять такие деньжищи уходят в чужой карман.

— Петр Петрович, вы меня извините, день сегодня сумасшедший, — просительно развел руками Распопов. — Чем вашему визиту обязан? Неужели мои провинились чем? По настроению вашему вижу: что-то не так.

— Неужели? — ехидно скривился посетитель. — Смотри-ка, как тонко мы чувствуем, когда жареным пахнет! Деньги где?

— Какие деньги? — искренне изумился директор «Озириса».

— Мои деньги, — сквозь зубы объяснил гость. — Или сверку расчетов не ты подписывал?

— Сверку? — Андрей Андреевич задумался. Он ежедневно подписывал много бумаг. Раньше за их содержанием следила жена, а потом — Марго. И той и другой он вполне доверял. Чего проверять-то? Значит, и сверку, про которую говорит гость, он подписал. И, стало быть, ничего такого в ней не было. Надо было подписать, вот и подписал. — Конечно, я, — уверенно кивнул он головой, — а что такое?

— Ты что, идиот? — воззрился на него гость. — Или меня за идиота держишь? Ты цифру своего долга видел?

— Долга? — еще больше удивился Распопов. — Откуда долг? Уж кому-кому, а вам, Петр Петрович, платим в первую очередь.

— Слушай, Распопов. — Посетитель потихоньку зверел, и Андрей Андреевич это озверение мог реально наблюдать. — Я тебя раньше ради Маргариты терпел, все ж таки уникальная женщина была. Уехала, жалко. Во-первых, в городе на одну красивую бабу меньше стало. А во-вторых, я ее замом своим мечтал сделать. Не успел. Но не это главное. Мы с Ритой лет пять работали и ни разу друг друга не подвели. А теперь? Я месяц терпел, два, четыре. Ты что, решил, что я тебя до конца жизни бесплатно содержать буду? Мудак ты, Распопов. Тля поганая. Присоска. Пиявка. А знаешь, что с пиявками бывает, когда их насильно от тела отрывают?

Это Распопов знал. Потому что сам однажды лечился пиявками.

— Петр Петрович, — взмолился он, измученный и испуганный, — да хоть о чем речь-то? В чем я провинился?

Гость бросил на стол какой-то листок.

«Акт сверки», — прочел директор «Озириса». Ниже шли бесстрастные цифры.

Дебет — кредит. Месяцы, начиная с января. Суммы долга.

— Ничего не понимаю. — Андрей Андреевич совершенно искренне развел руками. — Я, конечно, не финансист, а главный врач, — (на эту сакраментальную реплику гость сделал такое лицо, что Распопов пожалел о том, что в принципе знает эти слова — «главный врач»), — но за работой фирмы слежу. Как-никак — генеральный директор.

— Вот именно что «как-никак», — передразнил высокий визитер. — Зови своих финансистов!

— Катя, Маргарита Романовна пришла? — тоскуя о чем-то непонятном, но уже близком и страшном, спросил Распопов.

— Пришла-пришла, — улыбаясь, вплыла в комнату Зоя. — Жду в приемной, когда позовете.

— Как, и вы — Маргарита? — привстал навстречу красивой женщине гость. — Финансовый директор? Почему же мы с вами незнакомы?

— Наверное, потому, что в «Озирисе» все решает генеральный директор. — Зоя очень мило, даже влюбленно, повела глазами в сторону Распопова.

Гость мгновенно поскучнел.

— Ладно. К делу. Вы в курсе, что у «Озириса» большой долг перед основным поставщиком?

— Конечно, — снова улыбнулась Зоя.

На важного посетителя она почти не смотрела. Все ее внимание было приковано к другому мужчине — своему начальнику. Тот, это было очевидно, чувствовал себя неважно, и финансового директора, да просто — влюбленную женщину, сие Петр Петрович уловил сразу, состояние шефа сильно беспокоило. Если бы его не было в кабинете, эта стильная фигуристая красотка уже б, наверное, кинулась к расплывшемуся в кресле придурку и принялась его утешать. Как именно этот процесс происходит, гость, как начальник с большим стажем, знал превосходно.

— И вас, как финансового директора, это не беспокоит? — нахмурился посетитель.

— Нет, — пожала изящным круглым плечом женщина. — Андрей Андреевич всегда знает, что делает. Значит, так нужно в интересах дела.

— Какого дела? — оторопел гость. — Вы что, забыли, какие санкции заложены в договоре? Да я же вас по миру пущу! С молотка пойдете!

Женщина ничего не ответила, по-прежнему влюбленно глядя на начальника. А вот тот неожиданно заерзал в кресле, словно пытаясь выскользнуть из-под этого откровенного, внимательного обнимающего взгляда.

— Маргарита Романовна, насколько я помню, мы регулярно перечисляли деньги по договору…

— Конечно, — согласилась Зоя.

— И где же они? — ехидно спросил гость.

— Очевидно, на счету в банке, — ослепительно улыбнулась главный финансист «Озириса».

— На чьем? — ошалел от такой наглости гость.

— На том, кому перечислены.

— Что это значит, Распопов? — Петр Петрович требовательно уставился на хозяина кабинета.

— Что это значит, Маргарита Романовна? — переспросил тот. — Поясните товарищу. — Сейчас, в присутствии своей правой руки, Андрей Андреевич чувствовал себя не в пример увереннее и лучше. Во-первых, Маргоша сейчас все объяснит. А во-вторых, она так на него смотрит… да ну их к черту, эти платежки!

— Деньги перечисляются в соответствии с дополнительным соглашением на счет третьего лица, — ласково и терпеливо пояснила Зоя.

— Какого третьего лица? — опешил гость. — Откуда третье лицо? Что за дополнительное соглашение?

— Как? — удивилась Зоя. — Оно подписано сторонами еще в декабре прошлого года. И там все оговорено. Принести?

Оба мужчины кивнули одновременно.

Зоя выскользнула из кабинета, окинув на прощание своего шефа нежнейшим и зазывнейшим взглядом, и буквально через пару минут возвратилась с черной толстой папкой.

— Вот, — водрузила она документы на стол, — пожалуйста. Все правильно. Договор, допсоглашение.

Ничего не понимающий гость взял бумагу в руки. Распопов, напротив, откинулся в кресле, лениво и спокойно наблюдая за нервничающим мужчиной.

— Что это такое? — Петр Петрович оторвался от чтения. — Что вы мне подсунули? Что за филькина грамота? Я в жизни ничего такого не подписывал! Хоть бы роспись нормально подделали, мошенники! Ну ты смотри! — Он уставился на Распопова. — Я, конечно, знал, что ты — ничтожество, но что еще и дебил конченый — не предполагал. Ладно. До встречи. — И он тяжело вышел.

— Маргарита Романовна, что там у нас такое? — недоуменно и как-то испуганно поинтересовался директор.

— Не знаю, — пожала плечами Зоя. — Это соглашение еще без меня подписано. Оно мне вместе с договором досталось.

— Значит, Ритка, — зло выдохнул Андрей Андреевич, все сразу сообразив.

— Да нет, — снова пожала плечами Зоя. — Это декабрь, а она в ноябре уволена. Там ваша подпись.

— Дай-ка! — У Андрея Андреевича затряслись руки.

Действительно, на допсоглашении, в котором оговаривались новые условия платежа и реквизиты третьей, не участвующей в договоре фирмы, стояла его подпись. Красивая. С солидным витиеватым росчерком. Такую вряд ли подделаешь. Значит, по этим реквизитам и уходили их денежки? И так — целых полгода? Куда? Кому?

— Что там, в договоре, по штрафам? — немея от кончика языка до пяток, выдавил он.

— Три банковских дня, — сообщила Зоя. — Следом — безакцептное списание. В случае нехватки средств — добровольное возмещение активами «Озириса».

— Ты хочешь сказать, что…

Распопов вдруг почувствовал, как кренится потолок и уплывает из-под локтей гладкая столешница. Вместе со столом уплывал серый канцелярский листок с мудреной латынью, скрывающей стыдный диагноз городского головы, и еще одна бумажка — с цифрой счета, выписанного за услуги народному избраннику.

Подскочившая Маргарита набулькала из стоящей на журнальном столике бутылки вязкий коньяк, протянула шефу:

— Выпейте, Андрей Андреевич…

Распопов сделал большой глоток, поморщился, сильно сжал пальцами пузатый бокал. Стекло сухо хрупнуло, и на бежевые дорогие брюки генерального директора медленно и тяжело стали падать темные крупные капли. Густой резко пахнущий коктейль из коньяка и крови.

Зоя завороженно смотрела, как на мягкой светлой ткани расплываются некрасивые рваные пятна, превращая стильный дорогой наряд в неопрятное рубище опустившегося бомжа.

* * *

— И что мне теперь с этими пятнами делать? Как теперь можно куда-то идти? — Женщина чуть ли не со слезами разглядывала испорченную блузку. — Как бомжиха, честное слово! Зойчик, ты давай дуй в ресторан, чтобы немцы от огорчения не окочурились, а я слетаю домой, переоденусь.

Зоя, не сдержавшись, прыснула.

— Смешно, да? — обиженно надулась Маргарита. — У подруги горе, а тебе — смешно!

— Да нет, — Зоя хихикнула еще раз. — Просто пятна у вас с Распоповым очень похожи! И по цвету. И вообще…

— Да? — Маргарита с интересом обозрела в зеркале собственную грудь с рваной коричневой проплешиной, которую самолично посадила только что, не удержав в руках кофейную чашечку.

Зоя как раз рассказывала ей о последних минутах, проведенных в «Озирисе» с ее бывшим мужем, ну и Маргарита, заслушавшись, развесила уши, а заодно и чашку, в которой оставался вкуснейший кофе с корицей, сваренный специально для нее после массажа.

— Похоже, говоришь? — Она задумчиво погладила изуродованную блузку блестящим, еще пахнущим свежим лаком ногтем. — Так это же другое дело! Тогда пусть будет. Хоть мы с Андреем Андреевичем официально и расторгли брак, и мне, равно как и тебе, присвоена девичья фамилия, все равно, черт возьми, приятно! — Вытянула из сумочки длинный невесомый шарф, нежно-салатный, с редкими бледно-желтыми ирисами, набросила на шею, закрепив чуть выше пятна красивым пышным узлом. Легкий шелк опал на грудь, красивыми складками прикрыв коричневое безобразие. — Вот, — удовлетворенно кивнула Рита. — Иногда я буду приподнимать шарфик, любоваться на пятно и вспоминать, что сегодня — самый счастливый день моей жизни.

— Ты серьезно? — со странной интонацией спросила Зоя.

— Абсолютно! — тряхнула пышными локонами подруга. — Пошли?

Чопорные торжественные немцы ждали женщин в холле отеля.

— Наконец-то! — кинулся к ним Иоганн. — Мы уже отчаялись!

— Разве мы опоздали? — легко вскинула брови Рита.

— Нет, конечно, нет, — поспешил объясниться Отто, — просто у влюбленных время прыгает!

— Что делает? — переспросила Зоя.

— А кто тут влюбленный? — удивленно уставилась на немцев Рита.

— Я! — сказали мужчины в один голос, одновременно двинув себя в грудь кулаками.

— Просим, — почтительно нагнул голову Иоганн, — наш столик нас уждался.

— Заждался, — смеясь, поправила Зоя. — Хотя «уждался» звучит жалобнее.

Она с интересом оглядывалась вокруг. Ни в этом ресторане, ни в самом отеле Зоя и Рита раньше не бывали. Это был новый, открывшийся на Рождество гостиничный комплекс с ласковым названием «Ладушки», о котором много судачили в городе. Дескать, и разрешение на его строительство стоило многомиллионной взятки, и держат его бандиты, и в ресторане сплошные наркоманы и проститутки, а в номерах, что ни день, совершаются страшные убийства. По крайней мере именно такие слухи приносили на хвосте гостиничные служащие бизнес-центра, где кадровое агентство «РиК» снимало офис.

На деле «Ладушки» оказались очень уютным местом. Холл отеля в виде бревенчатой русской горницы встречал счастливым духом свежеиспеченных пирогов, вышитыми полотенцами в веселых красных петухах и сверкающими деревянными столешницами, на которых пыхтели всамделишные самовары и аппетитно золотились булочки, бублики, пирожки.

Любой вошедший в холл мог присесть к столу, испить душистого чаю со свежайшей булочкой. Вот только войти сюда мог далеко не каждый. Плечистые мордовороты на входе в странной синей форме и круглых, с красным околышком, фуражках сверлили глазами входящих не хуже современного рентгена. Да еще и ненавязчиво проводили за спиной гостя какой-то гибкой проволокой на длинной ручке. Только после этого перед вошедшими в прозрачный тамбур открывалась вторая дверь. Собственно в холл.

Вряд ли при таком контроле здесь можно безнаказанно безобразничать, — с удовлетворением отметила Зоя.

Ресторан, куда они вошли по домотканому веселому половику, оказался просто сказочным. По центру — круглая площадка для танцев с деревянными лавочками по окружности, как деревенский пятачок, а вокруг — в виде уютных деревянных избушек — отдельные кабинки. Официантки в высоких кокошниках. Официанты в лакированных сапогах гармошкой и лихих картузах с лохматыми красными розами за ушами.

Лубок. Картинка из детской книжки сказок. Или из мультика. Очень похоже.

— Вы тут бывали? — спросил Иоганн.

— Нет, — замотали головами женщины.

— А мы тут как первый раз в марте оказались, так и решили, что останавливаться будем только здесь. Очень достойное место, — похвалил Отто. — Отличный сервис, спокойно, безопасно. А кухня! — Он мечтательно закатил глаза. — Пальцы обсосешь!

— Правильно, — одобрила Рита. — Чего их облизывать, раз вкусно. Лучше уж всю пятерню в рот и…

Немцы удивленно застыли, соображая, какую промашку они допустили на этот раз.

— Пальцы облизывают! — пожалела их Зоя. — А обсасывают совсем другое. Косточку, например.

— Вот! — радостно согласился Иоганн. — А я чувствую, что-то не то, а сам понять не могу. Надо русские сказки почитать, чтобы язык вспомнить. Лучший способ! Вы любите сказки?

— Еще бы, — кивнула Рита. — У нас вся жизнь — сказка.

— О, да, — важно согласился Отто. — Вы сейчас развиваетесь такими темпами, просто как в сказке.

— Добрый вечер, — подошел к их кабинке элегантный красивый мужчина в строгом темном костюме. — Рад вас видеть, — обменялся он рукопожатиями с немцами, легко и вежливо склонил голову, глядя на женщин, — Сергей Карелин, к вашим услугам. Надеюсь, вам у нас понравится.

Он задержался взглядом на Зое, слегка, на долю секунды, почти незаметно, а у нее как-то странно завибрировало и задрожало в груди, словно слабо дернули и тут же отпустили тонкую невесомую струну. Движение окончилось, а волнение осталось.

— Хозяин комплекса, — кивнул на уходящую прямую спину Иоганн. — Очень уважаемый человек. Мы с ним давно работаем. Сейчас хотим открыть настоящий русский ресторан в Гамбурге. Похожий на этот.

— У вас же полно русских ресторанов, — удивилась Рита. — В Европе они в каждом городе есть, сама видела.

— Есть, да, — согласился немец. — Но ненастоящие. А Сергей поваров своих привезет, и продукты будут ваши, местные. Мы изучили вопрос, это будет очень выгодно. Очень! Наши повара никак не могут научиться делать настоящий русский борщ и как это, забыл… мясо в желе…

— Холодец? — подсказала Зоя.

— Да-да, холодец. С вашим соусом из хера.

— Из хрена, — засмеялась Рита. — Это растение. А если соус из этого самого делать, то прогорите вы со своим рестораном!

— Я все время путаю, — совершенно не смутился Отто. — Великий русский язык. Буквы-то одни и те же.

— Бедненький, — жалеюще улыбнулась Рита. — За столько лет жизни в России в самом главном не разобраться, это ж надо умудриться! Стоит крепко подумать, нужны ли нам такие партнеры.

Отто смущенно хихикнул, прикрыв рот ладонью, а Иоганн, покраснев, сказал:

— Простите нас. Шутить на чужом языке гораздо труднее, чем просто говорить.

— Ну и не шутите, — разрешила Рита. — Мы люди серьезные, чего зубы понапрасну скалить?

За столом шел легкий непринужденный разговор, Рита продолжала обмениваться с будущими партнерами кокетливыми колкостями, на которые Дыня Иоганн реагировал восторженно и влюбленно. Зоя же, постоянно ощущая на себе заинтересованно-жадный взгляд Отто, все никак не могла отделаться от странного чувства, что весь этот вечер, все эти лубочно-бревенчатые изыски придуманы исключительно для того, чтобы разбудить в ней, Зое, что-то забытое, замаскированное, почти умершее, но страшно важное. Едва ли не самое важное во всей ее жизни.

Заиграла гармошка. Одиноко и печально. Невидимый музыкант осторожно вел простую мелодию, перекрывая веселый ресторанный гомон, и на особенно высоких нотах казалось, что вот-вот гармошка не выдержит собственного напряжения и разрыдается отчаянно и горько, оплакивая незадавшиеся судьбы, печали и неудачи всех тех, кто по случаю сегодня оказался в этом зале. Впрочем, может, этот надрыв понимала только Зоя, потому что вокруг царило прежнее легкое веселье. Внезапное и острое ощущение абсолютного одиночества выскочило откуда-то сбоку, пронзив наискось тело от левой коленной чашечки к правому плечу.

Зоя почувствовала, как к глазам из самого горла вдруг поднялась горячая неукротимая волна, и, боясь расплакаться неизвестно от чего, она быстро встала, нервно улыбнувшись:

— Мне надо выйти…

Рита, мгновенно уловившая состояние подруги, выскочила за ней.

— Что, Зойчик? Что случилось?

— Ничего, — вздернула плечи Зоя, — сама не знаю. Просто накатило что-то…

— Отходняк, — больше себе, чем подруге, пояснила Рита. — Слишком долго мы шли к этому дню. — Обняла Зою за плечи. — Потерпи, миленький. Часок еще посидим и поедем.

— Куда это собрались наши самые красивые гостьи? — услышали они вдруг за спиной шутливый баритон. — Неужели вам у нас не понравилось? Скоро начнется программа, она — наша гордость, не уходите, это очень интересно, правда…

Элегантный хозяин заведения стоял у колонны и чуть смущенно улыбался. Ослепительная рубашка, мягкий, чуть приспущенный узел бордового галстука, прозрачные светлые глаза, то ли голубые, то ли серые, кустистые, словно приклеенные, черные брови. Эти брови как раз и мешали определить настоящий цвет глаз. Как густой бурелом, затенивший лесное озерцо, они подавляли цвет, делая его прозрачнее и светлее.

— Мы никуда не спешим, — приветливо отозвалась Маргарита. — И кухня у вас просто превосходная…

— Рад слышать, — склонил голову хозяин. — Приятного отдыха.

— Интересный мужик, да? — кивнула в уходящую спину Рита. — Сразу чувствуется класс. И сила. А брови, обратила внимание? Как у Брежнева!

Зою ощутимо шатнуло, будто кто-то невидимый резко толкнул ее в спину. Она споткнулась, стараясь удержать равновесие, вцепилась пальцами в рукав Ритиной блузки.

— Да что с тобой? — перепугалась подруга. — Побледнела как простыня и на ногах не держишься. Тебе плохо?

— Это он, Ритуль, — пересохшими губами пролепетала Зоя. — Это он. Я узнала…

— Кто — он? — встревожилась Рита. — Ты о ком?

— Хозяин… Это тот самый Карел, помнишь? Ну у которого порезали колеса…

— А ты не спутала? — Маргарита осторожно довела подругу до мягкого низкого диванчика. — Откуда тут быть тому Карелу? Да и общалась ты с ним всего ничего. Пару минут. Как узнала?

— По бровям, — обреченно выдохнула Зоя. — Ты сама сказала, как у Брежнева. Все.

— Что — все? — встревожилась Рита. — Что нам этот Карел? Ты его раз в жизни видела, сейчас случайно — второй. Больше и не встретитесь никогда.

— Да нет, Ритуль, — грустно усмехнулась Зоя. — В этом мире случайностей нет, сама знаешь. Вторая встреча и ровно в тот день, когда мы с тобой все задуманное осуществили. Цикл закончился. Понимаешь? От полного уничтожения до полной победы.

— И что? — Рита настороженно вглядывалась в подругу, плохо понимая, о чем она говорит. И сама Зоина реакция, странная, необъяснимая, и теперешние ее слова, а главное, выражение лица — потерянное, жалкое, жалобное… — Зойчик, родная, что с тобой? Ну хочешь, сбежим прямо сейчас? Ну их к черту, этих немцев с их партнерством! Нам заказов и так хватает. Пошли?

* * *

— Что значит «хватает заказов»? Как бизнесмен бизнесмена, я вас не понимаю!

— Нам хватает, — хмуро повторила Рита, глядя мимо мужчины, застывшего темным бревном на фоне светлого окна. — Не для того мы создавали собственное агентство, чтобы ложиться под кого-то.

— Заяц, — мужчина нежно и осторожно провел вытянутым пальцем по женскому плечу, — неужели ты до сих пор не привыкла к законам природы? Каждая женщина рано или поздно под кого-нибудь ложится.

— Так, — ноздри у Риты побелели, глаза сузились, превратившись в две полыхающие оранжевым горячим огнем доменные щели, — а ну пошел отсюда! Давай-давай! И чтоб ноги твоей больше тут не было! Если еще раз явишься, я на тебя охрану натравлю!

— На меня? Охрану? — Мужчина оглушительно расхохотался.

— Не веришь? — Рита сняла телефонную трубку, щелкнула три раза по кнопке «3». — Срочно! Номер шестьсот четырнадцатый!

Охранники — два молодцеватых рослых мужика с черными дубинками и расстегнутыми кобурами — прибыли довольно быстро, минуты через три-четыре. Все это время Рита металась по кабинету и шипела, как рассерженная кошка, а мужчина с веселым любопытством наблюдал за ней, явно любуясь ее резкой и гневной грацией.

— Вызывали? — застыли охранники в двери, внимательно и профессионально оглядывая кабинет. — Наткнулись взглядом на сидящего мужчину, вытянулись по стойке смирно:

— Какие будут указания?

— Это у меня указания! — постаралась переключить их внимание на собственную персону Маргарита.

Охранники не отреагировали, продолжая преданно жевать глазами Ритиного гостя.

— Вы по чьему вызову явились? — крикнула рассерженная женщина. — Быстро выведите этого мужчину и больше в центр не пускайте.

Охранник, стоящий ближе, вдруг покрылся крупной испариной. Второй, переминаясь с ноги на ногу, опустил глаза.

— Слышали? — повторила Рита, для верности топнув ногой, обутой в изящный новый сапожок.

— Ребята, — поднял глаза на охранников мужчина, — в чем дело? Почему не выполняете распоряжения заказчика? У вас в инструкции что сказано?

Секьюрити громко и недовольно засопели.

— Ну? — Рита пошла на застывших мужчин тараном. — Ну? Я долго буду ждать?

— Идите, ребята, — махнул рукой гость, — обычная проверка. Все правильно сделали.

— Что? — взвилась Маргарита.

Но за охранниками уже закрылась дверь.

— Вот так вот, — развел руками гость. — Кофе бы, что ли, налила. Сколько шипеть можно? Не змея ведь… А все укусить норовишь.

— Слушай, Лева, чего тебе от нас надо? — тихо спросила Рита, отводя глаза в сторону, чтобы не видны были выступившие в них слезы обиды. — Чего ты прицепился как банный лист?

— Заюшка. — Мужчина пересел за стол и оказался против Риты глаза в глаза. — Ну что ты с собой так борешься? Просто войну объявила на уничтожение. Два месяца за тобой хожу, как телок на веревке, вздохнуть боюсь, чтобы тебя не потревожить. Я ж не мальчик…

— Это видно, — согласилась Рита.

— Да и ты не девочка…

— А вот это не твое дело.

— Не мое, — согласился гость. — Девочки вообще — не мое. Я к девочкам совершенно равнодушен. У меня жене — двадцать три. Я с ней уже пять лет живу! Так что теперь меня больше зрелые женщины влекут. Поумнел.

— Неужели? — усмехнулась Рита. — После десерта соленого огурчика захотелось? Так зрелых женщин вокруг — только свистни!

— Да не нужен мне никто, — терпеливо, как ребенку, объяснил мужчина. — Никто, кроме тебя.

— Ну, извините, Лев Давыдович, — ернически развела руками Рита, — тут у вас обломчик вышел.

— И не надейся, — ласково усмехнулся тот. — Я терпеливый. Но только в том, что касается тебя лично. А вот по поводу фирмы ты все же с Маргаритой посоветуйся. Она — женщина разумная, спокойная. Ну, не хочешь как структурная единица к нам идти, давай заключим контракт на обслуживание всего холдинга.

— Вот это другой разговор, — оживилась и расслабилась Рита. — А то сразу — слияние, поглощение. Договор обсуждать готова. Но при полном сохранении самостоятельности.

— Зачем она тебе? — недоуменно пожал плечами гость. — Зачем вообще женщине самостоятельность, если рядом есть настоящий мужчина?

— Ну знаешь, — горько ухмыльнулась Рита, — мужик — он птица перелетная. Сегодня в одном гнезде, завтра — в другом. Не уследишь. А нам птенцов выкармливать надо.

— Заюшка, а ведь я так до сих пор и не знаю, что у тебя с мужем произошло.

— И не узнаешь.

— Почему? Должен же я понимать, кому и чем обязан тем, что моя последняя любовь как черт от ладана от меня шарахается?

— Не стоит, Лева.

— Нет уж, извините, давно собираюсь…

— Лева. — Рита встала, подошла к мужчине. Положила руки ему на плечи, прямо и серьезно посмотрела в глаза. — Я тебя прошу: не копайся в моем прошлом. Если ты туда сунешься, а я об этом узнаю, это будет последним днем нашего знакомства. Пообещай. Если ты действительно относишься ко мне так, как говоришь, пообещай.

Черный смотрел на странно побледневшие скулы, резко проявившиеся подглазья, обострившиеся складки у крыльев точеного носа.

Эта женщина вызывала в нем совершенно необъяснимые чувства — дикую щемящую нежность и непобедимое желание уткнуться ей в колени и замереть навечно. Такого Лева Черный не испытывал ни к кому и никогда. Ни к своей первой супруге, которую после развода благополучно сплавил в Америку, ни ко второй — юной и прекрасной, как принцесса из сказки, и совсем не глупой Олечке. Но Олечка возбуждала плоть, не трогая душу. Эта же новая знакомая — наоборот. Он вполне готов был даже не прикасаться к ней. Лишь бы слышать ее голос, видеть, как забавно и мило теребит она свои пшеничные кудри, как мерцают оранжевые искорки в ее черных, без зрачков глазах, когда она улыбается. Ему безумно нравилось с ней говорить. И ее колкости, и попытки сплавить его куда подальше — все было естественным и правильным. Не обижало, не отталкивало и не возмущало.

Тогда, пару месяцев назад, он, озабоченный штатом для нового супермаркета и страшно раздраженный неповоротливостью собственной кадровой службы, случайно наткнулся в газете на зазывное объявление. И позвонил. Зачем? Никогда раньше он этого не делал. Сам не делал. Для этого существовал целый штат помощников и специалистов. Что водило тогда его рукой? Или кто? Потом он услышал ее голос и пропал. Он, Лев Давыдович Черный, бывший полковник главной спецслужбы страны, пятидесяти четырех лет, владелец нескольких предприятий, второе лицо в бизнес-иерархии города, богатый и уважаемый, глупо улыбался при одном лишь звуке голоса этой женщины. А уж если оказывался с ней рядом…

Хотелось по-офицерски щелкнуть каблуками, вытянуться, расправить плечи и сказать что-нибудь очень галантное и изысканное, типа, а не соблаговолите ли станцевать со мной тур вальса?

«Тьфу ты! — сам себя останавливал Лева. — Какой тур? Он и вальс-то в последний раз танцевал в училище, на выпуске, когда впервые нацепил долгожданные лейтенантские погоны. А с тех пор чего только не плясал — и русскую, и цыганочку, и твисты-шейки, и даже как-то ламбаду в дорогом мексиканском отеле, но вот вальс — никогда». А с Зоей хотелось именно вальса. Нежного, как весенний ветер, плавного, как ржаные поля перед жатвой, бесконечного, как море, на которое он мечтал поехать вместе с ней.

Конечно, мысли эти не то чтобы не давали ему спокойно жить, нет. Во-первых, думать об этом спокойно и мечтательно времени особо не было, большие дела требовали большого внимания. Во-вторых, кроме самостоятельного бизнеса у Левы была, так сказать, общественная нагрузка: следить за тем, чтобы в городском экономическом сообществе был порядок. Иногда его приходилось наводить силой. И тогда со своим старинным другом, Димой Царьковым, они решали, кто вмешается в ситуацию на этот раз. Хотя, по честности говоря, кто бы из них ни выступал в роли рефери, результат был одинаковый: полное решение вопросов при безусловном подчинении участвующих в конфликте сторон. То, что в полуторамиллионном городе было сравнительно тихо, по крайней мере на улицах не стреляли и заказная мокруха не тревожила умы и сердца добропорядочных обывателей, было, как официально считалось, заслугой мудрого и хитрого Царя. Лева пребывал в тени. Оттуда было и виднее, и слышнее. Да и возможностей для маневра несравненно больше.

Это только малосведущие в теневом раскладе лохи воображали, что Лева Черный — всего лишь подспорье Царькова, не то правая, не то левая рука его. На самом деле они были на равных. А кое в чем Царь смиренно признавал несомненное превосходство Левы. Может, просто просыпалась в нем генная память о тех странных и сложных днях, когда его в очередной раз упекли в зону по валютной статье, и раскрутил его кагэбэшный майор, Лев Черный. А потом тот же Лев, только уже подполковник, снял с него обвинение в убийстве, за которое рецидивисту Царькову грозила расстрельная статья.

Когда Леву выпихнули на пенсию (спецслужба спешным порядком освобождалась от профессионалов), он, полный сил, молодой, здоровый, оказался практически на улице. С нуля создал службу безопасности новорожденного банка, потом забрал под свое крыло еще один, дружественный, и, когда организовал еще две аналогичные структуры, само собой вышло, что пора объединять все службы в одну фирму и развивать профессиональный учебный центр.

Его детище быстро стало вполне серьезным конкурентом действующим, вернее, бездействующим силовым структурам. Тут и нарисовался Дима Царьков. Уже не уголовник и не рэкетир, а солидный преуспевающий коммерсант. Владелец заводов, газет, пароходов. И предложил работать вместе при сохранении финансовой самостоятельности. После долгих терок, оговорив все до мелочей, они ударили по рукам и ни разу за последние десять лет об этом не пожалели.

С тех пор их бизнес шагнул не только за пределы города и области, но и страны. И в этом не было ничего удивительного. Жизнь текла не совсем чтобы гладко (в России это невозможно), но вполне предсказуемо. И Лева твердо знал, насколько вырастут его активы через полгода, через год, через три. Кадровый контрразведчик, он, конечно, подстраховался со всех сторон, и, какие бы катаклизмы ни сотрясли родную страну, их с Царем имущество пострадало бы мало.

Личная жизнь тоже вполне удалась. С первой женой они расстались мирно, по-товарищески. Она вместе с двумя детьми неплохо устроилась в Штатах, возглавив там Левин же филиал. Второй раз, как и полагается, он женился на юной красавице, которая нисколько не мешала, потому что никуда не лезла. А чтобы девочка не одурела от безделья, Лева, как мудрый наставник, выучил ее в университете финансовому делу и организовал для Олечки аудиторскую фирму, которая на вполне законных основаниях осуществляла положенные по закону проверки Левиного же бизнеса. Словом, все было устроено, и устроено умно. Именно поэтому внезапное появление на горизонте удивительной женщины с удивительным именем Зоя Леву несколько озадачило. Не само появление, разумеется, а собственное к нему отношение.

Черт! — вслух ругнулся Черный. — А почему мне раньше не пришло в голову проверить Зою по своим каналам? Ведь я ничего о ней не знаю. Нюх отказал, что ли?

Нет, напротив, не отказал. Нюх как раз подсказывал, что ничего интересного в Зоином прошлом он не нароет. Чиста и невинна. Но отчего он даже не выяснил, чья она жена и жена ли? И если нет, то кто ее муж и почему развелась? Есть ли дети? Сколько? Почему рядом с ней эта вторая красотка Рита? Тишайшее и нежнейшее существо, красавица с зелеными, как заросшие пруды, глазами? Чем они обе занимались до этой поры? Почему вдруг решили создать кадровое агентство? И как им удалось раскрутить его так быстро? Может, за ними кто-то стоит? Да нет, это он бы уже понял. Так почему, все же, он не сделал сразу, как только познакомился, всего того, что должен был сделать по сути своей профессии и своего характера?

Да потому, — сам с собой хмыкнул он. — Потому что в твоем отношении к Зое это ничего не изменит.

Кем бы она ни была, что бы ни было в ее прошлом, он примет все. Неужели? Не его мысли и не его стиль? Пожалуй. Но, увы, это так. А почему, собственно, «увы»? Ему все равно, что у нее было, когда и с кем. Его интересует она сама. Вся. Начиная от родинки на левом виске и заканчивая всеми ее колкостями. Она его интересует как человек. Очень близкий. Почти родственный. Или…

Или он просто никогда и никого не любил. До нее.

Эта мысль настолько поразила Леву, что он снял со своих плеч женские руки, чуть отодвинул в сторону, чтобы увидеть ее всю, и стал обшаривать удивленными глазами лицо, волосы, грудь… Все в ее облике было совершенно. Словно на великолепной картине. Словно на киноэкране, где показывали женщину его мечты.

— Ты чего? — насторожилась Маргарита. — Мысленно рисуешь словесный портрет для ориентировки?

— Я пойду? — неуверенно произнес он.

Не хотелось говорить. Хотелось — наоборот — запомнить и сохранить это удивительное и незнакомое ощущение встречи с чудом, которое пришло после того, как он все про себя понял.

— Пойду, — уже увереннее произнес он и повернул к выходу.

Вышел, осторожно прикрыл дверь, чтоб не защемить ненароком удивленно тающее «куда?», брошенное вслед Зоей.

Глупо улыбаясь, нажал кнопку вызова лифта и уже в кабине подумал: а навести справки по своим каналам все-таки надо. Мало ли что. Пригодится.

* * *

— Оставь, пригодится! — Андрей Андреевич сграбастал со стола недопитую бутылку коньяка, которую Катька хотела убрать в шкаф.

— Дрюня, — капризно надулась девушка, — ты что, собрался коньяком валерьянку запивать?

— Не твое дело, — отрезал Распопов. — Где Марго?

— Как где? — поразилась Катька. — Ушла, ты ж ее сам отпустил, когда отключаться стал. У нее какой-то деловой ужин.

— А, — вспомнил директор «Озириса», — да. Она же говорила, какие-то партнеры-иностранцы.

Сколько же он сегодня выпил? Да не так уж и много. Совсем не столько, чтобы вот так, как сейчас, взять да и отключиться на двадцать минут. И Катьку перепугал. Что это было? Будто провалился в мгновенный глубокий сон. Это такой обморок, что ли? Как у женщин? От нервного срыва? Или его мужской сильный организм, защищаясь, сознательно отключился, чтобы дать время на восстановление после таких ужасных известий?

Второй вариант был красивым и правильным. Андрей Андреевич с удовольствием прислушался к себе и обнаружил ясную голову и сильное отдохнувшее тело.

Ладно. Сегодня обойдемся без Маргариты. Что она сказала ему там напоследок? Что все поправимо, потому что «Озирис» застрахован от финансовых рисков. Как он об этом забыл? Ритка, наверное, все делала, а он подписал и из головы выкинул. Все-таки она молодец. Уж в чем в чем, а в финансах соображала. Если «Озирис» застрахован, так чего бояться? Пока милиция будет выяснять, что за липовая фирма перекачивала их денежки, этот лекарственный магнат трогать его вряд ли будет. И депутату он как-нибудь объяснит, чтоб подождал с долгом. Ну а потом страховщики все выплатят. Раз договор составляла Ритка, он должен быть безупречным.

Андрей Андреевич сладко потянулся и придвинул папку с документами, оставленными финансовым директором. И тут его обожгло: мэр! Как же он про это забыл?

— Катька, — крикнул он, — крокодил, доктор этот, объявился?

— И не объявится, он в отпуске с последующим увольнением. Вчера в Турцию улетел.

— Ё… — Распопов длинно и умело выругался. — Давай ищи завфилиалом.

— Искала уже, — неохотно сообщила секретарь. — Нету.

— Как это нету? — не понял директор. — Тоже, что ли, в Турции?

— Хуже. — Катька старалась не смотреть на начальника, впялив глаза в плотно зашторенные жалюзи. — Сегодня написала заявление. Увольняется по уходу за ребенком.

— Больше у нас никто не увольняется? — захлебнулся злой слюной Распопов.

— Увольняются. — Катька по-прежнему не сводила глаз с закрытого окна. Будто там специально для нее показывали фильм, от которого она никак не могла оторваться. — Когда вы с этим, ну, фраером областным, сидели, курьер почту от филиалов привезла… — Девушка замолчала, словно не решаясь продолжить.

— Ну? — рыкнул директор. — Что за почта?

— Заявления. От заведующих всех четырех филиалов и ведущих специалистов. Всего тринадцать штук. Чертова дюжина. Вот. — Она положила перед ним стопку листков.

— Ты что, издеваешься надо мной, да? — жалобно спросил Андрей Андреевич, вдруг сообразив, что секретарша так подло и неумело его разыгрывает. — Кать, ну хоть ты мне не добавляй! И так такой день — повеситься можно.

— Ну и вешайся, — пожала плечами девушка. — Все равно полный абзац.

— Какой абзац? Кать? Ты чего? — вдруг перепугался Распопов. — Да все нормально! Утро вечера мудренее. Завтра смеяться над всем этим будем. Сейчас я вот тут в документах разберусь…

— Ладно, ты разбирайся, а я пойду. Мне сегодня к маме надо, — вдруг оторвалась от созерцания окна Катерина. — Обещала. Ночевать не приду, не жди.

— А, — махнул рукой Андрей Андреевич, — катись. Все равно не до тебя.

Он сгреб ближе к себе всю кучу документов, заполонивших столешницу, и, беря по одному, стал внимательно изучать.

Плохо, очень плохо, что Марго оставила его один на один со всем этим, но он ведь понимает, что пока у нее и кроме него есть кое-какие дела. Пока. Временно. Послезавтра закончится ее контракт, он предложит ей… Так, а что, собственно, он может ей предложить? Работу? Она и так у нее есть. Деньги? Но он не миллионер. Конечно, содержать ее он способен, но не на самом высоком уровне. Что остается? «Озирис». Он предложит ей стать совладелицей медицинского центра. То есть хозяйкой. Ну и в нагрузку, — Распопов мечтательно прищурился и даже вожделенно засопел, — он предложит ей себя. Она ведь сегодня вполне определенно дала понять, что очень этого ждет.

Так, диагноз мэра, справка депутата, куча заявлений об уходе, ладно, с этим завтра, не сбегут. Тройной договор, черт бы его побрал, завтра в ментовку обращаться придется. Хорошо, везде свои люди есть. Мужчины, они, хоть в областной думе, хоть в милиции, одинаково природой созданы. А значит, и одинаково подвержены…

Так, вот последний контракт, тот, что принесла Марго. О полном страховании «Озириса» от стихийных бедствий, пожаров, потопов, кражи, злонамеренных действий третьих лиц, финансовых рисков… Ну Ритка ну, молодец! Когда она все это успела состряпать? А ведь он даже и не помнил, что такую ценную бумагу подписывал!

— Вот вам всем, нате! — Андрей Андреевич сложил жирный кукиш и покрутил над столом, направляя острие отполированного ухоженного ногтя прямо в дверь, словно там находились все сегодняшние визитеры. — Распопова съесть хотели? А подавиться? А на коленях потом приползти: Андрюша, друг, выручай! — Он откинулся в кресле, сладко и широко потянулся. — Не родился еще тот человек, что Дрюню Распопова схарчит! Кишка тонка! Так, кто там у нас в страховщиках?

Директор «Озириса» вчитался в титульные строчки документа, пролистнул его весь, остановился на последней странице, задумался, потер лоб.

«Центурион»? Что-то он такое уже сегодня слышал. Где? От кого?

Распопов снова покопался в бумажках, выудил справку депутата с суммой долга.

О страховой компании говорил сегодня только этот. И, кажется, название было тем же. Ну конечно! Вот же придурок старый! Как он там вякнул? Что-то типа: никакого договора нет, полная липа… Сам ты липа! Вот он, договор! А раз этот имеется, то и тот, по возмещению, тоже есть.

Ну власть! Ну ослы перекормленные! Ничего нормально сделать не могут. Хапать, хапать и хапать. Вот и вся их работа! Ладно, я тебе завтра в морду этот договор суну! Сифилитик поганый…

Так, кто там у них в этом «Центурионе» рулит? Рыбаков Владимир Георгиевич, генеральный директор. Ничего такая подпись. Солидная. Видно, мужик стоящий. А что, если ему сейчас позвонить? Вдруг еще на службе? Мало ли, такой же трудяга, как и он, Распопов? Вот, пожалуйста, время восемь, а он еще на работе. Один-единственный. Потому что не просто наемный работник, а хозяин. И все на нем. Чем черт не шутит, вдруг и этот Рыбаков такой же? Тогда тем более ему будет приятно, что не только он пашет, а еще и генеральный директор такой представительной фирмы, как «Озирис», тоже на посту. Может, конечно, он и не хозяин, а так, шестерка, но, судя по подписи, вряд ли. Слишком росчерк уверенный.

Андрей Андреевич еще полюбовался на заковыристо выведенную фамилию партнера, сравнил ее со своей. С удовлетворением отметил, что его, Распопова, факсимиле все-таки внушительней. И по объему больше, и посложнее. Ритка все время смеялась, что, чем круче подпись, тем ничтожнее человек. Дура. Много она понимает. Хотя за контракт ей спасибо. С паршивой овцы хоть шерсти клок напоследок.

Распопов еще раз сверился с договором, уточняя цифры, и набрал номер. Трубку взяли тут же, еще и первый гудок не окончился.

— Слушаю.

— Владимир Георгиевич, если не ошибаюсь? — Распопов разлился в трубке всем бархатом своего вальяжного баса. — Уж простите великодушно, что так поздно! Только когда номер набрал, на часы глянул. Заработался! Нам-то, директорам, закон не писан! Хоть утро, хоть ночь — паши!

В трубке настороженно молчали.

— Ох, простите, не представился! Распопов, Андрей Андреевич, генеральный директор медицинского центра «Озирис», ваш примерный клиент.

Трубка тяжело и прерывисто вздохнула.

— Какая у вас машина?

— Простите, — не понял Распопов.

— Машина, говорю, какая? Что с ней?

— У меня? — Андрей Андреевич смешался. — «Ауди», «шестерка», а что?

— Агент Белецкая?

— Что? — еще пуще изумился директор «Озириса». — Какая Белецкая?

— Неважно. Что у вас, договор на полное возмещение?

— Можно сказать и так, — осторожно согласился Распопов, плохо понимая мрачность тона и подозрительность интонаций собеседника. — Стихийные бедствия, финансовые риски, оплата за лечение.

— Лечение? — взревел Рыбаков. — Я еще и лечение вам оплачивать должен?

— Да не мне, что вы, — Распопов растерялся. — Я здоров, слава Богу, свой штат врачей, сам главный врач. Депутатам нашим областным. У нас с вами тройственный договор.

— Что? — Директор «Центуриона» сорвался с крика на свистящий шепот. — Вы что, издеваетесь? Какие депутаты? Какой договор? Да пошел ты! — И в трубке запаниковали плаксивые гудки.

Андрей Андреевич обиделся. Какой-то там директоришка страховой фирмешки посылает его, генерального директора и хозяина лучшего медицинского центра города? Он к нему по-человечески, как к партнеру, вон какие деньжищи, судя по договору, «Озирис» отвалил за страховку… Кстати, такие деньги только Ритка, дура набитая, заплатить могла. Занимайся он этим сам, наверняка нашел бы компанию солиднее, и взнос был бы ниже как пить дать! А тут какой-то хам, работяга наемный… Ну ладно, ты у меня сейчас попляшешь…

Андрей Андреевич разозлился. Нажал на клавишу повтора, громко сопя, прижал трубку к уху, закурил. На сей раз долго никто не отвечал. Наконец, длинный нудный гудок оборвался, и в трубке тонко выдохнули: «Але». Голос был женский, скорее, девчачий, испуганный и писклявый.

— Милочка, — по-командирски веско и уверенно начал Распопов, — а подскажи-ка мне, как соединиться с вашим самым главным начальством.

— Владимиром Георгиевичем? — переспросила девица. — Он вышел.

— Нет, рыбонька, — Андрей Андреевич добавил в голосе металла, — Владимир Георгиевич мне не нужен. Хозяин у вас кто? Дай-ка телефончик. И побыстрее.

— Так Владимир Георгиевич и есть хозяин, — растерянно пролепетала девчонка. И сказала куда-то в сторону: — Вовусик, тебя.

— Вовусик? — хмыкнул Андрей Андреевич. — Понятно. Юное дарование. А девка — секретарша. Небось дрючит ее за милую душу. Может, и сейчас на работе из-за этого задержался, а он им малину испортил! — Распопов хмыкнул, но тут же осекся. — Чего там эта шлюшка сказала? Этот Владимир Георгиевич и есть хозяин? Опа!

— Слушаю, — голос директора «Центуриона» был предельно усталым и недовольным.

— Это снова я, — предупредил Андрей Андреевич. — Не убегайте от ответственности, несолидно. У меня в руках договор.

* * *

— Какой договор? — первой взяла себя в руки Рита. — Откуда он у вас?

— Да вот же, с вашего сайта скачал. — Хозяин заведения протянул им знакомые листочки. — У меня с кадрами — полный завал, а мне через месяц вторую очередь открывать. Вот я и хотел воспользоваться вашими услугами. А вы тайком сбегаете. Несолидно! — Карелин, заставший женщин уже на выходе из гардероба, заговорщически улыбнулся.

Рита и Зоя застыли, как шпионы, застигнутые при выполнении ответственного задания.

— А откуда вы про нас знаете? — сдавленным голосом спросила Зоя.

Мужчина посмотрел на нее не столько внимательно, сколько восторженно:

— Друг рассказал, ректор нашего университета.

— Ректор? Друг? — в один голос выдохнули женщины и недоуменно переглянулись. Подумали они об одном и том же: если б Карел назвал Царя или Леву Черного, это было б логично. Один мир, одни интересы. Но когда тот назвал ректора, человека не просто милейшего, но — интеллигентнейшего…

— Ну да, — совершенно верно истолковал их реакцию хозяин, — конечно, вы правы! Доктор наук, академик просто не может дружить с такой темной личностью, как я. — Он весело расхохотался. — А между тем мы росли в одном дворе, он учился в одном классе с моим старшим братом, с тех пор и дружим. Кандидатскую у него защищал. Но! — Карел поднял указательный палец вверх. — Я всегда помню, кто он и кто я!

— Кандидатскую? — Зоя смутилась до откровенного горячего румянца, Рита сделала вид, что не может найти в сумочке номерок.

— Может быть, не станете торопиться? — Мужчина снова улыбнулся, не сводя глаз с Зои. — Шеф-повар готовит специально для вас свое фирменное блюдо, мне бы так хотелось вас угостить.

— Что за блюдо? — для порядка поинтересовалась Рита.

— Сюрприз, — по-прежнему сверля глазами Зою, сообщил хозяин. — Неужели вам неинтересно? Обещаю, это нечто особенное! И потом, вы еще не слышали нашу гордость — Петю Величко. Побывать в «Ладушках» и не послушать Петю… А его первый выход через семь минут.

Конечно, и Зоя, и Рита слышали об этом самородке, как называли юношу журналисты, с голосом Орфея и внешностью Леля. Люди, вкусившие его пения, говорили, что это — ангел. Ему предрекали мировую славу и все время пытались сманить то в Москву, то в Питер. Однако певец никуда не хотел уезжать, потому что его возлюбленная еще училась в школе. В общем, история была столь же романтической, сколь и невероятной. Тем более хотелось увидеть и услышать уникального юношу.

Женщины переглянулись.

— Может, задержимся на часок? — как бы между прочим спросила Рита.

Карелин застыл, ожидая ответа Зои. Та лишь пожала плечами, типа: как хочешь, мне все равно.

— Ну и славно! — расцвел мужчина. — Пойду, потороплю шефа.

Дамы вернулись к столу, чем вызвали бурное ликование громкоголосых немцев.

— Зоя, Грэтхен, — завопил Отто, — мы решили, что вы нас кинули!

— Бросили, — смеясь, поправила Рита. — «Кинуть» — на жаргоне наших бизнесменов означает обмануть, навредить.

— Правильно, — кивнул Иоганн. — Вы нас обманывали, когда в переписке сообщали, что будете рады нас видеть и готовы с пониманием отнестись ко всем нашим предложениям.

— Да-да, — страдальчески поддержал Отто, — а сами только вредите нашему здоровью. Мы не можем спать и есть. Я уже похудел на целый килограмм.

— Очень заметно, — согласилась Рита, кивнув на почти пустые тарелки из-под разнообразных блюд, которыми был уставлен стол.

— Вы нас извините, — смущенно улыбнулась Зоя. — Просто у нас некоторые проблемы по работе, был очень сложный день.

— Петр Величко, — объявили в микрофон.

— Грэтхен, — схватил Ритину руку Иоганн, — так давайте поможем друг другу и не будем расставаться до самого нашего отъезда!

— Тсс! — отобрала пальцы Рита и приложила один к губам. — Сейчас вы услышите русского соловья. Потом внукам будете рассказывать, что видели его живьем.

Запела скрипка. Нежно и вкрадчиво, словно пыталась рассказать о чем-то волнующе-тайном, неведомом и непостижимом. Ее голос ветерком пронесся по залу и, сконцентрировавшись в самом центре, поднялся вверх, к сверкающему огнями куполу, вонзился в него пронзительно и мощно, словно стремился, преодолев преграду, вырваться наружу, к небу и звездам. И вдруг, не сумев разорвать крепкие путы потолка и кровли, сорвался, обиженно и горько взрыднул и стал падать вниз, рассыпаясь на ломкие стеклянные осколки. На долю секунды, казалось, воцарилась светлая и прозрачная тишина, и тут же, словно подхватывая последнюю соскользнувшую с вершины ноту, не давая ей упасть и разбиться, возник голос.

Невероятно высокий и в то же время абсолютно мужской, полный, звучный, страстный, он заполонил большое помещение целиком, не оставив ни единой мало-мальски пустой щели. Сильным вольным ветром метался он меж стен, отражаясь от бревенчатых перегородок, столов, посуды, голов, платьев, еды. Не касаясь ничего и сам становясь всем.

Голос пел о счастье, надежде, мечте. О том, чего хочется мучительнее всего на свете и чему никогда не суждено сбыться.

Зоя почувствовала, как откуда-то из самых глубин, из неосознаваемого, потаенного, спрятанного даже от себя, повседневной и привычной, поднялась жгучая горячая волна то ли безумного счастья, то ли, напротив, такой же безумной тоски. В глазах стало колко и жгуче, в носу больно защипало, кожа на голове засвербила, яростно выталкивая из себя короткие волоски стильной прически и взметывая их дыбом.

Женщина подняла полные слез глаза, чтобы не дать соленому крику вырваться наружу, и тут же уткнулась взглядом в чье-то близкое лицо, встревоженное и сопереживающее. В нем как в зеркале отражались ее собственные чувства: смятение и терзание, боль и радость. И еще в нем был немой острый вопрос и немедленная готовность кинуться на помощь…

Карелин, а это был он, поймав Зоин взгляд, смутился и спешно задвинулся за стенку кабины.

Орфей пел недолго, всего три или четыре композиции, Зоя не считала. Да больше и не требовалось. Того накала и буйства чувств, что создавал его неземной голос, больше было просто не выдержать.

Стихли звуки, словно их втянули в себя бревенчатые живые стены, снова воцарилась тишина, еще более светлая и прозрачная. Будто только что прошел теплый очищающий дождь. В центре зала остался юноша. Высокий, тонкий, в белом концертном костюме, с копной длинных льняных кудрей.

Действительно Лель, — подумала Зоя.

И в этот момент откуда-то сзади, может, из соседней кабины, может, с какого-то из столиков, расположенных в затемненной нише, раздался истерично-визгливый женский голос:

— Пой еще! Я плачу!

— Давай! — поддержал женщину солидный грубый бас. — Ой, мороз, мороз!

— Цыганочку! — вклинился другой бас, тоньше и истеричнее.

Зоя не успела даже возмутиться этой бесцеремонности, так грубо и некстати разметавшей хрустальность чудесного голоса, еще звучащего в голове, как послышался грохот падающей мебели, зычный гогот, неровный тяжелый топот, и на площадку, где все еще стоял певец, вывалилась пьяная троица — квадратная в блестящем красном платье тетка и двое дородных пузатых мужиков.

Тетка, подняв почти до колен длинный подол, чтоб не мешался, резво потопала к юноше, размахивая пачкой денег, зажатой во второй свободной руке. Мужики тяжело переваливались следом, покачиваясь и стукаясь друг о друга.

— Ох ты, какой сладенький! — Предводительница впечаталась мощным торсом в неподвижно стоящего юношу, сунула купюры ему за пазуху, жарко и крепко обняла и звучно, на весь зал чмокнула в губы.

Мужики одобрительно загоготали:

— Танька, а слабо тебе его снять?

— Мне слабо? — Тетка оторвалась от юноши, приподняла его подбородок. — Пойдешь со мной? Не пожалеешь!

Зоя обмерла от дикого ужаса, вдруг ее охватившего. Она видела, как побелел и напрягся певец, еще не до конца вернувшийся в реальный мир, каким беспомощным и детским стало его лицо. Неудержимый порыв — защитить, оградить, прикрыть этого мальчика — сорвал Зою с места. Не извинившись, она перескочила через вытянутые ноги Иоганна, запнулась, на секунду притормозила, уцепившись за столешницу, чтобы удержать равновесие, и, ничего не видя вокруг от страха за паренька, ринулась на площадку.

Она почти добежала, почти ухватила за рукав ближнего пузана, как вдруг сильные нежные руки перехватили ее, приподняв, и остановили стремительное движение.

— Что вы, куда? — ласково шепнул Карелин. — Посмотрите, все в порядке.

И Зоя сразу увидела, что вокруг певца роится дюжая охрана, двое оттаскивают упирающуюся и все еще что-то орущую тетку, остальные молча и умело теснят зажатых мощными тисками плеч мужиков.

Певца на площадке уже не было.

— Ох, — смутилась Зоя, осознав полную нелепицу своих действий, — простите. Просто я за мальчика перепугалась.

— Это я виноват, — опустил голову хозяин «Ладушек». — Конечно, не надо было его уговаривать здесь петь. Первый раз — и такая пакость… А вы, оказывается, храбрая, — улыбнулся он Зое, по-прежнему не выпуская ее из объятий. — Единственная из всего зала!

— Да нет, я вообще — жуткая трусиха, — стала оправдываться Зоя, — сама не знаю, что на меня нашло.

Подскочила встревоженная Рита, подтянулись решившие проявить солидарность и мужественность немцы. Теперь гости со всех столиков с любопытством наблюдали за их группой, ожидая нового поворота развлекательного сюжета. Карелин сделал какой-то незаметный жест администратору, и тут же полилась музыка, нежная, обволакивающая. Вместе с первыми аккордами стал медленно тускнеть яркий верхний свет.

— Можно вас? — Не дожидаясь ответа, Карелин развернул Зою к себе и властно повел в танце, удаляясь от застывшей группы.

Иоганн тут же по-хозяйски облапил Риту, уводя ее к противоположному краю площадки. Оставшийся не у дел Отто обиженно застыл, но, немедленно ухватив глазами ближний столик, за которым скучали две молодые девицы, резво подскочил к одной из них и через секунду плавно закружился с нею. От столиков к центру потянулись другие пары, и вскоре дощатый пятачок заполнился до отказа.

Карелин вдруг сделал особенно резкий разворот и, прижав Зоину талию к себе, чтобы не дать женщине потерять равновесие, оказался вместе с партнершей за одной из бревенчатых кабинок. Открыл едва различимую дверь и так же в танце вплыл вместе с Зоей внутрь небольшого помещения.

— Мне показалось, вам надо немного перевести дух, — улыбнулся он женщине, бережно усаживая ее в мягкое кожаное кресло. — Это мой наблюдательный пункт. Здесь нас никто не побеспокоит.

Зоя оглядела небольшую комнату. Два кресла, стеклянный круглый столик, плоская панель телевизора, разбитая на множество равных прямоугольников. В прямоугольниках шла своя жизнь. Один показывал подъезжающие к ресторану автомобили, второй демонстрировал стойку портье и холл, на третьем кружились в танце пары.

— Зоя, — снова улыбнулся хозяин и тут же осекся, поправившись: — Извините, Рита, мне почему-то все время хочется назвать вас именем вашей подруги. Это, наверное, потому, что, когда я вас только что увидел, отчего-то решил, что вы — Зоя. Так и приклеилось. Не обижайтесь, пожалуйста.

— Я не обижаюсь, — отозвалась женщина. И вдруг, совершенно неожиданно для себя самой, спросила: — А вы меня не помните?

— Я? Вас? — Карелин явно смешался. — А мы разве когда-нибудь встречались? Не может быть, я бы не забыл…

— Давно, — Зоя мысленно отругала себя последними словами за этот дурацкий вопрос, — в другой жизни. И я тогда была совсем другой. Сама бы себя сейчас не узнала.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовался мужчина.

— Вы о переселении душ слышали? — нашлась Зоя. — Так это я так неудачно пошутила.

— А, — расслабился хозяин, — а я ведь на полном серьезе стал соображать: где, что, когда. Нет, Рита, я, конечно, намного старше вас, но еще не полный склеротик. Такую женщину, однажды встретив, не забудешь.

— Проводите меня, — поднялась Зоя, — нам с подругой уже домой пора.

— Ну уж нет! — вскочил Карелин. — Я же вам обещал сюрприз! Тем более что как хозяин заведения я должен возместить моральный ущерб. Да и мои немецкие партнеры мне не простят, если дамы так быстро их покинут. Пощадите, не дайте погибнуть международному проекту! — И он дурашливо бухнулся на одно колено, преграждая Зое путь.

— Ладно, — засмеялась женщина, — пойдемте пробовать ваш сюрприз!

* * *

— Сюрприз?

— Да, солнце мое, — Лев Давыдович Черный в торжественном темно-синем костюме с белой атласной бабочкой вытянулся перед Ритой. — Потанцуем?

— Разве тут танцуют? — удивилась та.

— А разве нет? — увлекая ее крепкой рукой в такт легкой музыке, довольно выговорил мужчина.

— Лева, я не хочу. — Рита попыталась высвободиться из властного захвата и приостановилась.

— А сюрприз хочешь? — снова закружил ее Лева.

— Нет, сюрпризов тем более не хочу. — Женщина решительно сбросила навязчивую руку. — Я не люблю сюрпризы.

— Давно? — ухмыльнулся Лева.

— Давно. Всю жизнь.

— Нынешнюю или прошлую?

— Что ты имеешь в виду? — Рита взглянула на него исподлобья, ощутив мгновенный внутренний неуют, острый и тоскливый.

— Мадам. — Черный изогнулся в шутливом поклоне. — Раз вы не хотите танцевать, может быть, пожалуете меня минутой вашего внимания? Вопрос того стоит.

— Нет, — отрезала Рита. — Не хочу. Я домой хочу. Устала. Скажи лучше, Маргариту не видно?

— Ты хотела сказать, Зою? — невинно воззрился на нее Лева. — Нет, не вижу. А Маргариту я тебе сейчас покажу.

Он одним движением развернул женщину к колонне, отделанной зеркальными плитами.

— Вот она, Маргарита Сергеевна Рюмина, в замужестве Распопова.

— Ты… откуда ты знаешь? — Рита почувствовала, как отяжелели руки и ноги, став непослушными и чужими.

— Я же говорю, сюрприз! — Лев Давыдович снова ухмыльнулся. — Сядем, поговорим?

Он отвел едва передвигающую ноги женщину в дальний угол, где за спинами плечистых охранников размещался укромный, стильно сервированный столик. Придвинул стул. Набулькал в высокий стакан минералки, вложил его в Ритину ладонь.

— Глотни, а то у тебя губы от жажды пересохли.

— Зачем? — выдавила Рита. — Зачем ты полез? Я же тебя просила, как человека… ты все испортил!

— Никогда, — серьезно произнес Лева. И очень спокойно пояснил: — Просто я очень не люблю, когда меня держат за дурака. Да и, согласись, нормальное желание — узнать о любимом человеке как можно больше.

— А потерпеть ты не мог? Не мог подождать, пока я сама тебе расскажу?

— А ты бы рассказала? — недоверчиво хмыкнул Лева. — Так я и поверил.

— Рассказала бы, когда бы все кончилось.

— Не верю. — Черный вздохнул. — Я не знаю, что вы там с Зоей Рыбаковой задумали…

— Ты и про Зою справки навел? — зло уставилась на него Рита. — Она-то при чем? Знаешь что, — женщина придвинула лицо вплотную к Левиному, — хоть я трижды дура, что вообще с тобой общаться стала, но учти, Зойку я тебе на съедение не дам!

— А что ты сделаешь? — Лева с любопытством и нежностью взглянул на женщину. — Застрелишь? Отравишь? Задушишь? Хотя насчет последнего я не против, если, конечно, ты задушишь меня в объятиях…

— Не ерничай! — Рита гневно стукнула по столу кулачком. — Зачем шпионил? Что тебе от нас надо?

— Эх! Ритуля-красотуля, — грустно улыбнулся мужчина. — Не поверишь, ничего мне от вас не надо. Честное слово. Просто по профессиональной привычке узнать хотел: кто ты, что ты. Из тебя ведь слова не вытянешь…

— А тебе мама в детстве не говорила, что любопытство — порок? И если человек о чем-то не хочет говорить, то у него на это есть причины? А ты… — Рита махнула рукой. — Кагэбэшник несчастный. В джеймсбонда играешь? И чего ты добился?

— Того, что хотел, — пожал плечами Лева. — Информации.

— Вот и сиди теперь с этой информацией. — Рита встала. Ноги уже вполне оправились и способны были не только двигаться, но и бежать. — Ешь ее, пей, танцуй с нею. Заключай договоры. Дари цветы. Объясняйся в любви. А про меня забудь. Все. Я тебя не знаю, не знала и знать не хочу.

— Сядь! — Лева силком усадил ее на диван и двинул плечом, вжимая в спинку. Теперь Рита практически не могла шевельнуться. — Прекрати истерику и послушай. — Он жадно выхлебал стакан воды, промокнул губы. — Я не вру. Я действительно просто хотел узнать о тебе побольше. Но, когда узнал, конечно, задумался, что происходит. Для чего ты полностью сменила имидж? Зачем вы с Зоей обменялись именами? Почему вы живете вместе, а не в своих квартирах? Ну и, конечно, что ж это за мужики такие, которые влегкую отказались от таких женщин. Согласись, нормальные вопросы? Ну и последнее, что не могло меня не заинтересовать: что именно вы задумали?

— А тебе не приходило в голову, что мы просто объединились, чтобы выжить? — сузила глаза Рита.

— Приходило, — серьезно отозвался Лева. — Поначалу, видимо, так и было. Когда ты еще не была Зоей. Мне сложно сказать, как вы сошлись, в прошлом ваши связи не прослеживаются, скорее всего, вы даже не были знакомы, но потом вы как-то пересеклись и больше не расставались. Я видел Зоину фотографию двухлетней давности. Ничего общего с тем, что теперь. Рыхлая расплывшаяся курица. Да и ты, жгучая брюнетка, выглядела не так эффектно, как сейчас, хотя, честно скажу, с черными длинными волосами ты мне понравилась больше. Вот что вы сделали потом? Пластические операции?

— Нет, — автоматически запротестовала Рита. — Просто взяли себя в руки.

— Ладно. Допускаю. А зачем? Чтобы просто выжить, ничего такого не требуется. Я представляю, на какой диете сидела Зоя, чтоб так похудеть.

— Неделя дикого запоя, — мрачно сообщила Рита. — Два с половиной ящика коньяка. Потом месяц детоксикации. Вот и вся диета.

— Я так и думал, — кивнул головой Лева. — Значит, вас свело общее горе. Но это все равно не объясняет, что вы задумали. Две роскошные молодые бабы! Да вам по новой замуж выскочить, как два пальца! А вы создаете предприятие, да еще какое! Первое в городе. И раскручиваете. И пашете как проклятые. Ради денег? Не думаю. Лично я готов был тебя обеспечивать по самое некуда. У Зои, думаю, тоже в этом смысле без проблем. А вы от мужиков как от проказы шарахаетесь. Ни на приемы, ни в рестораны, ни в ночники — никуда не ходите. Значит, что?

— Что? — тяжело переспросила Рита.

— Значит, у вас есть план. И он настолько для вас важен, что живете вы только им, начисто забыв, что вокруг существует иная жизнь.

— Да, есть. — Рита сильно, до боли, сжала зубы. — И мы его выполним. И ты, как бы ни захотел, нам не помешаешь.

— А я и не собирался, — усмехнулся Черный. — Наоборот.

— Что — наоборот?

— Помочь хочу.

— Не надо, мы сами. Только не мешай.

— Рита, а ты не можешь на секунду представить, что не все мужики — сволочи? Только скажи, и мы твоего Распопова…

— Вот поэтому и не надо. Это мое дело, понимаешь, мое! — Рита, не сдержавшись, почти выкрикнула эту последнюю фразу. Секьюрити, стоявший метрах в трех, обеспокоенно обернулся.

— Не шуми. — Лева махнул охраннику. — Не хочешь — не надо. Но обещай, если будет какая нужда, обратиться ко мне. У меня все-таки опыт не в пример больше. Да и возможности…

— Нет, — отрезала Рита. — Не лезь. Если хочешь, чтобы мы продолжали общаться, — не лезь. Я сама.

— Ну сама так сама. — Лева с грустной нежностью посмотрел на женщину. — Эх, Ритуля, где ж тебя носило все это время? Всю эту жизнь? И думал ли я, Лева Черный, что почти в пятьдесят пять втрескаюсь по уши и готов буду за один лишь взгляд, за одно ласковое слово… — Он обреченно качнул головой. — Ладно. Но в одном ты мне отказать не сможешь, как бы ни хотела.

— В чем?

— В том, чтобы беречь тебя и охранять.

— Как? Бритоголовых молодчиков своих ко мне приставишь?

— Ритуля, вы с подругой влезли на чужую территорию, законов которой вы не знаете.

— В смысле?

— Это — мужской мир. Бизнес, месть, отъем капитала, возвращение предприятий…

— Так ты и это знаешь? — ахнула Рита. — Зачем тогда ваньку валяешь?

— Значит, угадал. — Лева с силой потер виски. — А ведь надеялся, что ошибаюсь.

Рита уткнулась носом в стакан, кроша на коленях в пыль розовую салфетку. Потом подняла голову, и Лева поразился, сколько муки и тоски было в ее прекрасных огромных глазах.

— Не мешай мне, а? — умоляюще прошептала она. — Пожалуйста.

— Не буду, — пообещал он. — Только прошу, когда дойдет до конкретного дела, посоветуйся со мной. Ну как с братом, что ли.

— Ты же бандит, Лева, — болезненно выдавила Маргарита, — ну что ты мне можешь посоветовать?

— Бандит? — Черный тяжело вздохнул. — Наверное. Но не больше, чем все вот эти. — Он кивнул на гомонящую в центре фуршетного зала толпу, в центре которой, как трепетные нарциссы, красовались губернатор и два его зама, почтившие своим высоким присутствием открытие нового торгового центра, персонал которого был полностью укомплектован кадровым агентством «РиК».

— Зоя! — махнула ей рукой вывернувшаяся из-за угла подруга. — Иди сюда!

— Пойдем успокаивать народные массы? — улыбнулся Лева. — А то Зоя Романовна уже тебя ищет.

— Ты обещал! — нахмурилась Рита.

— Значит, выполню, — заверил мужчина. — Пойдем, зачем заставлять людей беспокоиться?

* * *

— А я уже беспокоиться стала, куда ты подевалась, — бросила на подошедших Карелина и Зою внимательный взгляд Маргарита и едва заметно приподняла брови, как бы спрашивая: что? Подруга так же едва заметно повела глазами: все в порядке.

Отто увлеченно хихикал за дальним столом с какими-то девицами, Иоганн влажно и вожделенно пожирал глазами профиль Риты.

— Ну, вы готовы к сюрпризу? — весело спросил Карелин и сделал кому-то знак рукой.

Буквально через секунду в противоположном конце зала показалась удивительная процессия. Возглавлял ее дородный усатый мужчина в белом поварском фартуке и крахмальном колпаке. На вытянутых руках он держал большой поднос с чем-то дымящимся, прикрытым белоснежной салфеткой. За ним внушительной вереницей семенили шестеро или семеро пареньков в таких же колпаках, разве что чуть поменьше размером, и белоснежных же фартуках.

Поварята! — поняла Зоя. — Надо же, как здорово, как в кино!

Шеф-повар важно прошествовал к их столу, степенно склонил голову и водрузил поднос на откуда-то выкатившийся сервировочный столик. Поварята выстроились по бокам. Их оказалось не шесть и не семь, а восемь. По четыре от каждой руки шефа. Первый, ближний справа, держал на вышитом полотенце овальное плоское керамическое блюдо, в центре которого поблескивал крутыми боками даже на вид хрустящий и налито́й квашеный капустный кочан. Вокруг кочана яркими аппетитными горками расположились маленькие, в конопушках чеснока, соленые огурчики, желтые, словно подсвеченные изнутри солнышком, крепенькие помидорчики, соленый же красно-зеленый перец. У края блюда бесстыдно развалился алыми ломтями, выставляя напоказ черные ядреные семечки, соленый арбуз. Соленья выглядели настолько заманчиво и вкусно, что Зоя невольно сглотнула слюну.

У второго поваренка на подносе стояли какие-то керамические плошки, доверху чем-то наполненные. Зоя разглядела лишь сочную горку желто-оранжевой капусты и какие-то крупные узорчатые листья. Третий из свиты шеф-повара гордо демонстрировал блюдо со свежайшей зеленью: среди празднично-летних укропа и петрушки белели головки зеленого лука, выглядывали пики молодых стеблей чеснока, нежно темнела черемша. На подносе четвертого дымился запотевший кувшин.

Поварята, стоявшие слева, держали предметы гигиены: белоснежные салфетки, миски с водой, полотенца. Только один, дальний, отличался набором принадлежностей: на его хохломском блюде золотились деревянные ложки разных размеров во главе со здоровенным, в черных завитушках, половником.

— Ну, — хитро прищурился Карелин, — мой сюрприз не терпит конкуренции! Может, очистим стол?

— Конечно! — восторженно согласился Иоганн.

Тем более что и освобождать-то было нечего. То ли блюда в «Ладушках» были беспримерно вкусными, то ли аппетит у импортных гостей разыгрался не на шутку, однако салатницы и тарелки оказались почти пустыми. А ведь ни Зоя, ни Рита почти ничего и не попробовали. Нельзя. После семи вечера они употребляли лишь воду.

В мгновение ока со стола убрали посуду, перестелили скатерть, водрузив на ее ослепительную поверхность все принесенное великолепие.

— Прошу отведать! — поклонился шеф-повар и одним движением сдернул льняную салфетку с главного блюда. В центре стола обнаружился огромный поджаристый каравай с чудной, в переплетенных косичках, корочкой.

— А что это? — Рита втянула ноздрями невероятно заманчивый дух, исходивший от каравая. — Почему хлеб пахнет мясом?

— Это не хлеб, это — курник, — пояснил довольный Карелин. — Мы отыскали очень старый рецепт. Такой пирог, а внутри… Сами увидите.

— Пирог? — изумилась Зоя, оглядывая высокое, точно повторяющее по форме пышный каравай, изделие. — Как же он пропекся?

— Секрет, — довольно тронул пышный ус шеф-повар. — Ну, отведайте.

Он осторожно поддел ножом верхнюю запеченную корочку, приподнял ее, отделяя от остального пирога, и вдруг одним быстрым движением снял, как снимают крышку с кастрюли. Из недр курника рванул пар. Даже не пар — облако невероятно вкусного запаха, густое и духмяное.

— На первое — супчик, — усач подхватил половник и, зачерпнув невидимую из-за пара внутренность пирога, аккуратно перенес ее в керамические плошки. — Пробуйте.

— Как это — суп в тесте? — недоуменно протянула Рита, погружая деревянную ложку в тарелку. Поднесла ко рту, подула, попробовала. — Господи, вкуснотища какая!

За Ритой волшебный супчик отведали остальные. Вкус густого настоявшегося бульона с разварившейся картошкой был неподражаем.

— Стойте, стойте, — заволновался шеф-повар. — Вот, возьмите! — Он умело разломил румяную «крышку» и вручил ее куски едокам.

Зоя откусила махонький хрустящий кусочек, отправила в рот ложку супа и почувствовала, как удивительное тесто нежно истаяло на кончике языка.

Повар с гордостью наблюдал, как стремительно освобождались тарелки.

— А еще? — показал на обнажившееся донышко Иоганн.

— Все, супа больше нет, — развел руками повар. — Теперь — второе.

Зоя оглядела стол, но ничего похожего на второе блюдо не обнаружила, а потому стала ждать продолжения чуда, уже не сомневаясь, что оно последует.

Глубокие тарелки вместе с ложками убрали, заменив расписными керамическими же блюдами. Положили ножи и вилки.

— Приборы — для вида, — улыбнулся Карелин. — Курник положено есть руками.

Один из поварят разлил из кувшина по стаканам зеленовато-коричневую жидкость.

— Квасок для запивки, — пояснил он.

— Ну, готовы? — торжественно вопросил шеф. Взял с подноса большой нож, почти тесак, и ловко вонзил его в румяный бок пирога.

— Сейчас же все выльется, — охнула Зоя. — Бульон смешается с тестом, корочка размокнет…

Шеф сильными движениями резал пирог. От дымящегося еще центра к краям, как арбуз.

— Оп! — Он убрал руку, и пирог разъехался на одинаковые аккуратные доли. Толстая корочка, слоеная, темная снаружи, ровными полосками меняла цвет от золотисто-коричневого к золотому, желтому, сероватому и, наконец, белому. Белый же цвет уже сливался с впечатанными в него кусками картофеля и аппетитно проглядывающим мясом. Причем все это было плотным, будто спрессованным — никакой жидкости, никакой размазни.

— Можно есть прямо от куска, — пояснил шеф, — но тогда надо чуть подождать, чтоб остыл. А лучше отламывать корочку и ею зацеплять начинку. Так вкуснее.

Карелин с полным знанием вопроса показал пример.

Немец, не дожидаясь остальных, мгновенно сунул в рот кусок курника, задохнулся от его горячего духа, но, справившись, с великим наслаждением проглотил.

— Невероятно! — покрутил он головой. — Я ничего вкуснее никогда в жизни не ел! И объясните мне, как в одном пироге может быть суп и второе?

— Секрет, — серьезно ответил Карелин. — Тайна.

— Но ты у нас в Мюнхене будешь это готовить? — Иоганн потянулся за вторым куском.

— Только по особым случаям, — улыбнулся хозяин. — Допустим, если Зоя с Ритой заедут. Кстати, — он удивленно покосился на пустые тарелки женщин, — а что же вы не пробуете? Это же для вас…

Пришлось плюнуть на диету, принципы, привычки. Дамы переглянулись и одновременно положили в рот по кусочку кулинарного чуда. Потом — по следующему и сами не заметили, как жадно стали подбирать с тарелок оставшиеся крошки.

Карелин, жуя свою порцию, с удовольствием наблюдал за гостями. В основном, конечно, за Зоей.

— Ну как сюрприз, удался? — улыбнулся он.

Зоя лишь восторженно покрутила головой, не в силах выразить чувства словами. Рита тоже промычала что-то неопределенное.

Прожевав, она повернулась к подруге:

— Может, еще по чуть-чуть? Все равно уже нарушили… — и, не дожидаясь ответа, потянулась к курнику.

— И это, называется, партнеры? — образовался у стола возмущенный Отто. — Сами все съели, а я должен умирать с голода?

— Партнеров мы уважаем, — улыбнулся Карелин, протягивая немцу тарелку с громадным куском курника, — и всегда готовы их поддержать!

* * *

— О каком уважении к партнерам можно говорить, если вы на второй минуте разговора посылаете меня, генерального директора, куда подальше? — Андрей Андреевич Распопов удобно расположился в кресле напротив директора «Центуриона».

— Не берите в голову, — повинился Рыбаков — просто день такой сумасшедший. Представьте, три машины всмятку за пару часов! Голова кругом, как выпутываться стану. Может, по пять капель за знакомство?

— Не откажусь, — важно ответил Распопов.

Он был очень горд собой: во-первых, сумел переломить ситуацию в телефонном разговоре с этим хамом, во-вторых, не откладывая дело в долгий ящик, договорился о встрече. Ну и, в-третьих, не стал считаться со своим высоким положением, а сел в машину и сам приехал к этому выскочке. Очень демократично. Как и должен поступать уверенный в себе бизнесмен, который решает вопросы стремительно и продуктивно. Тем более что дело на самом деле не терпело отлагательств. Завтра явятся депутат и этот, главный дерматолог. И тому и другому подавай деньги. А деньги — вот они, в руках этого холеного мерзавца в светлом костюме. И надо сейчас взять инициативу в свои руки, чтоб Владимир Георгиевич, так, кажется, его величают, и пикнуть не смел, а завтра прямо с утречка совершил необходимые платежи в пользу «Озириса».

Как обнаружилось, потреблял Рыбаков, как и Распопов, «Хеннесси». Ровно такая же пузатая бутылка томилась в портфеле Андрея Андреевича. Прихватил на всякий случай, мало ли как разговор пойдет, но доставать передумал: чего бы не сэкономить, раз случай представился?

— Ну, за приятную встречу, — кисло промямлил Рыбаков, не подозревая в этой самой встрече для себя ничего приятного.

— Взаимно, — с достоинством кивнул Распопов. — Надо же, договор между нами действует уже полгода, а видимся впервые.

— Так ведь на то и исполнителей держим, — понимающе пожал плечами Владимир Георгиевич. — За что-то же мы им платим деньги!

— И немалые! — поддержал Андрей Андреевич.

Тему своих непомерных забот и разгильдяйства подчиненных он очень любил. Она поднимала его в собственных глазах до высот начальственной мудрости и неподражаемой терпимости. Судя по реакции директора «Центуриона», тот абсолютно разделял его позицию.

В легком, ни к чему не обязывающем разговоре — прелюдии к серьезному делу — выяснилось, что собственный бизнес они создали примерно в одно время. И почти одновременно поднялись до нынешних вершин. У них вообще оказалось много общего помимо дорогого коньяка: и страсть к светлой стильной одежде, и футбол — оба болели за питерский «Зенит», и ироничное осуждение существующей власти, и безусловная мудрость в принятии своей нелегкой судьбы, которую каждый выстраивал сам, не полагаясь ни на чужие плечи, ни на посторонние волосатые руки. Поперебрасывались знакомыми фамилиями высокого чиновьего люда, демонстрируя собственную причастность к решению городских и областных проблем, посетовали на недальновидность кадровой политики власть предержащих, погоревали о собственных способностях, задавленных глупыми законами и непосильными трудами.

Словом, двое настоящих состоявшихся мужчин нашли общий язык сразу и уже через десять минут чувствовали себя добрыми и давними знакомцами.

— Ну, Андрей Андреевич, — отдав дань деловому этикету, перешел к делу Рыбаков. — Давайте ваш экземпляр.

— А я думал, что вы свой подняли, пока я ехал, — удивился Распопов.

— К сожалению, все уже разошлись, а сам я по чужим кабинетам не ходок, — пояснил директор «Центуриона». — Давайте еще по пять капель и посмотрим, что там у вас.

— У нас, — поправил директор «Озириса».

— Ну да, конечно, — снова широко улыбнулся хозяин, одной рукой разливая коньяк, а второй ловко подцепляя договор.

Включил настольную лампу, чтоб лучше видеть убористый текст. Нацепил модные очки с тонким золотым коромыслом оправы. Быстро пробежал документ глазами, недоуменно крякнул, вернулся к началу и стал читать медленнее, вгрызаясь глазами в каждую строчку. Дошел до конца, долго и удивленно разглядывал печати и подписи, снова вернулся на титульный лист. Залпом выпил все, что находилось в бокале, сбросил на стол очки, потер кулаками глаза и молча уставился на гостя.

— Что-то не так? — гордо задрал модно недобритый подбородок Распопов и демонстративно досмаковал свой коньяк.

— Что-то? — тяжело уставился на него Рыбаков. — Все не так! Где вы взяли эту филькину грамоту? Сами сочинили? И принесли мне? Ну ты даешь! — Владимир Георгиевич перешел на «ты», поскольку ни вежливого обращения, ни его драгоценного внимания, ни уж, тем более, дорогого французского коньяка этот напыщенный придурок больше не заслуживал. — А если я тебя сейчас в милицию сдам? За шантаж и мошенничество?

— Ты что? — оторопел Андрей Андреевич. — Не в себе? Я к тебе по-человечески, сам, лично, не считаясь со временем, а ты… Да я бы мог завтра поутру заслать тебе официальную бумагу и через суд перекрыть все твои счета, чтоб денежки текли прямиком ко мне, пока не расплатишься. В договоре-то именно эти меры предусмотрены!

— Давай, — нехорошо прищурился Рыбаков. — Арестовывай, списывай. Только имей в виду, я такого договора в принципе подписать не мог. Я не страхую предприятия. Тем более от финансовых рисков. Моя стезя — автомобили. И вот уже полгода я больше ничем не занимаюсь. Ничем, понял?

— А подпись под договором чья? — вложив в вопрос все отпущенное природой и усиленное коньяком ехидство, поинтересовался «Озирис».

— Подпись? — «Центурион» пролистнул документ, уставился в его конец. Поднес лист под самую лампу, снова уложил на стол, даже провел по собственным завитушкам пальцем, словно проверяя, не размажется ли. — Вроде моя… — В его голосе звучала растерянность и испуг. — Но я точно ничего такого не пописывал! Да у нас и второго экземпляра нет, — вдруг обрадовался он. — Точно нет!

— Ты же сказал, что не искал. — Распопов с нескрываемым удовольствием наблюдал за тихой истерикой собеседника.

Окажись он на его месте, уж взял бы себя в руки! По крайней мере никакой слабости бы не выказал. А этот… Рассупонился как баба, того и гляди разрыдается. Не можешь бизнес делать, не лезь. А влез — соответствуй.

— Да чего искать-то? — суетливо заерзал в кресле Рыбаков. — Сейчас пойдем в бухгалтерию, все текущие договоры там. Сам увидишь.

— Пошли, — встал Распопов.

Не спрашивая разрешения, выбулькал себе в бокал остатки «Хеннесси», выпил, стянул с тарелки кружок лимона, смачно причмокнул.

— Лена, — крикнул Рыбаков, — открой нам бухгалтерию!

Заскочила накрашенная мартышка, ни кожи ни рожи, Андрей Андреевич и тут поставил себе жирный плюс: Катька-то хоть ростом вышла и ноги от ушей, а эта… Да с такой любовницей на людях стыдно показаться, не то что в приемной держать…

— У меня рабочий день, между прочим, давно закончился, — заносчиво высказалась секретарша, явно обиженная тем, что любимый шеф не привлек ее к приятной беседе в компании такого достойного гостя.

— Не понял, — притормозил Рыбаков. — Кто тебе слово давал? — И обернулся к Распопову: — Вот вам живая иллюстрация к нашему разговору. Стоит чуть-чуть допустить слабину, садятся на шею. Еще и ножки свешивают! — И он смачно припечатал ладонью девичий зад.

Леночка задохнулась от негодования, швырнула на стол ключи и выскочила из кабинета, хлопнув дверью.

— Баба с возу, коню легче, — прокомментировал директор «Центуриона». — Уволю завтра к чертовой матери. Надоела хуже горькой редьки.

— Что? — возникла в дверях девчонка, очевидно ясно слышавшая сакраментальную фразу. — Это я тебе надоела хуже горькой редьки? Да? Да это ты мне надоел, понял! Это я от тебя увольняюсь! Совсем! Навсегда! Пошел ты!

Снова грохнула дверь, и тут же мстительно и громко застучали по коридору удаляющиеся каблучки.

Рыбаков растерянно развел руками. Распопов, моментально вспомнив недавний демарш Катьки, и тут не преминул себя похвалить: с ним любовницы так себя не ведут. Уважают. Чувствуют силу. И этот, размазня, сейчас почувствует…

Владимир Георгиевич, однако, быстро взял себя в руки, видно, выходка секретарши и впрямь его мало задела, сгреб ключи, кивнул гостю: пошли.

Уютный, весь в цветах, кабинет финансистов был очень похож на бухгалтерию «Озириса». Те же заваленные папками стеллажи, тот же набор справочников, кодексов и налоговых уложений, те же магнитные ежики с топорщащимися скрепками, и даже чайные чашки, тускло поблескивающие вокруг белой колбы электрочайника, Распопов готов был поклясться, были того же темно-синего с золотом колера, что и у его работниц.

— Так, где у нас тут договоры. — Директор «Центуриона» оглядел кабинет. — Не прячут же они их в сейфе… Автострахование, сентябрь, — взял он одну папку, — автострахование, февраль… Нет, это все не то. Вот, — он вытянул с полки черный дерматиновый скоросшиватель, — «Прочие договоры». — Пролистнул, отложил. — Стойте, что я мучаюсь? Сейчас позвоним и все узнаем. Зоя Сергеевна, добрый вечер!

По тому, как он произнес это имя, даже не произнес — проворковал, Распопов мгновенно понял, что к этой Зое Сергеевне у директора имеется совершенно определенный интерес. И отнюдь не рабочий. Потому, видно, и секретаршу послал…

— Зоя Сергеевна, — продолжил беседу Рыбаков, — простите, что беспокою. Кроме вас, и спросить не у кого, есть ли у нас договор о страховании медицинского центра «Озирис». Есть? — Он очень удивился. — А где лежит? А, в красной папке, наверху… Вижу! Нашел. Да нет, все в порядке. Тут ко мне приятель заскочил, директор «Озириса», вот, решили кое-что уточнить. Да-да, точно, как два генерала. — Он радостно засмеялся. — Так где ж сейчас рядовых взять? Все отдыхают, чтят Трудовой кодекс. Да не переживайте вы так за меня! Конечно, отдохну, какие мои годы. Ну, до завтра.

Вытянул красную папку, тут же раскрыл, пролистал несколько документов, остановился и углубился в чтение.

Андрей Андреевич терпеливо присел напротив. Не лез с расспросами, не выказывал заинтересованности, не торопил. Просто ждал. Как ждет полководец минуты неминуемого и неизбежного триумфа. Как ждет боевой генерал рапорта адъютанта о заслуженной победе. Как ожидает мудрый отец-руководитель раскаяния и покаяния нерадивого подчиненного.

Рыбаков отчего-то громко хмыкнул, прочел первый лист еще раз, широко и облегченно улыбнулся. Вскинул торжествующие глаза на гостя, перевернул страницу, пробежал глазами остаток документа.

— Ну? Я же знал! Читайте, коллега!

Это «читайте, коллега» прозвучало так недвусмысленно язвительно, так высокомерно, что Распопов оторопел. От наглости. От бесцеремонности. От самоуверенности этого выскочки.

Он нехотя, почти брезгливо, притянул к себе папку, не спрашивая, повернул на себя настольную лампу, чтобы было виднее, и стал читать.

Обычная преамбула. Стороны. Так, вот оно: предмет договора.

Что?

Что застраховано? Рабочее место генерального директора? Стол, стул, два книжных шкафа, ковер, телевизор… Калькулятор? От стихийных бедствий — землетрясений, наводнений, цунами… Что за чушь? Какие у них тут, в средней полосе, наводнения и цунами? Это что, чья-то шутка? А дальше… От злонамеренных действий самого генерального директора в состоянии алкогольного опьянения?

У Распопова побелело в глазах. Рука, лежащая на договоре, непроизвольно сжалась в кулак, прихватывая и сминая тонкий бумажный листок.

— Ты что, издеваешься? — Он резко встал, грохнув свалившимся за спиной стулом. — Ублюдок! Да я тебя по стенке размажу!

Двинул бедром стол, так что тот отскочил на полметра, сбросив с себя все многочисленные канцелярские причиндалы, смел локтем пару цветочных горшков и, не оглядываясь, вышел из офиса страховой компании.

Рыбаков, проводив удовлетворенным взглядом незадачливого шантажиста, вернулся к себе. Он с полным основанием мог себя похвалить. И за то, что не струсил и не поддался на провокацию. И за то, что сразу же, как честный бизнесмен, нашел договор, не увиливая от решения вопроса. И, конечно, за свой беспримерный профессионализм, который позволил сразу же раскусить всю мошенническую сущность этого небритого хама. Он ведь сразу ему сказал, что такого договора в принципе быть не может! Или он не генеральный директор и не знает, чем занимается его фирма? Или не он подписывает документы?

Владимир Георгиевич открыл бар, достал новую бутылку «Хеннесси», откупорил и, не жалея, отмерил себе целый бокал. Все-таки, как ни крути, подергаться ему пришлось. И терпение проявить, и благоразумие. А это все — стресс. Надо снять. Конечно, лучше всего это делать с приятной женщиной, например с Зоей. И если бы она наблюдала его сегодня в такой непростой ситуации, из которой он вышел по-мужски, с достоинством и честью, то, может, и не стала бы она его мариновать ожиданием. Да, конечно, не стала бы! Женщины любят сильных. Таких, каким он был сегодня. И тогда бы вот сейчас, прямо тут на диване…

Мужчина представил себе эту волнующую сцену и быстро, чтоб отвлечься от нестерпимо желанной картинки, хлебнул коньяка. Не успел еще его проглотить, грея во рту, как затрезвонил телефон.

— Ал-ле, — расслабленно отозвался Рыбаков, даже не взглянув, кто звонит. — Излагайте, слушаю!

— Это ты излагай, — голос в трубке звучал жестко и повелительно. — Оформил ли документы, подписал ли платежку? — И Лева Черный, а это был именно он, выжидательно замолчал.

— Я… я… — Владимир Георгиевич вмиг покрылся горячей испариной, по спине потекли щекотливые ручейки, ладони взмокли до такой степени, что бокал с коньяком скользнул, будто намыленный, и глухо тюкнулся о ковер.

— Чего заикаешься? — спокойно осведомился Лева. — Я про «майбах» спрашиваю, если ты не понял. Готово или нет?

— Лев Давыдович, — залопотал Рыбаков, — я завтра никак не смогу. Откуда ж у меня такие деньги?

— Твои проблемы, — равнодушно сообщил Лева. — Если в десять платежка не будет в банке — пеняй на себя.

Долго ли пищали в трубке короткие гудки, директор «Центуриона» не знал. Не потому, что не слышал, а оттого лишь, что время остановилось. До назначенной встречи оставалось всего двенадцать часов. Сколько ни поднимал он глаза на стенные часы, стрелка мертво стояла на десяти.

* * *

— Неужели все еще десять? — Рита украдкой шевельнула локтем Зою, скосив глаза на выставленный циферблат. Подруга согласно опустила ресницы.

— Ну, нам пора, — ослепительно улыбнулась Маргарита немцам. — Завтра — сложный день, много дел намечено, надо успеть отдохнуть.

— Зоя, — обиженно замычал Иоганн, — неужели вы нас покидаете? Это нечестно! Мы завтра уезжаем, а отдохнуть перед работой можно и вместе! — Он сгреб в свои красные волосатые ручищи тонкую женскую кисть, прижал к сердцу. — Вы даже не поднялись к нам в номера! Разве подписание нашего контракта не есть достойный повод для продолжения отношений?

— Конечно! — Маргарита решительно расцепила мужские пальцы, высвобождая ладошку. — Мы с большим удовольствием и, надеюсь, с обоюдной пользой будем укреплять наши деловые связи.

— Только деловые? — Иоганн снова ловко завладел Ритиной рукой и на сей раз зажал ее так, что освободиться стало весьма непросто. — У нас два одноместных люкса, — влажно и горячо зашептал он в женское ухо. — Я сделаю вам массаж, такой, что вы забудете про усталость. Нам никто не будет мешать. Поверьте. Я умею доставить женщине удовольствие…

— Спасибо за ужин. — Рита резко поднялась, одновременно с силой выдернув руку из цепких клешней. Полоснула по немцу острым презрительным взглядом. — Как у нас говорят, мухи отдельно, котлеты отдельно. Или уважение к женщине не входит в число достоинств немецкого бизнесмена?

— Зоя, вы меня неправильно поняли, — стал оправдываться покрасневший не то от водки, не то от огорчения Иоганн. — Я хотел обсудить детали сотрудничества.

— Мы что-то забыли прописать в договоре? — холодно удивилась Рита. — Но ведь принят почти без исправлений ваш вариант. Он недоработан? Он вас не устраивает? В таком случае следует отказаться от его выполнения. Как, Маргарита Романовна?

Зоя серьезно кивнула.

— Конечно, если документ сырой, ни о какой совместной деятельности не может идти и речи. Кадры — штука тонкая. Мы будем ждать от вас доработанный вариант. Всего доброго. — Она мило пожала руку Отто, улыбнулась ошарашенному Иоганну. — Спокойной вам ночи и приятной дороги. Надеюсь, еще встретимся.

— В нашем русском ресторане в Мюнхене, — подмигнул подошедший и наблюдавший всю сцену прощания Карелин. — Я, кстати, собираюсь заключить договор с «РиКом» на подбор персонала для вахтовой работы в этом заведении. Вы как, не против? — вежливо поинтересовался он у немцев.

Иоганн промямлил что-то невнятное, вроде бы соглашаясь, а Отто недоуменно выпучил глаза:

— Но ведь в нашем договоре уже есть об этом отдельный пункт?

— Насколько я понял, ваш контракт только что поменял статус и перешел в стадию протокола о намерениях? — невинно осведомился хозяин «Ладушек». — Когда вы еще все согласуете! — Он махнул рукой. — Вы же, немцы, народ педантичный, вам в каждой буковке надо уверенными быть. Затянете еще на полгода, а мне ждать некогда. Заодно, кстати, и проверим международную состоятельность кадрового агентства. Чтоб и нашим милым партнершам, и нам самим быть до конца уверенными в необходимости этого альянса. Я-то тут, рядом, в случае чего все можно решить за час. Правда, дамы?

Дамы согласно улыбнулись, полностью одобряя прочувствованную речь симпатичного ресторатора. Немцы же, вдруг сообразив, что у них только что, прямо из-под носа, увели не просто красивых женщин, на которых они возлагали совершенно определенные планы, но, что гораздо хуже, выгодного и перспективного партнера, огорченно залопотали друг с другом по-немецки, бросая на несостоявшихся коллег недоуменные и грустные взгляды.

— Я, с вашего позволения, провожу дам? — Карелин, казалось, не заметил замешательства мужчин. — А вас еще ждет десерт! Кстати, не откажите в любезности: весь сегодняшний ужин за счет заведения. — И он элегантно подал руку вначале Зое, потом Рите, помогая им выбраться из-за стола.

— Зачем вы с ними так? — поинтересовалась Зоя уже в гардеробе, принимая плащ.

— А, — махнул рукой хозяин, — заслужили. Приезжают сюда в который раз и до сих пор понять не могут, что мы не вчера с дерева слезли. Что и без них вполне прожить можем. Противно. Добро бы делом занимались. А то все вопросы решаем по факсу и электронке, а здесь — пьянки, гулянки, девочки в номера. И ведь все норовят на халяву. Думаете, я сеть русских ресторанов в Европе с ними создавать стану? Еще чего! Дадут цент, а контроля будет на миллион. Хватит. Я совместным бизнесом сыт по горло. Своим капиталом лучше в одиночку рисковать.

— Волк-одиночка? — с интересом спросила Рита.

— Вроде того, — согласился Карелин. И засмеялся. — В наше время можно делиться чем угодно — работой, деньгами, ужином, но не собственностью. В этом я закоренелый циник и консерватор.

— А женщины? — уставилась на него Рита. — Женщинами тоже можно делиться? Женой, например?

— Нет, — Карелин посерьезнел. — Жена, семья — это святое. Иначе — зачем они вообще? Правда, у меня ни того ни другого, увы, нет.

— Что так? — иронично улыбнулась Рита. — Неужели никого достойного так и не встретили? А как же продолжение рода?

— Дети есть, двое. Правда, вижу их нечасто, они в Москве. Но это — тема для следующей встречи, — он обезоруживающе открыто улыбнулся. — Она ведь у нас состоится? Я, между прочим, вполне серьезно говорил о контракте.

— Конечно, — вставила слово Зоя. — Адрес наш вы знаете. Приезжайте в любое время! Например, завтра.

— Отлично, завтра и загляну!

— Нет, завтра никак нельзя. — Рита осуждающе взглянула на подругу. — Завтра у нас весь день расписан по минутам, ты что, забыла?

— Действительно, — виновато пожала плечами Зоя. — Устала очень, плохо соображаю.

Она на самом деле почувствовала, что устала. Конечно, не от позднего ужина и утомительного общения, а от мыслей, которые постоянно жили в сознании, занимая все пространство ее головы. Сейчас, пока они развлекались в ресторане, происходили события, к которым они шли полгода. Да, конечно, все было до мелочей подготовлено и спланировано, но состоялось ли все так, как задумывалось, выяснится только ближе к ночи, когда они, добравшись до дома, сделают необходимые звонки. Рита, это чувствовалось, думала о том же. И вся ее ирония, язвительность и даже некоторая жесткость происходили именно от этого: невозможности узнать, как развиваются события. Вернее, от невозможности присутствовать при их развитии, а значит, и неспособности подкорректировать, ежели что.

Наверное, хорошо, что весь этот вечер они провели на людях. И так-то, несмотря на отвлекающие разговоры, Зоя постоянно чувствовала внутреннюю дрожь, от которой то и дело чуть ли не до столешницы подскакивали коленки и перехватывало горло, а если б еще они остались с Ритой вдвоем… Разве могли бы они говорить о чем-то еще, кроме собственного плана? Уже, наверное, выпили немерено кофе и искурили не одну пачку сигарет. А завтра им нужно быть в лучшей своей форме. Потому что завтра — господи, уже завтра! — они впервые после полугода ненависти, терзаний и боли встретятся со своими мужьями. Бывшими мужьями. Для того чтобы растоптать их окончательно. И поставить, наконец, жирную точку во всей этой грустной и грязной истории.

— Батюшки, что я вижу? Карелин в окружении прекрасных дам! — Из-за прозрачной двери степенно выдвинулся Лев Давыдович Черный. — Вот уж кого никак не ожидал тут встретить! Теперь понятно. Звоню как подорванный, а телефон отключен. Конечно, если рядом такой мужчина… — Лева подошел к Рите, приложился к руке, отвечая на ее вопросительный нервный взгляд, легко и беззаботно кивнул. — С заданием справился. Завтра клиент готов будет заплатить по счету.

И Рита, и Зоя поняли его с полуслова, одновременно облегченно вздохнув. Карелин удивленно уставился на гостя.

— Лева, ты никак к прошлому вернулся? Или просто по дружбе женщинам помогаешь?

— Не по дружбе, по любви, — философски отозвался Черный. — Много еще отребья в нашем славном городишке. И беззащитных дам каждый обидеть норовит. Представь, они для него работу сделали, а он платить отказывается. Ну как не помочь? Вот ты бы что, отказал?

— Ни в коем разе, — уверил Карелин. — Свои б отдал, не задумываясь.

— А как же ваш принцип не делиться? — улыбнулась Зоя.

— Так это ж деньги, а они зарабатываются. А я о собственности говорил. Вот за нее любому горло перегрызу!

— Этот точно перегрызет, — кивнул Лева. — Волчара, одно слово. Ну ладно, раз я успел ровно к окончанию светского раута, не позволите ли доставить вас домой? — церемонно склонил он голову перед женщинами. — Заодно подробности расскажу.

Женщины дружно закивали головами, Карелин же совершенно очевидно погрустнел.

— Стойте, — вдруг вспомнила Зоя уже на выходе, — мы же на машине приехали. Можно было б, конечно, тут оставить, да завтра она нам может понадобиться в любой момент. Ладно, — она вздохнула. — Вы езжайте, а я за вами.

Рита внимательно посмотрела ей в глаза.

— Доедешь? Не очень устала?

Зоя лишь подтолкнула ее к Левиному «БМВ»: езжайте. В конце концов, потерпит еще полчаса. А уж Ритуля расскажет все в красках, не хуже, чем сам Лева.

«БМВ» резко вывернул с площадки, за ним тут же пристроился джип с охраной. Зоя повернулась к Карелину.

— Спасибо вам за сегодняшний вечер! И за Петю Величко, и за курник, и за… — она чуть споткнулась, — за общение. Было очень приятно, правда. Надумаете — приезжайте.

— Да уж пойдемте, я вас провожу до самой машины, — кажется, несколько смутился ресторатор.

Их общая с Ритой машина — бутылочного цвета «нексия» — стояла на самом краю площадки, зажатая со всех сторон сверкающими джипами, «Мерседесами», «лексусами», «ауди», «БМВ». Уже по одному автопарку, ожидающему владельцев, было ясно, что в «Ладушках» собрался народ особый: самостоятельный, обеспеченный и хвастливый. Скромняшка «нексия» смотрелась на фоне сверкающих представительских моделей испуганной Золушкой, случайно заскочившей на бал в кухонном фартуке. Автомобиль Зоя с Ритой купили месяца три назад, продав обе свои машины. Справедливо рассудили, что одной на двоих им будет вполне достаточно, поскольку демонстрировать обеспеченность пока не пристало, и, повыбирав дня три, остановились на этой малышке. Недорогой и надежной.

Зоя подошла к «нексии», щелкнула кнопкой брелока, отпирая центральный замок. Бросила в глубину салона сумку и обернулась к Карелину — попрощаться. Тот сидел на корточках у заднего колеса и горестно причмокивал.

— Что? — отчего-то испугалась Зоя.

— Колесо пробили, — сообщил хозяин «Ладушек». — Вон, гвоздь торчит, поймали где-то по дороге.

* * *

— Может, пробили, а может, и порезал кто, — сообщил здоровый детина с замызганной небритостью в грязном старом комбинезоне, разглядывая увечное колесо распоповского автомобиля. — Сейчас, что ни день, резину портят. Долго вы на нем ехали. Видите, как резину зажевало? Корд торчит! Все, кирдык шине. Запаска-то есть?

Распопов длинно и выразительно, но вполне радостно выругался, сплюнул прямо на израненное колесо. То, что с машиной нелады, он заметил не сразу. Да и до машины ли было, когда он выскочил из этого гребаного «Центуриона»? Про себя-то от ненависти и злости мало что помнил. Готов был любого разорвать, кто под руку попадется. Хорошо, на улице было пустынно, он прыгнул в свой любимый серебристый «ауди» и погнал! По правде сказать, скорость еще со времен владения белой неуклюжей «шестеркой», которую они купили в Германии, была для него лучшим лекарством. Но, даже нарушая на шоссе всякие скоростные ограничения, он вел себя осторожно и выдержанно, никогда не мешая другим участникам движения. Потому что знал: себе дороже. Мало ли на кого нарвешься.

Но сегодня как с цепи сорвался. Обгонял впереди идущие автомобили, лихо подрезал, делал неожиданные крутые повороты из второго, а то и третьего ряда! И при этом едко наслаждался возмущенными гудками разъяренных водителей, их гневными лицами, кулаками, в бессильной угрозе взлетающими над баранками.

— Вот вам! Вот вам! — твердил Распопов, вымещая на собратьях по дороге весь сегодняшний страх, пережитое унижение, давящее, как могильная плита, разочарование. А может, грозил он завтрашнему дню, непонятному, непредсказуемому, но вряд ли сулящему что-то хорошее.

После того как Рыбаков огласил свой текст договора, в мозгах Андрея Андреевича произошел явный сбой. Можно сказать, они зависли, как старый компьютер, в который по злому умыслу всобачили навороченную многоуровневую игрушку. Вроде как умная машина обязана знать, что это такое и как с этим обращаться, но ни памяти, ни умения, ни скорости уже не хватает. Остается лишь тяжело скрежетать внутренностями да мечтать о том, что кто-то нажмет аварийную кнопку выключения, и тогда весь кошмар исчезнет.

Так и Распопов отчаянно надеялся на то, что вот сейчас оно случится (что именно, он не знал и знать не хотел), и весь ужас сегодняшнего дня с именитым сифилисом, развратными депутатами, неоплаченными лекарствами и, главное, с этим чертовым договором окончится сам собой. И все станет как было раньше, совсем недавно, до четырех часов сегодняшнего дня. Вот и фордыбачил на дороге генеральный директор медицинского центра «Озирис», пугая водителей и создавая аварийные ситуации. Адреналин, обжигающий внезапным страхом голову и просветляющий чуть ли не до слепоты глаза, вытеснял из ладно скроенной черепушки тревогу и тоску, наполняя ее неуемной удалью и неудержимым желанием рисковать.

Или только казалось, что вытесняет? Ведь даже в самой опасной ситуации, когда «ауди» на полном ходу чуть не протаранил тяжелую гусеницу лесовоза, Распопов, испытав дикий животный страх за собственную жизнь, с изумлением разглядел в боковом стекле высокой кабины грузовика, как в зеркале, суровое лицо мэра и ехидную усмешку злобного депутата. Андрей Андреевич резко затормозил и вот только тут почувствовал, как машину повело влево, да так резко и неотвратимо, что «ауди» волчком крутнулся рядом с дико завопившим на весь город лесовозом и шустро прыгнул точнехонько в близкий кювет. От ожидаемого смертельного кувырка машину спасло лишь то, что на этой трассе собирались вести ремонтные работы, и как раз именно в данное место кювета был ссыпан гравий. Автомобиль угодил боковыми колесами в эту рассыпчатую, как гора хорошего плова, кучу, завяз, это-то и загасило стремительность его опасного прыжка и неотвратимость дальнейшего кульбита.

Когда Распопов на дрожащих ногах выбрался из автомобиля, оказалось, что даже царапин на гладких боках «ауди» практически нет. Так удачно все сложилось. И Андрей Андреевич вдруг страшно, просто по-детски обрадовался, посчитав это, безусловно, хорошим знаком. Потому что вполне мог погибнуть. Или искалечиться. Или помять машину. Но! Ничего такого не произошло! Значит…

Повезло? Конечно. Так не говорит ли это о том, что черная полоса закончилась и начинается белая? А уж с белой он как-нибудь разберется! Тут только Распопов и обратил внимание на колесо, изжеванное и жалкое. И снова окатило его радостным просветляющим чувством: именно потому, что колесо оказалось спущенным, автомобиль развернуло на дороге вправо, а не влево. То есть не на встречную полосу. Выходит, в том, что он вместе с машиной остался цел и невредим, повинна целая цепочка случайностей. Счастливых случайностей! Беда, понятно, одна не приходит. Вон сколько на него сегодня свалилось! Но ведь и в везении точно так же! Уж коль поперло, то поперло! И Андрей Андреевич аккуратно вырулил на дорогу, решив не пачкать костюма, меняя колесо, а потихоньку дотелепаться до ближайшей шиномонтажки, благо теперь их напихано на каждом повороте.

— Шеф, ну че, меняем? — ковыряя в зубах разлохмаченной спичкой, спросил детина.

— Нет, глазки строим, — разозлился Андрей Андреевич глупости вопроса. — Шевелись давай!

— Шеф, а хочешь, я тебя до дома доставлю, — предложил мастер. — Сейчас на дороге гаишников как килек в банке, а от тебя коньяком несет, будто ты из коньячной ванны вылез.

Андрей Андреевич смерил грязнулю уничтожающим взглядом и промолчал. Не барское дело с холопами разговаривать.

Через несколько минут запаска заняла место заднего колеса, измочаленная резина оказалась на ее месте в багажнике, и Распопов отъехал от мастерской.

Гнать больше не хотелось. Напротив, в новых обстоятельствах, когда жизнь снова повернулась к нему лучшей своей стороной, требовались степенность и вальяжная солидность. Преуспевающий бизнесмен едет себе по вечернему шоссе на новой дорогой машине, никуда не спешит, потому что позади многотрудный рабочий день, а впереди — полноценный освежающий отдых. Дышит сквозь открытое окно теплым весенним воздухом, наслаждается влажным ветерком с близкой реки, приветливо улыбается пролетающим мимо на маленьких игрушечных автомобильчиках девушкам и женщинам. Пусть себе обгоняют. Он всегда готов пропустить даму вперед. Хоть на пороге, хоть на дороге. Знающие себе цену настоящие мужчины спешат редко, потому что везде успевают.

Одной рукой придерживая руль, достал трубку и, не зажигая (как на ходу набить табак да еще раскурить), сунул в рот. Теперь со стороны он выглядел еще импозантнее. Мысленно сам собой залюбовался и еще чуть-чуть сбавил скорость, демонстрируя отрешенную аристократическую усталость и задумчивость.

Он дополз почти до дома — один поворот и заезд во двор. На обочине у кудрявых кустов почти зацветающей акации стоял чей-то вишневый джип. Новехонький, как серебряный рубль из монетного двора, он сверкал под неоновым фонарем всеми своими никелированными деталями.

Андрей Андреевич завистливо вздохнул: последняя модель «вольво», единственная в городе. Конечно, «ауди», в которой сидел он сам, тоже был хорошей машиной. И дорогой, и престижной, но этот джип… Распопов от такого точно бы не отказался! Увы, не по карману. Может быть, потом, когда-нибудь…

Этот вишневый красавец появился в соседнем дворе недели полторы назад. На нем какой-то молодой хлыщ (и откуда у сопляка такие деньги?) подвозил соседку из третьего подъезда, эффектную двухметровую блондинку, известную фотомодель. Андрею Андреевичу одинаково нравились и блондинка, и джип. Он представлял себя на месте этого коренастого стриженого брюнета, хозяина «вольво» и тихо зверел от неосуществимости своих мечтаний.

Джип стоял тихо и безмолвно, с погашенными огнями. Видно, терпеливо дожидался хозяина. Распопов еще сбавил скорость, желая рассмотреть вишневое чудо повнимательней: так близко он его никогда не видел. Когда до выпирающего капота шведской машины оставалось чуть больше метра, и Распопов вывернул голову, чтобы разглядеть необычной формы «кенгурятник», джип вдруг резко тронулся с места и выехал наперерез «ауди». Андрея Андреевича настолько поразило это обстоятельство — блестящий бок недвижной только что машины прямо перед капотом его седана, что он даже не успел переместить ногу на нужную педаль. Медленно, словно нехотя, «ауди» въехал в заднюю вишневую дверцу, раздался противный громкий скрежет, тут же — довольно ощутимый удар, и оба автомобиля встали.

— Какого черта! — прорычал Распопов, тяжело вываливаясь из «ауди» и намереваясь по полной программе разобраться с наглецом, испортившим ему такой замечательный вечер.

* * *

— Какого черта? Кто тебя просил? Зачем ты подставил «вольво»? — Рита просто взвилась после того, как Лева, отключившись от позднего абонента, поведал ей о только что произошедшей аварии.

— А до кучи! — довольно хохотнул Лева, нежно скользнув глазами по длинной женской шее. — Чтоб жизнь медом не казалась. А то с договором-то ему сегодня подфартило, значит, ночью спал бы спокойно. Несправедливо.

— Чего несправедливо? — продолжала яриться Маргарита. — Я же тебя предупреждала: никакой самодеятельности!

— Черный тебе что, марионетка? — делано обиделся мужчина. — Ты, девочка, ввязалась в мужскую игру. И если бы на твоем пути не встретился настоящий мужчина…

— То мы бы все сделали без его помощи, — закончила фразу Рита.

— Да? — изумился Лева. — Вот, значит, какая благодарность…

— А ты, значит, благодарности ждал? — Женщина развернулась в кресле и теперь в упор смотрела на близкий профиль. — То есть тебе мало, что мы с Зоей всю работу по подбору персонала для твоего торгового центра сделали бесплатно?

— Не бесплатно, а по бартеру, — уточнил Черный. — Точнее выражаясь, по взаимозачету. К тому же, — с явным удовольствием напомнил он, — это была твоя идея. Я, если ты помнишь, предлагал тебе помощь по дружбе.

— А, значит, теперь это так называется? — ехидно полюбопытствовала Рита. — То есть ты мне, оказывается, дружить предлагал? А я-то губу раскатала…

— Ритуль, ну хватит уже, — примиряюще улыбнулся Лева. — Ну что ты завелась? Согласись, Зойкиному мужику больше досталось. Вот я и решил восстановить равновесие.

— Ты смотри, — восхитилась женщина, — какие мы справедливые! Просто Совет Безопасности ООН! Конституционный суд! Или выше брать? Может, ты Господом Богом себя возомнил?

— Ну все, хватит! — Лева аккуратно утопил тормоз, останавливая автомобиль. — Я все понимаю: ты на пределе, перенервничала, устала. Но, милая моя, ты, кажется, забыла, кто здесь мужчина. Завтра все закончится, ты же мне сама спасибо скажешь!

— Уже сказала. — Рита зло сузила глаза. — И очень прошу: больше никуда не соваться. Давай договоримся, что мы в полном расчете.

— Ну тогда «вольво» — это бонус, — хмыкнул Лева. — В знак партнерской признательности. Будешь должна.

— Я по вторникам не подаю, — бросила Рита, открывая дверцу машины.

— Стой, ты куда? — оторопел Черный. — Я же пошутил!

— Боюсь, на ваши шутки, Лев Давыдович, я пока не заработала, — холодно проговорила женщина, захлопывая за собой дверь.

Ее душила злость. Наверное, Лева был прав: устала, перенервничала, но разве в этом дело? С того самого дня, когда она, практически припертая к стенке ворохом информации, который вывалил на нее Черный, вынуждена была рассказать ему вчерне об их плане, он все время пытался перехватить инициативу. То влезая с советами, то предлагая свои варианты развития событий. Иногда Рита ловила себя на мелочной мыслишке: хорошо бы, чтобы Лева все сделал за нее. За них. Для него это дело привычное, можно сказать образ жизни. Ну а ей, понятно, пришлось бы доброхота отблагодарить. Известным и сильно желаемым им способом. В конце концов, он прав: не женское это дело — война. Хоть и праведная, хоть и без выстрелов и жертв. Без жертв? А они с Зоей разве не стали в одночасье этими жертвами?

И тут же поднималась откуда-то из глубины, из самого сердца, горячая душная волна боли, обиды, осязаемого и сильного унижения. Застилала глаза едкой туманной влагой, перекрывала дыхание и останавливала жизнь. Иногда — на мгновение, а чаще — на несколько невыносимо длинных минут, во время которых заново переживалось все то, что было потеряно безвозвратно, навсегда, навечно. Слезы высыхали, в сердце поселялась тянущая холодная пустота, и на место обиды и боли заступала ясная, решительная злость. Нет. Она должна разобраться с этим сама. Это — ее дело. И тогда ненужным и лишним представлялось все, что вставало на пути. Помощь ли, сочувствие ли и даже вполне человеческая привязанность, которую искренне демонстрировал Лев Черный, ощущались досадной помехой, способной лишь замедлить неуклонное движение к такой желанной и уже совсем близкой цели.

По правде сказать, было еще одно, острое, колющее, примечаемое где-то в самой глубине нутра, некое ощущение странной необъяснимой опасности. Какое возникает, когда движешься на ощупь в потемках по незнакомому угловатому двору, не зная, кто вывернется из темной подворотни, но чувствуя всеми клеточками измученного страхом тела, что этот кто-то непременно объявится, и ничего хорошего эта нечаянная (или запланированная?) встреча не сулит.

Много раз Рита пыталась разобраться, откуда приходит и с чем связано это угнетающее чувство, и все время получалось, что источником, поводом и причиной оказывался Лева. Это было странно. Ни разу, ничем, даже намеком, он не дал ей понять, что его интересует что-либо, кроме нее самой. Более того, Рита доподлинно знала, что, надумай она прекратить этот план, поставь на нем точку, Лева лишь выдохнет с облегчением и ринется с еще большим пылом и азартом на завоевание крепости с ее именем. Он и помогать-то стал, желая стать нужным, отвоевывая каждым днем возможность бывать рядом с ней. Разговаривать. Целовать руки, смотреть в глаза. И все же… Красная лампочка тревоги загоралась и вибрировала, как только Лева объявлялся рядом. Лично ли, по телефону — значения не имело.

— Ритуль, — Черный догнал ее уже у двери квартиры. Помог справиться с замком. — Ну не злись! Веришь, хотел как лучше. Я бы этого твоего Распопова как гниду раздавил. Это же не мужик! Ты не представляешь, как он сегодня передо мной лебезил! Тьфу! — Лева презрительно сплюнул. — Только что руки не целовал. Он шестерка, понимаешь? Прапорщик!

— Майор, — машинально поправила Рита.

— При чем тут звание? Я о сути говорю! — Лева снова сплюнул. — Ну вот скажи мне, почему таким слизнякам такие бабы достаются? А нам, нормальным мужикам…

— Это ты — нормальный? — язвительно осведомилась женщина. Ей вдруг стало даже как-то обидно за бывшего супруга. — А ты ночами как спишь? Спокойно? А те, кого ты раздел-разул, по миру пустил, не снятся? А те, кого на тот свет отправил, наяву не являются?

— Рит, ты чего? — оторопел Лева. — Ты за кого меня держишь? На моих руках крови нет…

— Ну да, сам-то, может, ты никого и не убивал, — зло согласилась женщина. — Робин Гуд чертов! Ты же Распопова в угол загнал! Где он деньги возьмет, чтобы за все рассчитаться?

— Рита… — выдохнул Черный. — Рита… Да ты его до сих пор любишь… Как же я сразу не допер! — Он звучно впечатал ладонь в собственный лоб. — Рита… После всего…

— Люблю?.. — Рита устало усмехнулась. — Нет, Лева. Просто мне его… — она удивленно и растерянно посмотрела на мужчину, словно сама изумляясь тому, что готовился вымолвить язык, — мне его жалко…

— Жалко! — Мужчина горько хмыкнул. — Вот и я о том же. А он тебя жалел?

— При чем тут он? Он — это он, я — это я. — Рита говорила тихо, едва слышно. — Никому не пожелаю испытать того, что испытала я.

— Даже ему?

— Даже ему.

— Ну тогда, может, все отыграем назад? А, Ритуль? Проспится завтра твой муженек, а никто к нему не идет, никто долги возвращать не просит, никто счет за машину не предъявляет. Он пару дней помечется в непонимании, а потом решит, что весь этот кошмар ему спьяну пригрезился. И заживет прежней сладкой жизнью. Давай? Одно твое слово! Только вот с Зойкиным полудурком как быть? Тоже все простим? Сейчас она приедет, вы решите тут все сами, а потом мне звякните. Буду ждать.

И Лев Давыдович Черный, вымещая ярость на грязных ступенях, потопал вниз.

— Лева, — хотела было остановить его женщина, но голос подкачал. Вместо слов вырвался сип, и Рита махнула рукой, дескать, ладно. Как вышло, так и вышло.

Сбросила одежду, щелкнула кнопкой пульта, взывая к жизни телевизионные голоса, мигом заполнившие пустоту квартиры и создававшие иллюзию присутствия хорошо знакомых людей, вжалась в уголок дивана, уткнув лоб в ворсистую подушку.

А может, и вправду, все бросить? Наплевать и забыть? Пусть живет Андрей Андреевич спокойно. В конце концов, она уже доказала себе, что все может сама. У нее — новая жизнь. Новые знакомые. Новая работа. И Лева… Пожалуй, она все время сама себе врет, что ничего не испытывает к этому мужчине. Пожалуй, она даже немножко влюблена. Чуточку. Капельку. И может быть, то самое чувство опасности, которое возникает в его присутствии, это как раз сигнал того, что она просто боится влюбиться по-настоящему? Умный, сильный, красивый. Ей такие всегда нравились. И что ей до того, чем он занимается? Бизнес в России — штука изначально опасная. Был бы бандит, сидел бы в тюрьме. А так… Разве она не наблюдала, с каким уважением относятся к нему люди? Причем самые известные и достойные в городе… Достойные? Ну да. Ежели достоинство измерять должностями и состояниями…

«А что ж ты хочешь, — спросила она себя, — чтоб мужик был состоятельным, при деле, сильным и умным и при этом — честным?»

Хочу, да. Но так не бывает…

Вот Распопов… Что он будет делать завтра? После всего? Напьется? Естественно. А потом, когда протрезвеет? И поймет, что нищий? Как он будет жить? Он же ничего не может. Ничего! То есть она своими руками роет ему могилу? Но ведь она сама и сделала его таким! Разве он виноват, что рухнула страна, которой он мечтал служить и честно служил? Разве его вина, что она сумела приспособиться к обстоятельствам, а он нет? Разве не она взвалила на себя весь груз по обеспечению семьи? А может, если бы она была чуть послабее или — поумнее? То есть не превратилась бы в рабочую лошадь, а, наоборот, демонстрировала бы свою беспомощность и показывала бы, что вся надежда на него — мужчину? Не зря говорят, сила женщины — в ее слабости. А ей для понимания этого не хватило ни ума, ни мудрости, ни терпения. Результат налицо — семьи нет, сын за границей, а она строит козни, чтобы уничтожить и без того слабого человека. Вместо того чтобы пожалеть.

Пожалеть?

А он ее пожалел, когда выкинул из дома, с работы — из жизни! — как шелудивого котенка! Как старый половик, не забыв напоследок вытереть ноги! Жалел, когда она не могла спать, потому что ноги и руки, обездвиженные неподъемными «челночными» сумками, ныли так, что спасение было одно — упаковки анальгина и стоны в подушку? Куда там! Как суслик сопел рядом, да еще обижался, что она не отзывается на его сексуальные призывы. Бурчал, что она там в своих поездках любовника завела, потому и муж побоку. Терпела ведь? Терпела. Возражать и убеждать — сил не было. Задыхаясь от боли, уступала, а когда у нее прорывался стон, Распопов думал, что это она от страсти… И потом, сыто отваливаясь и уже засыпая, довольно бормотал: «Ну вот, а ты не хотела, лучше законного супруга все равно никого не найдешь».

Да, конечно, Распопов — сволочь. Но и она не Господь Бог, чтоб определять его судьбу. Узнает сын, что она мужа и отца по миру пустила, что скажет? Какие слова для матери найдет?

А что он ответил, когда она ему на Андрея пожаловалась? Всего сказать, понятно, не могла, стыдно, как такое ребенку поведать? Но ведь Вадик и не расспрашивал ни о чем. Отмахнулся. Типа, вам о душе думать пора, а у вас там — мексиканский сериал. И поспешил попрощаться.

И все равно. Сделает она все, что задумала, а как потом с этим жить? Когда-то давно, по молодости, ей один пожилой человек фразу сказал: «Спокойно спит обиженный». Она тогда как раз с Андреем поссорилась и в парке на скамеечке ревела… И действительно, обиженной жить проще. Чем обижать самой. По крайней мере совесть не мучает. Да хрен с ним, с Распоповым! Пусть живет! Пока все накопления не проживет. Как там в Писании? Каждому воздастся по делам его?

«А Зойка?» — вдруг пришла неожиданная мысль. Она — как? Ведь только-только просыпаться начала, женщиной себя ощущать стала. Если она, Рита, сегодня предложит ей все бросить, та, конечно, сразу согласится. Не раздумывая. Какой из нее боец? А Зое, слабой, сомневающейся, всего на свете боящейся, ей обязательно нужно почувствовать себя победительницей. Обязательно! И она, Рита, втравившая подругу во всю эту эпопею по справедливой экспроприации, выходит, не имеет права в одиночку выйти из игры. Потому что не имеет права бросить Зойку. Значит…

* * *

— Значит, так, — Карелин отдавал указания голосом тихим и четким. — Колесо починить, машину отогнать по адресу… — Он вопросительно взглянул на Зою.

— Не надо, — запротестовала она. — Я сейчас на такси доберусь. А завтра с утра мастера с автосервиса привезу, все сделаем. Ничего, если она ночь тут постоит?

— Маргарита Романовна, — Карелин делано обиделся. — Вы мне что, не доверяете? Могу я подвезти до дома понравившуюся гостью? Я, может, это колесо час расковыривал, чтобы такую возможность иметь.

— Вы? Час? — Зоя вдруг почувствовала, как поплыли перед глазами близкие ясные огни «Ладушек», вытягиваясь в светлую трубу, которая сама по себе, без всяких усилий, вдруг посерела, съежилась и распалась на мрачные кубы домов, шершавые куски стен, меж которыми выявился блестящий черный автомобиль. В ушах хлопнуло, зашипело, и какие-то далекие фигуры, замаячившие в прозрачном прямоугольнике просвета, угрожающе повернулись к Зое. Из-за расстояния она не различала лиц, но по тягостной дырке, образовавшейся на месте исчезнувшего вдруг сердца, твердо поняла: они. И они снова пришли за ней.

— Рита, что с вами? Господи! — Карелин подхватил заваливающееся тело и усадил в машину. — Врача. Врача позовите!

— Не надо врача. — Зоя с силой провела ладонями по лицу, словно освобождая его от темной липкой паутины, мешающей дышать и видеть. — Отвезите меня домой.

— Вы уверены? — Карелин тревожно вглядывался в ее глаза. — Вы так побледнели.

— Ничего, пройдет. Просто устала очень. И перенервничала.

— Перенервничали? — Мужчина удивился. — А мне казалось, вам было хорошо.

— Да нет, не здесь. Раньше. Днем. На работе. А сейчас. Машина, колесо, вспомнила… — Зоя окончательно смешалась, вдруг испугавшись, что чуть не выболтала тайну, и замолчала.

— Рита, — Карелин накрыл теплой сухой ладонью ее скрюченные пальцы, которые она, не ощущая боли, терзала и ломала, — может, воды?

— Воды? — Женщина с усилием вспомнила, что означает это слово, и вмиг почувствовала наждачную сухость во рту и невесть откуда взявшийся острый привкус железа. Тут же щекотно и остро засаднила шея, словно в нее снова ткнулось холодное острие ножа. — Да, воды…

Карелин достал из бардачка маленькую бутылочку, синий пластиковый стакан. Плеснул минералки, протянул Зое.

Женщина с ужасом смотрела на ломкую синюю емкость, заполненную стреляющими пузырьками.

Все то же самое! — проносилось в голове. — Колесо, Карел и даже стаканчик! В ту ночь мы именно из таких пили коньяк. Я схожу с ума? Или — все повторяется?

— Нет! — Зоя тряхнула головой и оттолкнула руку с шипящей влагой.

Вода выплеснулась на черную лаково блестящую торпеду и обиженно зашипела.

— Что-то не так? — снова встревожился Карелин. — Вам опять плохо?

— Н-нет. Простите. — Зоя попыталась взять себя в руки. — Мне воду с газом нельзя.

— А! — Спутник облегченно выдохнул. — Сейчас принесут другую.

— Не надо. — Зоя выпрямила спину, напрягла колени, унимая дрожь. — Поехали.

Неуверенно, словно ожидая, что женщина передумает или ей снова может понадобиться помощь, Карелин тронул автомобиль, пару раз искоса взглянув на Зою. Закружились за окнами огни «Ладушек», предупредительно подскочил шлагбаум, открывая выезд со стоянки, и машина понеслась в ночь, жадно заглатывая слепящим ртом сладкую синюю майскую темень. На дороге позади оставался оранжевый осенний след, будто время, перемолов весну и проскочив лето, метило стремительный путь красными кленовыми брызгами.

— Как вы, Рита? — решился, наконец, спросить Карелин. — Вам лучше? Может, музыку включить? Какую вы любите? Или радио?

— Как хотите, — пожала плечами Зоя.

Ей было все равно. Музыка — не музыка, радио — не радио. Скорей бы домой. К Рите. Закрыть дверь на все замки, включить ночник, забраться под плед на диван. И никого не видеть, ничего не слышать… До утра. Пережить эту ночь. А потом… А потом? А потом они уедут на море. На две недели. И забудут все. И будет белый пароход, и теплый песок, и волны у самого носа. И ни одного знакомого лица! Они уже решили, что будут до изнеможения плавать и отсыпаться. За все эти полгода, за всю жизнь. Ритуля еще сказала, что они там будут флиртовать направо и налево. И задурят головы всем окрестным мужикам.

Зоя улыбнулась. Представить себя кокетничающей и раздаривающей многообещающие взгляды она не могла, но и с подругой спорить не стала. К чему? Пока так выходило, что та во всем оказывалась права.

— Рита, вы меня не слушаете? — тронул ее за локоть Карелин. — Ну вот, а я вас повеселить хотел…

— Да? — Зоя виновато пожала плечами. — Задумалась. Извините.

— Ну так вот, выхожу из офиса, а машина, как крокодил подраненный, на двух лапах! И колеса так конкретно взрезаны, на совесть! Я, честно говоря, оторопел. Чтоб вот так, в центре города, средь бела дня…

Снопы света за лобовым стеклом вдруг переплелись, скучились, образовав остроносую бесконечную воронку, и Зоя втянулась в нее, перестав понимать и ночь, и время года, и, собственно, живет она еще или уже нет. Когда в глазах чуточку прояснилось, и воронка немного ослабила свое стремительное завихрение, в ушах, сквозь горячие удары частого молотка, образовался далекий голос:

— Я потом зашел с цветами, отблагодарить хотел, но там уже вместо этой милой дамы какая-то девица сидела. Жалко. Потом директор вышел, хлыщ такой самодовольный. Через губу со мной разговаривал. Жутко неприятный тип. Я ему ту женщину описал, спросил, как найти. А он вдруг позеленел, по́том покрылся. Не было, говорит, тут у нас таких никогда. Старых вешалок не держим. И этой мартышке молоденькой так высокомерно заявляет: проводите посетителя, он, наверное, дверью ошибся. Странная ситуация. Я так ничего и не понял. А ведь та женщина вряд ли догадывается, как она мне помогла. Если без дураков, то просто жизнь мне спасла…

— Жизнь спасла? — Зоя с трудом выплывала из влажной густой жары.

— Конечно, меня тогда, как оказалось, убить готовились. Машина — пробным камнем была. Если б не эта тетенька, меня мой дружок за мои бы деньги и замочил.

— Замочил? — Зоя плохо понимала, о чем речь, да и не хотела, по правде сказать. Сознание толчками выплевывало на поверхность давние картины, страшные, грубые, упрятанные так далеко, так глубоко, что уже и почти забытые. Они и дремали там, в дальних чуланах головы, изредка ворочаясь и покалывая, словно крошки нечаянного мусора, набившиеся в туфлю. И вот сейчас эта ночь все так недужно взвихрила, вынесла их из тайников, и теперь этот мелкий надоедливый мусор кружился в салоне автомобиля, прямо перед глазами, забивая нос, мешая видеть и дышать.

— Ну да, — спокойно ответил Карелин. — Обычное дело. Ты сдуру даешь кому-то деньги. Человек к ним привыкает, как к своим, отдавать неохота, значит, надо просто устранить помеху. Быстро и эффективно. Но я тогда своих партнеров сильно огорчил. Во-первых, тем, что остался жить, а во-вторых, тем, что забрал из их оборота свои деньги. Они и сдулись.

— Сдулись?

— Ну да. Быковать легко. Но бизнес не только кулаков, но и мозгов требует. А с мозгами у этих ребят — напряженка.

На зеркале лобового стекла ясно нарисовался длинноглазый, за ним маячили накачанные «близнецы» с тусклыми пуговицами вместо глаз. Зоя дернулась, отгоняя видение.

— Так что, если б я вдруг сейчас ту даму встретил, в ножки бы поклонился. Крестной мамой назвал.

— Она такая старая? — замирая от новой волны страха, спросила женщина.

— Да, честно говоря, толком не помню. Таких ярких, как вы, Маргарита, мало, единицы. А та — такая никакая. Но не молодая. Это точно. Знаете, типичная бухгалтерша. На голове какая-то нелепая заколка торчала и вроде очки. Больше ничего не припоминается.

— Очков не было, — едва слышно запротестовала Зоя.

— Что? — не расслышал Карелин.

— Говорю, жалко, что ее не было, когда вы пришли.

— Жалко, — кивнул мужчина. — Может, встретимся когда, отблагодарю.

— Так вы ж ее не узнаете…

— А она? Может, она меня узнает?

— Ну да. Подойдет и скажет: здравствуйте, я та самая…

— Типа того, — засмеялся спутник. — Ну вот и город. Куда нам теперь?

* * *

— Так… куда нам теперь? — Рыбаков, пошатываясь, вывалился из офиса на темную улицу. — «Майбах»! Да имел я твой «майбах» со всех сторон! Щас! Разбежался! Платежку подписывать! Вот тебе! — Он лихо выдвинул вперед руку с неверно сжатым кукишем, пошатнулся, увлекаемый собственным движением, и грузно рухнул боком в поблескивающую лужу, намытую недавним дождем. — Не знаете вы Рыбакова! Узнаете! — угрожающе бормотал он, пытаясь подняться из скользкой грязи.

Локоть, на который он старался опереться, все время подламывался. Чересчур самостоятельное колено съезжало обратно в лужу. Наконец, ему удалось присесть, а затем и встать. Он стянул с шеи светлое шелковое кашне, тщательно и, как ему казалось, насухо вытер сначала ботинки, затем — брюки, потом повозил мокрым шарфом по боковине куртки, растушевывая черные пятна по всей замшевой поверхности, и, полностью удовлетворенный собственной аккуратностью, лихо водрузил кашне на положенное место, элегантно обернув вокруг шеи.

Машина, припаркованная тут же, у бордюра, никак не хотела открываться. Рыбаков давил на резиновую кнопку пульта, как на пуговицу дверного звонка, пытаясь разбудить смертельно спящих хозяев, но автомобиль не реагировал. Владимир Георгиевич постучал по крыше кулаком, пнул колесо, едва удержавшись на ногах, навалился грудью на высокий капот, заговорщически заглядывая сквозь лобовое стекло, в пустую темноту салона. На капоте было хорошо, вставать не хотелось. Если бы кто-то сторонний еще подтянул или хотя бы подпер ноги…

— И ты, значит, против меня? — Мужчина тяжело уставился на недвижные дворники. — Тоже «майбаха» захотела? Я вам всем устрою «майбах»!

Два подростка, выдувая смачные пузыри из обветренных ртов и попутно жадно затягиваясь одной сигаретой на двоих, остановились чуть поодаль, внимательно наблюдая за распластанным на капоте Рыбаковым.

— Смотри, чувак надрался, конкретно, в дупло!

— Ага, видно, отдохнуть решил.

— А чего это у него, барсетка?

— Вроде.

— Глянь, прикид вроде фирмовый. Может, попасемся?

— А если орать начнет?

— Да он кыш сказать не может, тачка его, как считаешь?

— Вряд ли. Он бы тогда внутри сидел.

В этот момент Рыбаков, наконец, сумел отлепиться от капота и снова попробовал открыть джип. На сей раз, не доверяя пульту, он тыкался ключом в дверь, пытаясь обнаружить замочную скважину.

— Все двери позакрывали, суки, — громко и скандально взывал он. — Хотите, чтоб я тут подох? Хрен вам! Всех урою! А ну открывай! Кому говорю!

Последние слова он выкрикнул так громко и так грозно, что сам не выдержал их напора и, глухо тюкнувшись лбом о стекло, стал заваливаться на бок. Однако сумел удержаться за порожек, даже почти выпрямился, злобно выкинул вперед руку с ключами.

— На, подавись!

Связка упала в жухлую мокрую прошлогоднюю траву почти бесшумно, едва слышно звякнув.

Один из подростков, у ног которого только что просвистели ключи, украдкой придвинул их ногой, быстро наклонился и спрятал в карман.

Рыбаков еще пару раз выматерился, собрал в кулак всю свою недюжинную мужскую волю и, оттолкнувшись от предательской машины, шагнул на асфальт.

— Пешком дойду! — пригрозил он неизвестно кому. — Просить будешь, на коленях ползать — не прощу!

Он удалялся по рвано освещенному переулку неровным тяжелым зигзагом. А подростки, хищно втянув головы в плечи, осторожно крались за ним вдоль темной стены дома.

В особенно глухом месте, там, где сходились ребра двух строений, образуя узкий проход, парни ускорили шаг, нагоняя Рыбакова. Потом один из них метнулся вперед, сделал ловкую подсечку, а второй в этот момент выхватил из взметнувшейся руки мужчины тяжелую барсетку.

Когда тело Владимира Георгиевича достигло близкой лужи, подростков уже не было. В переулке вообще никого не было. Несколько спящих машин да одноногие тусклые фонари.

Рыбаков полежал, отдыхая, хотел было устроиться поудобнее, да вдруг почувствовал, что в ухо затекла вода. Видимо, влага была довольно шустрой, поскольку сумела проникнуть прямо в голову несчастного страдальца и промыла некоторую часть мозга. Владимир Георгиевич вдруг ясно сообразил, что его обокрали.

— А ну стой! — грозно скомандовал он. — Сейчас милицию позову! — И, заложив два грязных и мокрых пальца в рот, попытался свистнуть.

На тусклое шипение никто не отозвался.

Рыбаков довольно споро поднялся, качнулся, схватился за голову.

— Убили и обокрали, — убежденно и горестно выдохнул он. И заплакал.

Так, плача, шатаясь, размазывая по лицу грязь и слезы, он вышел к людям, то есть на соседнюю оживленную улицу. Тут его заметили сразу.

Молоденький милиционер козырнул, вглядываясь в странно грязное лицо мужчины в светлой, дорогой, но мокрой и испачканной одежде.

— Что с вами?

— Убили и обокрали, — доложил Рыбаков.

— Кого? — расширил глаза юный блюститель.

— Рыбакова. Владимира Георгиевича, — твердо и горько выговорил пострадавший. — Генерального директора страховой компании «Центурион».

— Где? Когда?

— Там, — неопределенно кивнул Рыбаков в сторону темного переулка. — Лежит. Сейчас.

Милиционер кинулся в указанную сторону, на ходу что-то крича в рацию.

Владимир Георгиевич прислонился к столбу и устало прикрыл глаза. Когда недоумевающий страж примчался обратно, Рыбаков стоял все так же, смирно и тупо, для верности приобняв руками бетонную подпорку.

— Где убитый? — тряхнул его встревоженный постовой. — Там никого нет!

Взвизгнули колеса белой милицейской «шестерки» с мигалкой на макушке, вывалились недовольные хранители общественного спокойствия.

— Где труп?

— Нет никого, — виновато развел руками постовой. — А этот — вот он…

— Мать твою! — приблизился к рыбаковскому столбу один из патрульных. — Да от него несет! Он же пьяный! В стельку!

— Нет, — Владимир Георгиевич горько всхлипнул, почти взрыднул. — Бутылкой коньяка по голове, все отобрали. Деньги, документы, машину.

— Так вас что, из машины вытащили? — догадался вновь прибывший. — Дорожное нападение? Опять?

В последнее время подобные случаи были нередки: водителя вытаскивали из салона, оглушали чем-нибудь тяжелым и угоняли автомобиль. Милиции это очень докучало, но взять преступников никак не могли. И вот — такая удача.

— Вы их в лицо видели? — допытывался милиционер. — Описать сможете?

Рыбаков утвердительно кивнул.

— Звони дежурному. Пусть объявляют «Перехват»!

— А машина, машина какая у него была? — донеслось из приемного устройства. — Спроси номер!

— Машина у вас какая? — переспросил милиционер. — Сейчас всем постам сообщим.

— «Майбах», — злорадно известил Рыбаков.

— «Майбах»! — проорал милиционер в микрофон.

Рация помолчала. Хрюкнула и вдруг сказала равнодушным голосом: «Да пошел ты!»

Наряд переглянулся, все трое удивленно воззрились на онемевшую рацию, потом так же, сообща, перевели глаза на Рыбакова.

— В отделение этого козла! Быстро!

Рыбаков на «козла» насупился и гордо вскинул подбородок:

— Я вас всех с работы поснимаю! Быдло!

Ближний милиционер лениво вытянул дубинку и молча опустил на хребет наглого пьянчуги.

— Уяснил, кто тут быдло? Сержант, давай сопроводи его пешочком, тут рядом, только браслеты не забудь! Он нам всю машину уделает. Еще блевать начнет.

Юный постовой, тот самый, что вызвал весь этот переполох, с готовностью громыхнул наручниками и ловко накинул их на грязные запястья директора «Центуриона». Для порядку, следуя примеру старших товарищей, влепил стонущему Рыбакову еще раз дубинкой меж скореженных болью лопаток, грубо бросив: «Шагай, падла!»

В голове Владимира Георгиевича, видимо, снова промелькнула искра разума, потому как спорить и упираться он не стал. Пробормотал лишь себе под нос, неразличимо, но злобно, что-то типа: «Вы у меня все в ногах ползать будете».

«Шестерка», пыхнув синим выхлопом, умчалась наводить порядок дальше, а постовой, подталкивая задержанного в спину той же самой дубинкой, важно пошагал вперед, к ближнему углу, где размещался райотдел милиции.

Поначалу Рыбаков шел почти прямо и даже достойно, ощущая себя отважным контрразведчиком, застигнутым при выполнении опасного боевого задания, потом вдруг в голове у него снова щелкнуло, и он решил совершить побег из-под стражи. Прижал подбородок к груди, стреляя затуманенными глазами по сторонам, примерился и, отчаянно и пьяно ухнув, сиганул башкой вперед, прямо в освещенную витрину булочной, для верности выставив в качестве тарана сведенные кулаки в наручниках.

Милиционер, не ожидавший такой прыти, среагировать не успел.

Большое намытое дождем окно, словно отозвавшись эхом на возглас Рыбакова, тоже громко ухнуло, зашуршало, возник длинный мелодичный звон, празднично-хрустальный, словно под веселым ветерком заплясали новогодние льдинки на городской елке, и тут же все перекрыл острый, режущий уши шум падающих пластов стекла, тяжелых и грозных.

* * *

Последний осколок, острый, узкий, с длинным, как карликовый ятаган, хищным носом описал странную кривую дугу и воткнулся в линолеум прямо под подоконником.

Зоя, не мигая, уставилась на россыпь разновеликих стеклышек, усеявших пол. Передернула плечами, отгоняя мгновенный страх, вопросительно перевела глаза на подругу.

— Фу ты, черт! — Рита тоже зябко поежилась. — Перепугалась… Тихо же было, откуда такой ветрище поднялся?

Ветер, и в самом деле, возник совершенно неожиданно. Только что в открытое окно кухни, где женщины изрядно накурили, шел мирный свежий воздух, по-майски теплый, с горчинкой распускающихся почек. И вдруг — внезапный, необузданный порыв, словно взрывная волна, влетел в окно, сорвал со стола тонкие кофейные чашки, опрокинул розетку с воздушным печеньем, метнулся в закрытую дверь, долбанув легкую фанеру о стену, и тут же ринулся обратно. Напоролся на открытую фрамугу, грохнул по ней мощно и бесшабашно и унесся в ночь, зацепив длинным холодным хвостом тонкое стекло. Оно-то, не выдержав напора, и разбилось…

Женщины пару минут посидели в неподвижности, приходя в себя после странного катаклизма, потом Рита встала и, стараясь не наступить на осколки, закрыла оставшуюся целой вторую раму. Тут же в нее снаружи нагло и требовательно снова ударил ветер. Окно взвыло, но выдержало. Стало тихо, но уже через секунду из глубины квартиры послышалось низкое противное завывание: смерч, облетев дом, теперь рвался в открытую форточку спальни.

Зоя кинулась туда, да поспела лишь к концу короткой и звонкой капели рассыпавшегося стекла…

— Вот она была и нету, — усмехнулась Рита, сгребая веником колкие остатки недавнего окна.

— Ты о чем?

— О жизни. Моей и твоей. Но ничего. Осколки соберем и выбросим, чтоб и воспоминаний не осталось! — Она зло прихлопнула веником стекляшку, пытающуюся соскользнуть с пластмассового совка. — А стекла вставим новые! Чистые, прозрачные. А лучше — вообще на стеклопакеты поменяем. Новая жизнь — значит, все новое!

Рита рывком опрокинула совок в мусорное ведро, осколки жалобно тренькнули, и в ту же секунду так же неровно и неуверенно, словно вторя, тренькнул дверной звонок.

Женщины застыли, переглянувшись. Снова обеих накрыла волна немого страха, непонятная и жуткая.

— Кого черти принесли? — тихонько спросила Рита. — Может, соседи?

— Скорее всего, — осторожно согласилась Зоя, — услышали шум и прибежали.

К двери Рита не подошла — подкралась, словно опасаясь, что там, на лестнице, услышат ее тихие шаги. Постояла, прислушалась.

Звонок снова пискнул, робко, единожды.

— Кто там? — шепнула женщина. И уже громче, словно прочищая горло от сдавившего его страха. — Кто?

— Ритуль, открой, дело есть!

Голос, раздавшийся из-за двери, совершенно явно принадлежал Льву Давыдовичу Черному.

— Ну? — Настроение у Риты мгновенно переменилось на наступательное. — Что не спится, Лев Давыдович? — саркастично вопросила она, открывая замок. — Поздно ночью к одиноким женщинам… Что люди скажут?

— Да ладно тебе ерничать! — отмахнулся Лева, переступая порог. — Вопрос решить надо. Чтоб ты потом опять меня гнобить не начала.

Зоя молча стояла в проеме коридорной двери.

— Кстати, вас обеих касается. Вам и решать. — Лева бережно отодвинул с дороги Риту, защелкнул дверь, извлек из-под полы плаща две чайные розы, одновременно вставил в женские руки.

— Может, чаю? — растерянно спросила Зоя, автоматически втянув ноздрями нежный сладкий аромат цветка.

— Какой чай? — взвилась Рита. — Час ночи!

— Чаю, Зоенька, спасибо, — не обратил внимания на Маргаритину реплику Лева. — На улице такой ветрище, насквозь продул. Пока от машины до подъезда добежал.

Он вошел на кухню, углядел разбитое окно с одиноко торчащим в углу рамы косым острым осколком, перевел глаза на неубранную еще с пола посуду, разбросанное печенье.

— Гуляем? Никак гостей принимали? И до мордобоя дошло? Весело! Или вы тут с привидениями сражаетесь?

— Ветер же, — пробормотала Зоя. — Мы сидим, а тут вдруг как рванет… И все вдребезги. И в спальне тоже.

— Чего пришел? — резко спросила Рита. — Еще что-нибудь учудил?

— Грубо, Маргарита Сергеевна, — укорил Лева. — Грубо. Вам не идет. А учудил — да. Но не я.

— А кто? — в один голос спросили женщины.

— Да благоверные ваши. Оба. Не вынесли нечеловеческих перегрузок. Таких не берут в космонавты, — закончил он весьма удрученно.

— Что с ними? — снова вместе, как многолетний спевшийся дуэт, выдохнули подруги.

— Ситуации разные, конец один, — трагическим голосом произнес Черный.

— Лева, кончай жилы тянуть! — потребовала Рита.

— Да, Лев Давыдович, говорите уже, — просительно поддержала Зоя.

— Чего говорить? Оба в ментовке отдыхают. Правда, в разных отделениях, — доложил гость. И предупреждая грозный окрик, уже срывающийся с губ Маргариты, ускорил темп: — Распопов устроил драку с гаишниками, когда те приехали по вызову владельца «вольво». Взяли пробу, он пьяный вдрабадан. А Рыбаков… Еще хуже, его милицейский патруль прямо в луже подобрал. Так он стал им рассказывать, что его избили, обокрали да еще и машину угнали. Ну в отделение повели, а он по пути сбежать решил, да направление не рассчитал, витрины не увидел, так через нее в магазин и вошел. Теперь весь порезанный, заштопанный отдыхает в вытрезвителе. Вот я пришел спросить, что с ними, горемычными, делать? Забирать? Или пусть до утра за казенный счет отсыпаются?

Зоя тихо охнула и прикрыла рот ладонью.

Рита сильно прикусила нижнюю губу.

— Я чего подумал, — продолжил Лева. — Какие они вам завтра нужны? Бодрые-смелые или наоборот?

— А сильно он порезался? — вдруг спросила Зоя. — Раз швы накладывать пришлось…

— Не знаю, — пожал плечами Лева. — Я такие подробности не выспрашивал. Раз жив и даже уснул, значит, не сильно.

— А может, ему укол сделали? А он димедрол не переносит… — Глаза Зои наполнились слезами. Губы задрожали. — Может, он без сознания?

— Зой, ты чего? — бросила Рита. — Он от коньяка без сознания. Я когда уходила? В шесть? Так он уже тогда хороший был! Ну а Распопов как? — повернулась она к Леве.

— Распопову твоему статья грозит, — делано загрустил Черный. — Во-первых, пьяный за рулем. Во-вторых, авария. В-третьих, милиционеру глаз подбил. В-четвертых, в его автомобиле обнаружили огнестрельное оружие.

— Пистолет, что ли?

— Откуда я знаю? — пожал плечами гость. — Знаю, что оружие, а разрешения нет.

— Ясно, — Рита вздохнула. — Он его все время в куртке забывает. Как другую наденет, так — все. Вот, придурок! Такого наколбасить…

— Ну, — Лева в упор уставился на Маргариту. — Решай, и побыстрей. Мне до двух сообщить надо, что с ним делать.

— Почему до двух?

— Сведения в горотдел передавать будут.

— А ну его к черту! — зло махнула рукой Маргарита. — Пусть сидит! Утром-то его отпустят? На нашу историческую встречу?

— Как скажете, королева, — изогнулся в дурашливом поклоне Черный. — Ко скольки подать тело?

— Сам знаешь, — огрызнулась женщина. — Чего радуешься-то? У человека горе, а ему…

— Горе, — кивнул Лева. — Еще какое. Коньяка не хватило. Хватило бы, так в кабинете и уснул бы, никуда не потащился и никуда бы не влип. Вы, милые дамы, не приучили своих мужей держать загашник. Воли много давали.

Рита вознамерилась было достойно ответить, но короткую паузу вдруг перекрыл мелодичный звон мобильника.

— У вас телефон, Лев Давыдович, — язвительно сказала Рита. — Ну никак город без вас не может. Даже ночью!

— Ритуль, так это твоя мобила. — Лева радостно показал на вибрирующий под табуреткой аппарат. — Мой поет «Взвейтесь кострами».

Телефон оказался Зоиным.

— Да! — быстро выдохнула она в трубку. — Вова, это ты?

И Лева, и Рита уставились на нее в немом изумлении.

Зоя неожиданно смутилась, выслушав ответ, громко сглотнула и виновато пробормотала в трубку:

— Спасибо, не стоило беспокоиться, мы бы утром сами…

Потом вдруг резко вскинулась:

— А где вы ее поставите? А ключи? — и заторопилась, сминая слова и почти захлебываясь: — Не надо в почтовый ящик! Я сейчас выйду! Мне все равно ехать надо!

— Куда? — изумленно уставился на нее Черный.

— Зойчик, ты чего? — дернула за локоть Рита.

Но женщина, бросив трубку, выбежала из кухни, сорвала с вешалки плащ и, как была, в домашних тапочках, выскочила вон.

— Куда она? — оторопел Лева.

Рита закрыла лицо руками, сжала виски.

— Куда-куда, не понял? Рыбакова спасать…

Мужчина крякнул, подтянул ногой табуретку, тяжело сел.

— Рит, я не понял. Она что, его до сих пор любит, что ли?

Женщина промолчала.

Лева встал, подошел к ней, цепко взял за плечи, повернул лицо под свет низкого абажура.

— А ты? Ты своего Распопова тоже?

— Спрашивал уже, — глухо проронила женщина.

— Ты мне не ответила! — Черный требовательно, но нежно встряхнул Маргариту.

— Да пошел ты! — Она резко смахнула с плеч мужские руки. — Какая любовь? Я вас всех… ненавижу!

Отвернулась к темному провалу окна и заплакала.

* * *

Она проплакала всю дорогу. Вернее, не то чтобы проплакала, нет. Молча смотрела вперед, вряд ли что-то видя, а слезы просто все время текли из глаз. Она их даже не замечала, потому и не вытирала. Да и платок с собой, понятное дело, не захватила. Карелин же, изредка отрываясь от дороги и взглядывая на нее, конечно же, видел, как блестят в свете уличных фонарей от слез ее щеки, но предложить помощь не решался. Как-то десятым чувством понял, что женщину сейчас лучше не трогать. Лучше дать ей выплакаться, может, придет в себя.

Еще там, во дворе, когда она выскочила из парадной, сжимая в руках плащ, в домашнем халате и тапочках, Карелин понял, что у нее стряслась беда. И когда та, подбежав к нему, протянула ладонь за ключами, он молча и сильно приподнял ее от земли и усадил в свой автомобиль:

— Как вам такой за руль? Отвезу куда скажете. Я все равно покататься по городу хотел.

Не сопротивляясь, она съежилась на широком сиденье и замолчала. Карелин ни о чем не спрашивал. Молча ждал. Единственное, что его немножко смущало: он не знал, куда ехать. Понимал, что что-то крайне важное вырвало это удивительное существо из ночного домашнего уюта, бросило в его машину и теперь заставляло мчаться по спящему городу. Но поскольку адреса она не назвала и вообще с самого начала пути не сказала ни слова, он просто ждал.

Дорога была пустынной, светофоры, как один, воспаленно и одноглазо мигали желтым, поэтому до центра они добрались быстро, и теперь Карелин в четвертый раз объезжал главную площадь, ожидая, когда же женщина очнется от своих мыслей и скажет, наконец, куда ей, собственно, надо.

Часы на башне административного здания звонко отбили очередную пятнадцатиминутку, и Карелин, вздохнув, повернул на девятый круг.

— Что? Сколько уже? — вдруг вскинулась Зоя.

— Час сорок пять, — ответил Карелин.

— Поехали, скорей! — вскинулась женщина. — А то не успеем!

— Поехали, — согласился мужчина. — А куда?

— В милицию!

— В милицию? Зачем?

— Надо! Там… — Зоя прикусила губу, не зная, как объяснить. — Там… Мой брат. Ему плохо. Он витрину разбил, порезался, а ему димедрол нельзя, аллергия. А в два часа его в тюрьму посадят!

Карелин остановил автомобиль и ошарашенно уставился на женщину.

— Ваш брат попал в милицию? В какое отделение?

— Не знаю. — Зоя взглянула на спутника жалобно и робко. — Он с работы шел. Это тут, рядом, ну… где у вас машину порезали…

Карелин еще больше удивился. Он точно помнил, что места, где произошла та давняя история, не называл. С другой стороны, отделение милиции здесь, поблизости, было всего одно.

— Рита, — он пристально посмотрел на женщину. — Надо бы поточнее знать, где он находится. Времени и в самом деле мало.

— Лева! — радостно воскликнула женщина. — Лева знает!

Карелин, по-прежнему не сводя с женщины удивленных и непонимающих глаз, набрал Черного. Быстро переговорил. Развернул машину и понесся совершенно в другую сторону.

У дверей обшарпанного трехэтажного особняка на щербатых ступеньках курили отдыхающие милиционеры. Рядом стоял работающий «уазик», желтый, с яркой синей полосой.

— Подождите меня здесь, я сейчас. — Карелин властно прижал плечи встрепенувшейся было женщины к креслу. — С вами все равно никто разговаривать не станет. Скажите только, что нужно сделать?

— Забрать. Его, наверное, там избили, — Зоя заволновалась. — А он не может не дома. Он не привык. А если уколы…

— Понял, — прервал ее бессвязный монолог мужчина. — Ждите.

Его не было долго. Зое показалось — вечность. Она несколько раз порывалась выскочить из автомобиля и броситься туда, в светящиеся двери, за которыми томился израненный, больной, умирающий, ограбленный и униженный Володя. Однако предусмотрительный Карелин запер машину, а, как открыть ее изнутри, Зоя сообразить не смогла. Пришлось ждать.

В голове вставали картины одна страшнее другой. Окровавленный Рыбаков протягивал к ней руки, моля о прощении и пощаде. На него набрасывались бандиты с длинными ножами. И один из них, особенно жуткий, со светлыми лезвиями вместо глаз, вразвалку приближался сзади, чтобы нанести последний, смертельный удар. Всхлипывая, Зоя отгоняла видение, но тут же являлось новое: мертвый Рыбаков лежал в луже собственной крови, красная пена пузырилась вокруг черного рта. «Это все из-за тебя», — шептал он, вытягивая мертвый черный палец в сторону своей бывшей жены.

— Ну как вы тут, Рита? — заглянул в салон Карелин. — Надо подождать минут десять. Его в чувство приводят. Потом сразу и заберем.

— Он жив? — не веря, почти счастливо выдохнула Зоя.

— Конечно, — пожал плечами мужчина. — Только пьяный очень. И весь в порезах, да. Но не сильных, так, царапины… Короче, не огорчайтесь!

— Вы его видели?

— Нет. Вот выйдет, тогда и познакомимся.

— Сергей… — Зоя вдруг вспомнила, что у ее спутника есть имя. — Сергей… Простите меня за все.

— Да что вы, Рита, пустяки…

— Погодите… — Зоя нервно сглотнула. — Дело в том… Его надо отвезти домой. Пожалуйста…

— Конечно, — пожал плечами Карелин, словно это само собой разумелось. — Не брошу же я вас с ним тут. Довезу!

— Нет, — Зоя длинно и тяжело вздохнула. — Вы не поняли. Его надо отвезти к нему домой, а меня — не надо, я — сама.

— Действительно, не понял! Вы что, вообразили, что я могу оставить вас тут? Одну? Хорошего же вы обо мне мнения!

— Володя… Он мой брат. Сводный. Он живет тут, недалеко… А я живу отдельно. Ну… А помочь ему больше некому. Потому что никто не знает.

— Рита, — мужчина потер лоб, соображая, — значит, я отвезу его, потом вас.

— Нет! — Зоя испугалась. — Нет! Он не должен меня видеть! Я не хочу! Понимаете, мы в ссоре… Давно… И если он меня увидит…

— Так… — Карелин задумался. — И что же нам делать? Не могу же я, в самом деле, бросить вас одну тут в два часа ночи! Да и не хочу! С какой стати? Давайте вызовем ему такси.

— А если с ним опять что-нибудь случится? — запротестовала Зоя. — Пожалуйста…

— Вы так о нем беспокоитесь, — хмыкнул мужчина, — что мне даже завидно… Мне вот так с сестрой не повезло. В конце концов… — поймал взгляд спутницы, жалкий, растерянный, умоляющий, — мы его посадим на заднее сиденье, а вы просто не будете оборачиваться. Он в таком состоянии маму родную не признает, не то что сестру. Тем более, вы давно не виделись. Правильно я понял? Идет?

— Идет, — едва выдавила Зоя побелевшими губами, показывая на открывшуюся дверь райотдела. — Уже…

На крыльце, поддерживаемый коренастым пожилым милиционером, покачивался Рыбаков. Под яркой лампой дневного света, укрепленной над дверью, были ясно видны грязные брюки, темные пятна на светлой куртке. Щеки и подбородок Владимира Георгиевича крест-накрест перечеркивали ослепительные полоски лейкопластыря. На голове, словно стильная бандана, красовался широкий бинт. Кисти рук, которыми страдалец неровно взмахивал, чтобы удержать равновесие, тоже были перебинтованы.

— Господи, — шепнула Зоя, — бедненький…

— Все, сидите, не оборачивайтесь, — приказал Карелин. — Ехать далеко?

— Нет, на Осиновую аллею, минут десять отсюда.

— Отлично! — обрадовался Сергей, выскакивая из автомобиля. Пошел к милиционеру, что-то сунул ему в услужливо подставленную пятерню, сгреб под локоть Рыбакова и подвел к автомобилю. — Давай, братан, вот сюда, назад. Сейчас мы тебя домой доставим.

Рыбаков послушно завалился на сиденье, негромко, но злобно матерясь. Зоя вжала голову в плечи, прижалась к спинке и, кажется, просто слилась с просторным кожаным креслом. Пожалуй, сзади обнаружить ее присутствие стало совершенно невозможным. Это ее и подвело.

Карелин уже выруливал на проспект, когда Рыбаков вдруг зычно и требовательно скомандовал:

— А ну стоять!

— В чем дело? — повернул голову Сергей.

— Остановись, мудило, — снова приказал пассажир.

Машина встала. Рыбаков шустро открыл свою дверь, вывалился из салона, тут же, с невероятной прытью, распахнул переднюю дверцу и полез в автомобиль.

— Не могу ехать сзади, мутит, — объяснил он, наваливаясь на невидимую Зою.

Женщина вскрикнула, отталкивая пьяную тушу. Рыбаков качнулся назад, всматриваясь в неожиданную помеху.

— Опа! — провозгласил он вдруг с пьяной радостью. — Кого я вижу! Зоя Романовна! А ты тут откуда? С любовником катаешься? Он у тебя таксером работает? Или тебя клиентам за треху сдает? А может, ты теперь дороже стоишь?

Зоя не просто обмерла — умерла. От стыда, боли, горечи. От унижения и испуга.

Карелин на секунду оторопел, но тут же выскочил из машины, оттянул Рыбакова от Зои за ворот куртки, развернул к себе и сделал только одно короткое точное движение.

Пьяница ровным кулем осел на землю. Зоя вскрикнула. Карелин крякнул, приподнял рыхлое тело, уцепив под живот, и впихнул на прежнее место — заднее сиденье. Вытащил из кармана белоснежный платок, тщательно вытер руки, снова оказался в водительском кресле.

— Молчите! — предупредил попытку Зои объясниться. — Не надо. Потом. Лучше покажите, как быстрей доехать. И за него не бойтесь. Очухается через сорок минут.

Когда машина въехала в знакомый двор, Зоя, показывающая короткую дорогу, испытала странное ощущение. Словно бы именно отсюда уехала она сегодня утром на работу.

Было так же темно. Так же влажно и тускло. Так же горбатились под фонарями детские качели. В лестнице детской горки по-прежнему не хватало двух верхних ступенек. И даже в открытую форточку ее кухни точно так же вырывалась, топорщась по ветру, голубая в желтых тюльпанах занавеска. Она тогда еще отругала себя, что позабыла закрыть окно. Но возвращаться не стала: плохая примета. И что? Может, если б возвратилась, как раз ничего бы и не было? И сейчас бы она шла в свой дом, привычно дожидаться, когда появится Рыбаков. Пьяный и брезгливый.

Зоя покосилась на сгорбившееся сзади тело, инстинктивно передернула плечами:

— Нет, не хочу!

— Чего вы не хотите? — хмуро спросил ее Карелин.

Оказывается, она проговорила это вслух.

— В прошлую жизнь не хочу, — едва слышно прошептала Зоя.

Карелин ничего не сказал в ответ, вышел, подтянул пьяную тушу ближе к дверце, присел и, как огромный мешок, взвалил Рыбакова к себе на плечи.

— Какой этаж и квартира?

Зоя назвала.

Сергей вернулся через пару минут, снова вытер руки тем же белоснежным платком и тут же выбросил его в металлическую мусорку, стоявшую у крыльца.

— Я его у двери положил. Не в карманах же копаться! Прочухается, сам дверь откроет.

Зоя промолчала.

Неслись за окнами подслеповатые светофоры, слепили глаза редкие встречные машины. Вдруг Карелин резко сбросил скорость, прижался к обочине, встал.

— Я вспомнил, — вдруг тихо сказал он. — Я вспомнил, где видел этого скота. Это тот самый директор, который меня выставил, когда я искал ту женщину. — Он резко, всем телом, повернулся. — А вы, значит, Зоя? И совсем не Рита? То есть в ресторане я угадал правильно? И этот чмо — он кто? Ведь не брат, нет? — Сергей смотрел на спутницу требовательно и серьезно. — А вы? Кто вы, Зоя?

— Он — мой бывший муж… — Зоя судорожно вздохнула, зажмурила глаза. — А я — та самая женщина…

— Какая — та самая?

— Которая видела, как резали ваши колеса…

* * *

— Значит, колеса, говорите, порезали. Где? Кто?

— Откуда я знаю? — заносчиво ответил Распопов. — Видел бы — тут бы не сидел.

— Согласен, — кивнул усатый капитан. — Судя по тому, как вы накинулись на сотрудников милиции, своего обидчика вы бы просто убили.

— Вот именно.

— И сидели бы уже за убийство. А так — мелочи.

— А я что говорю? — Распопов не расслышал в вопросе милиционера ни сарказма, ни издевки. — Давайте заканчивайте свои формальности. Я спать хочу, мне на работу завтра.

— Ну завтра, мне кажется, ваша компания, как там ее? «Озирис»? Кстати, что это слово означает?

— Такие вещи образованным людям знать полагается. — Распопов высокомерно сморщился. — Озирис — древнеегипетский бог живой и мертвой природы. Владыка царства мертвых.

— А, значит, бог. — Милиционер благодарно кивнул. — Ясно. Это вы, значит, в честь него фирму назвали? Солидно. Так вы — похоронное бюро, что ли? Гробы там, венки и все такое?

Андрей Андреевич смерил его презрительным взглядом.

— Да нет, капитан, мы по другим делам, интимным. Полиция нравов. — Распопов осклабился. — А я там — генерал. Усек? Все про всех знаю. Положено. И вся информация у меня вот здесь! — Он сжал кулак и поднес его почти к носу капитана.

— Ох ты, — восхищенно причмокнул усатый. — Простите, не знал. Ну тогда вообще все понятно.

— Что тебе понятно, служивый? — Распопов откинулся на жесткую неудобную спинку казенного стула. Он очень хотел спать. Возбужденное напряжение, в котором он находился последний час, вдруг схлынуло, и навалилась сонливая усталость. Такая, что глаза норовили закрыться, а рот просто разрывало от желания зевнуть.

— Так это ж как водится! — радостно начал объяснять милиционер. — Генерал, он себе что угодно позволить может! И за руль пьяный сесть, и чужую машину протаранить, и морды младшим по званию набить. И оружие, оно ему, понятное дело, по званию положено! А что, к вам лечиться и верхушка ходит? — Он заговорщически подмигнул. — Так они же у вас все на крючке!

— Вот именно, — важно и устало согласился Распопов. — Поэтому заканчивай тут свою писанину, да я пойду. А лучше — порви все это. Чтоб утром старлеем не стать.

Усатый задумался. Похоже, перспектива, нарисованная столь важным клиентом, его и впрямь смутила. Он пожевал губами, поперекладывал бумажки. Пару раз потянулся к телефону, но звонить не стал.

— Вы вот тут подпишите, — подвинул он листок с протоколом. — На всякий случай. Положено. А в восемь утра начальство на месте появится, все и решим.

— Ты что, охренел? — Распопов изумился наглости и тупости капитана. — А до утра я что, тут загорать буду?

— Нет, тут нельзя, — задумчиво подкрутил усы дежурный. — Не положено. Да и поспать здесь негде, — он покрутил головой. — А вам, генералам, обязательно отдыхать надо. Шутка ли, такой груз на себе несете! Вся страна на ваших плечах! — Он нажал неприметную кнопочку на столешнице и бросил вошедшему сержанту: — Проводи!

Распопов не успел ни среагировать, ни достойно ответить, а плечистый милиционер тут же грубо подхватил его под локти, приподнял со стула, вытолкнул из дежурки и уже через пару секунд столь же бесцеремонно впихнул в узкую металлическую дверь напротив. Щелкнул замок, и Андрей Андреевич остался один.

Не до конца поняв, что произошло, он густо выматерился, пнул закрытую дверь, огляделся. Узкий душный аппендикс. Вдоль стен деревянные скамейки. Зарешеченное окно под потолком, как листок из ученической тетрадки в крупную клетку. На лавке в углу кто-то спит. Распопов подошел поближе, но углядел лишь небритую щеку с расцвеченным черным фингалом виском. Вернулся к двери, еще раз зло пнул, потом, что-то сообразив, развернулся спиной и стал методично долбить в гулкий металл каблуком тяжелой туфли.

Стучал долго, почти засыпая и встряхиваясь от собственных движений. Наконец, заскрежетал замок, дверь дернулась, да так внезапно, что Андрей Андреевич оказался на лавке. Возник давешний сержант. Молча подошел к дебоширу и любовно влепил дубинкой по темечку.

Голову тут же накрыла горячая волна боли, и Распопов вмиг оказался внутри тесной красной сферы, которая то сжималась в теннисный шарик, корежа и переламывая все тело, и особенно голову, то раздавалась в просторную окружность размером с луну. Тогда Андрея Андреевича настигало тягучее ощущение невесомости, внутренности норовили вырваться наружу, рот наполнялся противной слюной, и он болтался внутри этого мучительного шара, как Белка и Стрелка в одном лице, ясно понимая, что пришел последний миг жизни.

Наконец, полость луны многократно увеличилась и обрела знакомые очертания камеры спецприемника.

Распопов сжал ладонями раскалывающуюся голову и тихонько заскулил. Сквозь пьяный туман, клубящийся в голове, проросло и окрепло, распустив широкие ветви, мощное дерево обиды. Корнями дерево упиралось прямо в сердце, сжимая его и норовя пропороть насквозь, а крона распирала череп, буравя мозги. Только сейчас Андрей Андреевич осознал, как он несчастен и как несправедлива к нему судьба.

Сосед на лежанке в углу громко всхрапывал и изредка вскрикивал, словно кого-то звал, словом, спал, а он, Распопов, вместо того чтобы нежиться в своей удобной постели под пуховым одеялом, должен был пачкать дорогой светлый костюм на грязных нарах. Его, генерального директора, как паршивого зачумленного бомжа, держали тут, в милиции, не давая даже сказать слова в свою защиту. Конечно, это были интриги завистников! Его успехи давно не давали им покоя! Или кто-то решил расправиться с ним за то, что он слишком много знал. Конечно! Вот и ответ!

На лавке напротив произошло какое-то шевеление, и Андрей Андреевич, напрягши усталые глаза, увидел Катьку. Да не одну! Бесстыдно раздвинув голые колени, Катька умело расстегивала брючный ремень какому-то мужику, стоявшему к Распопову спиной. Спина была очень знакома. Андрей Андреевич ее сразу признал. Депутат! Старый похабник расстегнул на Катьке блузку и теперь дергал ее за соски, как будто пытался подоить. Распопова аж передернуло от отвращения, а наглой девице хоть бы что! Смеется, закатывает глаза, словно получает неземное удовольствие. Вот так же она и с ним… Паскуда!

Катька тем временем справилась с депутатскими штанами и припала к вельможному паху, почмокивая и постанывая. Депутат же изогнулся, как акробат, — поди ж ты, пожилой человек, а как может! — и сделал мостик назад. Теперь его лицо было совсем близко к Распопову. Только перевернутое вверх тормашками. На этой распаренной похотью роже вдруг выросли и затопорщились усы. Черные, длинные, закрученные в кольца. Катька оторвалась от депутатского члена и, навалившись всем телом на народного избранника, стала целовать его в губы, слизывая усы и жадно причмокивая. Лицо сладострастника снова изменилось, помолодело, и, когда Андрей Андреевич, не в силах наблюдать такой разврат в публичном месте, отвел глаза, а потом взглянул на парочку снова, на месте депутата был уже помощник мэра. Этот уселся на девчонку верхом и вовсю скакал на ней, как заправский кавалерист. Только тут Андрей Андреевич понял, на кого он похож: на Буденного. Отсюда и усы.

Тут прямо огнем садануло внутри головы: они же все сифилитики! Заразят Катьку, а она — его… Если уже не заразила! Вон она как с ними запросто. Сразу видно, не в первый раз!

Распопов хотел было крикнуть, предупредить, даже подскочил со своей скамейки, но тут явился сержант с дубинкой и снова ударил его по голове.

Очнулся Андрей Андреевич от того, что чьи-то руки, ласковые, родные, любимые, баюкали его горемычную голову на коленях. Потом оказалось, что и не только голову. Он весь, сам, свернувшись в уютный комочек, лежал на мягких женских ляжках, поддерживаемый сильно и нежно, и та, что его держала, бережно покачивалась в такт колыбельной песенке: «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю». Распопов повозился, устраиваясь поудобнее, потому что одна рука свешивалась почти до пола, и ей было холодно, уткнулся носом в теплый мягкий живот и со счастливой радостью понял: Рита! Это она вернулась, спасла его от злых недругов, от развратной Катьки, от депутата и помощника мэра и теперь утешает, убаюкивает, успокаивает.

Стало хорошо-хорошо. И спокойно.

— Ритуля, — промурлыкал Распопов. — Ты никуда не уйдешь?

— Конечно, нет, — ответила жена. — Я не могу без тебя, я тебя спасу и никому не дам в обиду.

— Мне было так плохо одному, — пожаловался Распопов. — Меня били, надо мной издевались, почему ты так долго не шла?

— Я разбиралась с твоими врагами. Я их всех убила.

— Всех?

— Всех.

— И Катьку?

— Ее в первую очередь.

— Правильно, — одобрил Распопов. — Еще надо убить депутата и мэра.

— Ради тебя я убью всех депутатов, — пообещала Рита. — И всех мэров. Тогда мэром станешь ты.

— Хорошо, — кивнул Андрей Андреевич, — я согласен. А ты?

— Я буду работать в нашей фирме. Как раньше. У нас все будет как раньше. Мы же семья.

— Еще надо убить милиционера с дубинкой, — спохватился Распопов, — и взорвать джип «вольво», который на меня наехал.

— Есть! — козырнула Рита. — Слушаюсь, мой генерал. Разрешите выполнять?

— Разрешаю, — махнул рукой Распопов. — Когда вернешься с боевого задания, свари мне манную кашу.

Рита ушла, чеканя шаг, а Андрей Андреевич раскинулся на мягкой постели, прикрывшись теплым одеялом. Под пуховой мягкостью было душно, даже жарко, но Распопов так устал от пережитого, что даже двигаться не хотел. Так и уснул. Снова приходила Катька, пыталась вымолить прощение, даже норовила устроиться рядом, пихаясь острыми мосластыми коленями прямо в бок. Андрей Андреевич ее прогнал. Еще не хватало заразу какую подхватить! Ползали на карачках, моля о пощаде, помощник мэра, депутат и тот, из здравоохранения. Распопов лишь устало отмахнулся: кыш, тля навозная! Он знал, что в его жизни теперь все будет хорошо, потому что Рита решит все проблемы. Как всегда. Он улыбался.

Утро обещало быть ярким, радостным и счастливым. И оно наступило.

* * *

Солнце ворвалось внезапно, сразу заняв все небо. Выкатилось прыгучим мячиком из-за дальнего леса и тут же распухло, как воздушный шар, оранжево и ярко. Закружились в радостном танце невесомые пылинки, рассеялся на быстротающие клочки голубоватый дымок очередной сигареты.

— Вот и утро, — прищурила мигом заслезившиеся глаза Рита. — Смотри, солнце какое. Добрый знак. Шесть? Давай-ка, моя хорошая, все-таки немного поспим. Часов до одиннадцати. Наши с тобой бывшие раньше двенадцати все равно не очухаются. После таких-то переживаний. Твой еще ладно, дома, надеюсь, все же до постели дополз. А мой в кутузке парится. В восемь его выставят. Пока до квартиры дотелепается. Пока душ примет… Да я не удивлюсь, если он еще и спать завалится.

— Ты что, Рит, — укоризненно возразила Зоя. — Какой — спать? Они же сегодня бизнеса лишаются!

— Это мы с тобой об этом знаем. А они — вряд ли.

— Что значит, вряд ли?

— Да то и значит. Вот зуб даю, — Рита забавно щелкнула костяшкой указательного пальца по безупречно-белому переднему резцу, — они думают, что все случившееся — чья-то злая шутка. И все рассосется. Придут на работу ангелы-спасители — Зоя Сергеевна и Маргарита Романовна и все решат. Да они и в мыслях не держат, что ситуация столь серьезна!

— Думаешь? — Зоя вздохнула. — А что, вполне может быть. Мой Рыбаков — так точно. В договорах не понимает, в финансовых схемах — тоже. Наверняка решил, что это просто стечение обстоятельств. Это ж надо было, после всего того, что случилось, так напиться! Вместо того чтобы землю носом рыть и выход искать…

— Вот-вот. Про Распопова я уж и не говорю. Ладно, давай волшебных капелек и отдохнем. Мы в любом случае должны быть во всеоружии. Ослеплять красотой и безмятежностью. И спокойствием! Спокойствием! Представляю, что будет, когда они нас увидят.

— Мой — видел.

— Да что он там видел? Проспится. Подумает, что почудилось… Жалко, что ты Карелину все рассказала. Ну, впрочем, сегодня и это неважно. Уже неважно. — Рита сосредоточенно считала тягучие желтые капли, нехотя вываливающиеся из темного пузырька.

— Что за панацея?

— Лева оставил. Говорит, очень полезная штука. Когда надо срочно расслабиться и уснуть на пару-тройку часов. Встаешь, говорит, как новенький. Словно в отпуске побывал.

— Лева? — Зоя с сомнением качнула головой. — И ты ему веришь?

— В таких мелочах — да, — тряхнула густой челкой Рита. — А вообще — нет. Я никому из мужиков больше не верю. Никому! А Черный… Он же очень надеется на награду. За услуги. Прямо завтра, тьфу ты. Какой завтра? Сегодня!

— И что?

— И ничего. Обойдется. В пять часов мы с тобой в турагентстве выкупаем путевки. Я предупредила, ночью, в час сорок, чартер на Хургаду.

— А когда ж мы будем собираться?

— Собираться? А что нам собирать? Летних вещей ни у тебя, ни у меня нет, все купим там. Так что полетим налегке. Я смотрю, ты не рада? Зоя? — Рита подошла к подруге и встряхнула за плечи. — Или это знакомство с красавчиком Карелиным так на тебя подействовало? Может, ты уже и ехать не хочешь?

— Да ну тебя. — Зоя отвела требовательные руки и странно покраснела.

— Ну-ка, ну-ка… — Подруга приподняла ее подбородок. — А что это мы так смутились? Зойка, не дай бог… Только не влюбись, заклинаю!

— Почему? — грустно хмыкнула Зоя. — Ты же сама говорила, это — лучшее лекарство.

— Говорила и говорю. Но не сейчас. Ни ты, ни я к этому пока не готовы. Панцирь еще очень тонкий, не нарос. Не приведи Господь, кто-нибудь колупнуть вздумает. Кровищей изойдем.

— Да нет, Ритуль, не беспокойся. Мне Карелин действительно понравился. Да. Но как друг. А как о мужчине я о нем и не думаю.

Маргарита вздохнула, внимательно поглядев на подругу, прикусила губу, протянула стопочку с разбавленными холодным кипятком каплями.

— Зойчик, у нас с тобой все еще будет. Правда-правда! И любовь, и любимые, и счастье такое, что мы в нем купаться станем. Только чуть погодя.

— Разве это можно рассчитать? — пожала плечами Зоя. — А если ты в Египте в кого-нибудь влюбишься?

— Нет. Флирт — на всю катушку. Но не больше. А больше и не получится. Пусто тут все, — она прижала руку к сердцу, — вытоптано, выжжено, как степь, по которой сначала стадо буйволов прошлось, а потом еще и пожар случился. И этой весной тут ни травы, ни цветов не будет. Надо следующей весны дожидаться, чтоб земля отдохнула, чтоб новые семена проросли.

— А прорастут? — Зоя спросила это так грустно и так обреченно, что у Маргариты перехватило горло.

— Обязательно, — сдавленно кивнула она.

— А я уже в этом сомневаюсь. Знаешь, когда мы с Карелиным у дома в машине сидели, и я ему все рассказывала, он так слушал, так сопереживал, что мне на миг показалось, будто это такой родной, такой мой человек… А потом он за руку меня взял, пальцы целует. А мне вдруг так все равно стало… Так безразлично. Сама себе думаю, что мне такое минуту назад почудилось? Какой родной? Какой мой? Чужой, посторонний, лишний… Так к тебе захотелось, до слез просто!

— Знаешь, с таким отношением к мужикам нас скоро в лесбиянки запишут! — рассмеялась Рита. — Лева, кстати, уже намекал. Как думаешь, может, попробовать? Как там у Шекспира? Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть?

— Ну да, — Зоя тоже улыбнулась. — Напраслина страшнее обличенья. Только поздновато нам, не думаешь?

— Сменить ориентацию никогда не поздно, — убежденно проговорила Рита. — Вот сейчас поспим, дело закончим, в Египет съездим, напоследок мужикам головы подурим, потом в кого-нибудь влюбимся, замуж выйдем, поживем в свое удовольствие, а лет в восемьдесят, когда к мужчинам интерес пропадет, и переквалифицируемся. Согласна? Как план?

— План хорош! Давай начинать исполнение. Пункт первый — поспать. Капли-то когда начнут действовать?

— На меня — уже. — Рита сладко зевнула.

— Ой, и на меня тоже! — Зоя удивленно моргнула. — Глаза закрываются.

— Все, баиньки, — снова зевнула Рита.

Женщины разбрелись по кроватям. И ту и другую сладкий тягучий сон сморил быстрее, чем они сумели это осознать.

В незашторенные окна рвалось майское солнце, сквозь открытые форточки горлопанили ранние птицы, легкий ветерок загонял в квартиру горьковатую свежесть распускающихся почек и влажный запах холодной воды с близкого голубого озера.

* * *

Этот запах щекотал ноздри, не давая нормально вдохнуть, забивался в уши и сквозь них проникал в самый мозг. Попытка закрыться локтем от острой, омерзительной вони ничего не дала. В ноздри ударило еще резче и сильнее. Отвратительный дух заполз в рот, настырно полез дальше через горло в самую глубь организма и отозвался там мучительным, выворачивающим наизнанку душу спазмом.

Рыбаков завозился, пытаясь справиться с неожиданной немочью, больно стукнулся головой обо что-то жесткое и холодное, открыл глаза. Прямо перед носом липко растеклась небольшая лужица, которую развезла в стороны его собственная рука. Вокруг лужицы в тонких столбиках солнечного света роились крупные пылинки, чуть левее нещадно бликовал серебряный конфетный фантик, посылая острые искры прямо в глаза Рыбакову, чуть поодаль, у закрытой шахты лифта, валялась какая-то толстая веревка, в которой мужчина, приглядевшись, угадал собственное шелковое кашне.

«Где я? — перепугался Рыбаков. — Почему не дома? Что я тут делаю?» Он попытался привстать, оперся ладонью о грязный пол, угодив в ту же самую подвявшую лужицу кошачьей мочи, рука предательски скользнула, словно под ней был не утоптанный бетон, а подтаявший лед, и снова мужчина тяжело плюхнулся на прежнее место. Закрыл глаза, в надежде, что все увиденное — ночной кошмар, но резкая вонь снова заполонила легкие, вырываясь наружу болезненной волной тошноты, и это лучше всего остального доказывало, что ничего ему не привиделось, и это — самая настоящая явь.

Рыбаков резко сел, в голове заплясали болезненные горячие молнии, уши заложило от внезапного сильного шума. Внутренности снова стремительно поехали вверх, к горлу, мужчину скрючило в мучительном спазме и вывернуло наизнанку.

— Господи, Владимир Георгиевич, это вы? — услышал он сквозь дурную черноту знакомый голос соседки. — Что с вами? Вам плохо? Давайте-ка я вам помогу! Врача, врача надо вызвать! Что ж вы тут, на лестнице…

Старушка из соседней квартиры с лысым пуделем на поводке склонилась над распростершимся телом. Кобелек, тонко порыкивая, обнюхал кошачьи следы, подошел к Рыбакову, уткнулся розовым носом в его перепачканную куртку, видимо надеясь именно там отыскать спрятавшегося кота. И грозно зарычал.

— Уйди, Тоша, не видишь, плохо человеку! Давайте, вставайте, миленький. Что ж тут лежать-то? — суетилась старушка, опасливо обходя и кошачью мочу, и горячее еще рыбаковское извержение, пытаясь отыскать на изгвазданной куртке соседа место почище, чтоб ухватиться за него без последствий. — Дома-то есть кто? — Она нажала кнопку звонка. — Молодуха-то ваша где? Что ж не следит за мужем?

Упоминание о Лене прошило сознание Рыбакова еще одной горячей молнией, и он все вспомнил. Сразу. Моментально. Покачиваясь, встал, отыскал в кармане ключи, попытался вставить в замочную скважину. Руки тряслись, металл клацал о металл, не находя заветной дырки.

— Давайте я, — предложила старушка, вытягивая ключи из липких мужских пальцев.

Дверь открылась, Рыбаков ввалился в прихожую и, не сказав добросердечной соседке ни «спасибо», ни «до свидания», захлопнул перед ее носом дверь. Прошел в ванную, зло стянул с себя грязную вонючую одежду, запихнул в барабан стиральной машины и встал под душ.

Труба захрипела, из никелированной лейки вырвался жалкий сип, и на ладонь Владимира Георгиевича упала ровно одна темно-ржавая капля.

— У-у-у! — зарычал Рыбаков, ожесточенно дергая рычаг душа в разные стороны. — Что за хрень?!

И снова вспомнил. Черт бы побрал эту память! Ленка вчера квохтала, что где-то рядом с ними авария на трубопроводе, и воды никакой не будет пару дней. Поэтому, наверное, и удрала к мамочке. А он тут один. Как всегда.

Рыбаков еще раз чертыхнулся. Поплелся голый на кухню, увидел на полу пятилитровый, почти полный баллон с питьевой магазинной водой. Обрадовался, уцепил за синюю пластиковую дужку и поволок в ванную.

Обмыться, по крайней мере, хватит.

Дужка вдруг тихо хрупнула прямо под пальцами и тяжело выскользнула из ладони. Баллон шмякнулся об пол, синяя крышечка, не завинченная, а лишь прикрытая, оттопырилась, изнутри подпираемая водой, послышались уютные тихие бульки, словно рядом по камешкам запрыгал тихий ручеек.

Когда Рыбаков сообразил, что именно происходит, и резко поднял баллон с пола, жидкости в нем осталось меньше половины, литра, пожалуй, два…

Он снова выругался и, прижав к себе пластик с остатками спасительной влаги, шагнул в ванную. Левая нога, оказавшись в луже, резко потеряла сцепление с гладким линолеумом коридора и поехала назад. Пытаясь одновременно сохранить равновесие и не выпустить из рук воду, мужчина, уперся свободной рукой в дверной косяк, придав скольжению новый импульс. Непослушное тело завалилось на бок, и Рыбаков, падая, впилился незащищенной правой скулой прямо в ребро ванны.

От мгновенной сильной боли рука, удерживающая баллон, инстинктивно разжалась, бутыль вновь шмякнулась на пол и истекла окончательно.

Голый и злой, Владимир Георгиевич оказался на холодном мокром кафеле, в луже родниковой воды. Из открытого зева стиральной машины удушливо воняло кошачьей мочой. Ушибленная скула принялась немедленно и быстро вспухать, протыкая болью правый слезящийся глаз.

Рыбаков наклонился, прямо с пола зачерпнул водицы, плеснул в лицо. Вся правая половина занялась колким огнем. Он тяжело поднялся, придвинул нос к зеркалу. На правой ушибленной скуле кровоточила багровая вмятина, от которой уверенно, прямо на глазах, ползла вверх неровная опухоль, наливаясь чем-то бело-розовым с нежным лиловым ободком по рваному краю. Глаз уже почти ничего не видел и немилосердно саднил. Но это было не самое удивительное. Лоб перепоясывал неизвестно откуда взявшийся окровавленный бинт, а левая щека крест-накрест была залеплена грязноватым лейкопластырем.

Лексикон Рыбакова, и без того небогатый, иссяк вовсе. Кроме матов, коротких и злых, язык ничего не выговаривал. Он двинулся на кухню, снова чуть не растянувшись в коридорной луже, сунулся в морозилку, вытянул из заиндевевшей глубины единственное, что там было, — кусок замороженного фарша, охая и морщась, приложил к правой щеке.

В голове больно стучали разновеликие молотки, желудок трепыхался где-то у самой гортани, снова норовя вывалиться наружу, мокрое тело покрылось пупырышками и отчаянно мерзло. От рук, волос и даже замороженного фарша исходил тот самый неистребимый и невозможный омерзительный запах.

Так плохо Владимиру Георгиевичу Рыбакову не было ни разу в жизни. Он четко и трезво понимал: весь мир ополчился против него. Клиенты, Ленка, кошки и даже собственный дом. Соседский облезлый пудель, никчемная старая собака, которую он никогда и за человека-то не считал, и тот посмел на него зарычать!

Именно это почему-то было самым обидным.

Сдернув с кровати цветастое жаккардовое покрывало, мужчина завернулся в него, унимая дрожь, уселся в кресло и задумался.

Семь утра. В десять он должен отчитаться перед этим бандитом. За «майбах». А еще вчера он подписал две гарантийки — на «лексус» и «шестой» «БМВ». Значит, сегодня владельцы придут разбираться. Денег-то на счету — кот наплакал. На «жигули» новые, и то вряд ли потянет…

«Может, вообще никуда не ходить? — пришла вдруг показавшаяся весьма умной и удачной мысль. — Заболел. Уехал. Умер! Вот именно: умер! И — ищи-свищи! Был директор „Центуриона“ и нету. Кому претензии предъявлять? Некому!»

В следующую секунду Владимир Георгиевич похолодел.

Что ж получается, для этого ему и в самом деле надо умереть?

Он плотнее закутался в покрывало. Подтянул окоченевшие колени к растекшемуся животу, вмял его, пытаясь угнездиться в кресле. Живот тут же спружинил, сам по себе отталкивая замерзшие суставы. Пятки больно ударились об пол, и Рыбаков едва удержался, чтобы не сверзиться вниз.

Только не хватало в собственном доме еще и насмерть убиться! — буркнул он, ловя на лету тяжелый брикет фарша и вновь прикладывая его к ослепшему глазу.

По некоторому раздумью собственное положение представилось совершенно безнадежным. Он еще раз прокрутил в памяти все три вчерашние встречи с автовладельцами. Особенно последнюю, самую страшную. С Черным. Следом вспомнился визит чванливого индюка из медицинского центра, после которого он так бездарно накачался коньяком. И фамилия визитера, и название его фирмы напрочь вылетели из головы.

Голова вообще вела себя предельно странно: собственно, до того момента, как этот мудило вылетел из «Центуриона», помнилось все замечательно. Со словами, фразами, интонациями. А потом наступал туман. Плотный и темный. Там, в глубине мерзкого вязкого облака, отчего-то маячила его машина, кто-то, кажется, в милицейской форме, угрожающе махал дубинкой. Звенело стекло, коченел какой-то бетонный столб, и сквозь брызжущие осколки проглядывало испуганное женское лицо. Очень знакомое. И совершенно непонятно чье.

Рыбаков ощупал голову, надеясь, что прикосновение к неряшливой повязке поможет собрать воедино то, что скрывал туман. Но откуда взялась и сама эта повязка, и пластырь на лице, равно как что означали картинки, промелькивающие в вязкой пелене, он так и не понял.

Видно, мне так дали по голове, что я потерял память, — понял он. — И, наверное, меня отвезли в больницу. Там и забинтовали. Но тогда кто привез меня домой? Почему я очутился под дверью? Им что, трудно было меня в квартиру занести?

Объяснение находилось одно, и оно было ужасным: он, Владимир Георгиевич Рыбаков, стал жертвой тщательно продуманной и спланированной интриги. Сначала его хотели запугать. Конечно! «лексус», «БМВ», «майбах»… Это же просто наезд! И этот, медицинский индюк, тоже оттуда! Хорошо, что он не показал никому из них своей слабости. А наоборот. Вел себя как настоящий мужчина. Тогда-то, поняв, что он не из простачков, и что он вполне может вывести их на чистую воду, его чем-то опоили и избили. Хотели вывезти за город и бросить умирать. Но тут появилась милиция. Отсюда ему помнится милиционер с дубинкой. Его отвезли в травмпункт, оказали помощь, отсюда — повязки. И это женское лицо. Конечно, это же врач из травмпункта! Милиция, оставив его, стала преследовать бандитов, а он, собрав силы в кулак, сам добрел до дома. А у двери силы его покинули. Да. Все так.

И что делать? Неизвестно, поймала ли милиция преступников. Значит, жизнь его по-прежнему в опасности. И, значит, он не должен высовывать носа из дома. Пока милиция не доложит о том, что бандиты пойманы.

Ха! Так, значит, он никому ничего не должен?

Владимир Георгиевич повеселел. Даже попытался улыбнуться. Но лицо свело такой саднящей болью, что вместо улыбки, наоборот, вырвался стон. Кряхтя, мужчина вылез из кресла, откинул теплое одеяло с растерзанной постели и тяжело угнездился под ним. Придавил к щеке второй подушкой нашлепку из все еще мерзлого фарша, прикрыл единственный зрячий глаз.

Раз торопиться некуда — посплю. Отдохну. А потом я вам всем покажу! — глубоко и облегченно выдохнул он. — Не на такого напали!

Через пару минут он уже спал.

* * *

Утренний сон вышел глубоким и спокойным. Отошли-спрятались недруги, юная любовница не мучила своими капризами, и, главное, лежать под теплым солнцем было так хорошо! Море плескалось почти у ног, горячий песок шершаво елозил под придавившей его щекой, где-то недалеко что-то гортанно выкрикивали пляжные служки, разносящие отдыхающим напитки из бара. Так вот и лежать бы всю жизнь, в неге и покое, да только спина затекла на жестком лежаке, и острые лучи солнца упирались прямо в глаза. Сменить бы позу, а заодно прикрыться от слепящего света, но лень, лень, лень…

Нет, наверное, все же придется. Да и настырного горланящего араба не мешало бы шугануть. Ишь, разорался над ухом, урод…

Андрей Андреевич нехотя разлепил глаза, прикрыв их козырьком ладони, и прямо перед собой увидел что-то длинное и черное. Вроде антрацитово поблескивающей палки. Конец палки вдруг больно уперся в плечо, и голос, противнее которого Распопов не слышал ни разу в жизни, грубо произнес:

— Вставай, чудило, на выход!

Распопов перевел неверные глаза на говорящего и узрел перекормленное красно-налитое лицо под форменной милицейской фуражкой.

— Ну? — недобро вопросил краснорожий. — Долго ждать? Или на трое суток тебя тут оставить?

Комок тряпья на лежаке у стены вдруг зашевелился и заволновался:

— Утро уже? Выпускаете?

— Щас, разбежался, — спокойно ответил милиционер. — Насчет тебя приказа не было. Спи спокойно.

Поднявшаяся было голова покорно опустилась на место, человек в углу успокоенно затих. Кому охота ни свет ни заря на улицу тащиться? Куда лучше тут, под крышей, в тепле и покое нормально отоспаться…

Распопову тоже мгновенно расхотелось выходить из камеры. Потому что там, снаружи, ничего хорошего его не ждало. Он сообразил это как-то сразу и мучительно резко. Несмотря на то что в голове было муторно и темно, гнетущие тревожные мысли, видно, вполне обустроились там, пока он спал, изгнав все постороннее и неважное. Пронеслась перед глазами кавалькада омерзительных вчерашних лиц, скрежетнул в ушах металл сверкающего «вольво», вмятый в салон тычком распоповского «ауди», угрожающе блеснул черный бок изъятого при задержании пистолета.

— Слышь, ты, Распопов, — милиционер предупреждающе занес дубинку. — Я долго ждать буду? Шевели ластами!

Андрей Андреевич совсем уже и промолчал, понимая униженность и обреченность своего положения, но пока, собирая непослушные конечности в кучу, он все же попытался встать, в голове вдруг пробилась вполне разумная мысль: ведь если выпускают только его, а соседа-забулдыгу заставляют париться дальше, значит, сообразили, наконец, с кем имеют дело? Ясное дело, сообразили! Дошло к утру, что с Андреем Распоповым шутить не стоит. Себе дороже.

Вот, — сам себя похвалил Андрей Андреевич, — русский ум никакой французский коньяк не заглушит. И почему-то вслух добавил:

— Били мы вас под Москвой и еще бить будем!

— Кого это ты собрался бить? — угрожающе поинтересовался милиционер. — Я те щас за сопротивление…

— Осторожнее, сержант, — веско посоветовал Распопов. — Как-никак с майором разговариваешь.

— Здесь у нас таких майоров — пол-изолятора, — хмыкнул мент. — А вторая половина — сплошь генералы. Давай, тащи свою задницу, пока цел.

В пререкания с недалеким толстяком Распопов вступать не стал. Резким движением провел ладонями по лицу, придавая ему, как казалось, вид строгий и снисходительный, и в дверь дежурной части входил уже вполне созревшим для серьезного разговора о произошедшем досадном инциденте, закончившемся неприятной ошибкой милицейских органов. Впрочем, вот прямо сейчас, в семь утра, права Андрей Андреевич качать не собирался. Успеется. Скорее бы домой попасть.

Перед дверью дежурки в крошечном вонючем предбаннике ему пришлось стоймя простоять чуть ли не полчаса, и с каждой новой минутой благодушная снисходительность Андрея Андреевича таяла, уступая место раздраженному недоумению, а под конец уж и вовсе — вполне объяснимой злости.

Когда, наконец, его запустили в душное помещение, и сидящий за столом тот же самый усатый капитан, не глядя, презрительно кивнул на хлипкий стул, Андрей Андреевич не выдержал:

— Хорошие у вас порядки, гражданин начальник! Сначала в кутузку, а уж потом — разберемся…

— Вы чем-то недовольны? — Милиционер нехотя, исподлобья, глянул на Распопова.

— Может, мне вам еще и спасибо сказать? — Злость просто ослепила Андрея Андреевича.

— Может, — согласился дежурный. — Но не мне. Я бы тебя годика через три выпустил, не раньше.

— Что?! — Распопов аж подавился собственным гневом. — Да как ты… Да я тебя…

— Так, подписывай и вали отсюда, пока я не передумал. — Лицо капитана вдруг закаменело, резко обозначились крутые желваки, чуть ли не продирающие тонкие желтоватые щеки. Он презрительно двинул к Распопову исписанный листок.

Мгновенно и интуитивно Андрей Андреевич осознал: лучше — промолчать. Он взял в руки протокол и стал вчитываться в неряшливые строчки.

Послужной список, обозначенный в бумажке, впечатлял. Управление автомобилем в нетрезвом состоянии, создание аварийной ситуации с причинением материального ущерба, ношение огнестрельного оружия без соответствующего разрешения, сопротивление при задержании… Хотя все это он и так знал. Удивляло одно — сухая объективность документа.

— И куда меня теперь? — нарочито бодро поинтересовался он, понимая, что с набором таких подвигов никто из милиции не отпускает.

— Сказал же, подписывай и вали, — процедил капитан. — До дома сам доберешься. Машина на арест-стоянке. Днем штраф оплатишь и заберешь.

— А это? — Распопов недоуменно указал на протокол.

— Это — не твое дело.

— Так я вам, наверное, что-то должен? — От счастливого изумления Распопов перешел на вежливое «вы». — Я отблагодарю, капитан! Я…

— Заткнись, — оборвал его радостное блеяние милиционер. — Сказал — вали, пока начальство не явилось.

— А… — Распопов вдруг вспомнил о пистолете, — оружие… тут указано… у меня забрали. Наградное…

— Получишь на выходе. И имей в виду, — дежурный сузил глаза, — если ты мне еще раз попадешься, никакие дружки не спасут. Все. Свободен.

Андрей Андреевич вышел на крыльцо, прижмурился на яркое солнце. Вдохнул влажную, чуть подбензиненную прохладу. Вокруг простирался совершенно незнакомый новый квартал. Бывать здесь Распопову ни разу не приходилось. Более того, он обнаружил, что совсем не понимает, где находится. Одинаковые серые четырнадцатиэтажки, располосованное яркой разметкой — это после зимы-то! — дорожное полотно, стайка милицейских машин на стоянке. Тихо, пустынно, свободно. Он хотел было вернуться обратно в отделение, выяснить, куда его занесло, и уже схватился за ручку двери, да тут взгляд его упал на красную с золотом вывеску: «Отдел милиции Заозерского района».

Заозерского? Да это же у черта на рогах! Другой конец города, на той стороне реки… Как его сюда-то занесло? То-то показалось, что везли его сюда очень долго…

Так. «Вольво» он протаранил у своего дома, то есть совершенно в противоположной стороне. Значит, и доставить его должны были в местный райотдел. Ну в крайнем случае, в городской. А привезли сюда… Почему?

С другой стороны, кто их, этих ментов, знает. Какие у них сейчас правила? Может, как в «скорой», больного везут не ближе к дому, а в дежурную больницу? Или в его районе в кутузке мест не было?

Тут же вспомнилась фраза злобного капитана про дружков, которые его спасли. Кого он имел в виду? Каких дружков? Нет у Андрея Андреевича Распопова никаких таких дружков, которые бы за него перед милицией заступились. Да и не просил он никого. Разве что крыша? Так он их почти месяц не видел, как очередной взнос отдал, так и все. Тогда — кто?

Этот вопрос мучил Распопова всю дорогу, пока он спешной одышливой рысью, петляя меж домов, удалялся от неприветливого зеленого здания. Наконец показалась широкая незнакомая улица, по которой сновали автомобили. Мужчина пристроился на кромке обочины, выставив ногу на асфальт, призывно поднял руку. Тут же остановился вишневый «жигуленок», однако, когда Андрей Андреевич назвал адрес, водитель мотнул головой: не по пути.

Значит, мне в другую сторону, сообразил Распопов и потрусил на переход. Снова поднял руку и, пропуская несущийся троллейбус, вдруг спохватился: а деньги-то на такси есть? Сунулся в карман куртки, извлек бумажник. Он хорошо помнил, что в портмоне были деньги. Немного, так, для разгону, но тысчонок пять там всегда лежало. Да еще и пара-тройка долларовых сотен. Увы, бумажник был пуст. Хотя нет. Не совсем. В маленьком кнопочном кармашке лежал металлический пятак и потасканная десятирублевка. Все.

Ну менты, ну суки, — взъярился Распопов, — хоть тут, да взяли свое!

Итак, такси отменялось. Дома денег он не держал, все хранилось в рабочем сейфе, а ключей от конторы, как выяснилось, в карманах тоже не оказалось. И их прихватили. Зачем?

И тут на Андрея Андреевича снизошло озарение.

Так, ясно, зачем! Его — в кутузку на ночь, подстроив ту самую аварию, а контору в это время грабанули! Ясное дело! Все подчистую вынесли! Вот и отгадка! Сейчас народ припрется на работу, а там двери настежь и голяк голяком! Ни компьютеров, ни дорогих диагностических приборов, а главное — информационная база! Ее-то сопрут в первую очередь! Чтоб никаких следов начальственных позорных болезней никто не нашел.

Вот оно, оказывается, что… Вот какие дружки его спасли!

Распопов ввалился в подошедший троллейбус, не понимая, чего от него хотят, уставился на пожилую контролершу.

— Платить будете или как? — в очередной раз проговорила она. — Или высаживать?

До Андрея Андреевича, наконец, дошло.

— Сколько?

— Пятнадцать, — поджала губы женщина.

Смотри-ка, как раз на билет оставили, — ухмыльнулся Распопов, доставая из бумажника требуемую сумму. — Добрые!

Контролерша, удовлетворившись, отошла, а мужчина присел у окна и погрузился в раздумья.

Мысли работали быстро и четко. Словно и не выпил вчера немерено коньяка. Словно и не было жуткой, бессонной, практически, ночи на тюремных нарах.

Значит, фирму обчистили. Так. Кто — понятно.

А кто?

Вариантов — два. Или мэрские прихвостни, или депутат постарался. Тот, из здравоохранения, вряд ли. Тому деньги нужны.

Стоп.

Следующая мысль, посетившая Распопова, была еще более просветленной.

Если офис грабанули, то должны были замести следы. Потому что странно. Обычным ворам информационная база не нужна. Значит, воров можно вычислить. А чтобы не вычислили? Так, спалить все к едрене-фене, и дело с концом!

То есть «Озирис» еще и сожгли. Ночью, наверное, пожарные обзвонились ему домой, а он где? Вот именно! И мобильный не случайно отключился. Его там же, в ментовке, и разрядили! Да хоть бы и не разряжали. Телефон-то вместе с бумажником у них в сейфе лежал. Отдельно от хозяина.

Но если фирму сожгли, то…

Андрей Андреевич аж вспотел от новой, ошеломительной и прекрасной мысли.

Если фирму сожгли, то сгорело все! Все! И бухгалтерия. И договоры. Все! И значит, он ничего никому не должен! Ни депутату, ни здравоохранению — никому! Да хрен с ними с компьютерами и приборами! В филиалах «Озириса» все есть. И все будет работать. На него! И зарабатывать. И он выплывет. Еще и как! Крупный бизнесмен, пострадавший, ограбленный, сгоревший. Он восстанет как птица из пепла. Как там ее? Феникс, вот! И все будут говорить о нем с восхищенным придыханием: это Андрей Распопов. Тот самый…

Эти перспективы взволновали Андрея Андреевича чрезвычайно. Он нетерпеливо ерзал на скользком сиденье, торопя едва ползущий троллейбус. Уже показались вполне знакомые перекрестки, промелькнуло в аккуратном переулке помпезно-величавое здание городской администрации, растопырились по ходу движения остриженные почти под ноль тополя, опушенные зеленоватой пенкой проклевывающихся листьев. Сейчас троллейбус минует центральную часть, повернет у старого парка, вывернет на улицу Куйбышева, а там до дома — несколько кварталов, то есть минут двадцать общего хода.

Распопов блаженно прикрыл глаза. Он был доволен собой. Очень.

Еще бы! Разгадать такую головоломку! С лёту! Да еще и придумать, как извлечь из беды выгоду. Каждый ли на это способен? То-то же. Сейчас он приведет себя в порядок, переоденется, выпьет кофе. И не спеша поедет на работу. Впрочем, вначале надо забрать машину со стоянки. А вот и не забрать. Не получится. Денег на штраф нет. Значит, по-любому, сначала надо на работу. Так? Но там-то денег тоже нет! То, что не украли, — сожгли. Значит, занять. У кого? Да у кого угодно! После такой заварушки любой даст. Да еще с благодарностью, что сам Распопов за помощью обратился.

Представились восхищенные глаза финансового директора — Маргоши. Нет, сначала — испуганные, когда она обо всем узнает. А уж потом, после того как он проявит себя несгибаемым, сильным, непотопляемым, — восхищенные.

Женщины любят силу. За исключением некоторых дур. Типа его бывшей супруги. Кстати, и ей не мешало бы про все это узнать. Чтобы локти себе кусала, осознав, какого мужика упустила.

Где она, кстати? Если в городе, то обязательно узнает. Ведь об этом случае и по телевизору покажут, и в газетах напишут. Да и наверняка ведь какие-то знакомые остались? Донесут! Хотя вроде она уехала. Кто-то на работе говорил. Кажется, сразу после развода. Сбежала. Правильно, чего ей тут делать? Разве хоть один нормальный человек ее поступок одобрил бы? Подумаешь, мужа с секретаршей застукала. Так гордись! Что за твоим благоверным молодые девки в очередь стоят. А он — с тобой. Скажите, пожалуйста, какие мы гордые! Ну и гордись!

При мыслях о бывшей жене отчего-то испортилось настроение. Не так чтобы совсем, но стало заметно хуже.

Андрей Андреевич вдруг вспомнил, что договоры, на которые ссылались его вчерашние мучители, готовились ею. И этот, по лекарствам, с главным дерматологом, и депутатский, тройной, который оказался липой… Кстати, и эти долбаные врачи-вредители, Гена-крокодил, как там его, Марухин, и Ирочка Голубева тоже ее, Маргаритины кадры. Катька вроде сказала, что они уволились. Скатертью дорога. И кто-то еще уволился? Кто?

Распопов мучительно вспоминал, что именно говорила по этому поводу Катька. Вспомнил. Курьер принес тринадцать заявлений об уходе. От всех руководителей филиалов и ведущих специалистов.

Они что, с ума посходили? Все сразу? С кем «Озирис» останется? Где он им всем замену найдет? А работать кто будет? Пушкин?

Андрей Андреевич громко скрежетнул зубами. Две молоденькие девчушки, стоящие рядом, опасливо отодвинулись.

— Не бойтесь, не укушу, — рыкнул мужчина, грубо отодвинув их с прохода.

Он не мог больше сидеть в этой колымаге. Не мог ждать, пока эта усатая черепаха довезет его до дома.

— Останови! — требовательно ударил он ладонью по стеклу водительской кабины.

— Мужчина, не хулиганьте! — тут же встряла та самая бабка-контролер. — Сейчас милицию вызову!

Упоминание о милиции заставило Андрея Андреевича задуматься, и руку, занесенную второй раз для удара, он скромно опустил на поручни.

Троллейбус остановился. Распопов, чертыхаясь и грозя кулаком неизвестно кому, выскочил наружу. Напрямую до дома было минут десять ходу. Он сунул сжатые кулаки в карманы и быстро зашагал вперед, то и дело переходя на неровный, нервный бег.

О правый бок билось что-то тяжелое, мешая разогнаться и сбивая шаг. Мужчина, не останавливаясь, ощупал надоедливую ношу, злострастно ощутил под пальцами холодный бок пистолета и выплюнул сквозь сведенные зубы:

— Попалась бы ты мне сейчас, пристрелил бы не задумываясь, как бешеную собаку!

Мысли в голове сформировались вполне ясно и логично: Маргарита. Это она. Ее рук дело. И липовые договоры, и сотрудники. Все — ее кадры! Все! Она набирала. Учила, пестовала. Посылала на повышение квалификации. А его даже ни разу не спросила: брать кого на работу или не брать. Вот сука! Значит, наворотила дел и смылась. А эти, ее соратнички, как только почуяли, что жареным запахло, сразу увольняться? И когда? В самый трудный для фирмы момент?

Как перегретый вулкан, Андрей Андреевич просто исходил злостью. Она рвалась наружу ошметками пузырящейся слюны, которую выталкивали губы, извергающие наружу все известные Распопову матерные слова. Она закладывала уши горячим паром, стекала по спине струйками обжигающей лавы.

Распопов хрустко обломал подвернувшуюся ветку пышного сиреневого куста, пнул перебегавшую тропинку рыжую кошку.

— Ну, Ритка, ну, погоди! Ты у меня еще попляшешь, шлюха драная! — бормотал он себе под нос. — На коленях ползать будешь, следы мои целовать!

Не став дожидаться лифта, потопал к себе, на четвертый этаж, пешком, помогая собственному грузному телу для верности отжиманием сильных рук от лестничных перил. Ввалился в квартиру, отдышался, наглотался, захлебываясь, прямо из чайника кипяченой воды и кинулся к телефону.

* * *

Телефон ответил длинными равнодушными гудками. И второй, и третий, и десятый раз. Был бы отключен — другое дело, автоинформатор непременно бы оповестил, а так…

Карелин задумчиво вертел в руках черную пищащую трубку. По правде говоря, он и сам толком не знал, зачем с таким упорством набирал номер Зои. Что он мог ей сказать? Что волнуется за нее? Переживает? С какой стати? Они почти незнакомы. Две встречи. Причем ту, первую, можно и не считать. Хотя именно та пара минут перевернула многое в его жизни. По крайней мере заставила остановиться на всем скаку, оглянуться и понять, что несется он прямиком к собственной гибели.

Но в Зое, нынешней Зое, он никогда бы не узнал ту женщину. Та, по его ощущениям, была лет на двадцать старше. Или он просто не разглядел?

После долгого ночного разговора под окнами ее дома он так и не смог уснуть. Такое, пожалуй, случилось с ним впервые. Уж на что-что, а на бессонницу жаловаться было грех. В любой позе, в любом месте, в любое время суток он приучил себя отключаться, чтобы урвать для отдыха хоть малую толику. При его сумасшедшей жизни это было необходимо. Но сегодня он даже не думал о сне. Проводив Зою до самой квартиры, сел в машину и погнал за город. Мотался по пустынной кольцевой, съезжая на ухабистые отворотки, заруливал в редкие рощицы, открывал окно, вдыхая весеннюю влажную свежесть, несколько раз возвращался к ее дому, вглядываясь в темные окна, словно надеясь, что вот сейчас она появится там, за мертвым стеклом…

Рассвет он встретил в совершенно незнакомом месте, где-то на лесной опушке, среди молоденьких светло-зеленых елок. Отломил хвоинку, растер в пальцах, вдохнул душистую горечь и почему-то подумал, что вот сюда, в этот редкий солнечный лесок, хорошо бы приехать вместе с Зоей. Развести костер и сквозь языки пламени, прозрачные и почти невидимые на свету, молча любоваться ее глазами цвета вот этих молоденьких елочек.

Из ее отрывистого короткого рассказа он понял немного, но, наверное, самое важное. Переспрашивать было нельзя, она бы и вовсе замолчала, но теперь его не покидало ощущение сильной тревоги и какой-то надвигающейся беды. Он долго не мог понять, с чем это связано, но потом вдруг вспомнил. Когда они ехали в милицию, Зоя сказала, что точное местонахождение брата, оказавшегося бывшим мужем, знает Черный.

Именно эта связка — Зоя и Черный — и оказалась той кнопкой, нажатие на которую вызывало эту необъяснимую, сильную тревогу.

Что связывает Зою и Льва Давыдовича? Нет, не так. Что может их связывать? Они не просто из разных измерений — из разных галактик! И если Лева — один из тех, кто помогает Зое и ее подруге осуществить их план, то это плохо, очень плохо. Потому что методы Левы и его мир совсем не для таких, как Зоя. Цинизм, жестокость, насилие — законы этого мира. Из женщины, попавшей в эту мясорубку, на выходе получится кровавый бесформенный фарш.

Мужской мир. Да, это и его мир тоже. Потому он и живет внутри него как волк-одиночка, никого не подпуская к своему логову и защищая его клыками, когтями, мозгами. Но Зоя…

Воробышек, испуганный и жалкий… Того, что ей уже досталось, хватит на всю жизнь. И она решила бороться? Она? Нет, положительно, ее просто втянули в эту бессмысленную войну. Кто? Подруга? Но и Рита, при всей ее яркости и напоказ демонстрируемой независимости, тоже не боец. По крайней мере в предлагаемых условиях. Конечно, они обе, подбадриваемые друг другом, могут нафантазировать себе невесть что. И придумать план, и даже реализовать его. Только ни одна из них не знает, чем это может закончиться. Лева и его компания, вполне возможно, и окажут помощь. Но только на время, пока не придет пора получать по долгам. А вот когда эта пора настанет, когда женщинам уже вполне будет казаться, что все самое страшное позади, и они выиграли, вот тогда в полный рост и начнут работать те самые законы. И тот же Лева, друг и брат, а может уже и любовник, опутает женщин такой паутиной, из которой не то что вырваться, дышать нормально невозможно.

Другой вопрос: зачем Леве Черному пара мелких предприятий? Не очень прибыльная страховая компания и заштатный медицинский центр? Инстинкт паука? Подтягивать под себя все, что шевелится и трепыхается? Потом высосать все соки и выплюнуть? Похоже…

Тогда тем более он, Карелин, должен Зое помочь. Ведь, как ни крути, впрямую причастен ко всему тому, что произошло в ее жизни. Не сглупи она тогда, поведи себя как обычная зашуганная тетка, не расскажи ему о бритоголовых уродах, порезавших колеса, так и сидела бы в своей фирмешке, обихаживала бы надутого борова — своего мужа и была бы вполне счастлива.

Он попробовал представить нынешнюю Зою рядом с тем напыщенным и чванливым директором, который выставил его вон. Лицо, конечно, он не помнил, да и сегодня ночью как-то не удосужился его рассмотреть, но ощущение от двух коротких встреч было омерзительное. В пространство рядом с тем павлином Зоя не встраивалась. Выпадала. Ни сегодняшняя, красивая, стильная, ни прошлая, рыхлая и расплывчатая.

Помочь. Он должен ей помочь. Как? В чем? Ответа на этот вопрос не было. Но Карелин знал одну свою особенность: главное — заслать в мозг задачу. И по возможности о ней забыть. Тогда через какое-то время решение выплывет само. И будет совершенно правильным.

Заслать задачу нетрудно, — сам с собой хмыкнул он. — Как заставить себя об этом забыть? Отвлечься?

Карелин, — сказал он сам себе, — признайся: ты влюбился.

Попытался с собой же поспорить, отговариваясь необходимостью отблагодарить, потом защитить… Неожиданно вспомнилась недавняя сцена в «Ладушках», когда Зоя, одна из всего зала, храбро ринулась на помощь растерянному певцу, терзаемому пьяной теткой.

Вот куда ты лезла? — с теплой нежностью подумал Карелин. — Та бабища ладонью бы тебя прихлопнула!

Вспомнился их танец, тонкая Зоина рука на его плече, тонкая талия, которая практически вся уместилась в его ладони. Он внимательно оглядел свою руку, пытаясь еще раз поймать те ощущения от ее тела. Поймал, улыбнулся, расслабился.

Солнце лупило прямо в глаза, какие-то птахи, нисколько не боясь человека, кружили прямо над головой, невдалеке, на невидимой отсюда трассе, вовсю гудели машины. Тусклая тихая ночь сменилась ярким шумным утром.

Карелин прыгнул в машину, погнал домой. Долго терзал спортивное поджарое тело контрастным душем, потом тщательно побрился, плеснул в лицо освежающим тоником, надел мягкие фланелевые брюки, светло-серый с яркой голубой полосой джемпер. Сварил турку крепкого кофе, поджарил тосты. Завтракал он на балконе. Свежий ветерок был еще по-майски прохладным, но зато солнца было столько, что редкие холодные порывы просто тонули в нем, как в густом топленом молоке.

Вот тут, на балконе, он и решил, что просто позвонит Зое и попросит о встрече. Немедленно. Сейчас. Найдет чем мотивировать. А уж лично скажет ей именно то, что должен: он просто будет сегодня рядом. В машине. На улице. Под окнами, где она будет решать свои вопросы. За закрытой дверью кабинета, в приемной. Как скажет. Только лишь для того, чтобы она знала, что он окажется подле нее в любую минуту. А потом проводит ее в аэропорт. На солнечный египетский пляж. И если она так захочет, он больше никогда не появится в ее жизни. Но сегодня он обязан быть рядом.

Номер мобильника она нацарапала на бумажке сама. Значит, ошибки быть не могло. Почему тогда телефон молчит? Скоро девять. Вряд ли в преддверии такого дня она сможет спать до обеда. Да и Рита тоже. Может, забыла трубку в сумке и просто не слышит? Черт, что же он не спросил домашний телефон? Да оттого и не спросил, потому что забыл, когда сам своим пользовался…

Стоп! Карелин даже засмеялся от радости. У него же есть превосходный повод — машина! Ее машина! Она ведь стоит в ее дворе с самой ночи, а ключи от автомобиля — вот они, в его кармане!

Через час, около десяти, Карелин въезжал в знакомый двор. Оливковая «нексия» покорно стояла на прежнем месте, у квадратной арки.

Он еще раз набрал номер, послушал гудки.

А если все же спят? Если легли под утро? Да какой там — если! Он же привез ее часа в четыре! Да еще в машине с час сидели… Да, если спят, будить жалко. Хорош же он будет — с постели поднял, чтобы помощь предложить. А какую, и сам толком не знает.

Сергей вышел из машины, обошел дом, нашел окна, которые, по его прикидкам, должны были быть теми самыми и которые он так тщательно изучал ночью. Форточки оказались открыты, но из-за нещадных солнечных бликов стекла лишь радужно и невинно сияли розово-оранжевым ясным огнем, совершенно скрывая внутренности квартиры.

Подняться и позвонить в дверь?

Без предварительной договоренности — неловко. Остается ждать.

Он вернулся в машину, подставил солнцу лицо, прикрыл глаза. Из теплой ласковой неги его вырвал звонок мобильного. Секретарь удивленно интересовалась, почему он задерживается, клиенты уже пятнадцать минут ждут в приемной.

Вот это да! — спохватился Карелин. Ни разу за всю свою бизнес-жизнь он не забыл о намеченной встрече. Нет, положительно, с ним происходит что-то из ряда вон!

— Буду через четверть часа, — пообещал он секретарю, заводя автомобиль.

В конце концов, звонить можно из любого места, а когда Зоя отзовется, ему хватит нескольких минут, чтобы примчаться сюда. Должен же он, наконец, вернуть ей ключи от «нексии»!

Паркуясь у офиса, он сразу приметил на углу сверкающий молочный «мерседес» — разъездную машину Левы Черного. И самого Леву, беседующего с каким-то мужчиной. Проходя мимо, кивнул, здороваясь. Но Лев Давыдович вдруг жестом остановил собеседника и крупно зашагал наперез Карелину.

— Серега, здорово. Хорошо, что тебя встретил. Мне бы отдельный кабинет в «Ладушках» где-то часа на четыре, а твои там блеют, что все заказы — с шести.

— Правильно «блеют», — кивнул Карелин. — До шести мы только постояльцев обслуживаем.

— Карел, — задрал брови Черный, — ты что, серьезно? Мне в четыре надо. И всего-то на час-полтора. Но чтоб тихо, чтоб никто не мешал.

— Да нет вопросов, Лев Давыдович, — успокоил его Сергей. — Занимай мой служебный. Все к твоим услугам. Стрелка, что ли?

— Типа того, — кивнул Черный. — Справедливость будем восстанавливать, как всегда! — Он довольно хохотнул.

— Лады, — пожал ему руку Карелин. — Только давай тихо, чтоб без драк. Без стрельбы.

— Обижаешь! — снова хохотнул Лев. — Это ж не разборка, а просто деловая встреча. К тому же с участием прекрасного пола. — Он деловито тряхнул карелинскую руку и вернулся к дожидавшемуся мужчине.

Ну вот, я и узнал, что хотел, — подумал Карелин. — Вряд ли возможно такое совпадение, чтобы в один день Черный решал сразу два вопроса с участием женщин. Значит, это и будет та самая историческая встреча, о которой говорила Зоя. В его «Ладушках». Тогда и придумывать ничего не надо, глупых поводов искать. Его заведение. Он может оказаться там в любое время. И окажется. А видеопост позволит наблюдать за тем, что там, в кабинете, происходит. От операторской до кабинки — ходу несколько секунд. Успеет.

И куда ты собрался успеть? — спросил он тут же сам себя. — Что ты рассчитываешь увидеть на мониторе? Как Зою насилуют и убивают? Как пытают раскаленным утюгом?

Ему стало смешно от детско-киношных мыслей, но, как только нелепая картинка в голове сменилась, тут же снова возникла тревога. Странная, сосущая.

Впрочем, непривычное ощущение терзало его недолго. Уже через пару минут он с головой погрузился в обсуждение нового проекта с людьми, которым пришлось прождать его почти полчаса. Минута ушла на искренние извинения, минута — на сервировку стола утренним кофе, и — понеслось. Обычный день, обычная жизнь.

После полудня, когда он в очередной раз попросил кофе, а обсуждение контракта перешло в самую важную, финансовую стадию, секретарша, расставляя чашки, шепнула:

— Вам по мобильному звонила некая Зоя, попросила, чтобы я выяснила насчет ключей от машины. Вам это что-нибудь говорит?

— Да, — кивнул Карелин, — позвони, извинись, и пусть кто-нибудь из водителей отвезет ей ключи. Скажи, как освобожусь — перезвоню.

* * *

— Перезвонит, как освободится, — задумчиво повторила Зоя. — Занят.

— И хорошо, — убежденно сказала Рита. — Значит, не сильно-то ты ему и нужна. Так что выкинь этого красавчика из головы, все они одинаковые. Нам сегодня не до того.

— Ритуль, — Зоя сосредоточенно растирала на кухонном столе пятнышко от кофе. — Скажи, мы уже прыгнули?

— Куда? — изумилась подруга.

— Помнишь, ты в самом начале говорила, что мы должны замереть, затаиться, набраться сил, а потом прыгнуть, как рыси…

— А, ты об этом! Прыгнули. Еще вчера. И с тех пор летим. Чувствуешь, какой мандраж? Это от того, что мы сейчас между небом и землей зависли. Главное, чтоб на лету не подстрелили! — Рита усмехнулась. — Одно радует: охотники из наших с тобой бывших — никакие. Целкость коньяком подпорчена, руки дрожат. Ладно, ждать недолго осталось. Назад все равно пути нет. Одно странно, что ни тот ни другой нам не позвонили. Мой, то есть твой, между прочим, уже должен был оклематься. Все-таки до самой двери доставили!

— Да он никогда раньше двенадцати не вставал!

— Зоя, ты что? — Рита удивленно крутнула пальцем у виска. — Но не совсем же он того! Как с тремя машинами разбираться будет? Да еще вечерний визит моего Дрюнечки. То есть твоего! Неужели после всего этого он может до двенадцати дрыхнуть?

— Может, Ритуль, — Зоя грустно улыбнулась. — Помнишь, я тебе рассказывала, что мы судились? Вопрос тогда решался: быть «Центуриону» или не быть. Адвокат накануне суда у нас полдня сидел, писал для Рыбакова речь, Вовка ее наизусть учил. А вечером потащился развеяться куда-то, пришел под утро, пьяный. Суд — в десять, а я его поднять не могу. Наревелась, нанервничалась, пошли вдвоем с адвокатом. А Рыбаков явился к обеду. Амбре — рядом находиться невозможно, глаза красные, речь свою, понятно, забыл. Адвокат психанул и заявил о выходе из процесса. Суд из-за этого перенесли. Это нас и спасло.

— Ну а потом что твой Рыбаков говорил? Каялся?

— Еще чего! Обвинил во всем меня и защитника. Типа, без него могли все сделать.

— Нет, Зойка, я все-таки не понимаю, как ты с таким чудовищем жила…

— Прощала. Надеялась, что сам все поймет. Что изменится.

— Я тоже, — вздохнула Рита. — Все время казалось, вот еще чуть-чуть, и этот кошмар закончится. Встану утром и увижу прежнего Андрюшку. Ладно, хватит. Чего-то мы с тобой не о том говорим. Мне интересно, где Распопов? Его в семь должны были выпустить? В полвосьмого обязан был на работе торчать! У него перед властью с армейских времен трясучка. Есть! Понял! Слушаюсь! Разрешите исполнять! Так что он в прятки с мэрией и думой играть побоится. А раз не в офисе — наверняка протирает штаны в какой-нибудь приемной. Вопрос, почему тебе, ближайшей помощнице, не звонит? Он же сам нормально и договора прочитать не сможет. Или — тоже уснул? С него, конечно, станется в постель завалиться, но он у меня существо тонкое, ранимое, будет по кровати как блоха скакать, валерьянку пить для успокоения, по квартире бегать, орать, что весь мир его предал. Нет, Зойчик, что-то не то происходит. Чего-то мы не учли. Давай-ка собираться и по рабочим местам, чтоб инициативу не упустить. Время, время! До знаменательной встречи всего ничего осталось.

Душ, фен, макияж, кофе.

— Как одеваемся? — спросила Зоя.

— Как на главный праздник! — весело и нервно ответила Рита. — Он же — последний и решительный бой! Во все чистое и новое!

— Новое-то откуда? — недоуменно застыла Зоя.

— Да ну тебя, — отмахнулась подруга, — это присказка такая. Давай. Поторапливайся.

Собирались — каждая в своей комнате.

Маргарита надела короткую, едва за колено, узкую кремовую юбку, тончайшую, прозрачную, едва уловимого кораллового оттенка блузку с пышным воротом, состоящим из нескольких воланов, сверху накинула трикотажную короткую кофточку цвета тающей вечерней зари, завершила наряд бежевыми сапогами на высокой шпильке, критически оглядела себя в зеркало.

— Пожалуй, слишком нарядно. Воланы тут лишние. Как, Зоя?

— Да, правда. Для ресторана хорошо, а для работы — вызывающе. А я как?

Она повернулась перед подругой, показываясь со всех сторон. Мягкие темные брюки, тонкий короткий трикотажный джемпер с открытым горлом густого синего цвета, на открытой шее, вместо украшения, любимый шифоновый шарф, желтый, с зеленой радугой, разбегающейся по всему полю.

— Скромница ты моя, — любуясь, проговорила Рита. — Да такую грудь напоказ выставлять надо, а ты все шарфиком прикрываешься!

— Вот загорю в Египте, тогда и начну показывать!

— Ладно, тогда я тоже особо выпендриваться не стану. — Рита сбросила кофточку с блузкой и натянула кремовый же, чуть светлее юбки, свитерок. — Как сейчас?

— Очень элегантно, — одобрила Зоя, — только на грудь что-нибудь повесь, бусы там, или цепочки.

— Так — нормально? — Рита приложила к свитеру длинную нитку янтаря.

— Отлично!

Чисто вымытая «нексия» сверкала под солнцем, посылая всему двору воздушные поцелуи.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — хихикнула Рита. — Смотри, как твой красавчик расстарался. Не иначе после завершения трудового дня тоже благодарности потребует!

Зое почему-то стало немного обидно за Карелина, но подруге она ничего не сказала. Чему и сама удивилась. Впервые за полгода совместной жизни ей не хотелось обсуждать с Ритулей свои ощущения! И вовсе не потому, что опасалась непонимания или насмешек. Для нее самой то, что происходило глубоко внутри, казалось настолько странным и необъяснимым, что прежде, чем выносить это на поверхность, хотелось разобраться, каким таким макаром зацепил ее Карелин, какую потаенную струночку задел, что она с ночи вибрирует, не переставая, сладко и тревожно одновременно…

Это даже хорошо, что мы больше не увидимся, — решила Зоя. — Днем он занят, а вечером мы улетим.

И тут же поймала себя на мысли, что даже под страшными пытками она сейчас не смогла бы уверенно ответить, чего ей больше хочется: поскорей улететь на море или… еще раз увидеть Карелина.

На углу, недалеко от офиса «Озириса», Рита остановилась.

— Ну, Зойчик, нам обеим ни пуха ни пера!

— К черту, — отозвалась Зоя и перекрестилась.

— Умница, — одобрила подруга. — Сегодня нам помощь и от тех, и от других понадобится. Смотри, не засиживайся! В три я за тобой заеду, по дороге в «Ладушки» все обсудим и морально подготовимся.

— В «Ладушки»? — Развернувшаяся от машины Зоя остановилась. — Зачем нам в «Ладушки»?

— Ох, я же тебе не сказала! — хлопнула себя по лбу Маргарита. — Черный договорился, встреча у нас там, в отдельном кабинете. Званый обед по поводу. То есть начнут они без нас, втроем, а мы подтянемся.

— Почему именно в «Ладушках»? — вдруг заупрямилась Зоя. — Что, в городе ресторанов мало? Я не хочу в «Ладушки»!

— Поздно уже переигрывать. Да и какая разница? Нам оттуда слинять проще будет, а нашим, накачавшимся, — а Лева их точно накачает, — наоборот, сложнее. Скорее всего, и ночевать там останутся, в нумерах. Черный по этой части мастак.

— Ритуль, — Зое неожиданно стало очень не по себе. — Я не хочу туда… Попроси Леву…

— Не выдумывай! — махнула рукой подруга. — Не бойся, Карелина там не будет. Да, даже если и будет, нас он не увидит. Все, пока, до встречи!

* * *

— И вам всего хорошего, — улыбнулась Зоя врачам, выходящим из бухгалтерии.

Четыре человека из тринадцати, подавших вчера заявления об уходе, пришли за расчетными листками. Остальные, как оказалось, уже в офисе побывали. Замглавбуха, она же кадровик, лишь всплескивала руками:

— Как же мы теперь, Маргарита Романовна? И ведь даже на две недели никого не задержать, семеро — по уходу за ребенком, остальные — по состоянию здоровья, и справки приложены… Вот Андрею Андреевичу-то сюрприз будет!

— А сам-то он где?

— Не знаю. Не приходил и не звонил.

— А нам тут все телефоны оборвали, — встряла главбух. — Какие-то срочные перечисления требуют по договорам. Вроде он обещал сегодня расплатиться, а мне ничего не сказал. Да и денег в банке совсем нет. Как людей рассчитывать будем, ума не приложу.

— Не паникуйте раньше времени, — успокоила встревоженных финансистов Зоя. — Мы с вами — исполнители. А для решения материальных и кадровых вопросов у нас генеральный есть.

— Да что он за генеральный, — в сердцах буркнула главбух, — так, для вида. Вот ваша тезка была — Маргарита Сергеевна, та до последней циферки все знала. И люди ее уважали, и фирма развивалась. А сейчас… — Бухгалтерша огорченно махнула рукой. — Я тоже уйду. Не могу на пороховой бочке сидеть. Сердцем чувствую, вот-вот рванет. Где это видано: время — час дня, а директора нету!

— А когда он раньше двух приходил? — хмыкнула заместитель. — И Катьку свою разбаловал до невозможности. В приемной никого. Сегодня с утра и секретарями, и швейцарами работаем. И вы у нас сегодня тоже — последний день?

— Да, — кивнула Зоя. — Все, что по моей части требовалось, — в порядке. Так что с меня торт к чаю. Но это уже потом, когда прощаться приду.

Бухгалтерши дружно вздохнули и грустно уткнулись в бумажки.

Зоя пошла к себе, попутно подергав закрытую дверь приемной. Сразу же набрала мобильный Распопова, послушала равнодушный голос, извещающий, что абонент временно недоступен, взялась за бумаги. Собственно, все расчеты по договорам, которые вчера впервые увидел Андрей Андреевич, были сделаны давным-давно. Картина, следовавшая из безжалостных цифр, не просто удручала — обезоруживала. По всему выходило, что «Озирис» являлся безнадежным банкротом с огромной суммой кредиторской задолженности, тогда как в дебете значились жалкие семь тысяч, не погашенные средней школой № 23 за рекламно-просветительский материал и средства индивидуальной защиты, то есть презервативы, поставленные «Озирисом» в рамках какой-то городской профилактической акции.

Дальше шли расчеты предполагаемого возврата по долгам при условии продажи основных фондов: медицинского оборудования, оргтехники, мебели, двух принадлежащих «Озирису» нежилых помещений, где располагались филиалы. Остальные площади, занимаемые фирмой, включая и сам центральный офис, были арендованы у муниципалитета.

Если распродать все, причем по рыночным ценам, что само по себе вряд ли возможно, поскольку спешно продаваемое имущество, как правило, оценивается чуть ли не на треть дешевле реальной стоимости, «Озирис» останется должен еще много, почти половину.

Проверяя расчеты, Зоя тихонько вздыхала: несмотря ни на что, Распопова было жалко. Как было бы жалко любого другого человека, оказавшегося в такой безвыходной ситуации. Несчастному директору «Озириса» очень хотелось помочь. Тем более что весь набор реанимационных мероприятий был в ее руках. Тем более что ситуацию по тихому убиению медицинского центра создали и претворили в жизнь эти же самые руки.

Зоя внимательно оглядела безупречный маникюр, помассировала холодные пальцы. Снова тяжело вздохнула.

«Даже думать не смей! — зазвучал в голове требовательный голос Ритули. — Знаю я тебя!»

«Да ничего я такого не думаю, — слабо отбилась Зоя. — И в мыслях не было!»

Отчего-то срочно захотелось собственные руки помыть. Словно только что покопалась в неприятной и липкой грязи. Зоя выскользнула из-за стола и направилась в туалет. Долго и тщательно натирала кисти мылом, потом еще дольше смывала, держа под горячей тонкой струей. Водоснабжение в офисе работало плохо, трубы, видимо, засорились, но никого, похоже, это не волновало. Уж директора — точно. Электрическая сушка тоже не работала, как и единственная лампочка в тесном коридорчике между туалетом и умывальником. Несколько раз при Зое главбух просила Катьку вызвать мастера, чтобы все починил, но, видно, руки у девчонки до хозяйственных дел так и не дошли.

Зоя вышла из туалета и нос к носу столкнулась с Распоповым, только что вошедшим в офис. Вид у директора был изумленно-растерянный, даже ошарашенный. Он дико оглядывался по сторонам, одну за другой открывал двери кабинетов, тут же закрывал, крутил головой и громко бурчал что-то непонятное и раздраженное.

— Андрей Андреевич, — окликнула его Зоя, — здравствуйте. Что-то не так?

— А, Марго, — обрадовался Распопов. Однако и радость его была тоже странной — недоверчивой и суетливой. — А что, тут у нас все в порядке?

— Извините? — не поняла Зоя.

— Милиции не было? А пожарных?

— Зачем?

— Значит, не было. — Распопов, казалось, предметно разочаровался. — И документы все на месте?

— Конечно, где ж им быть? — недоуменно пожала плечами Зоя. — Вас, кстати, много народу спрашивало. Из мэрии, из думы, от главного дерматолога звонили.

— Да? — Директор неприятно осклабился. — Разберемся. — Подошел к приемной, крутнул ручку: — Катерина, открой!

— А ее нет! — высунулась главбух. — Здрасте. И не было еще.

— И где эта свиристелка? — взревел Распопов.

— Вам виднее, — за главбухом закрылась дверь.

— Ну и как я попаду в свой кабинет? — уставился Андрей Андреевич на финансового директора. — Пальцем, что ли, открою?

— Да вот же запасной ключ, — снова выскочила главбух. — Держим же, чтобы факс принять, когда надо.

— Так это только от приемной, — Распопов повертел железячку в руках, — а от кабинета? Я что, Катькой работать буду?

— Андрей Андреевич, — Зоя перехватила ключ, отперла дверь, — вы не волнуйтесь. Наверняка у вас открыто.

Так оно и оказалось. Распопов вошел к себе, бросил в кресло скомканный плащ, тяжело плюхнулся сверху.

— Ох, Маргоша, ну что за жизнь такая, — пожаловался он. — Все навалилось! Одно к другому! Кофе сделать, и то некому!

— Я сделаю, — предложила Зоя. — У меня вода в чайнике горячая. Одну минутку!

Она выскользнула из кабинета, а Распопов, обхватив руками голову, тяжело уставился на собственный стол. В прозрачной пластиковой папочке, лежащей ровно посередине столешницы, виднелся злосчастный договор со страховой компанией. Под ним, Андрей Андреевич знал это совершенно точно, лежал контракт на медикаменты. Тот самый. То есть все продолжалось ровно с того места, на котором окончилось вчера. А его радужные сумасшедшие надежды на ограбление и последующий спасительный пожар не сбылись. Значит…

— Маргошенька, — приобнял он за талию Зою, бережно водружающую перед ним чашку с горячим кофе, — ну ты что-нибудь придумала? — Он по-родственному боднул тяжелой головой близкий мягкий живот. — На тебя — вся надежда. Проверила документы? Я ведь вчера у страховщиков был…

— Да ну? — отодвинувшись, удивленно спросила Зоя. — И что? Оплатят?

— Вот! — Распопов сложил злобный кукиш.

— А что так? Договор ведь есть?

— Есть, да совсем другой! Ритка постаралась! Во всем ее рука чувствуется!

— Это вы о своей бывшей жене? А она-то тут при чем? Ваши же подписи везде стоят! А период как раз тот, что ее уже не было, а меня — еще…

— О, ты ее не знаешь! — прищурился директор. — Это такая стерва, такая сука! Да она без мыла куда угодно залезет!

— А зачем ей? — недоуменно пожала плечами Зоя. — Вы же говорили, что она уехала.

— Зачем? — Распопов ехидно ощерился. — Ты, Маргоша, не знаешь, что такое брошенная женщина, на что она способна. А Ритка до сих пор надеется, что я ее прощу и позову обратно. Любит меня, как проклятая! Вот и мстит.

Зоя отвернулась, потерла мгновенно заломившие виски.

— Ладно, Маргоша, говорить о ней не хочу. Приласкай меня… — Он привстал, дотянулся до Зои, дернул за рукав, усаживая к себе на колени, и, не мешкая, сунул жадную влажную руку в горловину джемпера.

Зоя на секунду опешила от такой напористой наглости, но тут же вскочила, запунцовев и смутившись.

— Андрей Андреевич, вы что? Народу же полно!

— А мне насрать на народ, — сообщил Распопов. — Должен я в себя прийти или нет? Знала бы ты, как мне досталось! Поверни защелку, иди сюда. — Он приподнял зад и стал многозначительно расстегивать брюки.

— Андрей Андреич, — сунула голову в дверь главбух, — опять из облздрава звонят, деньги требуют. Я на вас переключу!

— Нет! — подскочив, заорал Распопов. — Нет меня! Нет! И не будет! Сами разбирайтесь!

— С чем разбираться-то? — фыркнула главбух. — Ни договора, ни счета в глаза не видела, а денег, сами знаете, нет. Маргарита Романовна, что делать-то?

— Скажите, директор появится — разберется.

— А с этими, уволившимися, как быть? — насупилась женщина.

— Потом, все потом! — Зоя осторожно прикрыла дверь. — Андрей Андреевич, я сейчас расчеты принесу. Глянете?

— Давай, — разочарованно и зло махнул рукой Распопов. — Все равно расслабиться не дадут.

Выкладки финансового директора он смотрел придирчиво и долго, переспрашивая, возвращаясь по нескольку раз к одним и тем же цифрам. По его напряженному тупому виду Зоя поняла, что катастрофичность ситуации директор «Озириса» до конца оценить не может, как капризный ребенок, надеясь, что у нее, Зои, в рукаве припрятан козырный туз, который, явившись, разом побьет все неразрешимые проблемы.

Туза, увы, не было.

Забыв про кофе, Распопов жадно выхлебал прямо из горлышка бутылку ледяного нарзана, снова взялся за бумаги. Когда он просматривал их в пятый или шестой раз, отечное серое, в красноватых прожилках его лицо вдруг выжало изо всех пор сразу крупную липкую испарину. Капельки влаги даже повисли на ресницах. Словно нечаянные слезы. Зоя отвернулась, подавляя жалость и сочувствие. Подумала о себе: «Ты как рептилия, Зоя Романовна. Готова крокодильи слезы пустить от жалости. А сама собственную жертву заглотила и жуешь и жуешь. И подавиться не боишься».

— И что ты говоришь, какой выход? — прервал ее внутреннее самобичевание Распопов.

Зоя перевела глаза на директора и поразилась произошедшей в нем перемене: пот на лице высох, кожа странно обтянула скулы, свисая темными мешками в подглазьях, а сами глаза горели лихорадочным, больным и очень злым огнем.

— Продать, — тихо шепнула Зоя. И сама испугалась этого короткого простого слова.

Распопов неожиданно обмяк, свез ладонью лицо, жалобно, по-детски моргая, почти заискивающе посмотрел на Зою.

— Продать?..

* * *

— Продать, — подтвердила Рита.

— Как это — продать? Кому? А я? Зоенька, ты шутишь, да? — Рыбаков, помятый, в грязных полосках пластыря, осторожно, словно ядовитую гадину, отодвинул дрожащими руками только что прочитанные бумаги. — А если взять кредит? Или у кого-нибудь перехватить на время?

— Перехватывайте, — пожала плечами Рита. — Если есть у кого.

— Семьсот тысяч долларов? — не веря, промямлил Рыбаков.

— Семьсот тридцать две, — уточнила Рита.

Рыбаков снова подвинул к себе бумаги. Цифры прыгали по листкам, никак не желая выстроиться в понятные шеренги. Они словно издевались над ним, несчастным, избитым, израненным, гонимым всем миром.

Еще час назад, когда финансовый директор сумела дозвониться, разбудить и вытащить его из нервного похмельного сна и он, кое-как обтеревшись мокрым полотенцем, которое пришлось макать в растекшуюся по коридору лужу, вылил на себя бутыль дорогого парфюма и вышел из дома, жизнь и обстоятельства вовсе не представлялись ему такими безнадежными. Если что и заботило его в тот момент, так это — собственная нечистота, ощущение которой не притупило ни чистое белье, ни новая, из упаковки, сорочка, ни даже благоуханный французский аромат. Он придирчиво водил носом от плеча к плечу, почти вжимая его в собственную грудь, то и дело улавливая острые удушающие нотки того самого гнусно-сладкого запаха, который разбудил его в подъезде.

— Поймаю — убью! — грозился он неведомому коту, так тщательно пометившему место на лестничной клетке.

Видимо, Рыбаков, по-хозяйски расположившийся на полу, представился животному чужим громадным котярой, собравшимся поселиться тут навсегда.

Потом Владимира Георгиевича предметно и незаслуженно унизил прощелыга-таксист, которого он тормознул, чтобы доехать до работы. Лучше бы, конечно, было прогуляться пешком, минут за сорок дотелепался бы. Поначалу он так и хотел, тогда бы и в себя немного пришел, и продышался как следует, и, глядишь, запахи под майским ветерком немного повыветрились бы. Но тут еще раз позвонила Зоя Сергеевна и попросила прибыть как можно быстрей, потому что она не знала, что отвечать разгневанным клиентам.

При всех своих прочих достоинствах Владимир Георгиевич Рыбаков почитал себя совершеннейшим джентльменом, а посему в просьбе даме, даже пребывая в таком разобранном состоянии, отказать не мог. Вот и тормознул такси. Водила как-то подозрительно на него посмотрел, но дверь открыл. Поехали. Однако уже через пару кварталов этот недоумок остановился и приказал: «Выметайся!»

— Не понял! — заносчиво отозвался Рыбаков.

— Выметайся, говорю, — повторил таксист. — Аллергия у меня. А от тебя несет как от бомжа, который на помойке вывалялся, а потом еще и дешевым дезодорантом облился.

Сквозь похмельный, еще не разошедшийся в глазах туман Рыбаков взглянул на водителя и увидел, что у того и в самом деле красные, в крупных слезах, глаза и красный распухший нос.

Он вывалился на обочину, снова поднял руку. На этот раз решил вести себя хитрее. Как только сел в подвернувшуюся машину, сразу открыл окно, типа, жарко, и еще и закурил. Поэтому домчал до работы вполне быстро и с комфортом. А под шалым ветерком, врывающимся в окно на приличной скорости, еще немного и протрезвел. Потому вошел в собственный офис почти нормальным, по крайней мере сам от себя тошнотворного запаха уже не ощущал, да и в глазах существенно прояснилось.

Зоя Сергеевна, как всегда вызывающе сексуальная и красивая, встретила его в коридоре, удивленно приподняла брови, взглянув на отекшую скулу, перебинтованный лоб и заклеенную щеку, но ничего не спросила.

Настоящая женщина, — удовлетворенно отметил Рыбаков. — Понимает, что любые шрамы мужчину только украшают. Вот сейчас они разберутся с делами, он примет душ, не зря в свое время настоял, чтобы в офисе при ремонте сохранили полноценную ванную, и тогда…

Владимир Георгиевич не стал развивать в голове эту приятную мысль. Он наверняка знал, что под словом «тогда» кроется лакомый, сладкий кусочек в обличье финансового директора.

Елены, понятно, на секретарском месте не было, сдержала-таки свое слово, и это тоже Владимира Георгиевича и позабавило, и обрадовало.

Так вот, в состоянии терпеливого предвкушения он и принял от Зои Сергеевны подготовленные бумаги. Сама она заняла место напротив, довольно далеко от него и теперь нервно тарабанила пальцами по столу, дожидаясь, когда же шеф ознакомится с расчетами.

А когда он, ознакомившись и несколько раз переспросив, что означает та или иная цифра, беспомощно взглянул на нее, спросив единственное, есть ли выход, она и произнесла это страшное слово «продать».

— А если просто ничего не делать? — с надеждой спросил Рыбаков.

— Подадут в суд, выиграют, «Центурион» объявят банкротом, распродадут имущество.

— А, пусть, — бесшабашно тряхнул слипшимися волосами Рыбаков. От резкого движения одна прядка встала торчком на темечке, словно внезапно пробившийся рог. — Чего продавать-то? Столы-стулья? Компьютеры? Да пусть подавятся!

Ему и в самом деле показалось, что выход найден. Да, влетел, с кем не бывает? Но в любом бизнесе есть риски!

Тщательнее надо было страховщика подбирать, — хихикнул он про себя, сделав в слове «тщательнее» ударение на последнем слоге. А эти бандюки не обеднеют! Подумаешь, накупили себе «лексусов» и «майбахов»!

Тут же вспомнилось, кому именно принадлежит застрахованный «майбах», и Владимир Георгиевич моментально поскучнел.

— Можно, конечно, как вы говорите, на все плюнуть, — осторожно продолжила разговор Рита. — Но вы ведь не просто учредитель фирмы, а еще и генеральный директор…

— И что? — подозрительно уставился на нее Рыбаков.

— Как учредитель вы ответственность за финансовое состояние предприятия не несете, а вот как руководитель… Возбудят уголовное дело, назначат всяческие проверки, обвинят в мошенничестве, уклонении от налогов, присвоении средств.

— И что? — как заведенный, повторил директор.

— Что-что, — проворчала Рита. — Тюрьма, вот что!

— Тюрьма? — Рыбаков изумился. Очень. Похоже, такой расклад в голову ему не приходил. — Что-то я не припомню, чтобы директоров фирм при банкротстве сажали. А?

— Ну с кого-то же все начинается, — устало потерла переносицу Рита. — Хотя, конечно, вы правы. До тюрьмы вам не дожить.

— В смысле? — прищурился Владимир Георгиевич.

— Ну денег с вас все равно не получить, чего жалеть? Вы же знаете, как сегодня с несостоятельными должниками поступают.

В полутемном мозгу Рыбакова пронеслась вереница картинок, мелькавших в газетах и на телеэкране. Время от времени в городе происходили странные события, заканчивавшиеся трупами. Молва с завидным упорством связывала эти жертвы с именем Царькова и его братии. Вспомнилось одно из последних происшествий: месяца полтора назад в собственной ванне утонул владелец сети автозаправок. Поговаривали, что он был должен Царю за поставленный бензин, а отдать долг не мог, потому как в дым проигрался в казино… Теперь этими заправками владел Царь.

Захлебнуться в собственной ванне Рыбакову не хотелось. Равно как и не мыслилось распластаться в родном подъезде с проломленной головой. Такой случай тоже пришел на память. Откуда-то из глубин сознания вдруг поднялась волна горячей ярости и истеричной злости. Поскольку рядом никого, кроме финансового директора, не наблюдалось, то и объектом, соответственно, стала она.

Смотри-ка, какая спокойная! — окрысился Владимир Георгиевич. — Какая невозмутимая! И говорит обо всем этом как равнодушно! И ведь смеет? У, стерва холеная!

— Ты на что намекаешь? — могуче приподнялся он над столом. — Что меня — того? Да я вас всех урою!

— Ни на что я не намекаю, — устало отмахнулась женщина. — Ваша фирма, вам и решать. — Поднялась и вышла.

Она задумчиво упаковывала в обувную коробку немудреные мелочи, скопившиеся в кабинете за недолгое время пребывания, когда в дверях возник виноватый шеф.

— Зоенька, простите меня, — заюлил он. — Сорвался. Вчера все это разом навалилось, потом ночь бессонная, сейчас — ваши расчеты. Одно к одному. — Он грустно приник головой к дверному косяку. — Я подумал. Выход, и в самом деле, один. Только… Кто ж фирму в таком состоянии купит? С такими долгами?

— Позвоните Черному, — посоветовала Рита. — Он сегодня вам уже раз пять звонил. И, кстати, на что-то такое намекал.

— Черному? Так «майбах»…

— Вот именно. Чем черт не шутит? Может, им для их делишек страховая компания позарез понадобилась? Знаете же этот народ. Если что надо, за ценой не постоят…

— Зоенька, а вы… это… не могли бы узнать? Ну, типа, разведка… А то я позвоню, а вдруг…

— Нет, — отрезала Рита. — Я в чужие дела не лезу. Сами звоните.

* * *

— Чужие дела, говоришь? — Мужчина весело прищурился. — Нет, Ритуля. У нас теперь будут только общие дела. Неужели ты еще не поняла?

Черный стоял перед ней нарядный, словно собравшийся на большое торжество: темно-синий с едва пробивающейся светлой полоской костюм, ослепительно-белая рубашка, шелковый дорогой галстук.

— Смотри-ка, — хмыкнула Рита, — ты как на парад намылился. Сегодня не день чекиста, случаем? Красного знамени в руках не хватает.

— Почему не хватает? — снова улыбнулся Черный. — Обижаешь! Все есть.

Сделал почти незаметное движение рукой, и тут же из автомобиля выскочил водитель, обнимающий огромный букет алых роз.

— Ну чем не знамя? — перехватывая цветы и вручая их Маргарите, ухмыльнулся Лева. — Все для тебя, моя королева! — Он демонстративно припал на одно колено и поцеловал женщине руку.

— Лев, ты что, того? — Рита покрутила свободной рукой у виска. — Что за спектакль? Люди смотрят.

Вокруг, привлеченные необычным зрелищем, и впрямь стали останавливаться любопытные прохожие. На площади у бизнес-центра народу всегда было немало, посему и кучка любопытствующих на глазах множилась.

— Пусть смотрят, — бесшабашно отмахнулся Черный. — Ритуля, солнце мое, я прошу тебя стать моей женой. — Лева сунул руку в карман, извлек бархатную коробочку, щелкнул крышкой. Из футляра нестерпимо ярко полыхнуло маленькое солнце.

— Встань сейчас же, — зашипела Рита. — Клоун! Паяц!

— Я жду вашего ответа, королева, — серьезно произнес Лева. — Немедленно. Сейчас.

— Или ты сейчас встанешь и прекратишь этот цирк, или, — Рита угрожающе занесла над головой соискателя брачного счастья роскошный букет.

— Цветы-то при чем? — Черный легко вскочил, отряхнул брючину, оглянулся. — Все, господа, спектакль окончен, — властно взмахнул он рукой в сторону зевак. — Расходимся, расходимся! Ну-ка, Санек! — кивнул он водителю.

Тот, набычившись, грозной перевалкой направился в сторону застывшего в изумлении народа. Любители зрелищ рассеялись быстрее, чем мощный качок успел сделать пару-тройку шагов.

— Пойдем, моя прелесть, в машину, — увлек Лева женщину, — там договорим.

— Нашел время для шуток, — раздраженно проворчала Рита, забираясь в салон.

— Какие шутки? — Черный снова смотрел абсолютно серьезно. — Я действительно хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Долго думал? — огрызнулась Рита.

— Долго, — Черный кивнул. — Часа два вчера и минут сорок сегодня. — И, увидев, что женщина не приняла его шутку, примиряюще добавил: — Ритуль, ты мне не веришь? Ну правда, давай поженимся…

От детской искренности и просительности его тона Маргарита смягчилась и ответила так же мягко, почти наивно:

— Сегодня уже не успеем, Левчик.

Черный расхохотался.

— Один — один!

— Ладно, спортсмен, — улыбнулась Рита. — Давай о деле.

— Ты меня не поняла. — Лев Давыдович по-хозяйски взял женщину за руку. — Я совершенно серьезно сделал тебе предложение. Почему именно сейчас? Отвечу. Когда все закончится, я имею в виду твои отношения с бывшим, мое предложение будет выглядеть несколько… — он замялся, подбирая слово, — принуждением, что ли. Как порядочная женщина, ты будешь обязана меня отблагодарить за услугу и скажешь «да». Еще и на шею кинешься.

— Да? — Рита обескураженно взглянула на собеседника.

— Поэтому я решил сейчас, пока ты нищая и свободная. И пока еще ничего мне не должна. То есть когда ты мне можешь дать ответ, опираясь исключительно на духовные, а не на меркантильные соображения.

— Достойно, — одобрила Рита. — А если я скажу «нет»?

— Только попробуй, — сузил глаза Черный. — Знаешь же, у меня длинные руки. Помчусь за тобой в Египет, выкраду и сдам в гарем какому-нибудь шейху.

— Хорошо, хоть не в публичный дом, — вздохнула женщина.

— Ритуль, — Лева сосредоточенно почесал затылок. — Ну какой публичный дом, что ты говоришь? Туда старше двадцати не принимают… Да и шейху еще приплатить придется. У них там своих змей полно…

— Лева! — Рита угрожающе подняла руку и — рассмеялась.

И тут же спало нервное напряжение, трепавшее ее весь сегодняшний день, исчезла гнетущая тревога. Она снова рассмеялась, легко, свободно, беззаботно.

— Значит, так. — Черный наблюдал за ней внимательно, даже с некоторой тревогой. — Предложение самое настоящее. Ответишь, когда вернешься из Египта. — Почувствовал, что Рита пытается что-то возразить. — Все. На сегодня любовные игры закончены. Цветы и кольцо, мадам, можете оставить себе. В знак серьезности моих намерений. — Бархатная коробочка немедленно оказалась внутри Маргаритиной сумки. — Как там у нас, все по плану?

— Вроде, — кивнула Рита. — Рыбаков душ принимает. У него дома воды нет.

— Правильно, — хмыкнул Лева. — Смерть положено чистым встречать. А Распопов как, что Зоя говорит?

— Тоже смирился. Готов на все, лишь бы от долгов избавиться.

— Ох, Ритуля, не хотел бы я когда-нибудь оказаться на вашем с Зоенькой пути. Схарчите и не поперхнетесь.

— Понятно, — язвительно протянула Рита.

— Что — понятно?

— Понятно теперь, почему ты мне предложение сделал!

— Ну ты смотри, — сокрушенно всплеснул руками Черный. — И это скрыть не удалось! Не женщина — рентген! А, вот, кажется, и вторая Мата Хари подъехала, — кивнул он на выходящую из такси Зою. — Все, давай, до встречи в «Ладушках». Отлично выглядишь! — высунулся он в окно, приветствуя Зою. — Только глазки повеселей сделай и улыбнись! Вот! Совсем другое дело! Ну просто красавица!

* * *

— Спасибо, — смущенно пробормотала Зоя в ответ на искренне восхищенный комплимент. Рита чуть приотстала, запирая автомобиль, и перед внезапно возникшим у дверей Карелиным она оказалась одна. — Спасибо. И за машину — тоже…

— Зоя, с вами все в порядке? — заглянул ей в глаза Карелин. — У вас здесь та самая встреча?

— Да, — кивнула женщина.

— Значит, это вас я должен препроводить в холл.

— Наверное. А Лев Давыдович уже здесь?

— Да, подъехал. И два его гостя — тоже. Как я понимаю, встреча уже началась.

— Началась? — переспросила подошедшая Рита. — Ну и слава Богу. Значит, ждать недолго. Нам-то где пока побыть?

— Пойдемте, — Карелин пропустил дам вперед. — Кофе? Чай?

— Только воду, — попросила Рита. И, перехватив настороженный взгляд Карелина, пояснила: — Мы сегодня на диете.

В крошечном холле, куда привел их хозяин, стоял круглый низкий столик со столешницей, инкрустированной настоящей уральской яшмой, в окружении трех кожаных кресел. От коридора холл отделяло пышное раскидистое растение в деревянной кадке. То ли фикус, то ли пальма, то ли какой иной заморский реликт. На столике лежали штуки три глянцевых журнала, стояла хрустальная пепельница.

Рита тут же закурила и стала бездумно листать журнал. Говорить ей совсем не хотелось. В голове стремительно проносились картинки предстоящей встречи. Вот они входят в кабинет, вот Распопов видит ее, свою бывшую жену, каменеет, теряет дар речи… На этом картинка останавливалась. Как ни пыталась Рита, дальнейшее развитие событий не представлялось. Никак. Она прогоняла картинку назад, начинала все сначала, пошагово. Вот она открывает дверь, входит. Вот Распопов поднимает голову от бумаг… У него отвисает челюсть, стекленеют глаза… И все. Снова стоп-кадр. Обрыв пленки.

Напротив Карелин о чем-то тихо спрашивал Зою, Рита не прислушивалась. Не до глупостей. И этот, Карелин, неужто не видит, что Зое сейчас не до него? Ушел бы к себе, оставил бы их в покое. Хоть бы помолчать можно было спокойно. Сосредоточиться, унять вновь нахлынувшее волнение. Вот у Зойки как руки трясутся. Просто ходуном ходят.

— Зоя, вы так взволнованы. — Карелин тоже обратил внимание на то, как дергалась в тонких женских пальцах сгорающая сигарета.

Зоя даже не затягивалась, закурила и тут же о ней забыла. Столбик пепла покачался-покачался и съехал вниз. Прямо на сверкающую розовую полировку стола. Она и этого не заметила.

— Зоя, может быть, вам принести что-нибудь успокоительное, например валерьянку? — Карелин осторожно положил ладонь на женскую руку и почувствовал ледяной холод, шедший от дрожащих, нервных пальцев. — Вы озябли?

— Что? — Зоя взглянула на него мутно и странно, словно не узнавая. — Что? — И, не дожидаясь ответа, снова ушла в свои мысли, далекие, нездешние, в которых ему, Сергею Карелину, места не предусматривалось.

Принесли воду. Карелин разлил ее по стаканам, один подвинул Рите, второй протянул Зое. Она послушно взяла его в руки, не замечая ни веса, ни холода, шедшего от ледяной пузыристой влаги, автоматически поднесла ко рту, да так и застыла, не достигнув губ. Сделала пустой глоток, словно проглатывала жидкость, не глядя, опустила стакан на стол. У самой столешницы ее рука дрогнула. Вода выплеснулась и тут же потекла тонкой струйкой к Рите. Но и этой своей оплошности Зоя не заметила.

Карелин осторожно разжал Зоины пальцы, перехватил стакан, вернул ее руку на ее же колени и в это время услышал странный звук: будто кто-то позвякивал тонким серебряным колокольчиком. Оглянулся, отыскивая источник мелодичного звона. Нашел. Рита пила воду. Вернее, пыталась пить, но, по-видимому, не могла сделать ни глотка. А этот странный звук рождали ее зубы, нервно клацающие о край хрустального стакана.

— Ну, не буду вам мешать, — поднялся Карелин.

Ему стало совершенно ясно, что его присутствие сейчас ничему не поможет. Только помешает. Может, оставшись вдвоем, женщины хоть немного придут в себя и успокоятся? Черный сказал, что ему для завершения всех дел нужно минут тридцать. А уж потом можно будет запустить дам. Карелин взглянул на часы: двадцать, пожалуй, уже прошло. Хватит ли Зое с Ритой оставшихся десяти, чтобы хоть немного взять себя в руки? Ну куда они такие — на серьезную встречу, да еще с бывшими мужьями? Есть ли какой-нибудь способ, чтоб заставить их выйти из ступора?

Сергей вышел в коридор, выщелкал в телефоне номер приятеля. Тот заведовал психоневрологическим отделением в областной больнице и наверняка мог подсказать способ.

— Очень просто! — ответил тот на сбивчивый вопрос Карелина. — Грохни что-нибудь рядом. Но только так, чтоб пол задрожал. Желательно, со звоном. Ну чтобы набор звуков посолиднее был.

Карелин быстро вошел к себе в кабинет. Огляделся. Тяжелый хрустальный графин… Высокая изысканная ваза богемского стекла… Пойдет? Разбиться-то разобьется, но в холле на полу мягкий ковер, звуки утонут, звон будет, а грохот — вряд ли. Если же бить об стол, то осколки могут разлететься в разные стороны и, не дай бог, поранят женщин. И вдруг взгляд его упал на крутобокую розовую свинью. Синеглазая веселая керамическая копилка была вручена ему в самую первую встречу Отто и Иоганном, с пожеланием набить ее деньгами до отказа, а потом заколоть на Рождество. Когда это было? Месяца три назад? С тех пор каждый входящий в кабинет хозяина «Ладушек» считал своим долгом подкормить заморскую хавронью. Хрюшка изрядно отяжелела, и уборщица недавно жаловалась, что почти не может сдвинуть ее с места, чтобы вытереть под ней пыль.

Сергей подцепил свинью обеими руками, тряхнул. Копилка радостно и утробно зазвенела. Мужчина выскочил в коридор, прижимая увесистую бряцающую ношу к груди, у дерева, перекрывающего холл, остановился. Женщины сидели в прежних позах, молча, глядя по разным углам. Рита, отрывисто затягиваясь, курила, Зоя методично перелистывала шуршащий журнал, совершенно не замечая, что держит его вверх ногами.

Хозяин «Ладушек» кашлянул — никакой реакции. Он резко шагнул вперед, вытянул над столом руки с зажатой в них счастливой хрюшкой и разжал ладони. Раздался сильный удар, копилка звучно и громко хрястнула, раскалываясь на крупные розовые ломти, и тут же все покрыл разномастный праздничный звон вываливающихся и раскатывающихся по звонкому камню монет.

Женщины одновременно испуганно вздрогнули, вскрикнули громкое «Ай» и, как зайцы, отпрыгнули в разные стороны.

— Ты что, с ума сошел? — возмущенно завопила Рита буквально через секунду, сообразив, в чем дело. — Идиот!

Зоя же, прикрыв рот ладонью, затравленно смотрела на Карелина перепуганными огромными глазами, словно спрашивая: зачем?

— Фу ты, напугал… — Рита смахнула с кресла розовое свинячье ухо и облегченно плюхнулась на сиденье.

Зоя, убрав, наконец, ладонь, заперевшую во рту крик, еще раз взглянула на Карелина и вдруг беззащитно и жалко улыбнулась. И от этой ее улыбки у Карелина снова свело скулы в безотчетной и сильной тревоге.

Из коридора, привлеченная шумом, уже бежала охрана, за секьюрити поспешала горничная.

— Вот, хотел перед гостьями своей копилкой похвастаться, — виновато хмыкнул хозяин, — да в руках не удержал. Уберите, пожалуйста.

Охранники утопали обратно на пост, горничная мигом сбегала за совком и веником.

Зоя с Ритой немедленно включились в работу, помогая гостиничной девушке собирать в фартук раскатившиеся по всему холлу рубли, пятаки, центы, еврики и прочую конвертируемую и не конвертируемую мелочь.

Карелин сосредоточенно следил за процессом, едва заметно улыбаясь уголками рта.

— Сергей Степанович, — повернулась к нему горничная, — а деньги-то куда? К вам в кабинет?

— Да зачем они мне? — уже не скрываясь, улыбнулся хозяин. — Возьми себе. Или в буфет отнеси, на сдачу. А то вечно жалуются, что у них мелочи нет.

Рита сумкой сгребла осколки хрюшки к центру стола, достала косметичку, зеркальце, помаду, вздохнула и принялась сосредоточенно подкрашивать губы.

Зоя исподлобья взглянула на все еще улыбающегося Карелина, подошла к нему, дотронулась тонкими пальцами до лацкана пиджака:

— Спасибо…

* * *

— Не за что! — раскланялся Лев Давыдович. — Как говорится, было ваше, стало наше. Не фиг ли какое приобретение, но, опять же, как говорится, с паршивых баранов хоть войлока клок, раз уж шерсть острижена.

Распопов заносчиво задрал подбородок в ответ на оскорбительных «баранов», но, вовремя сообразив, что, пока документы не подписаны, Черный вполне может и передумать, благоразумно промолчал. Рыбаков же явной издевки вообще не заметил. Он тоскливо сучил пальцами, комкая в них конец собственного галстука, и все время поглядывал на дверь, ожидая, когда же в нее войдут вожделенные, обещанные Львом Давыдовичем покупатели.

Черный, развалившись в кресле, с удовольствием наблюдал за нарастающей нервной лихорадкой, в которой пребывали напыщенно-жалкие «генералы». Честно говоря, он бы уже запустил в кабинет Риту и Зою, чтобы разом покончить с этим делом: наблюдать, как два здоровых взрослых мужика униженно заглядывают ему в глаза и трепетно ожидают его последнего слова, было малоприятно. Черный вообще не любил, когда собратья по полу вели себя вот так, жалко, подобострастно, заискивающе. По его разумению, ни один из мужиков просто не имел права вести себя так, как бы судьба его ни била. Эти же, холеные трусливые хлыщи, предавшие собственных жен, вызывали в нем одно-единственное чувство — омерзения. Потому он и тянул время, упорно добиваясь того, чтобы они сломались совсем, чтобы появление бывших супруг восприняли как подарок, как милость, ниспосланную свыше. То есть, выражаясь иным языком, Лев Давыдович Черный терпеливо ждал, пока клиенты дозреют окончательно.

Поначалу ситуация его даже немного позабавила. Он уже сидел тут, в кабинете, когда приехал Рыбаков. Этот явился первым, потому что прибыл на собственной машине. Распопову же пришлось ловить такси, поскольку свой автомобиль с арест-стоянки он забрать так и не успел.

Рыбаков вошел важно и степенно, будто собрался на важные переговоры, в которых его слово было решающим. Волнение и страх выдавали странно блестевшие глаза, с воспаленными красными белками, часто мигающие, словно их хозяин невыносимо страдал нервным тиком. Да и потешно разрисованная полосками пластыря физиономия вкупе с багровой распухшей скулой и заплывшим глазом мало способствовали приданию солидности.

Он протянул Черному руку, и, пожимая ее, Лев Давыдович чуть не выматерился от брезгливости: ладонь оказалась бескостной и липко-холодной. Будто снулая, протухающая уже рыба…

— Готов? — коротко спросил Черный.

— Всегда готов! — задрал локоть в пионерском салюте директор «Центуриона».

— Первый раз вижу человека, который «всегда готов» расстаться с собственным бизнесом, — хмыкнул Лева.

— Так ведь… — Рыбаков жалко скривился, видимо полагая, что собеседник шутит, и тут же широко и вымученно улыбнулся, хотя больше подошло бы слово — оскалился. — Обстоятельства, сами знаете. Иначе бы никогда. Жизнь моя тут. Пот, кровь и слезы.

— Неужто? — подивился Лева. — Так, может, передумаешь? Сам фирму вытянешь?

— Нет, — быстро мотнул головой директор «Центуриона». — Слово Рыбакова — закон. Сказал, продаю, значит, продаю. Да у меня, по правде говоря, вообще другие планы. Идею одну вынашиваю. Очень перспективную. Вот будет время заняться.

— Ну? — снова изумился Лева. — Перспективную, говоришь? Может, в долю возьмешь?

— Обсудим, — важно ответил Рыбаков и тут же попытался соскользнуть с опасной темы. — Лев Давыдович, вы сказали, что сами — посредник. А покупатель-то кто?

— А тебе есть разница?

— Как сказать…

— То есть, если покупатель, который за твою фирмешку отваливает почти восемьсот тысяч зеленых, тебе не приглянется, ты можешь и нос отвернуть?

Из всей фразы Владимир Георгиевич расслышал только цифру. И обомлел от счастливого предчувствия.

— Почти восемьсот? То есть мне еще и какая-то комиссия причитается?

— Тебе? — насмешливо уставился на него Лева. — Ну ты… — Подходящего приличного слова в его лексиконе не нашлось, и он лишь возмущенно покрутил головой.

— Да я так, для связки слов, — попытался перевести разговор в шутку Рыбаков. — Хотя, с другой стороны, долги — долгами, а ведь у «Центуриона» и имущество имеется, и лицензия, и клиенты, и имя на рынке…

— Ты серьезно? — Черный оторопел от такой наглости. — Слушай, может, тебя лучше пристрелить? Ну чтоб в тюрьму за долги не попал?

— Лев Давыдович, да шучу я! — замахал руками Рыбаков. — Ну что, два солидных бизнесмена пошутить между собой не могут?

Черный рыкнул, подавившись собственной злостью, прокашлялся, наклонил голову и угрожающе пошел прямо на Рыбакова.

В этот момент открылась дверь.

— Здравствуйте, господа, — развязно поприветствовал присутствующих Распопов. — Какие люди!

Именно в момент окончания этой фразы его взгляд упал на обескураженного Рыбакова. Андрей Андреевич застыл, открыл и снова закрыл рот, протер глаза, будто пытаясь стереть невероятную картинку, перевел глаза на Черного:

— А этот что тут забыл?

Лев Давыдович вволю насладился немой сценой, парным испугом и парной же растерянностью, выждал профессиональную паузу и ласково ответил:

— Общие у нас, грешных, дела, общие. Или вы, генералы без войска, думаете, что у меня времени навалом? Или мне с вами приятно тут беседы беседовать? Я штучной торговлей не занимаюсь. Только оптовой. Потому и вас вместе собрал. Чтобы время сэкономить.

Рыбаков и Распопов подозрительно и ненавидяще сверлили друг друга глазами. Видимо, в обеих головах проносилась одна и та же мысль: неужто покупатель — этот?

Черный выждал еще, а потом невинно поинтересовался:

— А вы, оказывается, знакомы? Не знал… Хотя, с другой стороны, город маленький, тут каждая собака…

— Встречались, — объясняюще буркнул директор «Центуриона».

— Пару раз, по бизнесу, — соврал владелец «Озириса».

— То есть вы — партнеры? — обрадовался Лева. — Ну тогда, тем более, какие секреты? — Вытащил из кожаной папки две бумажные стопки, соединенные большими пестрыми скрепками, протянул прямо в руки мужчинам. — Знакомьтесь. Если есть вопросы — задавайте. Но я думаю, что вопросов быть не должно. Одна только голая радость и благодарность за удачную и, главное, весьма своевременную руку помощи.

«Генералы» уткнулись в бумаги. По их напряженному сопению и кряхтенью Черный понял, что изучение документов дается обоим с немалым трудом. Коньяк в больших дозах — напиток коварный. Надолго разжижает мозги и мешает спокойному, а главное, трезвому осмыслению происходящего.

Лев Давыдович партнерам не мешал. Тут же извлек из той же папки иные документы и углубился в просмотр.

— Вот тут, в конце, где реквизиты покупателя, пустое место, — подал, наконец, голос Распопов, финишировавший первым.

— И что? — Черный с интересом поднял глаза.

— Как что? Должен же я знать, в чьи руки передаю свое детище…

Рыбаков злорадно наблюдал за реакцией Левы, предвкушая достойную отповедь, на какую сам нарвался несколько минут назад.

— А ты у приятеля спроси, — посоветовал Черный, кивнув на Владимира Георгиевича. — Он знает.

Такого коварного ответа не только Распопов, но и Рыбаков не ожидал! Директор «Центуриона» ошарашенно уставился на Леву, одновременно ощущая на себе тяжелый и испытывающий взгляд Распопова.

— Я? А что я? Откуда? Лев Давыдович… Ну…

— Да не нукай! Объясни товарищу, что в многая знания — многая печали. Всему свое время. Классику читали? Время разбрасывать камни…

В этот момент прямо за дверью в близком коридоре что-то оглушительно грохнуло, раздались крики, послышался сильный шум и топот ног.

Черный на секунду застыл, оценивая ситуацию, сделал было стремительное движение к двери, даже приоткрыл ее, но тут же успокоился и вернулся к столу.

— Ну вот, что я говорил? Один разбрасывает, другие — собирают. Так и у нас.

— Что там, Лев Давыдович, что за гром? — не утерпел от любопытства Рыбаков.

— Говорю же, камни, — туманно ответил Черный. — Время — разбрасывать. Ладно, не отвлекаемся. Изучили? Все устраивает?

«Генералы» осторожно кивнули.

— Подписываем. Каждый экземпляр и каждый листочек. Четко и разборчиво. Ручки есть?

Распопов вытянул из кармана дорогой «Паркер», Рыбаков, сосредоточенно охлопав грудь, развел руками.

— Держи, — протянул ему Лева дешевый прозрачный пластмассовый карандашик.

«Генералы» занялись бумагами, а Черный с иронией наблюдал, как тщательно и любовно вырисовывают они многочисленные завитушки, составляющие сложные красивые подписи.

— Все?

Оба кивнули.

— Ну что, может, по пять капель, для закрепления сделки? — Лев Давыдович вопросительно поднял с подоконника поднос, на котором высилась бутылка «Мартеля» и три бокала.

— Думаю, надо покупателей подождать, — натужно сглотнул слюну Рыбаков.

— Покупатели крепкие напитки не потребляют, — отмахнулся Лева. — Для них вот, шампанское припасено, — указал он на серебряное ведерко с выпирающим горлышком игристого вина.

— Так это что… — Распопов неожиданно насторожился, — дамы?

— Понятия не имею, — пожал плечами Черный. — Скоро увидим. — И разлил коньяк. Причем себе плеснул на самое донышко, а страждущим похмелиться бизнесменам набулькал щедро, не жалея, чуть ли не до краев.

— Ну, за все хорошее!

— Будем! — поддержал Рыбаков и сделал жадный глоток.

Распопов подозрительно нюхнул свой бокал, интеллигентно отпил капельку, но тут же, видимо распробовав, засосал чуть ли не половину пузатой емкости.

Черный подвинул блюдце с лимоном. Закусили. Налили по второй.

— За процветание бизнеса! — важно провозгласил Андрей Андреевич.

— И бизнесменов! — поддержал расслабившийся Владимир Георгиевич.

Снова расселись в кресла, теперь уже успокоенно, вальяжно, почти по-домашнему.

Быстро на вас коньяк действует, — отметил про себя Черный. — Мало того что на старые дрожжи, так еще и меры не знаете…

— По третьей? — перехватил инициативу Распопов, хватаясь за бутылку.

— Давай! — тряхнул головой Рыбаков.

— Не боитесь, что покупатели в глазах двоиться будут? — полюбопытствовал Лева.

Распопов лишь махнул рукой, морщась от терпкого лимона, а Рыбаков успокаивающе хмыкнул:

— Мастерство не пропьешь!

Исподлобья наблюдая за раскрасневшимися лицами, затуманившимися глазами и суетливыми движениями собеседников, ставшими вдруг вольготно-развязными, Черный вытащил мобильник и сказал в него одно лишь слово: пора.

* * *

— Уже? — побледнела Рита, увидев приглашающий жест Левиного охранника.

— Я не пойду! — вдруг решительно и громко сказала Зоя.

Рите, вновь оказавшейся в роли старшей и сильной, пришлось взять себя в руки.

— Ты что, Зойчик, боишься? Мы же к этому шли полгода. Остался один шаг. И все!

— Воздуха не хватает, — пожаловалась Зоя. — Дышать нечем…

— Это потому, что гроза собирается, — ласково обняла ее подруга. — Май на дворе! Люблю грозу в начале мая! Представляешь, сейчас как ливанет! И смоет все наши беды, все наши проблемы! Мусор, грязь — все унесет! Майская гроза — это такая хорошая примета, значит, все у нас будет замечательно!

— Гроза? — недоверчиво переспросила Зоя. — Молнии, гром… Я боюсь…

— Зато потом — ливень! Теплый, чистый. И сразу листочки на деревьях распустятся, травка полезет. Зеленая такая, мягонькая…

— Травка? — Зоя, похоже, плохо понимала, чему так радуется подруга.

— Маргарита, может, ей и вправду не ходить? — Карелин не сводил глаз с заострившегося от нервного напряжения лица Зои и ее огромных испуганно-умоляющих глаз. — Может, вы сами? Без нее?

— Вы еще тут! — раздраженно отмахнулась Рита. — Вместо того чтобы подбодрить! Зойчик, — она встряхнула подругу за плечи. — Держись. Нам и говорить ничего не придется. Зайдем и выйдем.

— Да? — Зоя теребила в руках легкий желтый шарф, наматывая его на кулак и дергая так, что невесомая ткань сжималась на тонкой шее тугой тонкой веревкой, перехватывающей дыхание. — Я боюсь…

— Чего? — уговаривала ее подруга, сама едва справлявшаяся с нервным ознобом. — Чего нам бояться? Там Лева. Тут вон — Сергей. Сергей, вы же поможете, если что? — обернулась она к Карелину.

— Конечно, — кивнул тот.

— А если — что? — переспросила Зоя.

— Ну там… — Рита смешалась, — орать начнут… Или ногами топать…

— А начнут?

— Да нет, конечно, — уверила подруга. — Кто им даст? Пошли, быстрее войдем, быстрее выйдем. — Она глубоко вздохнула, выравнивая дыхание, перекрестила Зою, осенила знамением себя. — Прости нас, Господи, и помоги…

Карелин понаблюдал, как медленно, на почти негнущихся ногах, взявшись за руки, женщины пошли к кабинету, сплюнул в сердцах и вошел в соседнее помещение, где одна стена представляла собой сплошной телеэкран, разделенный на прямоугольные сегменты, — гостиничный видеопост.

У самой двери женщины остановились.

— Ну, глубоко, до пупка, вдыхаем, — скомандовала Рита, — и быстро, одним махом выдыхаем. Помнишь?

Это дыхательное упражнение, помогающее мгновенно перестроить эмоциональное состояние, они репетировали многократно. После мощного выдоха в голове на секунду появлялся туманный звон и легкое кружение. Потом эти ощущения исчезали, и вместе с выравнивающимся дыханием сами собой выравнивались эмоции.

— Раз, два, три!

Женщины дружно вдохнули, задержали воздух и одновременно сделали громкий выдох.

— Вперед!

Рита вошла первой. Лева тут же бросился к ней — поцеловать руку и одновременно прикрыть от настойчивого любопытства собеседников.

— Все в порядке, — шепнул он. — Готовы.

— Здравствуйте, господа! — несколько громче, чем следовало бы, поздоровалась Рита.

— Зоя! — вскочил удивленный и обрадованный Рыбаков. — Как вы меня нашли? — В его затуманенном мозгу мелькнула шалая мысль, что финансовый директор все же отыскала какой-то волшебный выход и сразу же примчалась сюда, чтобы не дать ему, своему шефу, сделать непоправимый последний шаг, но тут же он увидел выражение лица Распопова — растерянно-злобное, непонимающее, подозрительное.

— Рита? — прохрипел Андрей Андреевич. — Ты? Откуда?

— Это Зоя Сергеевна — мой финансовый директор, — раздражаясь на Распопова, но одновременно и хвастаясь, пояснил он собравшимся.

— Зоя Сергеевна? — нехорошо улыбнувшись, переспросил Распопов.

— Да, — Рыбаков вознамерился было повторить имя-отчество своей прекрасной дамы, но тут из-за спины Риты вышла… — Зоя? — Владимир Георгиевич мгновенно осип и как гусак вытянул шею вперед. — Зоя? Ты?

— Марго? — вскричал Распопов. — И вы здесь?

Рита прошла к столу и демонстративно уселась на стул, красиво заложила ногу на ногу. Обернулась, увидела столбом стоящую Зою, не вставая, притянула за руку к себе и усадила рядом.

Повисла тяжелая тишина. Распопов ненавидяще буравил глазами Риту, а Рыбаков, прищурившись, в упор разглядывал Зою.

— Зоя Сергеевна, говоришь, — вдруг произнес Андрей Андреевич. — Финансовый директор? А это — мой финансовый директор — Маргарита Романовна.

— Где? — повернул голову Владимир Георгиевич, явно пытаясь найти кого-то третьего, незнакомого.

— Да вот же, — кивнул на Зою Распопов.

— Эта? — Рыбаков ухмыльнулся. — Это — моя бывшая жена. Правда, сильно изменившаяся… Зоя Рома… — Он не договорил, потому что все понял! — Ах ты, сука, — горячо выдохнул он. — Как же я сразу не догадался? А это, значит, твоя подруга? — ткнул вытянутым пальцем в сторону Риты.

— И моя жена, — осклабился Распопов. — Маргарита Сергеевна. Прошу любить и жаловать. — Белки его глаз налились тяжелой нездоровой краснотой, по лицу пошли неровные темные пятна.

— Ну вот, все и представились, — влез Лева, которому очень не понравилось развитие ситуации. Не ожидал он в этих полупьяных слабаках такого агрессивного напора. — Это и есть — покупатели. Сейчас завершим процесс подписания и по коням. Дела!

— Зойка, это ты, что ли, покупатель? — уставился на бывшую жену Рыбаков. — Это, значит, ты меня по миру пустила, шалава? — Он горько усмехнулся. — А что ты с фирмой-то будешь делать? Это ж не передок каждому подставлять!

Зоя закрыла пылающее лицо руками.

— Слышь, генерал, рот закрой, — тихо и зловеще посоветовал Лева. — Скажешь об этой женщине хоть одно дурное слово, как комара по стенке размажу.

— А об этой-то можно? — ернически поинтересовался Распопов, кивая на Риту. — Или она у вас тоже под защитой, Лев Давыдович? Ой, простите, забыл. Проститутки же все под вами! Только я не знал, что теперь на таких потасканных тоже спрос есть!

Черный шагнул в сторону Распопова, приподнял того за ворот пиджака так, что ворот рубашки перерезал мощную шею, и Андрей Андреевич натужно захрипел. Разжал пальцы. Бывший директор «Озириса» тяжело шмякнулся в кресло.

— Значит, так, голуби, — Лева теперь не говорил, угрожал. — Сейчас вы оба, на коленях, будете просить прощения у этих женщин.

— Не надо, — шепнула Зоя.

— Лева, выйди, это наше дело, — неожиданно твердо попросила Рита.

— Что? — опешил Черный.

— Выйди, пожалуйста, на пару минут. Мы тут по-семейному.

Черный внимательно посмотрел на Риту, потом на Зою, бросил короткий тяжелый взгляд на затаившихся «генералов».

— Две минуты. Через две минуты я вернусь с нотариусом. — И вышел.

Рита встала со стула, пошла к окну, оперлась руками на подоконник. Теперь она стояла против света, ее лица почти не было видно. Только силуэт, изящный, тонкий и очень красивый.

— Вводная часть закончена, — тусклым, почти без интонаций, голосом сказала женщина. — Думаю, всем все ясно. Мы с Зоей взяли то, что принадлежит нам по праву. То, что мы создали и вырастили. И чему не дали погибнуть за последние полгода. Ты, Распопов, и вы, господин Рыбаков, профукали успешные, прибыльные предприятия. Пропили, променяли на собственные удовольствия.

Распопов стал угрожающе приподниматься в кресле.

— Сидеть! — свистящим шепотом приказала Рита. — Я еще не все сказала. Мы, я и Зоя, показали вам, как легко, всего за несколько дней, можно пустить вас по миру. Оставить без денег, машин и даже без штанов. Честно говоря, и она, и я, мы надеялись, что хотя бы в критической ситуации вы поведете себя как мужчины. Увы. Мы снова ошиблись, как ошибались предыдущие двадцать лет. Поэтому… — Рита легко протянула руку к столу, взяла подписанные документы, подержала их на весу, словно взвешивая, и вдруг одним резким движением разорвала пополам.

— Что ты делаешь, сука? — подскочил Рыбаков.

Распопов молча, с каким-то горячечным огнем в глазах, наблюдал за бывшей женой.

— Я порвала эти договоры купли-продажи. — Голос Риты стал совсем тихим и задрожал. — Мы даем вам еще один шанс. Ни мне, ни Зое не нужны «Центурион» и «Озирис». Мы возвращаем их вам обратно, то есть дарим.

— Что? — снова завопил Рыбаков. — А долги? Кто будет платить долги?

— Никто, — тихо вставила Зоя. — Долгов нет. Фирмы чистые.

* * *

— Не может быть, — выдохнул Карелин. — Что она говорит? Что они делают?

Он, наблюдавший за разговором почти с первых минут, несколько раз порывавшийся выскочить из кабинета и броситься на помощь, теперь ничего не понимал. Все шло так, как и предполагала Зоя, за исключением некоторых деталей и оскорблений. Завершающим этапом должны были стать подписи женщин и шампанское.

И вот…

Некую нестыковку в плане Карелин почувствовал уже тогда, когда Рита попросила выйти Черного. И тот вышел. Не должен был выходить, ни за что! По крайней мере он, Карелин, ни под каким предлогом не оставил бы женщин наедине с этими полупьяными скотами. Конечно, Лева стоит под дверью и, Сергей не сомневался, все слышит. Значит, именно так и было задумано? Просто Зоя недосказала самого главного?

Но в таком случае почему Черный сказал, что через две минуты вернется с нотариусом? И нотариус, та самая пожилая женщина, она ведь действительно ждет в приемной? Значит… Даже Лева не знает, что именно решили женщины? Не знает, что они все переиграли? Поэтому Рита и говорит так тихо?

Ай да дамы…

Однако одновременно с изумленным восхищением Карелин вновь почувствовал тревогу. На этот раз она нахлынула стремительной сильной волной, заставив сжаться в крепкие кулаки сильные руки.

Он снова приник к мониторам. Там, в кабинете, картинка словно бы застыла. Один экран демонстрировал все так же напряженно стоящую Маргариту, со второго пускал злые слюни и что-то невнятное шипел Рыбаков, тогда как Зоя сидела на стуле абсолютно прямо, словно статуя. Лишь ломкие пальцы безотчетно комкали, перетирая, тонкую зеленую радугу.

— Смотри-ка, какая добрая! — оскалился с третьего экрана Распопов. — Даришь? Мое же — мне? Или ты все еще надеешься, что я тебя обратно подберу? Нет, милая, Андрей Распопов никогда на чужие объедки не зарился.

— Распопов, — устало сказала Рита, — успокойся. Уж если я от «Озириса» отказалась, то ты мне тем более не нужен. Пошли, Зоя? — повернулась она к подруге.

— Стоять! — вдруг выкрикнул Распопов. — Стоять, сука! — И стал медленно приподниматься над столом.

Карелин увидел, как нырнула в карман брюк его рука, медленно вытягивая что-то тяжелое и плоское.

Рита застыла, наблюдая за медленно встающим мужчиной, Зоя тоже поднялась и теперь находилась рядом с подругой.

Карелин снова перевел взгляд на экран, показывающий Распопова, и обмер: его рука, скрытая от остальных тяжелой столешницей, крепко сжимала пистолет.

Отшвырнул стул, Сергей бросился из кабинета, выскочил в коридор, заворачивая у холла, поскользнулся, схватился за ветки разлапистого дерева. Кадка, не удержавшись от сильного рывка, качнулась и с грохотом упала на пол.

В ту же секунду электрически-синим полыхнуло небо, и громыхнул сильнейший грозовой раскат.

* * *

Рита испуганно вздрогнула и повернулась к окну. Зоя, все еще довольно заторможенная, и грома испугалась с опозданием, и голову поворачивала медленно, будто во сне. А, поворачивая, зацепила краем глаза ненавидящие, безумные глаза Распопова и его вдруг вскинувшуюся руку с пистолетом.

— Нет! — метнулась она к окну, растопырив, как птица, руки с зажатыми в ладонях концами широкого шарфа. — Нет!

Она ударилась о Риту спиной, заставив ту согнуться пополам и стукнуться лбом в полузакрытые жалюзи.

Сквозь веселые раскаты грома хлопок выстрела был почти не слышен.

Что-то горячее и острое впилось Зое в грудь, она удивленно всхлипнула, левой рукой схватилась за полыхающее больное место, все еще пытаясь свободной правой прикрыть подругу, и медленно, будто нехотя, осела на пол.

— Зоя! — Карелин ворвался в кабинет, склонился над недвижным женским телом.

Лицо Зои было спокойным и ясным. Расправились напряженные складки на лбу, знаменитая кокетливая длинная прядка игривым колечком свернулась на щеке, едва тронутые розовой помадой губы были полуоткрыты, словно Зоя вот-вот собиралась улыбнуться. Только глаза… Они смотрели мимо и вдаль. Так далеко, куда никто из живущих в огромном мире, никто из живых заглянуть не мог.

— Зоя… — Карелин поднял женщину на руки. Ее ладонь, сжимающая на груди какую-то тяжелую тряпку, блестевшую темно-красным, откинулась, обнажив большое расплывающееся пятно, в центре которого из рваной небольшой дырочки толчками выплескивались темные фонтанчики крови.

В дверях застыл Черный, за ним тянули головы охранники.

Рита застыла у окна, остановив огромные сухие глаза на Зое, намертво зажав ладонями уши. То ли пыталась спастись от грома, разламывающего на куски небо, то ли хотела удержать от разрыва голову, раскалывающуюся изнутри от грохота недавнего выстрела.

Внезапно небесная канонада оборвалась, наступила абсолютная тишина. И эту тишину через секунду нарушил один-единственный звук — тяжелый удар металла об пол: из все еще вытянутой руки Распопова выпал пистолет.

Рита отняла ладони от ушей, не сгибая коленей, как робот, наклонилась, подняла «макаров». Удивленно, словно взвешивая, подержала на ладони и, резко и точно вскинув руку, выстрелила.

Распопов, нелепо взмахнув руками, завалился ничком, свез деревянной спиной стул и грузно распластался за столешницей.

Тонко и истерично вскрикнул Рыбаков. Расталкивая охранников, в кабинет влетел гостиничный доктор.

Рита брезгливо отшвырнула пистолет, еще раз взглянула на Зою, над которой уже хлопотал врач, отодвинула плечом с прохода Льва Давыдовича Черного и вышла.

Она стояла на крыльце, ничего не чувствуя, ничего не понимая, ничего не видя.

По прозрачной крыше гостиничного козырька ударили первые дождевые капли, крупные и тяжелые. И тут же, без всякого предупреждения и разгона, хлынул ливень. Яркий, теплый, веселый.

Та самая майская гроза, которую она обещала Зое.

Женщина вышла под дождь. Бросила плетьми вниз тяжелые руки. Опустила голову. Вода торопливо и старательно омывала ее всю. Волосы, спину, легкое кружевное белье, мизинцы в глубине сапог. Вода затекала в уши, рот, глаза. Ее было много, она не кончалась, и Рита совершенно четко поняла, что если замереть и стоять вот так, неподвижно, то дождь, смыв уже ненужные одежду и обувь, постепенно растворит ее всю: волосы, лицо, кожу, руки, ноги. И она, Рита, сама станет этой водой, беззаботной, радостной, и понесется в ее потоке далеко-далеко, к речке, а потом к морю, тому самому, теплому и ласковому, о котором они так мечтали.

Постепенно гроза доберется до сердца и смоет его. Оно упадет вниз тяжелой черной каплей, смешается с бурлящей чистой водой и растворится в ней без остатка. Навсегда, навечно. И тогда станет легко, потому что все кончится.

Значит, надо замереть…

Content

Наталья Нечаева
Замри и прыгни