Бременер Макс Соломонович

Толя-Трилли

ТОЛЯ-ТРИЛЛИ

1

Толя ясно слышал, как папа в соседней комнате говорил маме:

— Два года толкуем, Зина! Это ж не народнохозяйственная проблема — парнишку постричь… Оставь! Ничего я даже и слушать не желаю.

Но мама ему всё-таки что-то сказала. Что — Толя не разобрал. А папа отвечал ей громко. Он сказал, что скоро наступит летняя жара, и постучал ногтем по стеклу большого старого барометра. Мама, показалось Толе, вздохнула: должно быть, стрелка приблизилась к слову «сушь».

— Но важнее другое… — продолжал папа. — Ты не задумывалась на досуге, почему Толя так капризен?

— У меня нет досуга, — коротко отозвалась мама.

— A у меня, — заметил папа, повышая голос, — сложилось определённое мнение!

И он объяснил маме, что Толя капризен, как девчонка, оттого, что выглядит, как девчонка. После стрижки, лишившись кудрей, Толя увидит в зеркале, что он мужчина, и, конечно, переменится.

— Очень хорошо, — произнесла мама тем особенным безропотным тоном, от которого папа всегда вскипал. (Он не выносил затаённого несогласия.) — Пожалуйста.

Через минуту она объявила сыну, что они сейчас же отправятся в парикмахерскую.

— И, пожалуйста, в мужскую цирюльню на углу, — напутствовал папа, не замечая на этот раз маминого тона, — а не в какой-нибудь дамский зал, где им залюбуются да ещё завьют, пожалуй…

По дороге в парикмахерскую мама поглядывала на Толю так, точно ей предстояло вот-вот надолго с ним расстаться, и всё больше замедляла шаги. А Толя шёл как ни в чём не бывало и даже тянул за собой маму, которая держала его за руку. Он не прочь был расстаться с кудрями — очень уж из-за них дразнили в последнее время ребята во дворе. Толю тревожил немного один только вопрос.

— Мама, — сказал он смиренно и чуть-чуть жалобно, — а ты не будешь любить меня, стриженого, меньше?..

И, когда мама, подхватив семилетнего сына на руки, на мгновение крепко, как маленького, прижала его к себе, Толя совершенно успокоился. Он соскользнул на тротуар и зашагал быстрее.

Спеша за ним, мама радовалась, что со стрижкой всё обходится так гладко, без скандала. Она всегда радовалась и удивлялась, если Толя не капризничал.

Она восхищалась, когда он обедал с аппетитом, когда он, идя с нею по улице, не требовал, чтоб они немедленно повернули в обратную сторону, когда, умытый перед сном, не кричал, что хочет в гости или в кукольный театр…

Неизвестно, каким стал бы Толя после стрижки: в десяти шагах от угловой парикмахерской ему и маме преградила дорогу высокая, с круглым лицом незнакомая девушка в новеньком тёмно-синем рабочем комбинезоне. Она изумлённо воззрилась на Толю, вдруг вскричала:

— Это он! — и замахала руками, словно призывая на подмогу.

2

Подбежала ещё одна девушка и молча уставилась на Толю. Первая тронула её за локоть и воскликнула, просияв:

— Посчастливилось! Просто находка! Тот, кого искали! Да, Майя Георгиевна?

Майя Георгиевна, вторая девушка, невысокая, худенькая, нёсшая в руке, точно лукошко, опрокинутую соломенную шляпу, к которой была пришита белая резинка, ответила ей, продолжая смотреть на Толю:

— Возможно, возможно… Нужно будет, конечно, сделать пробу. Завтра, я думаю… Простите, это ваш сын?.. — спросила она, улыбнувшись и поклонившись Толиной маме.

— Мой.

К таким вопросам мама привыкла. Их задавали ей в скверах, иногда на улице. Узнав, что это её сын, некоторые спрашивали ещё:

«А это мальчик?»

И она терпеливо подтверждала:

«Да, это мальчик. Это такой мальчик».

— Видите ли, — сказала Майя Георгиевна, — у нас к вашему сыну интерес далеко не праздный. Скорее, сугубо деловой. Ваш сын… как тебя зовут? Толя?.. типажно… ну, по внешним данным Толя очень подходит на одну роль в картине, которую нам предстоит снимать. Разумеется, надо будет сделать пробу, а там, возможно, мы будем вас просить… — Она не договорила. — Когда можно будет снять пробу, Галина Михайловна?

— Завтра, Майя Георгиевна, — отозвалась круглолицая девушка. — Завтра с утра снимем. Только, может… — Галина Михайловна наклонилась к уху Майи Георгиевны и докончила фразу вполголоса. Та кивнула, соглашаясь.

— Так вот, — сказала затем Галина Михайловна Толиной маме, — было бы очень желательно, чтоб перед пробой, лучше всего сегодня, вы зашли с Толей в парикмахерскую и…

— Постричься? — догадался Толя.

Все, кроме мамы, дружно рассмеялись, точно он сказал что-то очень смешное.

— Ни в коем случае! — сказала Майя Георгиевна. — Толя нам нужен с локонами, такой вот… — Она запнулась. — Словом, такой, какой есть. Единственное, о чём мы просим, — зайдите с ним в парикмахерскую…

«А зачем в парикмахерскую, если не стричься?..» — успел подумать Толя.

— …и попросите придать его волосам более светлый оттенок — не золотистый, а просто более светлый.

Это несложно. А завтра утром мы будем ждать вас на кино-фабрике.

…Едва мама и Толя, вернувшись домой, переступили порог, папа из глубины квартиры нетерпеливо осведомился:

— Постригли?

— Покрасили! — восторженно крикнул Толя.

— Как видишь… — сказала упавшим голосом мама.

И, в самом деле, папа увидел, — было на что посмотреть.

Мало того, что Толина шевелюра осталась в целости. Мало того, что кудрей как будто даже прибавилось. Непостижимым образом черноволосый сын стал белокурым и теперь больше прежнего походил на девчонку!..

С минуту папа стоял неподвижно, пристально его разглядывая. Все трое молчали. Затем папа нервно схватил садовые ножницы. И только тогда, отпрянув к дверям, заслонив собой сына, мама закричала:

— Одну минутку! Наш Толя будет сниматься в кино…

3

На кинофабрике, которая оказалась снаружи обыкновенным трёхэтажным домом, Толю с мамой встретили вчерашние знакомые и, помимо них, ещё три человека.

Молодая женщина в пышной, до пола, юбке колоколом, каких Толя ни на ком не видел, с огромным веером из белых мягких перьев, закруглённых сверху.

Худая пожилая дама с высокой, затейливо причёсанной и вместе с тем реденькой шевелюрой, — эта дама, когда Толя вошёл, поднесла к глазам странного вида очки: без дужек, но с прикреплённой к оправе бронзовой палочкой, за которую она их и держала, точно театральный бинокль. (Позже Толя узнал, что это не очки, а лорнет и что лорнетами пользовались лет сорок назад.)

Наконец, третьим был сутуловатый старик в куцем пиджаке с короткими истрёпанными рукавами, в заплатанных мятых штанах и стоптанных башмаках на босу ногу.

— Этот и будет, значит, блажной мальчишка? — спросил старик, внимательно и весело оглядывая Толю.

Удивительно: и обе женщины и старик выглядели необычно, на улице таких людей определённо нельзя было встретить, но если относительно женщин Толя сразу же решил, что обе ряженые, то старика он не мог разгадать. Может быть, это был артист, а может быть, сторож, зашедший поглазеть на мальчика, которого будут снимать в кино.

— Настоящий Трилли! — говорил старик, кивая на Толю. — Ежели чего захочет — поню ли живую, лодку ли всамделишную, — подавай ему сей же момент! Вот убедитесь, Майя Георгиевна, норов у него подходящий — уж я по физиономии вижу. И кудри, ясно, тоже…

Должно быть, откуда-то старику было известно, какой у Толи характер, но непонятно, почему он считал его «подходящим». Для чего?.. Толя не мог смекнуть, в чём тут дело, как не понимал, говорит старик серьезно или шутливо, кто такой Трилли и кто, в конце концов, сам старик… Он растерялся и, тронув маму за руку, вопросительно на неё посмотрел.

— А что всё-таки, хотелось бы знать, потребуется от Толи? — спросила мама с достоинством, показывая, что она-то не очень смущена необычностью обстановки.

— Капризничать, — ответила Майя Георгиевна с улыбкой.

— Блажить, одним словом, — пояснил старик.

— Ну, что вы, — возразила мама, поглаживая Толю по голове. — Он будет хорошо себя вести. Правда, Толик? — Ей хотелось, чтоб сына снимали в кино.

Но оказалось, что от Толи в самом деле потребуется одно — капризничать. Ему придётся играть роль донельзя избалованного маленького скандалиста. И для пробы ему нужно будет сейчас кричать: «Хочу соба-аку!», топать ногами и брыкаться.

— Посмотрим, как это у него получится, — сказала Майя Георгиевна озабоченно.

— Получится, — заверила мама, — это у него получится!..

В её голосе звучало облегчение. Теперь она больше не сомневалась, что Толю будут снимать в кино. По дороге в павильон, где предстояло снимать пробу, мама оживлённо рассказывала Майе Георгиевне, до чего Толя строптив и какой он своевольник.

— Вы не представляете себе, как силён бывает в Толике дух противоречия! — с увлечением рассказывала мама. — Когда у нас гостили мои родители, Толик как-то раз был не в духе, вышел к завтраку хмурый, я ему говорю: «Что ж ты молчишь? Скажи: «Доброе утро, бабушка и дедушка!» И что, вы думаете, он сказал?.. Брови сдвинул и: «Не доброе утро, не бабушка, не дедушка!»

— «Не доброе утро, не бабушка, не дедушка»?! — переспросил старик. — Вот я же вам говорил, Майя Георгиевна, — перед нами живой Трилли!

— Есть, видимо, некоторое сходство, — согласилась Майя Георгиевна смеясь.

— А кто это — Трилли? — спросил Толя.

— Сейчас объясню, — пообещала Майя Георгиевна. — Обязательно.

Они пришли в павильон. Здесь было прохладно, темновато — точно в пустом гараже, показалось вначале Толе. Но в конце павильона Толя вдруг увидел большую, очень красивую комнату, обставленную мебелью красного дерева; стены её были обтянуты голубым шёлком, таким же, каким обиты кресла и стулья, но одной стены недоставало, и Толя сообразил, что перед ним декорация. Точно на сцене театра. Ему захотелось до всего дотронуться и проверить, что здесь настоящее, а что нет. Паркет, например, не настоящий, а нарисованный на линолеуме. Интересно, есть ли стёкла в окнах, задёрнутых шторами, или за шторами — пустые рамы?.. Настоящий ли виноград в вазе?..

Но Майя Георгиевна сразу же усадила Толю в кресло, сама села рядом с ним и принялась объяснять, кто такой Трилли.

— Трилли, — говорила Майя Георгиевна, — воспитывался в очень богатой семье до революции. Чего бы ни захотел этот мальчишка, всё он получал. Один раз в сад, окружавший дачу, где жил Трилли, забрели старик шарманщик, мальчик-акробат Серёжа и дрессированная собака. Я тебе потом подробней о них расскажу. И вот, когда они выступили, Трилли закричал: «Хочу собаку!» Его сперва не поняли, подумали, он хочет погладить собаку, а он закричал громче, затопал ногами — оказалось, хочет оставить у себя собаку навсегда… Попробуй сейчас, Толя, это сыграть. Представь себе, что ты — Трилли, что это… — Майя Георгиевна указала на молодую женщину, которая обмахивалась веером из белых мягких перьев, — твоя мама.

Толя, прищурившись, бегло оглядел «маму».

— Она готова сделать что угодно, лишь бы ты успокоился, и ты это знаешь, когда кричишь «хо-очу собаку».

— А какую собаку? — спросил Толя с интересом.

— Какую?.. — Майя Георгиевна на миг опешила.

— Да, — сказал Толя. — Где она?

— Понимаешь ли, этой собаки здесь ещё нет. То есть мы не выбрали ещё собаки. Впрочем, может быть, сейчас как раз привели собаку, которую мы могли бы показать Толе?..

— Да там, я видел, из цирка приходил пудель, вас ожидал, — крикнул парень, хлопотавший поодаль возле прожектора, установленного на высоком треножнике.

— Позовите их быстренько, — распорядилась Майя Георгиевна.

Через минуту в павильон вбежал курчавый пудель, остриженный под льва. Он был ослепительно бел, изящен и беззаботен. На шее у него висели медали, однако держался он без всякой торжественности и, приближаясь к незнакомым людям, на ходу слегка пританцовывал.

— Петя, поздоровайся, — наставительно произнёс дрессировщик, точно сожалея, что о таких вещах приходится напоминать.

Пудель легко поднялся на задние лапы, отчего стал выше дрессировщика на целую голову, и подал переднюю лапу Майе Георгиевне. Следом за ним протянул ей руку дрессировщик и представился:

— Андрей Гаврилович.

Петя тем временем сел и стал рассеянно осматриваться.

— Петя, поздоровайся же с остальными! — сказал дрессировщик страдальческим астматическим голосом, явно досадуя, что это приходится оговаривать отдельно.

Пудель снова встал на задние лапы и, следуя за дрессировщиком, поздоровался по очереди со всеми: с оператором Галиной Михайловной, с обеими актрисами, со стариком, заявившим, что Толя — живой Трилли, с Толиной мамой и, наконец, с Толей.

Дрессировщик, знакомясь, всем говорил: «Андрей Гаврилович»; пудель протягивал лапу молча. Как только церемония знакомства окончилась, он снова стал совершенно беззаботен и рассеян, — по-видимому, до следующего окрика.

— Вот такую собаку я хочу?.. — спросил, что-то соображая, восхищённый Толя. — Эту?.. — В его глазах загорелся огонёк — Мам, я правда хочу такую собаку!

— Об этом ты можешь возвестить полным голосом, — сказала Майя Георгиевна, — только обращайся, пожалуйста, не к своей маме: ты же теперь Трилли! Ну, сейчас мы снимем пробу, товарищи. Толя, ты бросишься к «маме» с криком «хочу собаку», когда я подам тебе знак. Тебя попытается урезонить гувернантка, — Майя Георгиевна указала на даму с лорнетом, — но ты оттолкнёшь её. Будешь вопить что есть мочи — мама ведь пугается твоего крика. До остальных тебе дела нет. Ты понял?

Толя кивнул.

— Внимание, приготовились! — чётко проговорила Майя Георгиевна в рупор, и в комнате, где недоставало одной стены, остались только две актрисы и Толя. Остальные стояли теперь поодаль, за спиной оператора Галины Михайловны. Наступила тишина.

— Все готовы, товарищи? — спросила Майя Георгиевна.

— Готовы! — отозвались осветители, и тотчас ярко-белый свет юпитеров ударил Толе в глаза; на миг он зажмурился.

— Готовы! — отозвалась Галина Михайловна, глядя в объектив кинокамеры.

— Мотор! — скомандовала Майя Георгиевна.

— Есть мотор! — донёсся издалека ответ, и стало слышно, как заработал мотор.

— Есть камера! — прозвучало в ту же секунду совсем рядом.

Помощник оператора мгновенно опустил дощечку, которой заслонял объектив кинокамеры, и отбежал в сторону. Майя Георгиевна подала Толе знак начинать…

И Толя не подкачал. Он требовал собаку визгливым голосом, нестерпимым для слуха, закатывал глаза, отпихивал локтями «маму», а стакан воды, протянутый «гувернанткой», выплеснул ей за ворот. Он настолько вошёл в роль, что последний вопль издал уже после того, как Майя Георгиевна произнесла: «Стоп!» — и съёмка прекратилась.

— Толя, — сказала тогда со страхом настоящая мама, — ты в самом деле хотел бы, чтоб мы купили пуделя — такого, как этот… Петя?

— Нет, — отвечал Толя с торжеством. — Я вас всех разыграл! Я вовсе не хочу такую собаку. Лучше взять овчарку, щенка.

Мама перевела дух.

— Что вы на это скажете? — спросила она Майю Георгиевну. — Как вам это нравится?

— По-моему, получается неплохо, — сказала та. — Вот проявим на днях плёнку, и всё выяснится окончательно.

4

Через несколько дней маму пригласили на кино-фабрику, сообщили ей, что проба получилась удачной, и предложили подписать договор об участии Толи в съёмках фильма. Домой она вернулась с целым ворохом новостей.

Во-первых, съёмки, оказалось, будут происходить в крымском приморском городе, куда Толе с мамой надо выехать через неделю. Во-вторых, Толя и мама поедут не просто так, а в командировку и, как командировочные, поселятся в гостинице, где для них забронируют номер.

Мама очень гордилась тем, что они с Толей едут в командировку. До сих пор из их семьи только папа уезжал в командировки, а Толя и мама собирали его в дорогу, ждали его возвращения. И вот теперь они уедут, а папа останется. Толя тоже был в восторге от этого. Подумать только: ещё недавно он мечтал, чтоб папа, едущий по делу в Киев, взял его с собой, а теперь он сам едет по делу! Для них с мамой будет забронирован номер. Командировка!..

Это слово и папу убедило в том, что его сын понадобился, как видно, для серьёзного дела.

— Раз бронируют номер, значит, придаётся значение, — заметил папа, не поясняя, чему именно «придаётся значение». — Не ради баловства, выходит…

— Конечно, придаётся значение! — подхватила мама. — Ты представляешь себе… — И, понизив голос, она рассказала, что за исполнение роли Трилли Толе заплатят гонорар: несколько тысяч рублей.

Хотя Толя в ту минуту был в соседней комнате, он это услышал. Сначала он просто изумился. Он умел считать только до ста, и тысяча была для него цифрой столь же огромной, как, допустим, миллион. С нею не связывались для Толи никакие конкретные возможности. Просто она была символом чего-то невозможного, недостижимого: Толя много раз слышал, как мальчишки во дворе препирались и кто-нибудь из них говорил насмешливо: «Соглашусь за тыщу рублей!..»

Так может ли быть, что ему, Толе, заплатят столько, сколько сказала мама?.. И за что? Только за то, что он будет кричать «хочу собаку»! Не может быть! Наверно, от него потребуется ещё что-нибудь. А он не сумеет… Вдруг — не сумеет?..

Тут изумлению и радости, ещё минуту назад наполнившим Толю до краёв, пришлось потесниться: рядом с ними зашевелилось беспокойство. Оно не оставляло Толю до самого отъезда, напоминая о себе не меньше трёх раз в день коротенькой докучливой фразой:

«Вдруг не сумеешь?..»

5

В приморском городе Крыма, куда Толя с мамой приехали в знойный июньский полдень, съёмки шли уже полным ходом. В гостинице на набережной им сказали, что и режиссёр Майя Георгиевна, и оператор Галина Михайловна, и все артисты, как всегда в солнечные дни, укатили на съёмки с раннего утра. Вернутся они, должно быть, под вечер.

Толю и маму проводили в номер, который в самом деле был для них забронирован. Он оказался небольшой комнатой на третьем этаже, с видом на море и балконом. Мама прежде всего захотела помыться, а Толя, не теряя времени, выбежал на балкон, возвышавшийся над набережной, точно капитанский мостик над палубой корабля. Действительно, мужчины в белых костюмах и соломенных шляпах, женщины в пёстрых платьях с цветными зонтиками от солнца, — все прохожие — шли неспешным, прогулочным шагом, будто по широкой палубе теплохода. И, будто этот корабль стремительно резал волны, дул Толе в лицо прохладный освежающий ветер. Он плотно охватывал и мягко овевал. И буквально в минуту усталость от душной, пыльной дороги выветрилась и забылась.

Тем не менее мама не мешкая повела Толю в душ, после чего уложила отдохнуть, и лишь затем они спустились с третьего этажа на набережную.

Поначалу они собирались просто погулять и осмотреться в незнакомом городе. Вернее сказать, такое намерение было у мамы. Но Толя не пожелал бродить без цели. Он потребовал:

— На съёмку!

— Но мы же ещё не знаем, Толик, где снимают, — попробовала возразить мама.

— На съёмку! — повторил Толя, останавливаясь и начиная с нарастающей силой притопывать по асфальту крепкой ножкой в новенькой коричневой сандалии. («Немедленно перестань бить копытом! — говорил в таких случаях папа. — Иначе рассоримся на долгий срок».)

Мама же в таких случаях терялась.

— Так не знаем ведь, где снимают, — снова сказала она увещевающим и, пожалуй, слегка оправдывающимся тоном.

— Спроси! — отвечал Толя, продолжая упрямо «бить копытом», отчего в мягком асфальте образовалась уже небольшая вмятина.

— Простите, вы случайно не знаете, где тут происходят съёмки? — обратилась мама к первому встречному.

Тот сейчас же растолковал ей, как пройти к месту съёмок, и притом кратчайшим путём. Другой прохожий, услышав, о чём речь, назвал улицу и номер дома, во дворе которого последние дни идут съёмки. Должно быть, всему городу было известно о работе приезжей киногруппы всё, до мелочей.

Съёмка шла в обширном дворе. В центре его высилась беседка с острым куполом. Перед беседкой стоял мальчик лет десяти, в цирковом трико, и жонглировал. Немного поодаль, покачивая головой в такт музыке, вертел ручку громоздкой шарманки тот виденный однажды на кинофабрике старик, насчёт которого Толя никак не мог решить, артист он или сторож. И мальчик и старик были ярко освещены солнцем, а сверх того — лучами двух юпитеров.

Чтобы собрать лучи солнца и прожекторов в центре двора, беседку окружили с трёх сторон высокими щитами, обклеенными тусклой серебряной бумагой. Они отбрасывали на артистов ровный ярко-белый свет. В этом свете струился нагретый воздух, секундами полупрозрачный, как рассеивающийся дымок.

Мальчик жонглировал деревянной сигарой, веером и зонтом. В его руках находился попеременно один какой-нибудь предмет — два других, подкинутые вверх, медленно снижались. В нагретом, струящемся воздухе они висели, казалось, нереально долго. Потом вдруг замелькали, утратив очертания. И наконец снова появились: сигара во рту у мальчика, зонт и веер — в руках.

Тут толстая, незнакомая Толе женщина, которая, сидя в беседке, наблюдала за действиями жонглёра, захлопала в ладоши. А мальчишки, теснившиеся возле металлического троса, которым отделено было место съёмки, разом ткнули друг друга в бок, не отрывая глаз от маленького ловкача. И Толя тоже следил за ним с восхищением, но затем не на шутку встревожился.

Вдруг его, Толю, потому пригласили сниматься, что думают, будто он тоже такой ловкий, как этот мальчик?.. Вдруг Майя Георгиевна думает, что он сумеет выучиться таким штукам? Наверно, потому-то его и в командировку послали и забронировали для него в гостинице номер…

В одну и ту же минуту старик перестал крутить ручку шарманки, а Галина Михайловна оторвалась от кинокамеры. Тогда Толя нырнул под трос и бросился к Майе Георгиевне.

— Толя приехал!

Товарищи, Толя! — крикнула Майя Георгиевна приветливо и обрадованно, раньше чем он к ней подбежал.

И сейчас же Толю обступили артисты: старик со своей шарманкой, мальчик-жонглёр, толстая женщина, что сидела в беседке (оказалось, что она исполняла роль купчихи). А Петя, появившись неведомо откуда, подал ему лапу: должно быть, узнал.

— Познакомьтесь, пожалуйста, мальчики, — сказала Майя Георгиевна. — Это Толя, по фильму — Трилли; это Витя, по фильму — Серёжа. Толя немного моложе, Витя немного старше. (Теперь, когда Витя стоял рядом с ним, Толя видел, что тот выше его лишь на полголовы.) Вам не возбраняется стать приятелями. Вы будете вместе сниматься в картине…

— А я не сумею, как он… — начал Толя, набравшись духу.

— Чего не сумеешь? — спросила Майя Георгиевна, наклонясь к нему, так как Толя говорил совсем тихо. — Ну, чего же?..

— Подкидывать и ловить, подкидывать и ловить… У меня выронится, — признался Толя и замер, ожидая, что на это скажут режиссёр и артисты.

— Тебе вовсе не нужно будет жонглировать. И учиться этому не нужно будет, — успокоила Майя Георгиевна. — И вообще ни мне, ни Галине Михайловне, ни Василию Борисовичу, — Майя Георгиевна указала на старика с шарманкой, — никому из нас, кроме Вити, не придётся жонглировать. Но потрудиться нужно будет. Завтра, Толя, начнём с тобой репетировать.

6

Однако, раньше чем начать репетировать, Майя Георгиевна вслух прочитала Толе рассказ, по которому снимался фильм. Назывался он «Белый пудель». В нём описывался случай из жизни маленькой труппы, бродившей по дорогам Крыма лет пятьдесят назад.

Дедушка Лодыжкин со своей шарманкой, его неродной внук Серёжа, маленький акробат, и дрессированный пудель Арто зарабатывали себе на еду и ночлег, давая представления в садах и дворах, под окнами дач. Частенько приходилось им ночевать под открытым небом.

Однажды день выдался особенно неудачный. В кармане Лодыжкина лежали лишь два медяка. А тут ещё старика вконец раздосадовало, что одна полная богатая дама, внимательно слушавшая музыку и ещё внимательнее глядевшая на акробатические трюки Сергея, обманула их надежды, бросив Сергею с балкона только стёртый и вдобавок дырявый гривенник…

— Ты видел, Толя, как мы снимали этот эпизод, — сказала Майя Георгиевна, прервав в этом месте чтение. — Правда, мы отсняли его ещё не весь. А в следующем, кстати, будешь участвовать ты… — Она продолжала читать.

После того как толстая барыня «пожаловала» им дырявый гривенник, а Лодыжкин выбросил монету в пыль, мальчик, старик и пудель, обошедшие уже весь дачный посёлок, набрели на роскошную дачу, скрытую за высокой белой оградой и за строем кипарисов. На чугунных воротах была выбита надпись: «Дача Дружба».

По дорожкам сада все трое вышли к даче, и тут на террасу выскочил, издавая пронзительные крики, мальчик лет восьми или десяти. Его белокурые, до плеч волосы растрепались. Это был Трилли. Толя догадался об этом сразу, раньше чем мальчика в рассказе назвали по имени. Следом за Трилли выбежало на террасу ещё шесть человек, чтобы его угомонить. Толю очень позабавило, что все они суетились без толку, в то время как Трилли, не прекращая визга, с разбегу повалился на пол. По-видимому, у него болел живот, так как все вперебой упрашивали его принять микстурку. Мать даже предлагала ему за это подарить живого ослика или живую лошадку. Толя тоже артачился, когда его потчевали лекарством, но не бывало ещё, чтоб его уговаривали вшестером. Лошадку ему тоже не сулили.

Все обитатели богатой дачи собрались возле террасы и смотрели, как жонглировал, а напоследок ходил на руках Сергей и как танцевал на задних лапах Арто. В заключение пудель с шапкой в зубах стал обходить зрителей. И в руках у матери Трилли появился перламутровый кошелёк…

Но она не успела вынуть из него рубля, на который так рассчитывал — в эту минуту уже твёрдо рассчитывал, — старик Лодыжкин.

— Мне! Хочу! Собаку-у-у! — завопил Трилли так отчаянно, что пудель выронил шапку и бросился к своему хозяину.

Поняв, что Трилли хочет не просто погладить собаку, а оставить её у себя навсегда, барыня предложила Лодыжкину продать пуделя. На что старик, не сразу поняв, чего от него хотят, отвечал с достоинством: «Собаками, барыня, не торгую-с».

И после этого всех троих вытолкали из сада на дорогу, не заплатив им за представление ни гроша.

— И Трилли не получил собаку?.. — спросил Толя, так как в этом месте Майя Георгиевна сделала паузу.

Толя испытывал сложное чувство. Ему не хотелось, чтоб Арто разлучили со стариком и мальчиком, которые так любили пуделя, что не пожелали продать его ни за какие деньги, и в то же время ему было жаль Трилли, который кричал, надрывался, катался по полу и ничего не добился. Он по себе знал, как бывает обидно, когда в конце концов каприз твой всё же не исполняют.

— Это ещё не вся история, — ответила Майя Георгиевна.

Усталые, старик, мальчик и пудель спустились к морю. И здесь их настиг тот самый дворник, который совсем недавно, каких-нибудь четверть часа назад, гнал их с роскошной дачи.

Барыня послала его к бродячим артистам, веля купить собаку, чего бы это ни стоило. Он уламывал старика, предлагая такие деньги, на которые тот мог бы приобрести целый бакалейный магазин. Но старик отказался продать верного друга и просил передать барыне слова, возмутившие холуя-дворника до глубины души:

«Не всё продаётся, что покупается!»

— А дальше что было? — спросил Толя.

— Дальше? Завтра, пожалуй, узнаешь, чем всё кончилось, — ответила Майя Георгиевна, решительно встав. — Сегодня пора уже тебе спать. Утром — репетиция!

7

Автобус с надписью «Кинофабрика» попетлял немного по шоссе и остановился у чугунных ворот, на которых было выбито «Дача Дружба». Вместе с режиссёром, оператором и артистами Толя вошёл в тот самый сад, о котором накануне читала Майя Георгиевна.

Невдалеке от террасы, под полотняным навесом — о нём в рассказе ничего не говорилось, — сидели в тени Лодыжкин, Серёжа и Арто.

Да, увидя их, Толя в первую секунду так и подумал: вот старик с Серёжей и Арто. Больше того: в ту секунду он нисколько не удивился бы, если б на террасу выбежал Трилли, хотя Трилли решительно неоткуда было взяться — ведь это он сам, Толя, должен был играть Трилли…

Но уже через несколько мгновений Толя опомнился. Под навесом сидели Василий Борисович, Витя и пудель Петя (Петя, а не Арто, его только что окликнул дрессировщик). Все они, как и сам Толя, явились на репетицию.

И вот репетиция началась. Началась с того, что, по знаку Майи Георгиевны, он выбежал на террасу, издавая пронзительные вопли. Следом выбежали мама, гувернантка, доктор, старый лакей, горничная и ещё кто-то. Толя-Трилли принялся кататься по полу, пиная их ногами. Он делал это с удовольствием. Он уже несколько дней не буйствовал, не буянил, не шумел и даже не препирался с мамой. Правда, накануне вечером он начал было капризничать, но мама тревожным шёпотом сообщила, что за капризы немедля выселяют из гостиницы. Толя смолк — он испугался и, кроме того, хотел спать. Теперь его нерастраченные силы искали выхода…

— Стоп! — крикнула, хлопнув в ладоши, Майя Георгиевна, в то время как Толя силился достать ногой массивного очкастого доктора, очень смешно повторявшего одну и ту же фразу: «Но будьте же мужчиной, Трилли!»

— Стоп! — повторила она ещё раз, и Толя нехотя поднялся с пола.

Майя Георгиевна коротко объяснила, что, катаясь по полу, Толя не должен ускользать из поля зрения кинообъектива. Ассистент режиссёра наметил мелком посреди террасы квадрат, за границы которого Толе не разрешалось перекатываться. Затем Майя Георгиевна и Галина Михайловна дали несколько указаний актёрам. С каждым из них режиссёр и оператор договорились, что он будет двигаться по строго определённой «орбите» и так, чтобы, суетясь вокруг Толи-Трилли, ни на секунду не заслонить его от объектива. После того как беспорядочная суета была таким образом тщательно организована, эпизод стали репетировать сначала.

Снова Толя с воплями выбежал на террасу. Снова за ним, всполошёно причитая, ринулись домочадцы. Снова мама сулила ему живого ослика, если он примет микстурку, а доктор укоризненно басил: «Но будьте же мужчиной, Трилли!» И хотя доктор обращался к Трилли, Толя почему-то принимал его чинный укор на свой счёт. Катаясь по полу, он очень старался брыкнуть доктора ногой и по меньшей мере измять его отглаженную чесучовую брючину. Но доктор со словами: «Ах, будьте же мужчиной!» — ловко увёртывался.

Толя силился до него дотянуться и, наверно, дотянулся бы, как вдруг Майя Георгиевна опять крикнула: «Стоп!» Репетиция остановилась.

— Толя, — сказала Майя Георгиевна, — я хотела тебя предупредить: когда ты брыкаешься, то имей в виду, что…

— Ха! Вы меня будете учить лягаться?.. — осведомился разгорячённый Толя, мягко выговаривая «г» и в неповторимой интонации уроженца юга Украины. (Его разобидело, что стоит ему войти во вкус — и репетицию зачем-то прерывают.)

— Толя, как ты разговариваешь?! — ахнула настоящая мама, а мама Трилли от изумления так и села на ступеньку террасы, даже не подобрав своей пышной юбки.

— Толя, — повторила Майя Георгиевна спокойно и терпеливо, — когда ты брыкаешься, от тебя должно доставаться всем — всем, понимаешь? — а не одному доктору.

— Ладно, — подчинился Толя, — всем. Но и ему тоже, — упрямо добавил он, кивая на доктора.

А потом ещё два раза репетировали этот эпизод — от начала до конца. Так что Толе даже немного надоело вопить и бесноваться, и он был рад, когда объявили перерыв. Актёры сейчас же ушли с залитой солнцем террасы под полотняный тент, где вокруг столика с запотевшими бутылками боржома стояли плетёные кресла. Толя тоже сел в кресло, и ему, как всем, налили боржома — прохладного и так сильно газированного, что, когда он нагнулся над стаканом, наполненным до половины, мельчайшие брызги закололи его разгорячённое лицо. Подражая взрослым артистам, он пил маленькими глотками, а мама в это время вытирала пот с его лба.

— Устал? — спросила, подойдя, Майя Георгиевна. — Отдохни сейчас, есть время. Мы потом будем репетировать дальше, а к этому эпизоду до съёмки ещё вернёмся. Он что-то как следует не получился, но… — И, посмотрев на Толино озадаченное лицо, закончила, усмехнувшись: — Надо работать!..

А пока все отдыхали в тени, и только дрессировщик учил пуделя Петю ходить по кругу со старой шляпой в зубах. (Шляпу эту Петя при щёлканьи плётки должен был ронять.)

Пудель шёл медленно, тяжело дыша, и всё норовил присесть или не вовремя разжать челюсти. Тогда дрессировщик кричал ему сдавленным, но громким и умоляющим голосом:

— Петя, работай! Петя, необходимо работать! Толе стало очень смешно: дрессировщик разговаривал с пуделем, как с человеком, и несомненно серьёзно сказал ему то же, что Майя Георгиевна — Толе. Но тут же мальчик ощутил жалость к Пете, который после слов Андрея Гавриловича со вздохом взял в зубы шляпу и снова медленно поднялся на задние лапы. Толе показалось, что усталый Петя с трудом удерживает равновесие. И вообще пудель здорово осунулся с того дня, когда, молодцеватый и увешанный медалями, вошёл в первый раз в павильон кино-фабрики…

Толя стремительно подбежал к дрессировщику и произнёс просительной скороговоркой:

— Андрей Гаврилович, можно я Пете дам боржому?..

После перерыва репетиция продолжалась. Теперь в ней участвовали ещё и Василий Борисович с Витей и пудель Петя.

Толе запомнилось, как по окончании отдыха Василий Борисович встал с плетёного кресла, по-молодому взвалил на себя громоздкую шарманку и, чуточку сгорбившись, закряхтел уже по-лодыжкински.

— Ох, грехи наши тяжкие!.. — пробормотал он, и было видно, что это сказал не тот человек, который несколькими секундами раньше так легко поднял ящик шарманки, а утомлённый старик, измотанный скитаниями.

И Витя, как только стал рядом с ним, разом преобразился: то озорновато, то опасливо глядел он на господ — смелый, бывалый мальчик, который боится не того, что могут прогнать, а лишь того, что опять им не заплатят…

И, конечно, у этих двоих людей должен был быть именно такой пудель — исхудалый, припорошённый дорожной пылью, а вовсе не ослепительно белый и франтоватый.

На миг Толя почувствовал это. И сейчас же, тоже мимолётно, подумал о том, что вот все вокруг стали совершенно другими, чем минуту назад, только он всё ещё не Трилли, а Толя… Скорее, скорее — да он опоздал уже! — надо превращаться в Трилли!..

После выступления бродячих артистов Толя подал голос:

— Собаку!

Он не выкрикнул это, как во время пробы на фабрике, а произнёс. Капризным, но негромким голосом. (Так просила Майя Георгиевна.)

При звуках этого голоса домочадцы бросились врассыпную, но мгновенно сбежались обратно. Гувернантка несла для Трилли стакан воды. Горничная несла тряпку, чтобы вытереть лужу, едва Трилли воду выплеснет. Доктор нёс капли, чтобы дать их Трилли, когда тот разбушуется. Старый лакей нёс флакон с нюхательной солью, чтобы привести в чувство барыню, когда от крика Трилли ей станет дурно. Все стояли наготове, как корабельная команда, ожидающая, что судно вот-вот даст течь.

Это было забавно. Толя даже весело ухмыльнулся, глядя на своих партнёров, и во второй раз потребовал собаку недостаточно противным голосом. Между тем во второй раз он должен был произнести «Соба-аку!» вдвое более капризно. Поэтому Майя Георгиевна остановила репетицию, и всё началось сначала.

…До съёмки в тот день дело так и не дошло. А репетиция длилась с перерывами ещё часа три.

К концу своего первого рабочего дня Толя устал. Ему не нужно было жонглировать, как Вите, но и произносить короткие простые слова с нарастающей капризностью оказалось не просто.

«Мне! Хочу! Собаку-у-у! Дряни! Черти! Дураки!» Тут были важны не слова, а то, что Трилли как бы шестью скачками добирался до самых высоких нот. И прошло время, прежде чем ему удалось, правда спотыкаясь, «взбежать по лесенке» к высоким нотам. Так что когда Толя этому научился, то почувствовал усталость, точно и впрямь три часа подряд взбегал и сбегал по лестнице.

А на следующее утро мама, как о необыкновенном, всем рассказывала, что вечером Толя заснул сразу, едва только коснулся головою подушки.

8

Очень скоро Толя стал хорошо известен в городе. На набережной гуляющие приостанавливались, когда он шёл навстречу, чтобы получше его рассмотреть. Иногда они перешёптывались между собой, и тогда до Толи доносилось: «Тот самый, который…» Он знал, что за этим следует приглушённое: «…снимается в кино». Ему нравилось слышать о себе: «Тот самый…»

Мама возбуждённо спрашивала то режиссёра, то оператора, то кого-либо из актёров:

— Ну откуда все, буквально все, буквально везде, куда ни придёшь, знают, что Толик артист?.. Ведь как будто Толик ребёнок как ребёнок, что в нём такого, правда же?.. А взглянут на него и догадываются, начинается разглядывание, расспросы: «Мы слышали, что ваш сын…» — и пошло, и пошло! Откуда только люди узнают?..

Итак, в городе почти всем стало известно, что мальчик с длинными кудрями снимается в кинокартине. По правде говоря, этому способствовала отчасти сама мама — она охотно рассказывала, зачем сюда приехала, и соседям в гостинице и купальщикам на пляже. Что же касается расспросов, которыми, по словам мамы, ей докучали, то расспрашивал о Толе, в сущности, лишь один человек.

Это был пожилой бритоголовый мужчина в украинской рубашке, тёмных брюках и простых чёрных ботинках, редких в курортном городе. Он задал Толе только однажды один вопрос. Этот мужчина много времени проводил в парке возле гостиницы и часто подолгу сидел в тени каштана на той же скамейке, на которой любили отдыхать Толя с мамой. Он медленно, одну за другой, читал газеты, купленные рядом в киоске, и, переворачивая страницу, неизменно скашивал глаза на Толю. Иногда он садился не рядом с Толей и мамой, а на скамейку напротив, опоясывавшую восьмиугольником ствол итальянской сосны. В таких случаях он поглядывал на Толю поверх газеты — дружелюбно и пытливо, но всегда молча. И, как уже сказано, только раз этот курортник вдруг у него спросил:

— Как харчи у тебя — хорошие? Раз снимают, должны давать… Фрукты, ягоды кушаешь — имеешь возможность?.. Значит, обеспечивают. Ну понятно.

С того дня он, к некоторому удовольствию Толи, изредка сообщал тем, кто присаживался с ним рядом на скамейку:

— Видите хлопца? Семь годиков, а уже работничек. Родителям подмога. Артист!..

Только и всего.

И был в окрестности один человек, не обращавший на Толю ни малейшего внимания: дворник, поливавший цветники и газоны в парке, возле которого стояла гостиница. Этот дворник казался угрюмым, когда молчал, и надменным, если с ним заговаривали. Между тем как раз его расположения Толе очень хотелось добиться. Он мечтал полить цветы острой, как пика, струёй, вырывавшейся из шланга со сверкающим, точно у пожарных, наконечником. Но мечта эта пока что не сбывалась.

— Я не могу малолетнему дать шланх, — отвечал надменный дворник на Толину просьбу (он произносил «шланх», а не «шланг»). — Шланх малолетку не доверишь. — Он говорил это так, точно не самому Толе, а кому-то еще объяснял, почему отказывает мальчику.

Зато немалый интерес к Толе проявляли мальчишки, сбегавшиеся к месту съёмки с ближних и отдалённых улиц. Правда, больше, чем Толей, мальчишки интересовались Витей, умевшим жонглировать и ходить на руках (такие умения, что ни говори, встречаются не часто), но и за Толей они охотно следовали по пятам, когда он возвращался со съёмки. А некоторые при его приближении кричали: «Хочу соба-аку!» — подражая ему, но не поддразнивая его. Просто мальчишки показывали таким образом, что знают, кто он. И, в то время как один кричал приветственно: «Хочу соба-аку!», другой замечал:

— У тебя всё равно не получается, как у него.

Так что и то умение, которое было у Толи, мальчишки тоже ценили. По-видимому, им просто не приходило в голову, что Толя умеет истошно вопить и топать ногами не только в роли Трилли. Это со вздохом отметила мама в один из первых съёмочных дней. Но скоро у мамы, к великому её удивлению, не стало поводов жаловаться на Толю.

Он безропотно укладывался спать по вечерам, без капризов просыпался утром, ел с охотой и вообще перечил кому-либо редко и неупорно. Мама робко радовалась, не веря себе, и даже боялась вслух хвалить Толю за то, что он переменился, чтобы не напомнить ему, каким он был. Перемена, происшедшая с Толей, казалась ей чудодейственной, потому что была совершенно нежданной.

Между тем всё объяснялось очень просто.

Толя растрачивал свои силы без остатка, играя Трилли.

Что ни день, ему приходилось, во-первых, вопить на репетициях. Затем на съёмке среднего плана. Затем на съёмке крупного плана. После этого (снова здорово!) начинали снимать дубли. И, наконец, уже обессиленный, Толя вопил для стереоварианта.

Неудивительно, что по окончании такого трудового дня его уже не хватало на новые капризы.

Возможно, впрочем, что дело было не только в этом. Майя Георгиевна, например, считала, что Толе стало противно походить на Трилли. Галина Михайловна не соглашалась с нею, говоря, что Толя, в сущности, не имел случая взглянуть на Трилли со стороны.

Слова «не имел ещё случая взглянуть на Трилли со стороны» Толя краешком уха услышал, когда они были произнесены, и запомнил их. Но что за ними крылось, он понял позже.

Итак, уставал ли Толя от съёмок и оттого ему было не до капризов или (хорошо бы и вправду!) у него исправился характер, на этот счёт мама пока оставалась в неведении. Она рассчитывала узнать это в ближайшие дни.

Дело в том, что бюро погоды предсказывало наступление полосы дождей. Это значило, что дни, заполненные до отказа съёмками, сменятся для Толи днями отдыха. Вот тут-то и должно было обнаружиться, почему Толя не блажит: потому ли, что ему просто некогда, или потому, что он, как говорят в таких случаях, стал иным всерьёз и надолго.

9

Всё действительно выяснилось, и даже очень скоро, однако совсем не при таких обстоятельствах, как предполагала мама.

Начать с того, что первый дождливый день вовсе не оказался для Толи пустым. Утром к нему пришла Майя Георгиевна, чтобы дочитать рассказ «Белый пудель». Чем кончается рассказ, Толя уже знал со слов Вити. (Тот изложил ему всё в нескольких фразах. Дворник с богатой дачи украл пуделя, когда дедушка и Сергей спали. Это было днём. А ночью Сергей перебрался через ограду, проник в сад и услышал лай Арто, запертого в подвале. Сергей окликнул пуделя, и Арто, хоть и был привязан, вырвался из темницы.)

Всё это было Толе известно, но он внимательно слушал Майю Георгиевну, потому что его интересовали подробности. Например, Витя ничего не сказал о том, как Трилли перенёс потерю собаки, ведь вечером она у него была, а проснулся утром — исчезла, нету! Может быть, для Трилли подыскали вместо Арто другую собаку той же породы?.. Но в рассказе об этом ничего не говорилось. Почему же?..

После ухода Майи Георгиевны Толя некоторое время размышлял на эту тему. Потом пообедал, прилёг на минутку, задремал и сладко спал под дождь несколько часов. Перед вечером зашёл Витя и учил Толю ходить на руках до самого ужина. Причём, вопреки опасениям мамы, стояние вниз головой не взбудоражило Толю, и он охотно лёг вскоре после ужина.

— Отсыпается… — шептала мама, совсем как дома, когда это относилось к Толиному отцу, вернувшемуся из командировки.

Так прошёл первый дождливый день.

А наутро дождь перестал. Было ещё пасмурно, но светлело с каждой минутой. К вечеру совсем распогодилось— закат предвещал на завтра ясный день. Это значило, что можно возобновить съёмки.

Майя Георгиевна немедля назначила их на завтрашнюю ночь (предстояло снять, как Серёжа, ища Арто, крадётся во тьме по дорожке сада к богатой даче) и на послезавтрашнее утро. Толя, таким образом, снова становился занятым человеком. И решение вопроса, волновавшего маму, как будто откладывалось.

Однако это только казалось. Не прошло и дня, как маме больше уже не о чем стало гадать. Но всё-таки расскажем по порядку. И сперва, между прочим, о том, что было перед чрезвычайным происшествием, как называли потом режиссёр и актёры одно событие…

В ночной съёмке Толя не участвовал, но ему разрешили на ней быть при условии, что до вечера он непременно поспит и ночью у него не будут слипаться глаза.

Толе запомнилась эта первая в его жизни ночь, когда он бодрствовал.

Это была лунная августовская ночь, очень тихая и безветренная. Часто падали звёзды, и казалось, что они гаснут совсем близко от земли, точно огарки ракет, пущенных во время фейерверка.

В знакомом Толе саду, где съёмки происходили и днём, было темно и людно. Заканчивались последние приготовления. Вспыхнул прожектор, в луче которого Витя, уже переодетый в ветхую одежонку бродячего акробата, должен был, крадучись, приблизиться к барской даче. Потом этот прожектор погас и вспыхнул другой, ярче первого. А по соседству, в домах и на шоссе, не горело ни огонька. И сознание, что вокруг тьма, тишь, сон и только здесь идёт важная работа, к которой он причастен, наполняло Толю счастьем.

Но съёмка слишком затянулась. Не из-за Вити, который отлично справлялся с ролью, а из-за пуделя Пети. Витю, бесшумно крадущегося к даче, сняли очень быстро. А Витю и пуделя, спасающихся бегством от дворника, снять оказалось много сложнее. Умный Арто, как известно из рассказа, мчался рядом с Серёжей во весь дух. Пете, при его ленивом характере, этот кусок роли и на репетициях давался трудно. Сейчас он ни за что не хотел бежать. Он даже слегка упирался, когда Витя пытался тащить его за обрывок верёвки. Словом, Петя нимало не походил на беглеца, только что оборвавшего привязь.

Видя это, дрессировщик отчаянно сокрушался. Особенно допекло его недоумение Галины Михайловны, осведомившейся, как мог Петя при такой недисциплинированности заслужить медали.

— А за что их дают, знаете?.. — спросил он с вызовом. — За родословную, за осанку. Эх…

Видимо, дрессировщик намекал на то, что если б медалями награждали за усидчивость, старательность и вдумчивое отношение к делу, то Петя остался бы без наград. И, вероятно, он был прав. В эту ночь, по крайней мере, пудель не проявил ни вдумчивости, ни старательности. Андрей Гаврилович ничего не мог с ним поделать.

Рассвирепев, он крикнул, что Петя не артист, что самое подходящее для него — доживать век на содержании у какой-нибудь одинокой старушки.

При этих словах пуделе неожиданно встрепенулся, почуяв, наверно, что рассердил дрессировщика не на шутку, и выполнил наконец всё то, чего от него добивались…

Съёмка продолжалась чуть ли не до рассвета. Толя зевал во весь рот, но домой уйти отказывался. Поэтому он спал в ту ночь лишь несколько часов и, не очень освежённый таким коротким отдыхом, поспешил на дневную съёмку.

А день наступил знойный. Знойный и душный. Через полтора часа после начала съёмки Майя Георгиевна объявила перерыв, чтобы артисты, и прежде всего Толя, могли прийти в себя.

И тут обнаружилось, что для артистов сегодня не приготовлен боржом. Администратор съёмочной группы не предвидел, оказывается, что сегодня состоится съёмка. Он думал, что будет, как предсказали, дождь. В результате для Толи не нашлось ни боржома, ни кипячёной воды.

А сырой воды из ближайшего водопроводного крана мама ему пить не позволила.

— Ой, жажда!.. — шёпотом сказал Толя.

Правда, мама предложила ему персик, такой спелый, что кожица легко сдёрнулась с него, точно тоненький замшевый чехольчик, но Толя отвёл руку с персиком.

— Боржо-ому! — потребовал он многообещающим голосом, несколько смахивающим на тот, которым в роли Трилли кричал «соба-аку». — Иначе не буду сниматься. Боржо-ому!

— Но будьте же мужчиной, Толя! — машинально отозвался артист, исполнявший роль доктора.

— Толя, подумайте, как вы огорчаете Майю Георгиевну. Вы же её убиваете. Ну перестаньте же, прошу вас! — зачастила артистка, игравшая гувернантку.

— Толя, не плачьте, мы всё для вас сделаем… — вторила ей актриса, игравшая барыню. — Ах, только не плачьте! Неужели действительно невозможно достать для ребёнка боржому?..

В общем, застигнутые врасплох Толиным «бунтом», артисты принялись увещевать его словами из своих ролей. Или, во всяком случае, словами, очень близкими к роли.

Увидя, какой эффект произвели его случайно оброненные слова «иначе не буду сниматься», Толя по-настоящему вошёл во вкус.

На приблизившуюся Майю Георгиевну он так затопал ногами, что она попятилась.

Когда кто-то с робкой надеждой предположил: «Да Толя же просто разыгрывает нас, товарищи, притворяется!..»— он плашмя бросился на землю.

Жестами предлагая столпившимся артистам не мешать ей, посторониться и удалиться, к распростёртому на земле Толе подошла Галина Михайловна.

— Ты уже большой мальчик, — произнесла она настойчиво-успокоительным тоном, — ты должен понять, во сколько обойдётся фабрике сорванная съёмка. Если ты это поймёшь, то я убеждена, что…

Однако подступаться сейчас к Толе с уговорами— значило лишь подливать масло в огонь. Толя стремительно откатился в сторону, подмяв под себя кустики колючего репейника, но и после этого не поднялся на ноги. Артисты, операторы и администраторы беспомощно переглядывались с мамой, которая молча разводила руками.

Не растерялись только Василий Борисович и Витя.

— Надо проверить, не укусила ли Толика змейка, — предложил Витя озабоченно и деловито. — Их тут мало, но всё-таки попадаются. Толик мог одуреть как раз от укуса. Ему тогда помочь надо. Я сбегаю, Майя Георгиевна, в дом отдыха за врачом.

Дружеское опасение Вити и его готовность бежать за врачом тронули Толю. Вместе с тем Витины слова и отрезвили его немного, он понял, что в глазах Вити выглядит одуревшим. Не мальчиком, в которого «вселился дух противоречия», как говорила в подобных случаях мама, а…

От досады и ещё от мысли, что Витя, чего доброго, в самом деле приведёт доктора из какого-нибудь ближнего санатория, Толя чуть не завыл.

К счастью, Витю за врачом не послали.

— Убеждён, что змейка тут ни при чём, — сказал Василий Борисович.— А какая муха укусила Толю, это мы установим и без медиков.

Он подошёл к притихшему, но ещё не вставшему с земли Толе, поднял его и, опустившись в плетёное кресло, усадил к себе на колени. При этом он держал Толю так крепко, что тот не пытался ни вырываться, ни извиваться. Лицо старика Лодыжкина (Василий Борисович был в гриме) никогда ещё не было таким строгим, как в эту минуту:

— Я вот… — начал он, и голос его прервался.

Толя подумал, что продолжит он так: «…всыплю тебе сейчас!»

Но Василий Борисович сказал другое:

— Я вот… тоже люблю боржом! Ни водки не пью, ни пива, вместо чая даже готов пить боржом!

— И я… — отозвался Толя смелея.

— Безобразие, что в такую жару для нас нет боржома, — продолжал Василий Борисович. — Не сомневаюсь, что за это кое-кто получит выговор.

— Угу, — сказал Толя, ещё более ободрившись.

— Но, брат, мы — артисты. Поят нас боржомом или не поят— мы должны играть. Это наша работа— играть. Хорошее настроение или плохое — от работы не увиливают. Кроме тебя, все артисты это понимают. А тебе вот приходится растолковывать.

Василий Борисович снял Толю с колен и сурово посмотрел ему в глаза.

— А я не артист, я ещё маленький, — сказал Толя жалобным голосом, неизменно умилявшим маму. — Вы взрослые, вы артисты, — конечно, вы должны. А я не должен. Я маленький, мне жарко, я устал, пить хочу…

После каждого слова Толя жалел себя всё сильнее. На глаза его навернулись слёзы. Все видели, что короткое затишье вот-вот сменится новой бурей и ливнем. Это казалось неотвратимым.

Однако Василий Борисович не сдался:

— Я знаю, что ты маленький мальчик, — проговорил он негромко, — но я считал, что ты вместе с тем артист. Мне казалось, что тебе, в общем, удаётся твоя первая работа. Но, по-видимому, это была для тебя не работа, — это было для тебя, должно быть, просто развлечение. Поскольку ты не артист, мне, выходит, нечего больше тебе сказать.

— А если б я был артист, тогда вы что бы сказали? — спросил Толя, который не рассчитывал, что Василий Борисович так быстро перестанет с ним возиться.

— Тогда?.. Что мы — десяток артистов — хотим работать, сниматься. Хотим — и не можем из-за тебя. Что нет худшего греха, чем не давать людям работать. «Брось капризы!» — потребовал бы я, — закончил Василий Борисович зычным голосом, каким никогда не говорил старик Лодыжкин.

— И что ответил бы артист? — Толя неотрывно смотрел на Василия Борисовича снизу вверх.

— Артисту не пришлось бы подсказывать, — отрезал тот и, не оглядываясь, зашагал к Майе Георгиевне, совещавшейся поодаль с операторами.

— Василий Борисович! — крикнул Толя ему вслед, когда он удалился уже шагов на пятнадцать. — Передайте Майе Георгиевне, что я буду сниматься.

— Передам, — ответил Василий Борисович, не оборачиваясь.

— Сейчас буду!

— Передам, — повторил Василий Борисович так же, хоть Майя Георгиевна слышала всё и сама.

…Через десять минут раздалась команда: «Мотор!»— и съёмка продолжалась.

— Да, — говорила мама вечером того же дня, — сегодня я убедилась, что мальчика мне не подменили, чуда не случилось. Но всё-таки стало, не так бесполезно, как раньше, что-то ему втолковывать…

— Конечно, — согласилась Галина Михайловна. — А что касается чуда, о котором вы упомянули, то оно случится, может быть, дня через два-три. По-моему, есть много шансов на то, что оно произойдёт. Ну, а если оно не случится, тогда что ж… вам останется только постепенно перевоспитывать Толю.

Всё это Галина Михайловна произнесла вполне серьёзным, ничуть не шутливым тоном.

— Значит, чудо может случиться через два-три дня? — недоверчиво переспросила мама.

— Да, через два или три. Сейчас я ещё не знаю точно. Вот тогда вы сможете сказать: «Мне его подменили!..»

10

Съёмки эпизодов, в которых участвовал Толя, закончились. Плёнку проявили. После этого решили устроить просмотр готовых кусков картины — для работников фабрики и членов киногруппы.

Само собой разумеется, Толю с мамой тоже пригласили. В маленьком просмотровом зале с экраном чуть побольше обыкновенной простыни мама и Толя сели рядом.

За несколько секунд до того, как погасили свет, с ними рядом сел Василий Борисович. Толя приготовился следить за выражением его лица: интересно, что ему будет нравиться?..

В последнее время Василий Борисович словно бы не замечал Толю. Он смотрел на него только во время репетиций и съёмок. Едва выйдя из роли старика Лодыжкина, он уже не поворачивал в Толину сторону головы. На Трилли Лодыжкин глядел с неприязненным любопытством. А Толя для Василия Борисовича просто не существовал. Но почему? Вот с актёром, игравшим доктора, который по роли говорил с Лодыжкиным самым грубым и барским тоном, Василий Борисович шёл после съёмки, дружески беседуя. С актёром, игравшим дворника (а дворник ведь вытолкал старика из сада на дорогу), Василий Борисович на гостиничном дворе играл в пинг-понг. Так в чём же дело?

Должно быть, Василий Борисович не забыл Толиного «бунта». И тем сильнее волновало Толю, что будет написано на лице актёра, когда он увидит его сейчас в фильме…

Однако с момента, когда на осветившемся экране он увидел самого себя, до минуты, когда в зале снова зажглась люстра, Толя ни разу не взглянул на соседа. Было невозможно оторвать глаза…

Он видел своё огромное лицо, искажённое гримасой каприза. Рот, разинутый в истошном, угрожающем крике. Он видел себя, сучащего ногами, трясущего головой, машущего руками. А потом снова свой угрожающе, со злорадством разеваемый рот, прикрытые глаза, наблюдающие в щёлки замешательство взрослых, слипшиеся кудряшки на лбу…

Видеть себя со стороны было жгуче интересно и нестерпимо противно. Конечно, он видел не просто себя, а себя в роли Трилли. Но, во-первых, он выступал в этой роли без всякого грима, а во-вторых, ему в голову не могло прийти, что сыгранный им Трилли будет так гадок. Впрочем, другие зрители находили, вероятно, что Трилли не только противен, но и смешон. За короткое время в зале по меньшей мере дважды раздавался смех. Но самому Толе было не до смеха. Его волновало одно, ему необходимо было срочно узнать об этом у мамы: такой же он в жизни или не такой, каким выглядел на экране?

Но ему не сразу удалось об этом узнать. Мама прислушивалась к тому, что говорят о показанном артисты, работники кинофабрики, и Толя напрасно её теребил. К удовольствию мамы, все считали, что куски будущей картины удачны. Вряд ли нужно что-либо переснимать. Толя, в общем, с ролью справился. И даже Василий Борисович, кивая на него, сказал Майе Георгиевне:

— Кажется, получилось.

Но даже этому своему торжеству Толя порадовался как-то мимоходом. Слишком его занимало другое.

Только когда они вышли на улицу, мама ответила наконец Толе на вопрос, уже минут пятнадцать вертевшийся у него на языке.

— Ну, конечно же, Толик! — ответила мама радостно, так как у неё было очень хорошее настроение. — Ты в картине точь-в-точь такой, как в жизни!

— Мам, нет, правда, я бываю такой, как сейчас показывали? — переспросил он негромко и хрипло.

— Да, конечно! — подтвердила мама радостно и звонко. — Очень часто!

— Похож, очень на себя похож! — присоединилась к маме и Майя Георгиевна, догнавшая их.

Вместе с Галиной Михайловной и Майей Георгиевной Толя и мама не спеша пошли к гостинице по набережной.

— Ну вот… Получилось не худо. Переснимать ничего не собираемся. Так что кончилась для вас, — Майя Георгиевна улыбнулась Толе и маме, — страдная пора. И отныне больше не нужно будет торопиться на съёмки.

— И что же теперь?.. — спросила растерянно мама.

— Теперь? Разве вы не догадываетесь?.. Можете сделать то, чему мы помешали когда-то: можете Толю постричь! Кудри ему определённо больше не понадобятся…

Через несколько дней в приморский город, где жили Толя с мамой, приехал папа. Он решил провести с ними у моря свой отпуск.

Мама встретила его в порту (он приплыл на пароходе) и по дороге в гостиницу рассказывала о съёмках и о Толе.

— Он в последнее время стал… как тебе сказать… Словом, ты его не узнаешь. Да сам убедишься! — Они шли уже по парку, прилегавшему к гостинице. — Ну, подойди к нему теперь!

— Да где он?

— Как — где? Вот! Когда я говорила, что ты его не узнаешь, я не имела в виду, что он внешне так уж переменился… А ты, я вижу… Да вот же он идёт!

Навстречу, твердо ступая, шёл загорелый, большеголовый стриженый мальчик. Рядом с ним, таща за собой шланг, шагал дворник.

— Розы с тобой сейчас, артист, совместно польём, — говорил дворник. — Осторожненько. Доволен, а? — Он улыбался и помахивал струйкой воды из шланга, точно прутиком.

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

1

Начальник нашего пионерлагеря сказал, что ни в одну смену не было столько происшествий, сколько в нашу, и что он не помнит, чтоб от кого-нибудь в последние годы было столько беспокойства вожатым, сколько от нас.

Действительно, у нас всё время что-нибудь приключалось. И всегда или с Усачёвым, или с Волошиным.

С Мишей Волошиным я познакомился в пути. Я хорошо помню тот день.

Проснувшись после первой ночи в поезде Москва— Симферополь, я вышел в коридор, и вожатая Ирина, которая ехала с нами в крымский лагерь, сказала, чтоб я умылся, поел и пришёл к ней в купе. В этом купе, кроме неё, были ещё три девочки.

— Девочкам скучно и тебе тоже. Так что приходи к нам поскорее, — велела Ирина.

У них в купе я сел на одну нижнюю полку, а все три девочки и Ирина — напротив меня, на другую. Все девочки молчали и смотрели на меня. Ирина сказала:

— Вот и прекрасно, что Володя пришёл. Теперь нам не будет скучно.

Девочки сидели, как в театре, и разглядывали меня. Они были разные. Одна, самая взрослая, наверно уже семиклассница, была очень нарядная. Потом уж я заметил, что она одета, как остальные девочки: в белую блузку и синюю юбку. А сперва она показалась мне самой нарядной, наверно, из-за своей длинной и толстой косы золотистого цвета. Я подумал, что такую косу растят, должно быть, много лет, не меньше, чем семь или восемь, и стал прикидывать на глаз, будет ли в этой косе метр, но тут нарядная девочка вдруг закинула её за спину.

Остальные девочки были, по-моему, немножко моложе меня. Обе веснушчатые и серьёзные, а одна даже в роговых очках.

— Ну, познакомьтесь между собой, — предложила Ирина.

Самая нарядная девчонка сказала: «Люда», девочка без очков пробормотала что-то, но я не расслышал, а девочка в очках привстала и назвалась: «Смышляева».

— Шатилов, — сказал я и прямо не знал, что делать дальше.

— А теперь Володя нам что-нибудь расскажет, — объявила Ирина.

Но я совершенно не представлял, о чём можно рассказать девочкам. За мою жизнь мне с ними не приходилось разговаривать. Только один раз, когда к сестре моего товарища Владика пришла подруга, я с ней немного говорил. Но тогда была одна девочка и рядом со мной — Владик. А сейчас я оказался совсем один против трёх девочек, которые ждали, что я начну про что-то рассказывать, и мне было даже намного хуже, чем когда стоишь у доски, ничего не знаешь и до звонка полчаса.

И вот тут-то, в эту минуту, два раза ударили в колокол— поезд стоял на какой-то маленькой станции, — и в вагон вошёл Миша Волошин.

Миша и мужчина в полувоенном остановились в дверях купе. Мужчина в полувоенном попросил Ирину приглядывать за Мишей. Ирина обещала. Раздался свисток, и Мишин провожатый выпрыгнул из тронувшегося поезда.

Мишу начали расспрашивать, куда он едет, и когда он ответил, что в тот же самый лагерь, в который мы все, то девочки так удивились, что совсем забыли про меня. И мне уже не нужно было ничего им рассказывать.

Мишино место оказалось в моём купе и тоже верхнее.

Миша взобрался на свою полку, поставил на неё чемодан, потом спустился и спросил меня:

— Москвич?

— Да, — ответил я.

— И девчонки?..

— Тоже из Москвы, — сказал я.

— Ты там… с родителями живёшь, да?.. — спросил он.

— Ну конечно! — Я немного удивился.

— И родился в Москве?

— Ага.

— Здорово! — сказал Миша.

Я подумал, что он немного странный парень. Меня раньше никто не спрашивал, где я родился, и я ни разу не слышал, чтоб кто-нибудь говорил «здорово» насчёт того, что я или кто-то из нашего класса родился в Москве. Мне вообще не приходило в голову, что я мог родиться в другом городе, учиться в другой школе, и всякое такое.

— А ты из Курской области? — Поезд недавно проехал Курск, а названия станции, на которой сел Миша, я не заметил.

— Из Чугунова, это райцентр, от железной дороги восемнадцать километров, — ответил Миша и по-взрослому добавил: — А родом я вообще-то не отсюда.

— Тебя отец провожал? — спросил я.

— Нет, — ответил он, — не отец… А похож я на него?

— На не отца? По-моему, нет. А он тебе кто?

— Это по-твоему так, — сказал Миша недовольным голосом, — а многие люди считают, что очень даже я похож. Вот начальник раймилиции Кузнецов…

— Постой, — прервал я и опять подумал, что Миша чудак, — при чём тут милиция? Зачем тебе на чужого быть похожим? На отца своего похож — ну, и всё.

Миша помолчал.

— Про это я не знаю, — сказал он серьёзно, — я отца, когда видел, маленький был. Его в последний год войны убили. Так что я не знаю, похож или нет… — Миша поглядел в окно и добавил: — Фотокарточки у меня нету…

— Миша, — спросил я, — а вот этот… ну, тот… провожал тебя который… он кто?

— Илья Иванович — мой шеф, — ответил Миша, — он в райкоме работает. Над нашим детдомом шефствует. Хороший…

Мы помолчали.

— У тебя и мать…

— Ага, — сказал Миша, — только она не на фронте, а так, от болезни…

Вот, брат… — Он поглядел на меня — А ты с обоими родителями?

— С обоими. Только отец — он геолог — в экспедициях всё время. За год неделю дома бывает. — На самом деле отец уезжает в экспедицию не больше чем на два месяца в году. Но мне очень захотелось так сказать.

— Мать зато с тобой, — сказал Миша.

— Мать со мною, — подтвердил я и зачем-то соврал — Только я её не слушаюсь совсем никогда!

— Зря! Если б у меня… — начал было Миша, но махнул рукой и вдруг спросил: — У девчонок или у тебя игры с собой есть какие-нибудь?

— У меня нет, — ответил я. — Может, у девчонок…

— Пойдём спросим, — поднялся Миша. — Поиграем или придумаем что вместе, — предложил он, как будто играть с девочками — это простая и обычная вещь.

С девочками он и правда разговаривал так, словно это совсем не трудно. И девчонки сами предложили сыграть в «знаменитых людей». Я раньше не умел. Это так: все загадывают какую-нибудь историческую личность, а один должен задать десять вопросов и догадаться. Когда отгадывать приходилось Мише, он придумывал такие вопросы, что девчонки никак не могли сразу ответить. Про каждую историческую личность он прежде всего спрашивал: бородатый или бритый? Девчонки начинали шёпотом спорить между собой и в конце концов принимались хохотать.

Из-за Миши мы в тот день столько смеялись, что к вечеру уже всем, по-моему, казалось, будто мы давно знакомы.

Перед сном мы вышли погулять на большой станции. На здании вокзала висело объявление, на которое я сперва не обратил внимания: «Справки об опоздании поездов выдаются бесплатно. Пользуйтесь услугами справочного бюро». Миша прочитал это вслух и сказал с серьёзным видом:

— Вот это удобство!

Девчонки рассмеялись, и Смышляева шепнула подруге:

— Всё-таки Мишка — чудак!

Но я понимал, что Миша вовсе не чудак, а просто старается, чтоб всем было весело, и у него это выходит. Если б я не знал, что у него в жизни было много горя, я сам этого ни за что бы не подумал. Он чуть пониже меня ростом, широкоплечий, крепкий, с загорелым, хоть лето только началось, лицом; а глаза у него совсем не печальные. И мне захотелось, чтоб Миша стал моим другом, надёжным, на долгие годы. У меня ещё не было такого друга. И, шагая по длинной платформе вдоль поезда, я представлял себе, как мы в лагере будем жить в одной палатке — рядом, а под вечер плыть в лодке по морю. Миша и я — на вёслах, а Люда — на руле…

Я так размечтался, что не расслышал свистка к отправлению и увидел просто, что поезд тронулся. Девочки и Ирина вскочили на подножку, а Миша подождал, пока я подбегу.

— Садись, — сказал он, пропуская меня вперёд.

— А ты?

— Я всегда успею. — Он взялся за поручень и неторопливо влез в вагон последним.

Ирина сказала:

— Мы завтра уже приедем, а вообще так не годится, мальчики, — вскакивать в поезд в последнюю секунду. Я ведь за вас отвечаю.

Ирина, конечно, была права.

— Мы мужчины, — возразил Миша Ирине.

— Правильно, мы мужчины! — громко поддержал я.

Ирина покачала головой.

Когда мы улеглись на своих верхних полках, я тихо окликнул (соседи внизу уже спали);

— Миша!

— Ага…

— Давай дружить! — и сразу испугался, что мои слова покажутся детскими. Когда я был во втором классе, у нас многие ребята так говорили, а толку потом никакого не выходило.

— Давай, — отозвался Миша. — В лагере и вообще друг за дружку будем держаться… идёт?

— Идёт!

В темноте Миша протянул мне руку. Я крепко пожал её, отвернулся к стене, немного помечтал о будущей дружбе и крепко заснул.

2

С Усачёвым мы познакомились в Симферополе. Мы уже расселись в автобусе, чтоб ехать в лагерь, когда к шофёру быстрыми шагами подошёл длинноногий парень в чёрном клеёнчатом плаще. В руках у него был небольшой чемоданчик, под мышкой — тюбетейка, через плечо — бинокль на ремне. За отворотами плаща виднелась рубашка со «взрослым», синим в крапинку галстуком, из рукавов выглядывали манжеты с запонками. Но ноги у парня были голые до колен, в сандалиях и носочках, подогнутых, как у девочки, так что сверху он был похож на самостоятельного человека, а снизу — на маменькиного сынка. Миша толкнул меня в бок, когда его увидел.

— В «Красный маяк»? — по-свойски обратился парень к шофёру. — Значит, я не опоздал. Здорово! Едем!

— Вы пионер? — неуверенно спросила, подойдя, Ирина.

— Пионер.

— У вас путёвка есть?

— Есть. — И, надев тюбетейку, чтобы освободить руку, парень вытащил и предъявил Ирине путёвку.

Путёвка была совершенно такая же, как у всех ребят.

— Значит, твоя фамилия Усачёв? — строго спросила Ирина. Взглянув на его ноги, она сразу с ним стала говорить на «ты».

— Усачёв, — коротко кивнув, важно подтвердил парень. — Сын Усачёва.

— Я понимаю, что раз Усачёв, так сын Усачёва, — равнодушно сказала Ирина. — Так ты откуда? Ведь не с поезда?

— Да нет, я симферополец.

— Ну, понятно. Садись в машину. Здоров?

— Здоров, только вот небольшое переутомление, — сообщил Усачёв, влезая в автобус. Здесь он сел было на свободное место на первой скамейке, но тут же встал и сказал своему соседу, маленькому пионеру Саконтикову, чтоб тот пустил его к окну.

— А я… — начал Саконтиков.

— Тебе же всё равно! — сказал Усачёв нетерпеливо.

— Ему не всё равно, — вмешался Миша. — Сиди, где сидел!

— Маленькому же из окна дорога виднее, — добавил я.

— А вам что? Вы кто такие? — напустился на нас Усачёв.

— Мы? — переспросил Миша грозно. — Я — Волошин, сын Волошина, а он — Шатилов, сын Шатилова! Понял, Усач, сын Усача?!

Все ребята громко засмеялись, Саконтиков, часто моргая, посмотрел на нас, Усачёв сел и замолчал, а шофёр, уже включивший мотор, обернулся и крикнул Мише:

— Правильно отвечаешь!..

Автобус тронулся.

Сначала дорога была прямая. А потом мы как-то сразу очутились среди гор. Дорога стала петлять.

С перевала нам навстречу дул упругий, сухой, без единой соринки ветер. Стало очень свежо, хотя день в Симферополе начинался жаркий.

У перевала автобус остановился. Все вышли из него на несколько минут. Здесь ещё сильнее стал ветер.

Солнце светило, но почти не грело. А прохладный чистый воздух, мятный на вкус, мог тут, казалось, даже утолить жажду — стоило только подышать полной грудью.

После перевала дорога стала ещё извилистей. Перед собой мы всё время видели только кусочек дороги, зато вокруг было видно, насколько хватал глаз. Но некоторых ребят немного укачало, и они даже в окно смотреть перестали.

— Чёрное море! — удивлённо и картаво крикнул вдруг Саконтиков, до сих пор всё время молчавший, и вскочил на ноги.

— Море! Море! — закричали наперебой все, вскакивая и высовываясь из окон.

Усачёв вынул из футляра бинокль, долго подкручивал какое-то колёсико и наконец объявил:

— Точно. Море.

Только я глядел по сторонам и не мог найти моря нигде. Шофёр выключил мотор. Машина по неожиданно прямой дороге не ехала, а бесшумно катилась под гору. И тут я обомлел, потому что дорога кончилась и кончилась земля. В пяти метрах от переднего колеса тихо плескалось… небо. То самое синее небо, которое давно уже было впереди! Но теперь было заметно, что оно неторопливо катит волны и чуть-чуть пенится у края.

…Через полчаса мы приехали в лагерь.

3

Купаться в море нам разрешили только на следующий день, а в день приезда нас разбили на отряды — я попал в один с Мишей и Усачёвым — и рассказали, как мы будем здесь жить. Поначалу мы очень обрадовались.

Во-первых, оказалось, что жить мы будем и на самом деле в палатках на берегу, как я мечтал. Во-вторых, вокруг была красота.

Например, всем понравился парк лагеря. В нём росли деревья чуть ли не всех стран мира. Некоторые — очень диковинные на вид. Особенно странное было одно дерево, совсем без коры, голое и красное. Я не знаю, как оно называется по-научному (там по-латыни было что-то написано на дощечке), а вожатая Ирина сказала, что это «бесстыдница».

На расстоянии километров двух от берега мы заметили скалистый остров. Отсюда он казался совсем небольшим, но Ирина сказала, что до Октябрьской революции один капиталист собирался на нём построить гостиницу, в которой могли бы жить двадцать или двадцать пять человек. Конечно, нам захотелось доплыть до этого острова и обследовать его. Мы всем отрядом сказали Ирине об этом и о том, что надо поскорее устроить поход к горной вершине, с которой виден весь Крымский полуостров.

И вот тут-то Ирина ответила, что нам надо думать об отдыхе, о том, чтоб прибавить в весе несколько килограммов. А врач Леонид Фёдорович добавил, что наша задача — не злоупотреблять морем, не злоупотреблять солнцем, не гнаться за загаром и не нарушать режима. После того как перед нами поставили такие задачи, у нас как раз и испортилось настроение.

— А в походы мы всё-таки будем ходить? — спросил Миша.

— Да, прогулки у вас будут, — ответил Леонид Фёдорович, — но попозднее, когда вы поправитесь, прибавите в весе…

— А вон на тот остров мы поплывём?

— Не знаю, — сказала Ирина, — на лодке очень долго, около часа… Вообще очень ответственно, хорошие гребцы нужны. В общем, не знаю.

— Будет скучно… — протянул кто-то.

— А поскучать полезно, — сказал Леонид Фёдорович: — скучая, вы набираетесь сил, организм отдыхает.

— Почему же тогда в песне поётся «Пионер… никогда, никогда не скучай»? — спросил Миша. — Выходит, скучать, может, и не полезно?

Мне казалось, что Леонид Фёдорович не найдёт что ответить. Но он даже на одну секунду не запнулся.

— Видите ли, — сказал он, — медики и поэты могут и не сходиться во мнениях. Наблюдать же за вашим отдыхом поручено всё-таки мне.

Я подумал, что лучше бы это было поручено, наоборот, поэту, но вслух ничего говорить не стал.

Уже под конец Ирина сообщила известие, которое всем пришлось по душе: мы завтра же приступим к волейбольным тренировкам, чтобы создать команду, потому что нас вызывает на состязание сборная Артека, находящегося неподалёку от нас.

— Вот так… А завтра утречком начнём понемножку купаться, — сказал Леонид Фёдорович.

Разошлись мы недовольные. После ужина Миша отвёл меня в сторону:

— Надо поговорить.

Мы нашли скамейку в боковой, неосвещённой аллее парка и сели. Вокруг никого не было. В нескольких шагах от скамейки рос самшит — деревце, очень похожее в темноте на копну сена. Миша проверил, не прячется ли кто-нибудь за самшитом, и сказал вполголоса:

— Знаешь, нам какую здесь могут скуку развести?..

— Знаю, — ответил я.

— А что сделать, чтоб её не было, как думаешь?

— Не знаю, — сказал я.

— И я.

— От совета лагеря тоже будет зависеть… — заметил я.

— Будет, — согласился он и вдруг обрадовался — Володька, мне в голову одна вещь пришла!

— Мысль? — спросил я.

— Ага. С Ильёй Ивановичем посоветоваться! А?

— С твоим шефом?

— Ну да!

— А он понимает?

— Ещё бы! Он нам один раз план работы дружины помогал составлять — так по этому плану жизнь была!

— А как же ты с ним посоветуешься? — я заинтересовался.

— По телефону. В городке телефон есть, а отсюда до городка три минуты.

Это было верно. Я вспомнил и сам, что мы проезжали мимо белого дома с наружной деревянной лестницей, которая вела на второй этаж, и на этом доме была вывеска: «Почта, телеграф, телефон». А кроме вывески, висел ещё плакат, на котором под надписью «Пользуйтесь междугородными переговорами» улыбался мужчина с трубкой около уха.

— Кто же тебя отпустит к телефону? — вздохнул я. — Сейчас уже вечерняя линейка будет — и спать…

— А я как раз из палатки и уйду. Все заснут, а я и сбегаю на полчасика поговорить с Ильёй Ивановичем.

— Постой! — сказал я. — А если Ирина вздумает проверить, как мы спим? Твоя кровать от входа близко. Ирина как заметит, что она пустая, так тут такое подымется…

— Это пустяки, — перебил Миша. — Твоя ведь кровать в самой глубине палатки? Ну, и пусть она полчаса постоит пустая. А ты переберёшься на мою.

— Да, — возразил я, — но Ирина-то может разглядеть, что это вовсе я лежу на твоём месте.

— Чудак! — сказал Миша. — Ты ложись лицом в подушку, и всё. А затылки у нас одинаковые, стриженые оба… Никто не разберёт.

Я вздохнул.

— Что? — спросил Миша.

— Так. Ничего. Может, ты всё-таки лучше Илье Ивановичу письмо напишешь?.. — предложил я.

— Как же лучше? — Миша рассердился. — Когда ещё дойдёт, когда Илья Иванович ответит да когда его ответ доставят!.. А пока живи, как Леонид Фёдорович велит: чтоб организму — лафа, а тебе — тоска?! Всем отрядом так и жить?

Я понял, что Миша заботится обо всём отряде.

— Ладно, — сказал я, — иди, позвони. Может, толк будет. В палатке никто ничего не заметит, не бойся.

— Я и не боюсь, — ответил он, и мы побежали становиться на линейку.

После того как все в палатке заснули, Миша встал, оделся и бесшумно вышел. Я перебрался на его кровать и на всякий случай сразу же уткнулся лицом в подушку. Я совсем не ожидал, что меня начнёт сильно клонить ко сну. До того как я лёг, мне спать совсем не хотелось, а тут вдруг случилось, что глаза, которые я держал открытыми, чтоб дождаться Мишу, сами закрывались. Я раза четыре начинал смотреть сон, но заставлял себя очнуться. Потом я опять заснул, но совершенно этого не заметил, и открыл глаза оттого, что мимо прошли на цыпочках Ирина и Леонид Фёдорович. Они шёпотом говорили между собой. Я услышал слова Ирины:

— Не понимаю, куда мог деваться Шатилов… На линейке он был.

— Скорее всего, — отвечал Леонид Фёдорович, — он отлучился… так, на минутку. Попозднее проверим.

Они пошли по дорожке, которая вела в следующую палатку, а я вернулся на свою кровать, лёг лицом вверх и начал глубоко, как спящий, дышать. Вскоре Леонид Фёдорович и Ирина снова зашли в нашу палатку. Они обнаружили, что я на месте, Леонид Фёдорович похвалил моё дыхание и шепнул:

— Как видите, моё предположение оказалось верным.

Всё было хорошо, но тут Ирина заметила, что теперь Мишина кровать пустая. Она было опять встревожилась, но Леонид Фёдорович уверенно сказал:

— Несомненно, отсутствие Волошина вызвано той же причиной… Я хочу сказать, будет таким же непродолжительным, как и отсутствие Шатилова.

После этого они отправились, наверно, в дачу малышей, а я, чтоб не подвести Мишу, перебежал на его койку и спрятал лицо в подушку. Когда ко мне приблизились Леонид Фёдорович и Ирина, я был прямо-таки ни жив ни мёртв, но, должно быть, у нас с Мишей, действительно, одинаковые затылки, потому что Ирина с врачом ничего не заподозрили.

— Ну, вот и Волошин нашёлся! — Леонид Фёдорович зевнул.

К счастью, им с Ириной не пришло в голову взглянуть на мою кровать, иначе, увидев, что меня уже опять нет, они не знаю что обо мне бы подумали.

От беготни с кровати на кровать я утомился и заснул так крепко, что Миша еле разбудил меня. Я сначала не мог понять, почему он вытаскивает из-под моей головы подушку, но потом вспомнил, окончательно возвратился на свою постель и больше не просыпался до самого подъёма.

4

Чем кончился разговор по телефону с Ильёй Ивановичем, Миша рассказал мне утром. Оказывается, никакого разговора не было, потому что телефонистка не могла соединить с районным центром Курской области. Она могла только соединить с самим Курском, но от этого пользы не было бы. Так что Миша зря ходил в городок. Тем более, что обратно в лагерь он еле попал — калитку заперли, и ему пришлось перелезать через забор. Миша сказал, что он едва не угодил в руки сторожу.

— А тут как, сошло? — спросил он.

Я не успел ответить, так как к Мишиной кровати подошла Ирина. Она на ходу проверяла, наведён ли после подъёма порядок, но около нас остановилась, внимательно посмотрела на Мишу и неожиданно подозвала к себе всех ребят, которые были в палатке. Мы испугались, что она догадалась о Мишиной отлучке, но старались быть спокойными на вид. Однако ничего страшного не произошло. Ирина сказала, что Миша аккуратнее и ловчее всех убрал свою постель, и поставила его в пример Усачёву.

Второй раз Ирина поставила Усачёву в пример Мишу через несколько часов.

Случилось это так.

Леонид Фёдорович разрешил нам купаться. Сначала мы полежали под парусиновым навесом. Потом немножко побыли на солнце. После этого мы в первый раз вбежали в Чёрное море. Вода в нём была прохладная, хотя в каждой волне отражалось солнце. Но это только в первую секунду. А когда мы окунулись, эта же самая вода оказалась тёплой, и стало так приятно, как никогда в моей жизни ещё не было.

Я просто стоял по шею в воде, другие ребята толпились у самого берега, брызгались и визжали, а некоторые плавали. Миша тоже плавал.

На мелком месте, рядом со спасательной лодкой, барахтался маленький Саконтиков, к которому были привязаны два огромных резиновых пузыря. Саконтиков с совершенно спокойным лицом непрерывно бил по воде обеими руками, и поверхность моря вокруг него была вспенена. А недалеко от него бултыхался в воде Усачёв и передразнивал каждое движение Саконтикова.

В это время к Саконтикову подплыл Миша.

— Отвязывай лучше свои пузыри, — сказал он, — и я тебя поучу.

Скоро Саконтиков уже мог немного держаться на воде, но больших успехов он не успел сделать, потому что нам велели сейчас же вылезать на берег. И тут Ирина во второй раз поставила Мишу в пример Усачёву.

— Чем дразнить, ты бы лучше, как Волошин, помог товарищу, — посоветовала она.

Усачёв поглядел на Мишу очень недобрыми глазами. Я знаю: если старшие говорят, чтоб ты брал пример с великого полководца или там всем известного учёного, то это ни капельки не обидно. Но когда взрослые ставят в пример твоего же одноклассника, то некоторые обижаются. Я это точно знаю. Меня самого почему-то наша классная руководительница ставила в пример моему другу Владику. Она ему одно время часто говорила: «А вот Шатилов… А в тетради у Шатилова…» И Владик не то что невзлюбил меня, а как-то меньше стал тогда со мной дружить.

И всё-таки мне не понравилось, что Усачёв так поглядел на Мишу.

После купанья я ощутил в теле необычайную лёгкость. Мне казалось, что я без всякого труда смог бы поставить рекорды по прыжкам в длину и высоту, таким я почувствовал себя лёгким и ловким. И поэтому я пожалел, что у нас не было в тот день по расписанию никаких физкультурных соревнований, а были только «тихие игры».

Как только мы с Мишей пришли в комнату игр — она помещалась в даче отряда малышей, — Усачёв предложил Мише сыграть в шахматы. Они сели за шахматный столик, а меня, посовещавшись, позвали три девочки, знакомые по поезду. Им как раз не хватало четвёртого человека для партии в домино, и они были довольны, что я подвернулся. Я играл с Людой против Смышляевой и ещё одной девочки. «Противницы» играли очень внимательно, они подсчитывали, какие костяшки вышли, а какие остались ещё у нас с Людой на руках, так что и мне надо было играть старательно. Но так как я всё время интересовался, побеждает за моей спиной Усачёв Мишу или нет, то сам ходил по-глупому. В конце концов Люда запретила мне оборачиваться, и я мог знать, что делается на шахматной доске только по выкрикам Усачёва. Он играл в шахматы совсем не как в «тихую игру». То и дело он громко сообщал: «Защищаюсь по Нимцовичу», «Вскрываю позицию», «Скоро цугцванг», а Миша молчал, так что я думал, что ему приходится плохо. Но потом он сказал только одно слово: «Мат», и после этого Усачёва несколько минут не было слышно. Они расставили фигуры для следующей партии. Мне очень хотелось следить за ней, но, как назло, ни мы с Людой, ни наши «противницы» всё не могли набрать сто одно очко. Когда Смышляева с напарницей всё-таки победили нас с Людой, Миша уже выиграл у Усачёва вторую партию. Люда сказала, что никогда больше не будет вместе со мной играть в домино, потому что я туго соображаю.

— Я этого не ожидала, — сказала она.

Мне стало очень неприятно. Сначала я решил, что не буду при ребятах оправдываться перед девчонкой. Но, после того как Миша второй раз объявил мат Усачёву, ребята, которые наблюдали за их партией, разошлись.

И тогда я всё-таки сказал:

— Бывает, что я соображаю быстро…

— Наверно, это очень редко бывает, — ответила Люда. А Смышляева и ещё одна девчонка прыснули, и они все ушли из комнаты игр.

Ко мне подсел Миша.

— А ты шахматы уважаешь? — спросил он.

Я собирался сказать, что больше люблю шашки и поддавки, когда в дверь заглянул какой-то малыш и поманил нас:

— Там ваш длинный Саконтикова доводит!..

Мы заспешили на второй этаж, в палату четвёртого отряда. По дороге малыш рассказал, что к ним в палату вдруг пришёл длинный и приказал, чтобы Саконтиков шёл вниз с ним сражаться в шахматы (видно, Усачёву хотелось хоть у кого-нибудь выиграть). А Саконтиков в это время сидел на кровати печальный, чуть не плакал отчего-то и идти вниз отказался. Тогда длинный к нему привязался.

Когда мы вошли в палату, Усачёв говорил:

— Весь лагерь будет знать, что ты плакса, что ты… — Тут он увидел нас и остановился.

— Ты здесь… чем занят? — спросил Миша Усачёва.

— Вот плаксу успокаивал, — ответил Усачёв, — из-за чего-то ревёт.

— Коля, — Миша присел с Саконтиковым рядом, — случилось что-нибудь? Скажи.

— Он смеяться будет… — сказал Саконтиков, вытирая слёзы и кивая на Усачёва.

— Смеяться он не будет, — твёрдо пообещал Миша.

Саконтиков отвёл глаза в сторону, уже успокоенный, легонько всхлипнул в последний раз и признался:

— Я по маме скучаю. Вспомнил, и грустно чего-то, — Саконтиков смущённо и доверчиво посмотрел на Мишу.

— Она жива? — быстро спросил Миша.

— Конечно, — ответил Саконтиков так, точно не представлял, что может быть иначе. — Просто я не расставался с ней никогда.

— У меня тоже мамаша, а я ничего, не плачу без неё, — заметил Усачёв и ухмыльнулся.

— Если б у меня была… — начал Миша тихо и вдруг грубо и громко сказал: — Проваливай отсюда, Усач! — и толкнул Усачёва плечом.

— Потише! — Усачёв отступил к порогу, но не ушёл. — Вот в Спарте, — сообщил он, — там слабых, немужественных ребят сбрасывали с высокой скалы в море. А других они так закаляли, что когда к одному мальчику заполз ночью под рубашку лисёнок и прогрыз ему живот, то он даже не закричал ни разу. А слабых и плакс они скидывали в море!..

По-моему, если б Усачёв не говорил насчёт спартанского воспитания, с ним бы, может быть, потом не случилось того, про что скоро услышали в соседних домах отдыха, санаториях и на всём Крымском полуострове. Но это пришло мне и Мише на ум не в тот вечер. А в тот вечер Миша сказал только:

— Повезло Усачу, что не у спартанцев родился!

Усачёв ушёл, а мы повели Саконтикова погулять перед сном.

Над морем висела огромная луна, и свет от неё лежал на воде широкой дорогой, которая тянулась к скалистому острову и, наверно, продолжалась за ним.

Потом в одно мгновение лунная дорога исчезла. Это большое седое облако с рваной бахромой окутало луну и притушило её. Вокруг стало темнее.

— Миша, — вдруг спросил Саконтиков, — а ты никогда не плачешь?

— Нет, — Миша помолчал. — Когда маленький был, — плакал. А сейчас уже года четыре не плакал.

— Четыре года! — восхитился Саконтиков.

С того дня он, хотя был в другом отряде, почти всё время проводил около Миши.

5

Для Усачёва началась неспокойная жизнь.

— Внимание! Спартанец идёт! — кричали малыши, если он приближался. А если он не приближался, то они сами находили Усачёва и, остановившись шагах в десяти от него, пели такой куплет:

Эй, спартанец, закаляйся

И забудь про докторов!

И отсюда убирайся,

Если хочешь быть здоров!

Спев это хором, малыши немедленно разбегались врассыпную. Но Усачёв за ними даже не гнался. А через несколько минут они появлялись за его спиной и опять исполняли этот же куплет. Только вместо «Эй, спартанец, закаляйся» они иногда пели: «Эй, пятнистый, закаляйся!» Пятнистым же Усачёва стали называть потому, что он и на самом деле был весь в пятнах — тёмно-коричневых и светло-зелёных. Так как он часто ходил к Леониду Фёдоровичу и жаловался на москитов, то ему смазывали укусы зелёнкой или йодом.

Ребята из нашего отряда Усачёва песнями не донимали, но Жорка Фёдоров с ним очень неудачно пошутил. Жорка с утра до вечера всех разыгрывал и по любому случаю привирал. Он это делал не для своей пользы, не назло кому-нибудь, а просто так.

— Знаете, что сегодня на третье? — спрашивал Жорка перед обедом. — Арбуз, вот что!

Приходим в столовую, и нам дают вовсе вишни. А Жорка почему-то радуется:

— Здорово я вас провёл?!

С Усачёвым у Жорки получилось нескладно. Жорка встретил его, когда он спешил на волейбольную тренировку, и сказал:

— Ну, брат, договорились.

— Насчёт чего? — Усачёв насторожился.

— Насчёт лисы, — ответил Жорка совершенно серьёзно. — Значит, дают нам лису на часок. А сначала заведующий зверинцем никак не соглашался. У меня, говорит, всё хозяйство медвежонок, сова да лиса. Я, говорит, их кормить разрешаю, а выпускать права не имею.

— А потом… разрешил? — спросил Усачёв, ничего не понимая.

— Всё-таки договорились, — подтвердил Жорка. — Так что сегодня чаю напьёмся и ты тоже. Потом сбор: история Крыма. Ирина рассказывать будет. И ты со всеми послушаешь. Ну, а как сбор кончится, сажаем тебе лису под рубаху, и там видно будет, мужественный ты или нет…

Усачёв испугался. Про то, что в лагерном зверинце действительно содержалась лиса, он знал; того, что Жорка Фёдоров шутит, он не понял. А Жорка больше не сказал ничего, повернулся и убежал.

Усачёв помчался к Леониду Фёдоровичу, повторил ему Жоркины слова и сказал, что, наверно, всё затеял Волошин. Ирина предложила нам собрать совет отряда.

На самом деле Миша, конечно, ничего против Усачёва не затевал, а, наоборот, сказал, что я, как звеньевой, должен с ним вести воспитательную работу. Я попросил, чтоб Миша, как член совета отряда, объяснил мне, с чего я должен начинать.

— Ну, — сказал Миша, — во-первых, в чём состоит главный недостаток Усачёва?

— Главный недостаток Усачёва, — ответил я, — состоит в том, что он дурак.

Миша подумал и сказал, что это верно.

— Вот против этого недостатка, — объяснил мне Миша, — мы в первую очередь начнём бороться.

— А как? — спросил я.

— Ты не представляешь, что ли? — удивился он. — Не приходилось никогда?

Я сказал, что вёл воспитательную работу с двоечниками, троечниками, лентяями, с вруном, но с дураками я не вёл воспитательной работы и не знаю, как её ведут.

— А ты разве вёл с ними воспитательную работу? — спросил я.

— Вёл, — ответил он, — ко мне, был случай, одного прикрепили.

— И он стал потом умным человеком? — поинтересовался я.

Миша подумал немного.

— Не знаю, — сказал он, — мы с ним вот как поступали: поручали ему какие-нибудь полезные дела.

— Для чего?

— Для того, чтобы у него времени тогда свободного на глупости не оставалось.

— A-а… Ясно… И больше ничего?

— И дразнить я его не давал, — добавил Миша.

На совете отряда Миша предложил включить Усачёва в нашу сборную волейбольную команду, которой предстоял ответственный матч с командой известного лагеря.

Ирина согласилась с тем, чтоб Усачёв играл в сборной.

Когда насчёт Усачёва всё порешили, то, как и на самом первом сборе, начали говорить о будущих походах. Мы с Мишей ещё накануне проложили на карте Южного Крыма маршрут к горному озеру. Теперь мы показали эту карту совету отряда и рассказали всем то, что узнали от лагерного сторожа. По его словам, на пути к озеру и вокруг озера мы могли бы собрать образцы разных горных пород.

— Каждый бы собрал для своей школы по коллекции, здорово было бы, а? — сказал Миша. — Я в школе обещал даже, что соберу и привезу. А на пляже я ничего не могу собрать, гальку только одну…

Тут мы все разом стали просить Ирину, чтоб поход состоялся поскорее.

— Если б до острова добраться… — протянула Ирина, будто соображая что-то, — там, говорят, лунный камень есть… Вот бы для наших коллекций была находка!.. Это мечты одни! — сейчас же добавила Ирина, будто спохватившись. — Для того чтоб один наш отряд смог попасть на остров, понадобилось бы снарядить пять больших лодок. Представляете? Где же взять столько гребцов?

Мы ответили, что можем очень быстро научиться грести, но Ирина сказала, что надо сперва научиться, а потом уж строить всякие планы. Тогда мы снова заговорили о походе к горному озеру.

— Ведь для этого ни лодок, ни гребцов не надо! — доказывал Ирине Миша. Но, сколько мы ни нажимали на неё, она всё-таки не назначила дня похода и даже не дала обещания, что поход обязательно состоится. То есть мы почти уже уломали её, но в эту минуту явился Леонид Фёдорович.

— Так… О чём идёт речь?

Ирина объяснила ему. Я предполагал, что он заволнуется, услышав про наши затеи, но он не заволновался, а стал рассуждать.

— Если устраивать такой поход, — сказал он, — то непременно с ночёвкой у озера. Возвращаться в лагерь в тот же день невозможно, пройдя столь большое расстояние.

— Правильно! Конечно! — обрадовались все. — С ночёвкой у озера!

— Да, — продолжал Леонид Фёдорович, — в этом надо заранее отдать себе отчёт: ночевать придётся у озера, под открытым небом или в пещере.

— Под открытым небом или в пещере… — подхватили мы и радостно переглянулись.

— Но, — рассуждал Леонид Фёдорович, — ночью в горах бывает холодно. Поэтому не обойтись без того, чтобы не развести костёр. Да, надо заранее сказать, спать вам предстоит до самого восхода у костра.

С каждым новым словом Леонида Фёдоровича будущий поход казался всё замечательнее.

— Но ночёвка у костра даёт очень большие шансы на простуду, — неожиданно закончил он, — так как костёр согревает нас только с одной стороны. — И Леонид Фёдорович покачал головой с таким видом, что у меня сердце ёкнуло: не видать нам озера!

— Ну и отвечу я ему сейчас!.. — прошептал сидевший рядом со мной Гера Ивашов, о котором Ирина говорила, что из нас всех он «самый спокойный мальчик». Но только Гера встал, Леонид Фёдорович его попросил:

— Открой-ка рот, Ивашов. Раз уж я здесь, заодно посмотрю: у тебя справа небольшая краснота была.

И, не сказав того, что хотел, Гера разинул рот и сказал: «А-а-а-а!» Потом высунул язык и закричал: «Э-э-э-э!» А закрыв наконец рот, не стал перечить Леониду Фёдоровичу. Или, может быть, пока он кричал «а» и «э», у него из головы вылетело, что он собирался перед этим сказать…

— Мне понятно ваше желание, — Леонид Фёдорович направился к двери, — но ночлег в горах опасен для здоровья.

— Почему же тогда в песне поётся: «Если хочешь быть здоров, то закаляйся»? — спросил Миша. — По-вашему, ведь закаляться не надо…

— Надо, — ответил Леонид Фёдорович. — Только песни пишут поэты, а за тем, чтоб ваша жизнь была хорошо организована, слежу я. — И он ушёл.

6

В последние дни перед волейбольным матчем мы очень много тренировались. Так как других дел нам не предстояло, то мы только и говорили о матче и о том, удастся ли нам победить.

Перед тем как я передал Усачёву, что его включили в сборную, Саконтиков мне сказал очень странную вещь.

— Володя, а Володя! — Саконтиков был чем-то удивлён. — А зачем Усач сухари сушит?

— Сухари? — Я и сам ничего не понимал. — Где же он их, на кухне, что ли, сушит?

— Нет, что ты! — ответил Коля. — Он разложил хлеб на большом таком камне у ограды, за которой виноградник, а сам сидит рядом с книжкой, а солнце припекает, и получаются сухари… Ну зачем ему? — Саконтиков от нетерпения и любопытства даже подпрыгивал немного.

Нас кормили четыре раза в день, вкусно и досыта, тем, кто просил, давали добавку, поэтому я ни за что не мог сообразить, для чего Усачёву сухари. У нас на полдник чуть не каждый день были сдобные булочки.

— Может, тебе померещилось? — спросил я Саконтикова.

Саконтиков оскорбился.

— Честное пионерское под салютом! — выпалил он покраснев. — Мы бабочек ловили и вдруг Тольку Усачёва увидели. Видим, он сухари сторожит, и ушли оттуда…

Я сбегал к забору, отделявшему лагерь от виноградника, но Усачёва там не застал. На плоском камне, нагретом солнцем, никакие сухари не лежали. Я решил, что малыши что-то перепутали.

Когда я сказал Усачёву, что его включили в сборную, он растерялся. Сперва он даже не поверил. А потом улыбнулся и без всякой заносчивости спросил:

— Не врёшь?

— Будь спокоен, не вру.

Тогда он тем голосом, которым и всегда бахвалился, сказал:

— Я не подкачаю! В матче применим новый способ блокировки.

Я припомнил, что, играя с Мишей, Усачёв тоже употреблял непонятные выражения. Мне вдруг стало боязно, что и матч мы можем проиграть.

Однако на тренировках Усачёв очень старался. Правда, у него был недостаток: он не любил пасовок. Если мяч попадал к нему, то он стремился сильным ударом «погасить» его. А стоя на подаче, он слишком красовался. Но зато удар у него был сильный. И, когда за день до матча Гера Ивашов сказал, что опасно Усачёва завтра выпускать на площадку, потому что он задаётся, Жорка Фёдоров ответил:

— Может, он задаётся чуточку, да зато как «режет» и длинный какой!

На волейбольной площадке Усачёва называли длинным без насмешки, а, наоборот, с уважением и даже с завистью.

В нашу сборную вошли Толя Усачёв, Гера Ивашов, Жорка Фёдоров и ещё три человека. Капитаном команды назначили Ивашова. Судить матч должен был начальник нашего лагеря Георгий Борисович.

Георгий Борисович немножко прихрамывает, потому что одна нога у него не сгибается. Он был ранен на фронте. Ему, наверно, лет сорок. Он часто заходит в столовую в белом халате и у всех по очереди спрашивает, довольны ли мы едой, вкусно ли приготовлено. Под вечер он всегда выходит из своего кабинета и направляется к скамейке у дачи младших пионеров.

Малыши сразу его замечают и окружают. Он сажает на здоровое колено Саконтикова или кого-нибудь другого и начинает качать, как дошкольника.

Один раз, я слышал, он спросил:

— Вас новым песням учат? Ну, спойте мне, пожалуйста.

Малыши спели ему. Потом он сказал:

— Я тоже вам могу спеть одну песню, которую вы не знаете. — И запел:

Эх, картошка — объеденье,

Пионеров идеал!

Тот не знает наслажденья,

Кто картошки не едал!

Он спел, засмеялся отчего-то и спросил:

— Что, хорошая песня? — Потом помолчал и сказал — Конечно, она теперь устарела. В то время, когда она на свет появилась, голодновато было, так что картошка, да на костре печённая… До сих пор не забыть!

Кто-то из малышей спросил:

— Георгий Борисович, вы, наверно, эту картошку в походе на привале ели, да?

— Правильно, — ответил Георгий Борисович, — на привале. Макали картошку в соль, запивали водой из ручья, а потом эту песню пели.

— А мы, Георгий Борисович, не едим печёной картошки… — сказал кто-то жалобно.

— Почему не едите?

— Потому что мы в походах не бываем, — ответил из-за моей спины подошедший Миша.

Это было как раз накануне матча.

— Да-а, — протянул Георгий Борисович, — тут ведь такая вещь: в ближний поход идти некуда, в дальний — далеко. — Он улыбнулся: — Учёный человек говорит, от этого похода вся поправка ваша на убыль пойдёт.

— Так это же Леонид Фёдорович, он же… — начал кто-то.

— Эх, если б мог, я бы с вами за милую душу в поход пошёл! — перебил Георгий Борисович. Он постучал пальцем по больной ноге. Потом встал и добавил: — Не горюйте, всё будет! Поправляйтесь пока…

Посмотреть на состязание нашей команды с командой знаменитого Артека пришли местные ребята и отдыхающие из соседнего санатория лётчиков. Капитан сборной Артека, парень ростом не меньше Усачёва, неожиданно преподнёс Гере Ивашову букет маков. Мы, когда готовились к встрече, упустили из виду, что есть такой обычай, и у нас для гостей букета не нашлось.

Георгий Борисович и вожатый Артека — помощник судьи — заняли свои места. Георгий Борисович дал свисток начинать игру.

Первую партию мы быстро проиграли. Гости играли дружно и, главное, так спокойно, как будто нас, «противников», вовсе не было, а они собрались в круг, чтобы просто для удовольствия попасоваться. У них не бывало, чтоб на мяч кидалось сразу несколько игроков. И вообще их игроки, казалось, с места не двигались, а ждали, пока мяч коснётся кончиков их пальцев. В первой партии нам еле удалось счёт размочить. Но во второй партии мы сумели подтянуться. Артековцы решили, наверно, что им всё равно ничего не грозит, и начали бить по мячу как попало. Но, увидав, что счёт стал в нашу пользу, они сразу засуетились. Их капитан запричитал:

— Активнее, ребята, активнее!

— Дожмём их, орлы! — обратился к нашим Гера.

Георгий Борисович засвистел и приказал:

— Отставить разговоры!

— Удалю с поля! — добавил вожатый Артека.

Георгий Борисович и его помощник находились на разных концах волейбольной площадки и каждую минуту просвистывали её насквозь.

Артековцы с большим трудом сравняли счёт.

При счёте 13:13 к ним перешла подача, но всё равно наш боевой дух был выше. Мы могли выиграть, это точно.

И тут-то Усачёв не взял мяча, который шёл ему прямо в руки. Этот мяч отбил бы любой начинающий. А Усачёв вдруг замер, словно боясь пошевельнуться. И он действительно боялся пошевелиться, потому что какой-то человек навёл на него фотоаппарат и приготовился щёлкнуть затвором. На глазах у всей нашей команды Усачёв застыл с поднятыми кверху руками и опустил их только через секунду, когда мяч упал к его ногам, а фотограф опустил аппарат.

Георгий Борисович даже не сразу объявил:

— Сет-бол! — Он, как и все, тоже оторопел.

Следующая подача Артека была последней. Наши гурьбой бросились на мяч, получился двойной удар, и мяч, выброшенный на аут, не спеша, легонько подпрыгивая, покатился по наклонной дорожке к морю. Мы потерпели поражение.

Третью партию и играть не стали. Как бы она ни кончилась, ничего бы не изменилось.

Ребята из Артека пробыли у нас ещё часа полтора, полдничали вместе с нами, а потом уехали. И тогда в нашей палатке мы окружили Усачёва.

— Ты почему, как памятник, стоял? — крикнул Гера.

— Верно, как статуя прямо! — поддержал Жорка Фёдоров. — Я же рядом был, видел: статуя. Проиграли из-за него…

— Конечно, из-за него! Да если б…

— Тише, ребята, пусть ответит, — перебил Миша.

— Я, ребята, не считаю себя виноватым, — заявил Усачёв. — Я собирался взять мяч и мог взять, и, может быть, так срезал бы, что счёт стал бы…

— Если бы да кабы, да росли бы бобы… Заткнись лучше! — со злостью заорал кто-то.

— Но я не взял, — продолжал Усачёв, не обращая внимания на шум. — Разве я говорю, что взял? А получилось так. Я вдруг замечаю: фотограф нацелился и сейчас меня заснимет. Тут я решил секундочку одну постоять неподвижно, чтоб не испортить снимок.

— Он, значит, о снимке думку имел, — зловеще пояснил Жорка.

— А фотограф, — Усачёв развёл руками, — сделал, понимаете, выдержку секунды на три, и…

— Фотограф виноват, чего там, — сказал Гера.

— Но это был не фотограф… — Усачёв помедлил, — а фотокорреспондент областной газеты. Не мог же я ему испортить снимок! — Он победоносно поглядел на нас.

— Ты кто, знатный человек, что твою фотографию в газете надо печатать? — негромко спросил Миша.

— Не знатный, а только, если он меня захотел снять, зачем я буду снимок портить?

— Не понимает!.. — загудели вокруг Усачёва.

А Гера Ивашов сквозь зубы ему сказал:

— Ну, теперь знай: ни в одну игру тебя не примем, ни в одно дело. Сам по себе будешь теперь.

— А сейчас, чтоб духу твоего здесь не было! — добавил Жорка. — Не мозоль глаза!

Усачёв пошёл к двери вразвалочку, но с очень несчастным лицом. Только что я собирался припомнить Усачёву его слова «применим новый способ блокировки», но неожиданно ехидничать расхотелось.

Когда Усачёв вышел, Жорка, понизив голос, начал:

— Ребята, по-моему, надо ему такую штуку подстроить. Как он после отбоя явится, вы все притворитесь, что спите, а я будто спросонья закричу: «Мяч на игру!» Тогда вы мигом вскакиваете — и к нему…

— Правильно, накостылять, чтоб знал! — сказал Миша.

— Все на одного, да? — спросил я.

— А ты, может, заступиться хочешь? — процедил Жорка.

— Может, и хочу.

— А то к Ирине сходи, к Леониду Фёдоровичу… — прищурился Жорка.

— Может, и схожу!

— Ну, иди! Брысь отсюда! — раздались голоса.

— Скатертью дорожка! — Жорка указал мне на дорожку, лежавшую в проходе между кроватями, по которой минуту назад ушёл выгнанный Усачёв.

Я огляделся: все были против меня. Тогда, не оборачиваясь, я двинулся к двери, а кто-то, не отставая, — за мною следом. Выйдя из палатки, я обернулся: это был Миша.

— Пожалел его, что ли? — спросил он меня.

— Ну, пожалел.

— Нашёл кого жалеть! Девчоночье сердце у тебя!

— Ладно, — сказал я, — у тебя зато львиное!

— Не львиное, — сказал он, — а таких типов жалеть не буду!

— Пожалуйста… ты бы там оставался! — Я кивнул на палатку.

— Я ушёл не потому, что я за тебя, а потому, что я твой друг, понял? — крикнул Миша.

— А чего ты так на Усачёва окрысился? — спросил я нарочно спокойно. — Ты же сам его предложил в команду включить.

— Я предложил, потому что не знал, что он такой… Знаешь, кто из него вырасти может?

— Ну, кто? — спросил я.

— Кустарь-одиночка, вот кто! Что мы сегодня опозорились, ему всё равно. А мне завтра к лётчикам идти, на костёр их к нам приглашать…

— Ничего, — сказал я, — как-нибудь сходишь. И нечего тебе так на Усачёва злиться. Ты ведь сам говорил, что раз уже вёл с дураком воспитательную работу.

— Тот не такой вредный был, — ответил Миша, немного успокаиваясь.

— Усачёв сейчас переживает. — Я почему-то уверен был, что так и есть. — По-моему, хоть и трудно, а мы его трогать не дадим. Я звеньевой и…

— Ладно, — сказал Миша равнодушно, — не нужен он никому. — Потом его, наверно, досада взяла, что я его переубедил, и он добавил: — Тебе бы у девчонок звеньевым быть…

Но на это я не стал обращать внимания.

Вечером, перед сном, когда все собрались в палатке, Жорка окликнул Усачёва:

— Хочешь, приёмчик тебе покажу?

Жорка знал несколько приёмов классической борьбы и японского бокса и часто предлагал их показать, но соглашался кто-нибудь редко. Сейчас Жоркины слова были, по-моему, началом какого-то заговора против Усачёва, потому что все, как по команде, притихли.

— Показать приёмчик? — повторил Жорка, приближаясь к Усачёву.

— Мне покажи! — вдруг сказал Миша.

— Тебе?.. — Жорка, видно, никак не ожидал такого оборота. — Что ж, идёт. Отойдём-ка от стены, — сказал он торжественно. — Так. Стань здесь, около кровати. Герка, отодвинь тумбочку. Теперь поздороваемся, Волошин. Давай руку!

— Держи!

— Раз, два, три! — Жорка сделал резкое молниеносное движение всем телом и покривился от боли.

— Ну, показывай. — Миша стоял неподвижно, слегка расставив ноги, и по-прежнему держал Жорку за руку.

— Понимаешь, ты сейчас должен был упасть, — объяснил Жорка, чуточку обескураженный.

— Так ты бы его раньше предупредил! — посоветовал Гера Ивашов.

Все рассмеялись.

— На ногах, Миша, стоишь крепко, — сказал Жорка Фёдоров покровительственным тоном. — Отпусти руку. — Он помахал в воздухе онемевшими пальцами. — Хочешь, другой приём покажу?

— Ну, давай.

— Обхвати меня покрепче. Вот. А сейчас отпустишь! — И Жорка пальцами обеих рук неожиданно сдавил Мише рёбра.

Однако Миша продолжал прижимать его к себе.

— Слушай, Волошин, отпусти-ка!.. — тяжело дыша, грубовато попросил тогда Жорка. — Руки у него железные, — отдуваясь, сообщил он нам. — А вообще-то, когда я тебе на рёбра надавил, ты от боли, понимаешь, сразу должен был отпустить.

— Так не было боли, — сказал Миша.

— Неважно, должна была быть, — возразил Гера, подражая Жоркиному тону, и подмигнул нам.

— А больше ничего показать не хочешь, Фёдоров? — полюбопытствовал Миша.

— Нет, поздно уж, спать пора, — ответил Жорка и притворно зевнул.

— Утомился! — объяснил кто-то, а все расхохотались, и даже Усачёв несмело улыбнулся. Мне захотелось подбодрить его, но подходящие слова как-то не попадались на язык.

— Ничего, брат… — сказал я.

Усачёв меня понял.

— Нет, мне здесь жизни не будет, — ответил он тихо, — потому что ребята такие…

А на утренней линейке хватились — Усачёва не было. Обегали весь лагерь, но его не нашли.

Начался переполох.

7

Пробовали Усачёва искать рядом, в городке. Но там ни на почте, ни на улицах, ни в парке санатория лётчиков его не было. Первый автобус на Симферополь ещё не отходил, а среди пассажиров, ожидавших отправления, Усачёва не оказалось.

Леонид Фёдорович прежде всего, очень волнуясь, спросил, возможно ли, что Усачёв ещё до отбоя пошёл купаться. Но, когда он узнал, что Усачёв исчез, захватив с собой бинокль, он немного успокоился. Ясно, что идти купаться с биноклем даже Усачёву в голову не пришло бы.

Георгий Борисович сказал, что если к двенадцати часам дня Усачёв не отыщется, то придётся дать телеграмму его родителям и заявить в милицию. Ирина и вожатая девочек пошли по шоссе в направлении Симферополя, надеясь, что набредут на след беглеца. Мы много раз обшарили лагерь вдоль и поперёк. Потом, когда всё уже было обшарено, начали просто без цели слоняться по парку из конца в конец. Встречаясь, все поминутно спрашивали друг друга:

— Ничего не слышно?..

Но слышно ничего не было.

Георгий Борисович подозвал нас к себе и строго спросил, чем мы занимаемся.

— Вы, кажется, намеревались сегодня пригласить на костёр лётчиков? — сказал он. — Так идите к ним. Кто тут у вас из руководства? Ивашов, Волошин? Вот вы и отправляйтесь. Только ненадолго!

Георгий Борисович хотел нам показать, что ничего такого страшного ещё не случилось, чтоб мы могли забывать обо всех своих делах. Но, когда Миша и Гера ушли, мы опять принялись без толку шататься по лагерю. Только новенькие, вновь прибывшие ребята, не участвовали в суматохе.

Скоро из санатория лётчиков вернулся один Гера. Он рассказал, что они с Мишей никого из лётчиков не застали, потому что все были на пляже. Миша остался ждать в гостиной санатория, пока хозяева придут с пляжа, а Гера примчался сказать, чтоб Георгий Борисович о них не тревожился.

В то время как мы с Герой говорили о том, что будет, если Усачёв не найдётся, нас издалека окликнул Саконтиков. Он мчался к нам со всех ног.

— Володя, Гера, а остров-то обитаемый! — кричал он на бегу. Около нас он не остановился, а припустил дальше, вопя что есть мочи. — Остров обитаемый!!

Мы бросились за ним вдогонку, но настигли его только у конторы, где он остановился, крикнул в окно Георгия Борисовича: «Остров обитаемый!» — и упал без сил на скамейку, как гонец из истории древнего мира.

Отдышавшись, Саконтиков сообщил необыкновенную весть. Дело было так. Он шёл с новичками вдоль берега. Кто-то из новичков спросил вожатого, живёт ли кто-нибудь на скалистом острове. Вожатый ответил, что нет, стал объяснять, что этот кусочек суши среди волн возник, наверно, во время очень давнего землетрясения. Только вожатый кончил объяснять, как один новичок показал пальцем на остров, освещённый солнцем, и, заикаясь, сказал:

«Там есть жизнь!»

И тут почти все увидели высоко над морем чью-то мечущуюся от скалы к скале фигуру.

«Человек! — загалдели новички. — А вы сказали, остров необитаемый!»

«Бывает, что дельфины на солнце греются…» — возразил вожатый, но тут фигура на острове вдруг замахала над головой большим белым платком…

— Наверно, это рыбак, занесённый туда бурей, или… Во всяком случае, не дельфин, а разумное существо! — закончил Саконтиков.

— А может быть… не очень разумное! — сказал Георгий Борисович и быстро зашагал к берегу. Мы — за ним. Все, кто был в лагере, тоже спускались к берегу. Мы то и дело натыкались один на другого, так как не смотрели себе под ноги. Никто не отрывал глаз от острова.

Мы прошли мимо пляжа на отгороженную старыми, дырявыми рыбачьими сетями лодочную пристань. Здесь на гальке лежали четыре лодки, которые рассохлись на солнце и, по-моему, никуда не годились. Рядом валялись вперемешку вёсла разной длины.

— Одной лодки не хватает! — сказал Георгий Борисович.

Но ещё раньше, чем мы услышали эти слова, раздался возглас Люды:

— Там Усачёв, ей-богу! Я дальнозоркая, мне видно, это он, балда!..

До этого мгновения я лично очень смутно мог различить человеческую фигуру на острове. А теперь, когда все закричали: «Он, балда! Эй, балда!», фигура поднесла к лицу какой-то крупный предмет, и стало понятно: Усачёв смотрит на нас в бинокль.

Мы стали выбирать лодку для экспедиции за Усачёвым. Все лодки так глубоко врезались в гальку, что спустить на воду одну из них нам удалось только вшестером, напирая на борта. Я подумал, что один Усачёв ни за что не справился бы с такой же посудиной. Я сказал об этом Георгию Борисовичу. Оказалось, что Усачёв уплыл на лодке, которая была только привязана канатом к колышку, то есть на спасательной. И поскольку он сам уплыл на спасательной, то нам теперь почти что не на чем было его спасать. Лодка, которую мы спустили на воду, сразу стала сильно протекать.

— Ну, вот что, — Георгий Борисович обращался ко всем, — на такой барочке путь до острова займёт около часа. Да обратно ещё столько. Надо у соседей наших, лётчиков, глиссер или моторку просить. Кто пойдёт?

— Я! — вызвался я. Мне хотелось поделиться с Мишей последними новостями, о которых он ещё ничего не знал.

— И мы, — сказала Люда. — Я и Смышляева.

Но Смышляева не пожелала идти, а я нисколько не огорчился, и мы пошли вдвоём.

С Людой мы почти не разговаривали с того дня, когда она сказала, что я туго соображаю. Сейчас мне очень хотелось доказать, что я хорошо и быстро соображаю, но мы прошли уже полпути, а случая никакого не представилось. Люда молчала и смотрела не на меня, а в сторону. Мы шагали довольно быстро.

Наконец я кое-что придумал.

— Люда, — сказал я, — идти по спирали — около километра. Чего нам кружить? Пойдём по прямой. Подъём будет крутой, зато сократим путь в пять раз. А?.. Кратчайшее расстояние между двумя точками— прямая, — добавил я для чего-то.

— Хорошо, — согласилась Люда.

Подъём был на самом деле очень крутой, круче, чем я думал. Мы карабкались, немного обдирая себе ноги о колючую, ломкую траву и хватаясь руками за ветки кустарника с шипами. Было бы удобнее взбираться на четвереньках, но при Люде, конечно, я не мог этого сделать. Хотя здание санатория на горе было очень близко, я боялся, что мы не доберёмся доверху, потому что подъём стал почти отвесный. Был момент, когда я ноги не мог оторвать от земли, чтоб поставить её выше, потому что мне казалось, что от этого я сейчас же полечу вниз. Я оглянулся и увидел, что Люда тоже стоит на месте, держась за какой-то кустик, и, наверно, боится потерять равновесие. Я протянул ей руку, и она ухватилась за неё. Дальше она уже не выпускала моей руки, а я ставил ноги как можно прочнее и, хватаясь левой рукой за колючки с крепкими корнями, правой тянул за собой Люду. Я был рад, что Люде не приходится сжимать в руке ветки с шипами. Она не раскровянила себе ладонь, а расцарапала только ноги. Но тут уж я не мог ей помочь. Хотя подъём был всё такой же крутой, а я не только сам взбирался, но и Люду тащил, мне почему-то стало легче и веселее. Я чувствовал себя очень бодро, и мы скоро добрались до ровного места. Перед нами было трёхэтажное серое здание из камня-ракушечника. Но оно стояло за сплошным забором, которого снизу совершенно не было видно. Перебираться через этот очень ровный забор даже я не взялся бы, не говоря о Люде.

Идти вдоль забора к входу нельзя было, так как забор подступал углом к самому обрыву, и завернуть за угол мы не могли. Пришлось спуститься вниз. Спустились мы благополучно, только мне на штаны и Люде на юбку налип репейник. По-видимому, мы спускались не там, где поднимались, потому что, когда мы лезли вверх, репейник за нас не цеплялся.

Мы попытались отодрать репейник от одежды, но оказалось, что в Крыму он на редкость въедливый, и мы не стали на него тратить время.

После этого мы отправились в санаторий лётчиков спиральной дорогой. Я боялся, что Люда будет на меня сердиться за то, что я предложил идти по прямой. Но она мне ни слова в упрёк не сказала, а, наоборот, развеселилась и рассказала, как она по ошибке привела своих одноклассниц не в ту мужскую школу, в которую их приглашали на вечер, а совсем в другую. Между прочим, она спросила, какой номер у моей школы, а я спросил, какой номер у её школы. Выяснилось, что мы учились шесть лет совсем недалеко друг от друга. Я сказал, что осенью наши школы сольют в одну и что, может быть, мы начнём учиться в одном классе. Люда ответила, что это будет здорово.

Так мы разговаривали, пока не дошли до здания санатория, и за всё время я даже ни разу не вспомнил, что Усачёв-то сидит на острове один-одинёшенек и грызёт сухари.

У входа в санаторий мы столкнулись с Мишей. Миша нёс под мышкой большой свёрток из газеты. Он очень удивился, увидя нас.

— Что это у тебя? — спросил я.

— А вы здесь зачем? — спросил он.

— Чур, отвечать по порядку, — сказала Люда.

— Образцы горных пород для коллекции, — ответил Миша.

— Нас послали просить моторку или глиссер для Усачёва, — ответил я. — Где ты достал эти образцы?

— Для Усачёва?! А где он?

— Да, ты ведь не знаешь ничего! На острове.

— На острове?!! — Миша рот раскрыл. — Как же я его…

— Что ты его? — спросила Люда.

— Ничего. Я не думал, что он на острове.

— А кто же думал? — сказал я. — Но всё-таки он там.

— Подождите-ка здесь, — велел нам Миша.

Он вошёл в дом и через несколько минут вернулся с тремя мужчинами в одинаковых пижамах — наверно, это были лётчики — и ещё одним мужчиной в белом костюме, который оказался директором санатория.

Миша познакомил нас с лётчиками, теми самыми, которые обещали прийти на костёр, а директору мы передали просьбу Георгия Борисовича. Директор ответил, что их моторка сейчас в ремонте, а глиссер он может сейчас же предоставить в распоряжение нашего лагеря. Он сам проводил Люду, Мишу и меня до лётчицкого пляжа, рядом с которым находился маленький пирс, и приказал мотористу доставить нас в лагерь. На глиссере мы, казалось, летели над водой и за одну минуту долетели до лагерной пристани. Здесь мы сошли на берег. У моря по-прежнему толпился весь лагерь, наблюдая за передвижениями Усачёва на острове.

Георгий Борисович и Ирина сели в глиссер. И вскоре скрылись из виду: они почему-то обогнули остров, — наверно, причалить со стороны берега было нельзя. Но прошло совсем немного времени, и мы опять увидели глиссер — теперь он стремительно приближался к берегу. А над ним, как эскадрилья на параде, летели, соблюдая строй, чайки.

Усачёва встретили с таким шумом, как будто он открыл новую часть света. Конечно, с приветствиями никто не выступал и воздавания почестей тоже не было, но зато смех вокруг стоял, точно в цирке. На соседних пляжах также царило большое оживление. Множество взрослых теснилось к перильцам, отгораживавшим нашу пристань, наблюдая за высадкой Усачёва.

С биноклем и мешочком сухарей через плечо, Усачёв, немножко горбясь, шёл сквозь расступившуюся толпу и охотно отвечал на вопросы о своей жизни на острове. Он виновато улыбался и, по-моему, был счастлив, что возвратился.

Прежде всего его повели в столовую кормить. По дороге он говорил о том, что он переживал один среди моря.

По его словам, очень волнующий момент у него был до того, как мы его заметили: он смотрел в бинокль, и ребята на берегу казались ему очень близкими — до них было рукой подать, а на его крики они головы не поворачивали. Так как Усачёв всё время не отрывал бинокля от глаз, то он даже забыл, что в бинокль смотрит, и поэтому ему было жутко, что ребята совсем рядом, а его голоса не слышат.

На вопрос, зачем он сбежал на остров, Усачёв ответил: «Просто так…» — и вошёл в столовую, а нас туда следом за ним не впустили. Но всё равно мы все были уверены, что Усачёв сбежал, чтобы за него как следует поволновались, и больше ни для чего.

Пока Усачёв наедался досыта, мы принялись за выпуск отрядной стенгазеты. Эту газету мы вывесили в тот же день. В ней было два раздела. Один маленький — спортивные новости (о матче), другой, очень большой, назывался «Географические открытия». В нём была помещена статья, которую сочинили сообща многие ребята и я тоже. Эту статью некоторые девочки даже переписывали, чтобы потом дома показать подругам и знакомым. Люда переписала её для себя и для меня. В статье говорилось вот что:

«Сегодня на рассвете Анатолий Усачёв в лёгкой лодке с одной парой вёсел впервые в истории мореплавания достиг скалистого острова, расположенного вдалеке от торговых и пассажирских транспортных линий.

Открытый А. Усачёвым остров оказался необитаемым. Происхождение его, по мнению исследователя, вулканическое.

Анатолий Усачёв не обнаружил на острове ни флоры, ни фауны.

Анатолий Усачёв заявил нашему корреспонденту, что островом следует называть часть суши, со всех сторон ограниченную водой.

Недостаток провизии (один мешок с сухарями) и отсутствие на острове водопровода не позволили исследователю продолжить свои наблюдения. К тому же морское течение унесло лодку, на которой он пустился в путешествие.

Однако, уже испытывая жажду, А. Усачёв сделал ещё одно важное открытие: в морской воде, омывающей остров, он обнаружил медуз. После этого Анатолий Усачёв ступил на борт спасательного судна и вернулся на континент».

Ирина, улыбаясь, читала нашу газету. Её окружили ребята.

— А что теперь будет Усачёву? — спросил кто-то.

Ирина перестала улыбаться.

— Исключат, — ответила она. — Его отцу уже сообщили, чтоб завтра за ним приехал.

Все молчали, только кто-то из девочек сказал:

— Всё-таки жалко…

А назавтра произошли события, которых никто не ожидал.

8

Мы с Мишей сидели на скамейке в парке, и он показывал мне свои камни.

— Этот вот — сердолик, — говорил Миша, — а этот называется лунный камень, он и правда на луну цветом похож, верно? Про эти я не знаю, что за породы, — так просто отбил, в школе разберутся…

— А где ты их отбил? — спросил я. — Ты так и не сказал вчера.

— Так тогда рядом Людка была, а потом тоже всё время кто-нибудь около был, — ответил Миша. — Понимаешь, никогда б мне этих камней не увидеть, если б… — Миша остановился: к нам быстро подходил Леонид Фёдорович.

В упор глядя на Мишу, он спросил:

— Волошин, ты вчера утром был на острове?

Миша побледнел и твёрдо ответил:

— Был.

Я подумал, что он с ума сошёл: ведь на острове был вовсе не он, а Усачёв. Это всем известно, чего же Миша болтает ерунду!

— Так, — сказал Леонид Фёдорович. — Ещё одно: каким образом ты туда попал?

Миша ещё сильнее побледнел, несколько секунд молчал и наконец ответил:

— Я не могу сказать…

— Ясно! — проговорил Леонид Фёдорович.

Ни о чём больше допытываться он не стал и удалился. Но мне было совсем не ясно, что произошло. То, что я видел, было вроде сна, который может присниться, если очень неудобно лежишь на кровати.

— Как он мог узнать? — будто про себя, спросил Миша, нахмурившись и закусив губу.

— Так ты на самом деле был на острове или нет? — не выдержал я.

— Был. Это, Володька, так получилось. Я когда стал лётчиков звать на костёр, один говорит: «Ладно, мы придём обязательно. А сейчас мы на прогулку едем на глиссере — не хочешь ли с нами за компанию?» Ещё бы не хотелось! И, главное, на острове минералы добыть можно. Мы ещё в горный поход, может, пойдём, может — нет… А тут, думаю, я уже точно камней для коллекции наберу. Я ведь обещание в школе дал, что минералов привезу…

— И вы поехали на остров?!

— Поехали. Молоток специальный даже захватили— у одного там был. Я подумал так: если разрешения сбегать спросить, может, ждать не станут. И потом, Володька, они со мной всё время, как со своим, как с ровней!.. А сказать «пойду разрешения спрошу», посчитали бы: «Ну, малец!» Вот я и…

— Усачёва ты на острове сразу заметил? — перебил я.

— В том-то и штука, — ответил он, — что я его там и в глаза не видел. Мы со стороны моря подчалили, в маленькой бухточке поставили глиссер, потом я по узенькому коридорчику между скалами прошёл немного и начал молотком породу отбивать. Наотбивал — и в глиссер обратно. А на той площадке, где Усач пританцовывал, я и не был вовсе.

— Значит, ты только маленькую часть острова видел? — спросил я.

— Конечно, — сказал Миша. — Я даже не добирался до той части, которая с берега видна. Я в глиссер сел, кататься больше не стал, а попросил, чтоб меня на берег сразу доставили. Они и доставили.

Я посоветовал Мише, чтоб он рассказал Георгию Борисовичу, как всё вышло. По-моему, Георгий Борисович после этого не очень бы рассердился.

— Нет, — ответил он, — я тогда лётчиков подведу.

— Да им ничего не будет! — сказал я.

— Будет, — возразил он. — Я Леонида Фёдоровича знаю, что-нибудь им обязательно будет.

Я поразмыслил немного.

— Им могут только сказать, что непедагогично было брать тебя на остров, а больше им ничего не могут сделать, — решил я.

— Точно, — кивнул головой Миша. — Больше ничего. Людям лечиться надо, отдыхать, а им втолковывать начнут: как же вы да зачем… Думаешь, приятно? Нет, я лётчиков не выдам.

К нам, запыхавшись, подбежал Усачёв.

— Волошин, послушай, это я тебя подвёл! — Усачёв волновался. — Я не нарочно, честное слово!

— Что?.. — Мы удивились.

— Я предполагал, что у меня была галлюцинация, и поэтому рассказал Леониду Фёдоровичу, — продолжал Усачёв.

— Что рассказал? — спросил я.

— Что предполагал? — спросил Миша.

— Я видел тебя на острове, — пояснил Усачёв, — всего одну секунду. Потом ты скрылся за какой-то скалой и совсем исчез. Я считал, что у меня была галлюцинация.

— Как?.. — недоверчиво переспросил Миша.

— Я решил, что ты мне померещился. Я как раз читал недавно, что с теми, которые затериваются на необитаемых землях, случаются галлюцинации.

Я понимал, что Усачёв говорит правду. Действительно, застав на острове Мишу, он мог буквально остолбенеть.

— Ты бы меня позвал, я б откликнулся, а ты бы и догадался, что я тебе не привиделся! — сказал Миша.

— Я тогда не хотел звать. Я хотел, чтоб обо мне подольше… — Усачёв запнулся, — чтоб, в общем, не знали, где я. А ты потом куда делся?

Миша не ответил.

В тот же день на сборе отряда мы обсуждали проступки Миши и Усачёва. За несколько минут до сбора Мише крепко не повезло. К Ирине пришла её знакомая с почты, та самая, которую когда-то Миша попросил соединить его с Курской областью. Она узнала Мишу, поздоровалась с ним и брякнула:

— Это твой мальчик, Ирина? Он у меня однажды был…

Так что получилось, что у Миши целых два проступка. Но всё-таки Усачёва ругали гораздо больше. Все чувствовали, что он сбежал только для того, чтоб о нём поволновались. Но в то же время к нему относились не так пренебрежительно, как раньше, а лучше. По-моему, играло роль, что он на сборе не задавался. А кроме того, хотя он доставил много хлопот, у некоторых прибавилось к нему уважения, оттого что он сумел один догрести до острова. Но попадало ему от всех здорово.

Мише попадало меньше. Все ведь знали, для чего он забрался на остров. Его не очень осуждали, а Саконтиков, который и сюда пришёл следом за Мишей, даже сказал:

— Миша Волошин совершил очень хороший проступок. Плохой человек никогда не совершил бы такого хорошего проступка! Он хотел подарить своей школе минералы и теперь подарит. Он молодец…

Суровее всех говорила Ирина. Она поставила Мишу и Усачёва на одну доску и назвала их «такими нарушителями, которых мы не можем терпеть».

После сбора все вожатые ушли в кабинет Георгия Борисовича. Говорили, что они там вместе с ним составляют приказ об исключении провинившихся. Все слонялись под окнами конторы, но оттуда голоса не доносились. Видно, никто ни о чём не спорил.

Миши возле конторы не было. Я начал его искать и нашёл в пустой палатке. Он укладывал в чемодан свои камни, каждый по отдельности завёртывая в бумагу. Один продолговатый лунный камень он оставил на одеяле.

— Володька, ты… твоя мать серьги носит? — спросил он.

Я изумился такому неожиданному вопросу, но всё же ответил:

— Носит… У неё с детства уши проколоты. А для чего…

Миша протянул мне камень.

— На, — сказал он. — Ей обточат… ну, мастер какой-нибудь… и будет хорошо. На серьги хватит…

Я обернул камень носовым платком и спрятал в карман. Мы помолчали.

— Знаешь что? Давай адресами меняться, — предложил Миша. — У тебя карандаш есть?

— Подожди, — ответил я, — может, мы ещё в один день уедем! — И побежал в контору.

Я собирался сейчас же, не откладывая ни на минуту, объяснить Георгию Борисовичу, что нельзя равнять Мишу и Усачёва. Миша ведь и после отбоя отлучился, потому что хотел спросить шефа, что сделать, чтоб всем в лагере не было скучно, и коллекцию не для себя собирал…

Но меня не пустили в кабинет. Там сидел с Георгием Борисовичем отец Усачёва, который только что приехал на «Победе». Ребята видели, как он вошёл к Георгию Борисовичу, а вожатые из кабинета вышли.

Потом Ирину позвали обратно. Через несколько минут она сбежала со ступенек крыльца и окликнула Усачёва. Мы окружили её и наперебой спрашивали одно: какой будет приказ.

Ирина не ответила и только бросила подошедшему Усачёву:

— Никуда отсюда не уходи, жди здесь.

— А Волошин как же? А с Волошиным что? — раздались ей вдогонку вопросы.

— Не знаю, на линейке услышите, — ответила Ирина, но все разом по голосу поняли, что Мишу исключают.

— Значит, Волошин хуже Усачёва? — набросились мы на Ирину.

— Тольку из-за отца оставляют! — крикнул Жора Фёдоров.

Ирина обернулась и строго спросила:

— У тебя откуда такие сведения?

— Видите, спрашивает, откуда! — обратился к нам Жорка. — Значит, так и есть… Наверняка Усач останется, а Мишка… Эх!

Жорка сказал это так убеждённо, что ему поверили. И теперь мне припомнились слова: «Усачёв, сын Усачёва». Мы над ними посмеялись тогда, а вот что они, оказывается, значили!.. Нет, такого мы не допустим!

— Айда сейчас всем отрядом к Георгию Борисовичу Волошина защищать! — выкрикнул Жорка.

— Нет, всем не надо, — возразил рассудительно Гера, — лучше трём или четырём человекам пойти.

— Я пойду, — сказал я.

— Правильно! — поддакнул Жорка. — А с ним пусть Усачёв идёт!

— Я обязательно! — подхватил Усачёв.

— И говори знаешь что? — велел Жорка. — «Я хуже Волошина! Я хуже, а вы меня не исключаете…»

— Ладно, — сказал Толя, — так и скажу.

В это время на крыльце появился Усачёв-старший, а шофёр в «Победе» сразу включил мотор. Толя бросился к отцу. Отец был одного с ним роста, но намного шире, толще и с лысиной.

Усачёв-старший не поцеловал Толю, а громко сказал ему:

— Я надеюсь, недоразумений больше не будет. Мама шлёт тебе привет и тоже надеется, что недоразумения, Анатолий, не повторятся.

Шофёр распахнул дверцу «Победы», Усачёв-старший сел в машину и уехал.

Толя глядел машине вслед. Я взял его за локоть, и мы направились к Георгию Борисовичу. Перед дверью нас остановила Ирина.

— Георгий Борисович очень устал, — вполголоса сказала она мне, — он иногда бывает вспыльчивый… сейчас сильно сердится на ваш отряд, так что…

Я постучал в дверь, услышал: «Войдите!» — и мы вошли. Я подошёл к столу, а Усачёв остался у двери.

— В чём дело? — спросил меня Георгий Борисович.

— Насчёт Волошина… по поручению отряда… — начал я и рассказал о том, зачем Миша отлучался после отбоя и ездил на остров с лётчиками. Под конец я сказал: — Исключать Волошина — это несправедливость! — Из всей речи, которую я в мыслях приготовил, только эти последние слова я в точности сохранил.

— Несправедливость? — переспросил Георгий Борисович. — Так ты сказал?

— Так, — ответил я. — И её быть не должно.

— Вот как, — проговорил Георгий Борисович в раздумье. — А отряд на нарушителей дисциплины влиял?

— Отряд тоже виноват, — сказал я.

— Ах, «тоже»? — Георгий Борисович покачал головой. — Понятно… Ну, а ты что? — вдруг обратился он к Усачёву.

— А я хуже Волошина, — сейчас же отозвался Усачёв, как велел ему Жорка.

— Возможно, — спокойно согласился Георгий Борисович. — И что же?

— Я хуже Волошина, — повторил Усачёв и от себя добавил: — Если его исключите, то мне нельзя здесь оставаться, потому что я больше него виноват.

— Ясно, — сказал Георгий Борисович. — А с чего ты взял, что сам в лагере остаёшься? — Он пристально посмотрел на Усачёва.

— Я?.. А разве… — Усачёв растерялся. — Не знаю, с чего… Только Волошина не надо…

— Его мы и не собираемся исключать, — твёрдо проговорил Георгий Борисович.

От радости я вскочил со стула и чуть не заплясал.

— Вот здорово! — вырвалось у Усачёва.

Георгий Борисович поглядел на его очень довольное лицо и тоже сказал: «Здорово!» — не знаю, насчёт чего.

— А с Усачёвым как будет, Георгий Борисович? — спросил я.

Начальник лагеря повернулся к Усачёву:

— Я сказал твоему отцу… — Георгий Борисович помедлил немного, — что, наверно, ему придётся тебя отсюда забрать. Но, прежде чем решить окончательно, я хотел с тобой потолковать.

Усачёв опустил голову.

— Немного мы уже поговорили, — продолжал Георгий Борисович, — а теперь вот что: сам ты чего больше хотел бы, вернуться домой или остаться здесь?

Усачёв покраснел и пробормотал:

— Не знаю…

Я уверен, что он хотел остаться, но из-за самолюбия ответил так.

— Не знаешь сам? Та-ак, — протянул Георгий Борисович. — А тяжёлая с вами работка, не находишь? — обратился он ко мне.

— Конечно, — сказал я вежливо.

— Значит, сочувствуешь?.. Ну, позови ко мне Волошина.

Я бросился было за Мишей, но вдруг сообразил, что в разговоре нечаянно выдал лётчиков.

— Георгий Борисович, обещайте мне одну вещь, — попросил я.

— Какую?

— Что лётчикам ничего не будет.

— Так ты их тоже оберегаешь?

— Нет, — признался я, — их Волошин…

— Ну, позови его, — приказал Георгий Борисович.

— А лётчики…

— Марш за Волошиным!.. Будут спать спокойно…

Усачёв остался с начальником, а я пулей вылетел из кабинета и понёсся за Мишей. К счастью, он был рядом.

Миша, Усачёв и Ирина пробыли в кабинете Георгия Борисовича с полчаса. Мы ждали их у конторы. Наконец, они появились. Миша прежде всего сообщил:

— Ребята, у нас скоро поход настоящий будет!

— А ещё раньше выговор, — добавила Ирина.

— Ага, — сказал Усачёв, — нам с Мишей строгий, а отряду — обыкновенный…

— Володька, Усач, идея есть! — Миша отвёл нас в сторону. — Давайте к костру…

Он не договорил. Заиграл горнист, и мы побежали на линейку получать выговор.

МОРСКОЙ ДЕСАНТ

1

В час послеобеденного отдыха вожатые лагеря собрались в кабинете начальника для необычного и очень секретного совещания. Старший вожатый Коркин должен был познакомить их с планом завтрашней военной игры пионеров.

— Все ли здесь? — спросил Коркин, занимая место во главе длинного стола, покрытого красной, спадавшей до пола материей.

— Все, — ответила вожатая Марина, — кому положено.

— У стен нет ушей?.. — деловито поинтересовался Коркин.

— В соседних комнатах никого, — сказала Марина. — И они заперты.

Коркин сделал паузу.

— Итак, — сказал он, — прежде всего: ребята делятся на «синих» и «жёлтых»…

И началось совещание, о котором ни «синие», ни «жёлтые» так никогда и не узнали.

2

Доклад Коркина затягивался. Пока старший вожатый говорил о том, что «синие» наденут синие безрукавки, а «жёлтые» — жёлтые, да о том, что «синие» будут в обороне, а «жёлтые» — в наступлении, всё шло гладко. Но, когда он перешёл к плану игры, его начали перебивать.

— Ход событий предлагаю следующий. — Коркин разложил на столе карту. — Рано утром «жёлтые» во главе с Аркашей Голубовым уйдут к подножию горы, откуда через несколько часов начнут наступление. В качестве наблюдателя с ними буду я…

— Просто непонятно! — вмешалась Марина. — Это что, для шутки? Аркашик Голубов — во главе! Ты видел хоть раз, чтоб он у ребят в каком-нибудь деле был главой?

— Я объясню потом, а сейчас буду продолжать, — сказал Коркин, но, секунду помолчав, всё-таки добавил: — Голубов — дисциплинированный пионер.

— Ещё бы! Ему очень легко быть дисциплинированным, потому что он паинька! — выкрикнула Марина.

Коркин не обратил внимания на эти слова.

— Что касается «синих», — продолжал он, — то они займут оборону в кустарнике, на возвышенности, у дороги, ведущей к детской технической станции. Командиром «синих» назначим Геру Ивашова, а…

— Вот это правильно! — опять подала голос Марина. — Что верно, то верно.

— …а наблюдателем штаба игры у них будешь ты, Марина, — закончил Коркин. — Подхожу к главному, — снова заговорил он. — Цель игры для «жёлтых»— захват детской технической станции. Цель «синих» — удержать станцию в своих руках. Через четыре часа после начала игры «жёлтые», проведя разведку, начнут наступление по дороге к станции. «Синие», понятно, приготовятся к отпору. Однако исход игры решится не здесь, а в другом месте… — Коркин сделал паузу и подошёл к распахнутому окну, из которого было видно море.

По всей линии горизонта застыли тяжёлые тучи, похожие на огромную горную цепь. И заходящее солнце не окунулось сегодня в море, а скрылось за этой призрачной горной грядой. Так что море не казалось сейчас безграничным.

Прибоя совсем не было. И на несколько вечерних часов Чёрное море превратилось в тихое горное озеро, гигантское, но не бескрайнее.

— Исход игры, — продолжал Коркин, — решит морской десант. Большая лодка с двенадцатью «жёлтыми» — я поплыву с ними — неожиданно причалит к пляжу, где никого не будет. Оттуда десант двинется к станции, захватит её, и «жёлтые» победят.

— Постой, ещё ничего не известно, — возразила Марина. — Мы выставим на пляже у причала охрану и там посмотрим, двинется ли ваш десант к станции…

— Никакую охрану вы не выставите! — категорически ответил Коркин. — И не вздумай ребят надоумить! Десант должен быть неожиданным и пройти по незащищённому пути, иначе… Ты только представь, что было бы, если б «жёлтые» и «синие» столкнулись лоб в лоб?!

— Ух, и заваруха была бы! — воскликнул один из вожатых и тут же смолк.

— В том-то и дело! — сказал Коркин.

— Ладно… Но для чего играть, если конец… если всё известно заранее? — не сдавалась Марина.

— Это тебе известно, — ответил Коркин, — а ребятам ничего не известно. Для них всё будет неожиданно, и конец особенно. После победы «жёлтых» все пойдут на парад на костровую площадку. — Коркин положил карту в папку и завязал тесёмки.

Все молчали.

— Что ж, тогда на линейке оповестим об игре, а потом ознакомим каждую воюющую сторону с её задачей, — заключил Коркин.

3

Серёжа Машин попал в отряд «синих», которым командовал Гера Ивашов. Серёжа был очень рад и тому, что сможет участвовать в предстоящей военной игре, и тому, что его начальник — Гера Ивашов.

Недавно, когда пионеры лагеря отправились в поход, Серёжа, простудившись, слёг в изолятор. И так бывало очень часто в его жизни и раньше, до лагеря. Как раз накануне экспедиции юных краеведов, в состав которой его включали, или нового спектакля в детском театре, на который собирались идти всем классом, или другого долгожданного события Сергей начинал отчаянно чихать либо кашлять, и его укладывали в постель. Болея гриппом, он читал приключенческие книги.

Ему хотелось быть таким, как волевые люди в этих книгах: играть скулами, сжимать сильные челюсти и бросать на окружающих властные взгляды. Но скул, как ему казалось, у него не было вовсе, а когда он сжимал челюсти, этого никто не замечал. У него были такие пухлые щёки, что за ними не обозначались челюсти, и в этих щеках появлялись совсем немужественные ямочки, если Сергей улыбался. Ямочки очень нравились матери и её подругам, а его самого приводили в отчаяние. «Немужественный, незакалённый!..»— думал он о себе и, охваченный желанием начать закаляться тотчас, не теряя ни секунды, вдруг вскакивал с постели и босиком бежал отворять заиндевевшую форточку…

Услышав о военной игре, Серёжа Машин несколько раз осторожно глотнул: горло не болело. Значит, он будет завтра здоров. Хорошо бы, Гера Ивашов поручил ему какое-нибудь особое задание!..

4

Ранним утром «синие» были разбужены сигналом боевой тревоги. Они выстроились возле детской технической станции, и Марина торжественно зачитала им приказ. После этого Гера Ивашов скомандовал: «Шагом марш!» Колонна двинулась строевым шагом, чтобы уже через пятнадцать минут занять оборону на дальних подступах к ДТС. Через двадцать пять минут начиналась игра, так что можно было сразу же ожидать наступления «жёлтых». А «жёлтые» ещё на рассвете ушли куда-то к подножию горы, где разбили свой боевой лагерь.

Сначала «синие» шли по шоссе. Впереди — барабанщик и горнист, за ними — по четыре в шеренге — остальные. У каждого за плечами подпрыгивало в рюкзаке солдатское снаряжение: кружка, котелок, ложка. А в арьергарде шагали двое «синих» без рюкзаков и несли за ручки большой медный котёл, стараясь в то же время не сбиться с ноги. И, должно быть, у всех был строгий, подтянутый вид, потому что попавшиеся им на пути загорелые малыши крымчане, заметив их, раскрыли рты и, всё забыв, побежали следом за отрядом так, словно он был частью Советской Армии…

Когда малыши отстали, Гера Ивашов сказал:

— Если так идти, о нашем расположении потом разведка «жёлтых» от кого-нибудь узнает. Опросят мирных жителей и узнают… — И Гера Ивашов приказал свернуть с шоссе на узенькую тропинку, по которой пришлось гуськом карабкаться вверх.

Тропинка непрерывно петляла и становилась всё круче, земля вырывалась и сыпалась из-под ног.

— Не отставать! — вполголоса командовал Гера. — Мы не можем терять время! — И размахивал огромным трещоточным пулемётом, сколоченным в ДТС по случаю военной игры.

Только теперь, когда они свернули с шоссе и Гера стал отдавать приказания вполголоса, Серёжа Машин ощутил, как непохож стремительный марш, в котором он участвует, на обычную экскурсию или поход. Они продвигаются укрытой от глаз тропой, а впереди сражение!..

Серёжа посмотрел на Геру, который с ним поравнялся: тот шёл так легко, будто и не было подъёма в гору, будто ничего не весил громоздкий пулемёт. И Серёжа почувствовал гордость за своего командира. Ему захотелось как можно скорее отличиться, совершить такой смелый поступок, после которого Гера сказал бы фразу, не то придуманную только что, не то прочитанную когда-то Сергеем:

«С такими боевыми друзьями, как Машин Сергей, не страшен никакой враг!»

Серёжа ещё совсем не представлял себе, чем заслужит такую похвалу, но ясно видел лицо командира, который при других бойцах скажет о нём эти слова.

…Наконец «синие» пришли на позиции. Они закрепились в густом кустарнике по обеим сторонам дороги.

Отсюда, с возвышенности, обозревалась метров на сто и сама дорога, по которой могли приблизиться «жёлтые», и огороженные плетнями виноградники справа, и почти голое пространство слева, поросшее лишь ломкой сухой травой, репейником да полынью.

После того как все замаскировались, а трещоточный пулемёт направили на дорогу, Гера Ивашов негромко спросил:

— Есть добровольцы в разведку идти?

Добровольцами вызвались идти все, кроме одного мальчика, по фамилии Сахаров, который сказал, что на него иногда вдруг «нападает смех» и из-за этого он в разведке может нечаянно себя обнаружить. Гера поинтересовался, в какие моменты на него «нападает смех», и Сахаров ответил, что только в самые серьёзные, например, когда он стоит у доски или беседует с завучем. Тогда Гера распорядился, чтобы при появлении неприятеля Сахарова немедля эвакуировали в тыл. И, отдав это приказание, Ивашов посмотрел на стоявших возле него «синих» тем решительным и властным взглядом, которым в жизни ещё никого не удавалось окинуть Серёже Машину, сколько он ни старался.

— Кто умеет ползать по-пластунски? — отрывисто осведомился Гера Ивашов.

На этот вопрос откликнулись лишь двое «синих». Остальные молчали понурясь: ясно было, что их не пошлют в разведку. Пластуны получили от Геры боевое задание и покинули позиции.

— Остальным вести наблюдение за местностью! — приказал после этого командир.

Серёжа Машин, как все «синие», сначала проводил взглядом разведчиков, которые ползли, почти не отрываясь от земли, а потом стал следить за пустынным пространством перед собою. И ему было жаль, что не он скрылся сейчас из виду, что не его будут теперь нетерпеливо дожидаться… Ведь он сумел бы — конечно же, сумел бы! — пробраться к «жёлтым», он бы всё приметил и намотал на ус! А потом, появившись внезапно в расположении своих, доложил бы коротко, спокойно и молодцевато, что нужные сведения добыты…

В это время Серёжа услышал, как Гера Ивашов громко произнёс его фамилию. Он обрадовался, но командир тут же выкликнул и Сахарова, и у Серёжи почему-то сердце упало от такого соседства. Однако в ту секунду он всё-таки не предвидел, до чего обидное, небоевое, а к тому ж ещё и хлопотливое дело достанется на его долю. Ему и Сахарову велено было оттянуться на двести метров от передовой линии и там приняться за приготовление обеда для всех. Серёжа открыл было рот, чтоб возразить, но Гера Ивашов отчеканил:

— Выполняйте!

И они побрели выполнять.

5

Витя Сахаров сидел на бугорке земли вышиною с садовую клумбу перед холмиком картошки, которую ему предстояло почистить. Он переводил тоскливый взгляд с длинного ножа, лежавшего у него на коленях, на высокий холмик и набирался решимости начать… Впрочем, момент, по-видимому, не казался Сахарову уж очень серьёзным, потому что смех на него пока что не «нападал».

Серёжа Машин стоял на цыпочках в нескольких шагах от Вити, перед большим медным котлом.

В этот котёл сжалившаяся над Серёжей вожатая Марина — наблюдатель штаба игры — насыпала столько крупы, сколько нужно было, и только после этого дала Серёже ложку, длинную, как сабля, сказав:

— Мешай, пока не закипит, а потом — ещё часок. — После чего Марина отправилась наблюдать за событиями на фронте, на прощание добавив: — Дело твоё, Серёжа, нетрудное, пустяки…

Но это оказались не пустяки.

Котёл стоял на двух камнях. Между камнями горел хворост. Серёжа должен был то и дело подкладывать новые порции. В то же время ему приходилось мешать кашу, стоя на цыпочках и с трудом доставая до дна котла. Что и говорить, было жарко. Но дальше— больше! Каша начала кипеть. Теперь она пузырилась, клокотала, пар шёл от неё клубами, и Серёже подумалось, что, возможно, каша иногда убегает, как молоко, а Марина просто забыла сказать ему об этом…

Сергей, тяжело дыша, всматривался в кашу, которую застилал пар. Пар превращался на его лице в капельки тёплой воды. И для того ли, чтобы получше осветить эту картину, или ещё зачем-нибудь из-за белого облака, рыхлого и медленного, выглянуло солнце и начало палить изо всех сил. На лбу у Серёжи выступил пот и смешался с паром. Но и в эту минуту он мечтал и фантазировал.

«Вот, — думал он, — придут наши во время передышки пообедать. Поедят и скажут мне: «Вкусно готовишь!» А разве этим я хотел прославиться?..» Тут Серёжа отрицательно замотал головой, будто не сам он себе, а кто-то другой ему задал такой вопрос. И совсем неожиданно для себя Серёжа проговорил со злостью и так громко, как вовсе не положено вблизи от передовой:

— Не нужна мне слава поварская, а нужна мне слава боевая!

При этом возгласе Витя Сахаров выронил недочищенную картофелину, которая покатилась под уклон, по направлению к Серёже.

— Что ты спросил? — полюбопытствовал Сахаров, охотно отвлекаясь от кухонной работы.

Смущённый Серёжа не ответил. Тогда Витя снова взял в руки нож и повернулся к Машину спиной. Это тотчас повлияло на Серёжу. У него и раньше уже мелькала мысль о том, чтобы без приказа, тайком, пойти в разведку. Но тогда это сразу заметил бы Витя, заинтересовался бы, куда он собрался…

Теперь же Витя на него не смотрел.

Серёжа помешал на прощание ложкой в котле, вытер мокрое лицо и гигантскими скачками спустился по отвесной тропке к просёлочной дороге. Эта узкая, неасфальтированная дорога, по обе стороны которой метрах в двухстах отсюда занимали оборону «синие», впадала в широкое шоссе, — оно и вело к расположению «жёлтых». Но, прежде чем добраться до «жёлтых», предстояло миновать линию обороны своих, а это — Серёжа вдруг сообразил — невозможно было сделать незаметно. Он остановился, задумавшись, посреди дороги и вздрогнул от окрика.

— Жить надоело?! — В двух шагах затормозил пикап.

Шофёр распахнул дверцу и высунулся из кабинки.

— Голову напекло? — осведомился он всё ещё грозным голосом, но глядя на растерянного Серёжу уже не так яростно.

— Извините, пожалуйста, — пробормотал Серёжа и, как учила его в раннем детстве мать (виноват перед человеком — смотри ему в глаза!), в упор посмотрел на шофёра.

Тут обнаружилось, что шофёр совсем молодой парнишка, и Серёжа почувствовал себя бодрее.

— Подвезти?.. — спросил парнишка без всякой свирепости.

Подвезти?.. Вот это идея! Он промчится мимо своих позиций, он, если машине по пути, достигнет боевого лагеря «жёлтых» за несколько минут! Останется только дойти обратно к своим!

Серёжа поспешно забрался в кабинку. Через минуту они проскочили тот участок дороги, на который был направлен трещоточный пулемёт. Серёжа на несколько мгновений закрыл лицо руками, но и без этой предосторожности его вряд ли кто-нибудь успел бы узнать.

— Из лагеря? — спросил шофёр.

— Ага. Наши на экскурсию ушли, а я догоняю… — Серёжа постарался улыбнуться как можно простодушнее.

Шофёр не должен был и подозревать, что оказывает услугу разведчику «синих».

Но шофёр не стал больше ни о чём расспрашивать попутного пассажира. Наоборот, он сам стал ему рассказывать о дороге и о встречных.

— На этом вот месте в один день две машины гробанулись, — сообщил шофёр, как раз на этом месте сняв зачем-то руки с руля. — Такой отрезок. Как услышим, кувырнулся кто-либо, уже знаем: здесь.

Он засвистел. Серёжа, не зная, что сказать, поцокал языком.

— Видишь, друг стоит, — снова заговорил шофёр, указывая на милиционера возле мотоцикла, прислонённого к стене. — Это такой друг, что, если у тебя фара мигает, он тебе талон сменит и удушит безо всяких…

— Жуткий тип, — заметил Серёжа, чтобы поддержать разговор.

Шофёр кивнул.

— Его имеем позади, теперь, товарищ, газанём! — объявил он весело и, выплюнув в окно недокуренную папироску, действительно увеличил скорость. Да так увеличил, что тотчас обогнал грузовик и на повороте чуть не задел бородатого старика в белом костюме, который, шарахнувшись к обочине, крикнул:

— Лихач! Штрафовать надо за такую езду!

— Красную шапку сперва надень! — отвечал шофёр, притормаживая ради этой реплики. — Тогда взыщешь!

Они помчались дальше. Серёже за эти несколько минут очень понравилась быстрая езда, а также независимая манера шофёра объясняться с прохожими, хоть он и не разобрался, для чего было встречному старику надевать красную шапку. И, прощаясь с новым знакомым, после того как увидел из окна раскинувшийся внизу, почти у берега, боевой лагерь «жёлтых», Серёжа благодарно ему сказал:

— Большое спасибо! Дальше я теперь сам… Приезжайте к нам, пожалуйста, в воскресенье на костёр, а? — Вообще говоря, никто не уполномочивал Серёжу Машина приглашать кого-либо на лагерный костёр, но восторженное чувство к шофёру искало немедленного выхода.

Шофёр пообещал «заскочить» на костёр, если выберется свободное время, и Серёжа остался один на шоссе. Отсюда, спрятавшись на всякий случай за пирамидальным тополем, он несколько минут с бьющимся сердцем озирал территорию «жёлтых». Наблюдательный пункт был на редкость удобным. «Жёлтых», рассевшихся на поляне, при Серёжином остром зрении можно было хоть пересчитать. Они же его снизу едва ли могли приметить.

Пересчитывать «жёлтых» Серёжа не стал. Он только определил на глаз, что они все в сборе и, значит, ни крупных, ни малых сил к фронту пока не придвигают.

С этим известием, которое, как-никак, имело цену, Серёжа опрометью понёсся по дороге назад к своим позициям, изредка вспоминая о том, что разведчику надлежит маскироваться и опускаясь в такие моменты на четвереньки.

На бегу он представлял себе, как принесёт сейчас важные сведения о «противнике» и как командир с заместителем простят ему всё. Или, лучше, не простят, а скажут так:

«За геройство, проявленное в разведке, наградить Сергея Машина боевым орденом. — И приколют этот орден к его бушлату. — А теперь за нарушение приказа — расстрелять его!» — Прикажут они. И его расстреляют…

И, хотя не было решительно ничего прекрасного в том, чтобы глупо умереть в солнечный летний день, да ещё в самом начале своей жизни, сердце Сергея упоённо замерло, когда он вообразил себе эту сцену.

Впрочем, он не выдумал, а скорее, вычитал это. Ведь нечто очень похожее происходило в одной из его любимых книг на французском фрегате…

Но не произошло, разумеется, ничего похожего, когда Серёжа предстал наконец перед Герой Ивашовым.

6

После того как пластуны, посланные Герой в разведку, вернулись и о чём-то ему доложили, командир пошёл в тыл, чтобы проверить работу хозяйственной команды. Здесь он застал только Сахарова, который доложил, что Машин исчез, а картошка начищена. Гера зачерпнул кашу га котла, под которым давно уже потух огонь, и неторопливо отправил в рот полную ложку. По-видимому, эта минута показалась Сахарову очень серьёзной, так как он внезапно рухнул на землю, точно подпиленный, и захохотал, дрыгая ногами и вскрикивая. Гера Ивашов несколько раз глотнул, затем сплюнул и произнёс:

— Паршиво!

Взглянув на Сахарова, он добавил:

— Встать!

— Что же теперь делать, товарищ командир?.. — спросил Сахаров, вскакивая.

— Придётся есть, — ответил Гера, подумав. — Больше-то кормить наших и нечем. Нашёл кого назначить кашеваром! — вслух выругал он себя и зашагал на передовую.

На передовой он объявил, что обед готов, и повёл половину бойцов подкрепиться горячей пищей, наказав своему заместителю обо всём, что бы ни случилось, немедленно доносить ему.

Придя на лужайку, посреди которой высился на камнях котёл, все сели в кружок. Нарезали хлеб. И каждый получил по котелку горячей гречневой каши. Одновременно несколько ребят зачерпнули ложками кашу и…

— Ой, горькая до чего! Сгорела совсем! Невозможно есть! — наперебой восклицали «синие».

— Это я виноват, — внятно проговорил Гера.

— Как же… ведь… — начал Сахаров и, смолкнув, вместе со всеми принялся было за кашу.

Но Гера, видно, распробовал как следует Серёжино варево:

— Лучше хлеб да вода, чем такая еда! — сказал он. — Бросьте, ребята!

Все, охотно отставив котелки, стали жевать хлеб.

К обедающим подбежал вестовой.

— К нашим позициям приближается лазутчик «жёлтых»! — выкрикнул он волнуясь. — Его ещё на дальних подступах заметили, не маскируется совсем.

Все немедля поднялись на ноги.

— Один лазутчик? — спросил Гера Ивашов.

— Один, — подтвердил вестовой.

— Передай: как его возьмут в плен, пусть сразу приведут сюда, — приказал командир. — Выполняй!

— Есть! — отозвался вестовой, но не успел даже приступить к выполнению, так как в сопровождении двух конвоиров показался Серёжа Машин.

— Продолжать обед! — приказал Гера и, не найдя для пояснения более взрослого слова, тихо добавил: — Понарошку…

При общем молчании Серёжа коротко, звонко и почти так торжественно, как собирался, доложил командиру о результатах разведки. Дальше пошло не по плану: Гера не приколол ордена к груди Сергея и не приказал поражённым «солдатам» расстрелять его.

— Дурак ты! — только и сказал ему командир. — Взять под арест! — Он едва заметно улыбнулся и добавил: — Но сначала накормить его!

И тут, как ни странно, Серёжа почувствовал, что не прочь поесть. Да, несмотря на разочарование, которое он перенёс минуту назад, и так обидно звучавшие в устах Геры слова «дурак ты», ему всё-таки хотелось пообедать. Лучше бы ему отшибло аппетит — легко было бы горестно, не поднимая головы, отказаться от пищи. А сейчас было просто трудно оторвать взгляд от Марины, которая с каменным лицом накладывала ему кашу, от ребят, дружно уткнувшихся в котелки.

— Эх, хороша каша! — облизываясь, похвалил Сахаров, и все согласно закивали, зачмокали, а кто-то как будто даже всхлипнул, — видно, от удовольствия.

Услышав слова Вити Сахарова, Серёжа уверился, что каша и в самом деле хороша, что с нею ничего не случилось, и готовно принял похвалу на свой счёт, потому что он ведь, в конце концов, а не кто-нибудь помешивал ложкой в котле…

Отчасти успокоенный, Серёжа взял котелок и поспешно сунул в рот первую ложку. Сидевший рядом Сахаров искоса следил за ним.

— Как уголь! — воскликнул вдруг Серёжа Машин, плюнул и одновременно зажмурился, так что нельзя было понять, попала ему соринка в глаз или он обжёг себе язык. — Как уголь, горькая… — произнёс он уже с открытыми глазами.

— Тише, ты!.. — шёпотом сказал Сахаров, толкнув Серёжу плечом, и громко добавил: — Замечательная каша, тебе как раз с донышка досталось… Остатки — сладки!

Серёжа ничего не понимал. За это ужасное варево его почему-то никто не ругает. Никто не жалуется, все как будто довольны. «Может, она и не горькая вовсе?»— засомневался сбитый с толку Машин и для проверки съел ещё ложку и понюхал содержимое котелка… Нет, сомнения быть не могло.

Серёжа собрался уже с отвращением отбросить котелок, когда до него дошло, что неспроста все молчат. Конечно, они испытывают его — сидят и ждут, будет он расхлёбывать кашу, которую сам заварил, или нет… И тогда Серёжа Машин решил, что ни за что лишний раз не оплошает.

Он повторял мысленно: «Я докажу!» — и, не морщась, глотал такую горькую пищу, какой, пожалуй, и не проглотишь без силы воли. Но Серёже в голову не приходило, что он закаляет сейчас волю. Он бился над одним: как оправдаться перед Герой… Да не только перед Герой — ведь все «синие» о нём знают…

И ему казалось, что лишь суровая воинская дисциплина не позволяет им немедля отблагодарить его за обед.

7

Кое-как подкрепившись, группа «синих» во главе с Герой Ивашовым вернулась на позиции. Пришёл сюда и Сахаров (картошку, которую он начистил, осталась варить Марина), и Машин, с которого Гера строго наказал глаз не спускать.

И вот снова все смотрели на пустынную дорогу, на голое пространство, полого спускающееся к ней. На этом пространстве появилась вдруг коза с привязанной к ноге длинной верёвкой: видно, козе удалось отвязаться от колышка или забора — у неё был теперь очень довольный вид. Она то подпрыгивала, то задумывалась, уставясь в землю, то восклицала «мэ-э!», а «синие», следя за ней, хохотали — они устали в молчании ждать «противника».

Те, кто ещё не обедал, мечтали втихомолку о горячей картошке. И самому Гере Ивашову казалось, что никогда он не увидит перед собой на этом месте никого, кроме козы, и не очутится здесь ни через минуту, ни через час цепь «жёлтых».

Гера думал: почему не наступает «противник»?

А затишье продолжалось. Оно было грозным, теперь стало унылым… Никому не верилось, что придёт час сражения.

«В чём дело?» — доискивался Гера. Он попытался представить себе мудрёный план «жёлтых», но, вспомнив вдруг, что командир у них Аркашик Голубов, решил, что, пожалуй, у «жёлтых» вовсе нет плана — ни хитрого, ни простого. Ведь Аркашик, даже когда в шашки играет, и то не заглядывает вперёд хотя бы на один ход!

«Но, если так, — рассуждал Гера дальше, — какие же действия скорее всего предпримут «жёлтые»? Наверняка они пойдут напролом и, нарвавшись здесь на нашу оборону, потерпят поражение! Да… это если план на самом деле составлял Голубов. А если Коркин?..»

Что же мог изобрести Коркин? И тут Гере пришла в голову мысль, от которой на миг у него стало совсем спокойно на душе: у «жёлтых» нет другого пути к детской технической станции, кроме преграждённого «синими». Позиция «синих» неприступна. А другого пути по суше «жёлтым» не найти, разве что по воздуху…

Всё это как будто было так, но Гера чувствовал тревогу, как на уроке алгебры, когда у него чересчур просто и быстро решалась задача, условие которой математик диктовал с загадочным выражением лица, предвещавшим ловушку. Гера вспомнил лицо Коркина и вдруг понял, что пока что находится в ловушке; решение его никуда не годится.

«Разве что по воздуху, — повторил про себя Гера. — А как? Самолёта у «жёлтых» нет. На воздушном шаре, что ли?» Он вспомнил почему-то, как прошлым летом пускал с ребятами коробчатого змея.

Змей потом хранился у него, так как он его мастерил. А незадолго до отъезда Геры в лагерь кто-то из ребят зашёл к нему, когда его не было дома, взял змея на денёк и больше не вернул. Тогда Гера почти не огорчился, а сейчас ему внезапно стало очень жаль этой потери. Кто мог утащить змея? Он начал перебирать в уме знакомых ребят — не этот, не этот…

Гера мотнул головой — какая ерунда! Знали бы бойцы, о чём он рассуждает, из-за чего пригорюнился… Значит, так: по суше «жёлтым» не прорваться, по воздуху не долететь, и выходит… Мысль как будто опять упиралась в стену, но Гера повернул голову и после долгих минут в первый раз посмотрел не вперёд, а направо. Далеко внизу блеснуло море, и Геру озарило, он вскочил на ноги: по морю! «Жёлтые» могут приблизиться к ДТС по морю! Десант!

Командир «синих» стоял во весь рост, забыв о маскировке.

— Заместителя ко мне! Живо!

И, когда с правого фланга подоспел заместитель, Ивашов сказал:

— Есть опасность, что «жёлтые» высадят морской десант вблизи ДТС. Хорошо, если ещё не прозевали. Я беру двух бойцов и мчим что есть духу на пляж, к лодочной пристани. Может, не поздно. Может, предотвратим. Прими командование.

— Вижу «противника»! — возвестил в это время самый дальнозоркий из наблюдателей.

— Соблюдать тишину! — приказал Ивашов, и слова эти «синие» шёпотом передали друг другу по цепи.

— Так как же… — начал заместитель, но Гера перебил:

— Вы здесь и без меня с ними справитесь. Давай двоих бойцов, без которых обойдёшься… Ну, кого?

— Сахарова и Машина, — ответил заместитель, не помедлив ни секунды.

— За мной! — бросил Гера Ивашов этим «синим».

— Постой… Ты почему… донесение разве получил? — прошептал Гере вдогонку заместитель.

Командир на бегу обернулся, постучал пальцем по лбу и прощально махнул рукой.

8

Они бежали к лодочной пристани напрямик, отвесными тропинками. Десятки покрывавших тропинки камешков, точно мячики, вприпрыжку сопровождали их, а иногда даже и обгоняли.

У входа в ДТС Гера, Серёжа и Сахаров притормозили. «Противника» не было и следа. Они перевели дыхание. Командир зашёл в комнату физического кружка и снял висевший на стене бинокль. После этого все трое мимо больших брезентовых палаток, похожих на летние цирки, спустились к лодочной пристани.

Только здесь могли высадить десант «жёлтые». Причалить к берегу в другом месте было просто опасно: мешали большие подводные камни. И это Гера учитывал. Но вместе с тем он понимал, что ялик с бойцами может и не причалить к берегу. Неожиданно появившись из-за мыса, ялик остановится в двадцати метрах от берега, а «жёлтые», если море спокойно, мгновенно достигнут берега вплавь. Как быть тогда? На это Гера отвечал себе так: «Противник не должен появиться неожиданно. Ведь у меня есть бинокль. На тот случай, если десант попытается подойти к пристани, надо достать шесты, чтобы отталкивать. Жаль, здесь нет пулемёта! Будь он тут, ни один «жёлтый» не ступил бы на твёрдую землю…»

— Надо бы достать шесты! — сказал Гера, не отрывая от глаз бинокля. На море не было видно ни одной лодки.

— А где? — осведомился Сахаров.

Гера опустил бинокль. Он увидел, что Сахаров снял с себя майку и, лёжа на тёплых камнях, загорает. Второй боец, Серёжа Машин, записывал что-то в блокнот.

— Вы порт охраняете или, может, отдыхаете? — спросил Гера.

Сахаров встал и, виновато улыбаясь, натянул на себя майку. Серёжа Машин взволнованно сказал:

— Бывает, что люди будущего не могут ничего узнать про ход какой-нибудь баталии… А это случается оттого, что воины… то есть, в общем, участники… ленятся написать эту… ну, историю сражения.

— Ладно, — разрешил Гера, — пока что пиши, если так.

Всё-таки Машин, который чувствовал себя участником больших событий, был ему больше по душе, чем Сахаров, заботившийся и сегодня, как в обычный день, о том, чтоб получше загореть. Гере не нравилось только, что Серёжа временами пристально на него глядит и после этого быстро что-то записывает в блокнот.

— Не глазей! — не выдержал он.

Серёжа промолчал. Он поглощён был своей исторической хроникой. Именно из неё и узнали потом все в лагере о событиях в районе порта.

Вот что писал Серёжа Машин:

«2 часа 30 минут по солнечным часам.

Событий не происходит. Гера глядит в бинокль. Сахаров просто так глядит по сторонам, потому что загорать Гера ему запретил. На лице Геры спокойствие. Сахаров, может быть, немного бледнее, чем обычно, хотя, между прочим, может быть, и не бледнее.

2 часа 40 минут по солнечным часам.

Гера приказал Сахарову достать пару шестов. Сахаров сказал, что не знает, где их найти. Если бы он знал, что шесты нужны, дня три назад, тогда другое дело, их можно было бы сделать в ДТС. Когда он это сказал, у Геры на лбу вздулась жила. Потом он махнул на Сахарова рукой. За шестами пошёл я. Я не представлял себе, где добуду шесты, да ещё немедленно, но быстро шагал вдоль пристани и вспоминал случаи, когда люди достигали невозможного. Тут я увидел тент на нашем пляже. Парусина была натянута на четыре шеста, вкопанные в землю. Я подёргал один из шестов, но он не сдвинулся с места. Одному было не справиться. Я напряг всю свою сообразительность. И это помогло. Из прохудившихся байдарок, лежавших возле деревянных топчанов, я догадался вынуть лёгкие длинные вёсла, взвалил на плечи, как коромысла, и помчался к Гере, как ветер. Гера сказал, что эти вёсла сойдут вместо шестов.

Наверно, уже 3 часа с чем-то: зашло солнце и поэтому солнечные часы не идут. На море появилась волна.

Гера вдруг опустил бинокль и сказал: «Вижу десант на горизонте». Потом он сказал Сахарову: «Беги что есть силы к нашим, объясни, что десант подплывает, — пусть дадут пулемёт. Ты его прикатишь сюда». Сахаров равнодушно спросил: «А зачем?.. Хотя, верно, по условиям игры, пулемёт, конечно…» В этот напряжённый момент голос у Сахарова был такой, будто у нас мирное время.

Гера выхватил у меня карандаш и черкнул несколько слов своему заместителю так быстро, что казалось, будто он только расписаться успел. Потом он сунул бумажку Сахарову. Я видел, что было в записке:

«Пришлите пулемёт для уничтожения большого морского десанта, который будет здесь минут через десять. Если не пришлёте, то есть опасность, что десант прорвётся к ДТС. И победят «жёлтые». Пришлите пулемёт, мы их расстреляем неожиданно на расстоянии 20 метров.

Ивашов».

Когда Сахаров убежал, Гера снова приставил к глазам бинокль. Он очень бледный, и, по-моему, у него дрожат руки… Между прочим, на волнах появились «барашки».

3 часа 30 минут. Потом было так. Десант приближался. Я уже и без бинокля его видел. А Сахарова всё нет. Мы с Герой взяли в руки по шесту. Сначала «жёлтые» пытались причалить к пристани. Но лодку очень сильно бросало на волнах. Наши шесты не понадобились. Ялик немного отплыл назад и повернул к пляжу. Но и к пляжу ему не удалось причалить, потому что отбрасывала назад волна. Вообще прибой очень сильный. Гера крикнул десантникам, что подходить к берегу опасно, потому что можно разбить лодку. А волны уже начали заливать вражескую лодку. Тут Гера опять крикнул, чтобы они не подходили к берегу— у берега самая сильная волна, а остановили лодку в нескольких метрах. И чтобы старшие ребята вылезли и держали лодку, а другие десантники быстро выпрыгивали в воду и выбегали на берег. Гера отбросил в сторону свой шест и мгновенно разделся и разулся и велел мне так же сделать. Потом он полез в воду. Я хотел спросить у Геры, очень вода холодная или нет, но не спросил — он до груди зашёл в воду и там держал ялик за борт. Я не мог остаться один и тоже вошёл в воду, чтобы помочь удержать лодку, пока «жёлтые» будут вылезать. Я крепко держал лодку, когда набегала волна, а когда она откатывалась, та ребята быстро выпрыгивали. Самых младших десантников Гера и Коркин перенесли на берег на руках.

Да, забыл написать: когда ещё ни один десантник не сошёл на берег, а мы только ещё вошли в воду, на лестнице, ведущей к пляжу, показался Сахаров, который тащил на себе пулемёт. Гера приказал ему очень громко, чтобы он бросил пулемёт и бежал на помощь. Сначала Сахаров не понял, но потом он понял.

После того как мы сообща вытащили ялик на берег, мы не знали, как нам теперь быть. Конечно, десантники могли нас теперь взять в плен, потому что их было больше, а пулемёт Сахаров бросил метрах в ста отсюда. Но командир десантников Коркин приказал им всем сдаться, и Сахаров удивился, а мы с Герой нет.

Гера велел пленным построиться, и мы «жёлтых» повели в ДТС. Гера шагал впереди, а мы с Витей Сахаровым по бокам — я с правого боку, а Витя с пулемётом слева. Только мы привели пленных в ДТС, горнист сыграл отбой. И за нами, «синими», осталась победа!

После отбоя я почувствовал, что мне холодно, и подумал, что теперь простужусь. Вдруг ко мне подошёл Гера, похлопал меня по плечу и сказал, что я, оказывается, ничего себе парень. Мне стало очень тепло, хотя я был весь мокрый. Сейчас немножко обсох и вот пишу эти слова.

Гера очень доволен, что… Но приходится кончать, потому что зовут на костровую площадку. Там будет линейка, парад войск, которые участвовали в игре, а потом мы пойдём обедать. Между прочим, я проголодался».

На этом дневник Серёжи Машина заканчивается.

9

На большой костровой площадке собрались бывшие противники — «синие» и «жёлтые», во главе со своими командирами — Ивашовым и Голубовым, наблюдателями штаба Коркиным и Мариной. Предстоял парад.

К Гере подошёл Коркин.

— Поздравляю тебя! — сказал он. — Ты у нас молодцом! Проявил находчивость. Очень хорошо, Ивашов!

— А я и не сомневалась, — вмешалась Марина, — что Аркашику Голубову с Ивашовым не совладать. Неравные силы! — Она с усмешкой посмотрела на Коркина, и тот, вдруг вспомнив, что не отдал какого-то распоряжения, поспешно удалился.

Тогда, став серьёзной, Марина положила Гере руку на плечо и пожелала, чтоб это первое выигранное сражение осталось единственным в его жизни, чтоб ему не пришлось — уже не в игре — отражать десант…

И, тронутый этими торжественными и тихими словами, такими неожиданными в устах громогласной Марины, Гера захотел ей ответить шуткой, но прозвучала команда: «Строиться!»

…Скомандовав своему отряду «смирно», Гера Ивашов приготовился к сдаче рапорта и замешкался: он что-то увидел. Триста пионеров увидели тоже. И минуту, стоя смирно, все неотрывно глядели вперёд: совсем близко от берега, в военном строю, шли корабли Черноморского флота.

Content

Бременер Макс Соломонович Толя-Трилли

ТОЛЯ-ТРИЛЛИ

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

МОРСКОЙ ДЕСАНТ